Город Вимсберг, где клубы пара и фабричного дыма мешаются с солеными ветрами моря. Частный детектив Уилбур Брокк, который сыт Вимсбергом по горло. Похищенный посол угрюмого народа. Загадочные убийства и вечный дождь — как слезы неба, ужасающегося творящейся под ним мерзости. И странный, очень странный заказ.
Ночь приползла на улицы из влажной полутьмы весеннего леса. Ее лохматые хлопья забили артерии города и почернели, разбухли, напитавшись густым фабричным дымом. Вимсберг поперхнулся шершавым комом, перестал на миг дышать — но ничтожное мгновение спустя загудела, набираясь сил, просыпающаяся ночная толпа. Зарычали и зазвенели с улиц транспортные сигналы, и далеким ревом прощался с ними уходящий в неведомые дали пароплав.
Ночь забирала свое. Она шумела, содрогалась, жила! И где-то там, в ее дрожащем от немыслимого скопления чувств нутре, едва слышно проскрипела и лязгнула расшатанная дверь роскошной, но очень старой повозки.
Ожившим шорохом скользнул на козлы долговязый кучер. Возницу с головы до пят укрывал серый плащ, будто пошитый из той же унылой мороси, что зарядила с самого утра и не думала прекращаться. Под плащом, надежно укрытые глубоким капюшоном, плеснули мутной желтизной выпуклые глаза с черными семечками зрачков.
Изнутри постучали, и рукав плаща нервно порхнул к хлысту. Свистнуло, всхрапнула норовисто лошадь, застонали лениво колеса.
— В порт, — крикнули в забранное сеточкой окно. Стремительно темнело, и казалось, что карета тянет за собой ночь, укрывая город черным покрывалом.
Тьма наполняла Вимсберг своей особенной жизнью. Она проникала в души, застилала глаза, шептала приятно и лживо. Ее зов манил, опьянял, выгонял на улицы и заставлял дышать полной грудью — до тех пор, пока безнаказанность мрака не разметывал в клочья бесстрастный утренний свет, оставляя лишь стыд, наготу и беспощадную правду.
Днем вода у берега была прозрачной и спокойной — насколько вообще бывает спокойным океан в столичном порту. Но уже к вечеру небо сморщилось и разревелось обиженной девчонкой, которую соседский пацан дернул за пушистую облачную косу. Мириады холодных тяжелых капель взбаламутили воду, и та стремительно помутнела.
В последние годы дожди над Архипелагом шли часто. Кое-где они превращались в настоящее бедствие. Иногда цифры в сухих газетных некрологах не сразу принимались всерьез — трудно было поверить, что на юге и востоке от ливней колонисты, бывало, пропадали целыми деревнями. Такие новости никак не способствовали всеобщему оптимизму, а вовсе даже наоборот: тут и там брожение изъеденных отчаянием умов порождало совсем не лояльные настроения. И на суетливом Материке, и на чопорном Миррионе, и даже, по слухам, на равнодушном Боргнафельде то тут, то там возникали темные личности без явного прошлого, но всецело готовые к яркому будущему. Они с жаром заявляли, будто все мировые несчастья происходят от всеобщего непонимания истинной природы вещей, и так же горячо рвались эту истинную природу объяснить. Слова падали в зараженную сомнением почву и прорастали крепкими, как репейник, сорняками, собиравшими на колючках гроздья готовых учиться одушевленных. Большинство таких кружков не представляло опасности, но кое-где вреда от нх было не меньше, чем от бесчинств обезумевшей природы.
Союз Вольных Алхимиков принадлежал к той особенной разновидности наполовину тайных сообществ, которые те, кто был в курсе об их существовании, относили к сообществам скорее полезным. Высшие государственные чины не гнушались обходительности в разговорах с угрюмыми, вечно нездоровыми на лицо учеными в неопрятных фиолетовых одеяниях, придуманных словно в насмешку над синей униформой Магической полиции. Цепные псы Порядка к Союзу не совались — какими бы странными, непостижимыми и часто опасными ни были проделки Вольных, к магии те не прибегали принципиально.
Несмотря на это найти приемную Союза — особенно в крупном городе — было непросто. Требовалось несколько слоев полезных знакомств, а отправляться по добытому через третьи руки адресу приходилось незамедлительно, ведь гарантии, что приемная будет на том же месте завтра, не было.
На этой неделе временная резиденция Вольных Алхимиков расположилась на старенькой лодке. В портовом реестре суденышко числилось, как полноценный пароплав, но назвать его так вслух не поворачивался язык. Поднятые океанским ветром волны бережно покачивали кораблик, а дождь, совершенно возмутивший прибрежные воды, проявил к нему внезапную нежность, тихонько шурша и постукивая по деревянной крыше кают-компании. Двое матросов из числа адептов Союза, отгородившиеся было от стихии прорезиненными фиолетовыми балахонами, сидели на борту и, оголив ноги, беспечно перемешивали ими ворчливый прибой с клубами подступающей ночи.
Но вот океанский ветер, небрежно вороша шелестящие струи, широкой ладонью мазнул по вимсбергскому порту, зачерпнул горсть рваных, выхолощенных расстоянием звуков и осыпал ими юных алхимиков. Те, признав в одном из обрывков фырканье лошади, которую чересчур резко осадил возница, немедленно посерьезнели, натянули сапоги прямо на мокрые ступни и подскочили, одергивая балахоны и стремительно превращаясь в безликие, безрукие и безногие изваяния.
Выходили по очереди. Первым на мостовую спрыгнул богато одетый юноша. Дождь его не пугал, напротив — ледяные ожалы воды словно придавали парню сил. Он мотнул головой, стряхивая особо наглые капли. Намокшая прядь волос на миг подпрыгнула, щекотнув кончик заостренного уха, и плюхнулась обратно на щеку. Юноша замер, блаженно жмурясь и подставляя лицо беззаботным каплям, но тут же спохватился и протянул руку спутнику. Тот уже просунул меж дождевых капель длинный, с горбинкой нос и казался куда менее довольным встречей с водой, нежели его компаньон.
Ухватившись за почтительно протянутую руку, обладатель тоскливо сморщившегося носа тяжело, несмотря на сквозившую во всем его облике хрупкость, ступил на мостовую. Зябко поежился. И широко улыбнулся.
— Ух, что за ночка!
Недовольства как не бывало. Старик, — а второй пассажир был по-настоящему стар даже для альва, коим он, без сомнения, являлся, — радостно впитывал глазами все до капли: серость причала, черноту неба, радужную суету неподалеку. Ночь была хаосом, и хаос был ночью.
Порт бил в глаза ярким светом фонарей и оглушал бурлящим гомоном толпы. Словно узорная рама, темные шершавые громады кораблей с одной стороны и скопище мрачных, вразнобой понатыканных хибар с другой обрамляли живой холст, на котором небрежная кисть широкими мазками рисовала все оттенки бытия. Набережная беспрестанно кипела, переваривала и изрыгала одушевленных всех видов и сортов — радостную матросню с торговых судов, гребцов с галер — до смерти усталых, но полных решимости сторицей восполнить унылые трюмные будни, инженеров с пароплавов, возводивших грязную ругань в степень ораторского искусства. Время от времени в веселом и потном мареве ткались зыбкими тенями полураздетые женщины без возраста с тусклыми деловитыми взглядами, да вытекали из гнилых недр брошенных суден оборванцы с потухшими глазами. И пока первые завлекали фасадами зазевавшихся моряков и заблудших искателей развлечений, вторые не упускали случая оторвать кусок побольше от ценностей, сокрытых не слишком глубоко в одежде ротозеев. Наметанному взгляду не составило бы труда выцепить из толпы нескольких переодетых аристократов, путешествовавших инкогнито. Породистые дамы и господа, изо всех сил старавшиеся сойти за простых обывателей, весьма походили на овечек, отважно забравшихся в волчье логово, и судьба их ждала соответствующая. Знать поумнее предпочитала удобную гавань с морским вокзалом в трех километрах к северу.
— Гаэль, сынок, — радостно вещал старик, — смотри, сколько жизни в этой туше, что зовет себя Вимсбергом. Право, он похож на зверя, издохшего у водопоя. Зверьки помельче селятся в его меху, твари покрупнее дерутся за самые жирные куски, а падальщики бродят кругами и тащат, что останется. И все так привыкают к нему, что даже не чувствуют, как он медленно травит их всех.
Юноша, названный Гаэлем, снизу вверх смотрел на спутника. Несмотря на ласковое «сынок», общего у них было мало… но только на первый взгляд… Стоило отвлечься от разницы между белизной подчеркнуто скромного костюма альва и сочным разноцветием наряда молодого полукровки — от теплой рыжины чуть распахнутого дождевика до красно-золотых проблесков под ним, — стоило мысленно отнять у обоих бороды, — объемистые белые пряди старика и пучок дерзких каштановых косичек Гаэля, — как оба становились едва ли не на одно лицо. Высокие лбы, скулы, острые уши с одинаково удлиненными кончиками, кофейные глаза…
Хотя вот с глазами дело обстояло непросто. Несмотря на одинаковый разрез капелькой, стекавшей от висков к переносице, и цвет радужек, выражение в них было совершенно разным. Если живой взгляд Гаэля останавливался только во время разговоров или серьезных размышлений, а в остальное время непрерывно скользил по миру, всюду отыскивая что-то новое, то черные точки зрачков его спутника казались просто выжженными дырками. Ничего не жило в них — разве что угадывалось временами некое движение, словно угольно-черная завеса истончалась на миг и приоткрывала что-то еще более темное, неясное и от того особенно неприятное, заставляющее неловко улыбаться и отводить глаза. Даже Гаэль, который явно не чаял в старике души, старался лишний раз в эту тьму не заглядывать.
Тяжело было.
Так тяжело бывает до последнего верить тому, про кого сердцем чуешь — черная в нем душа.
Но юноша не падал духом. Чуйка — чуйкой, как выражалась его не чуждая просторечья бабушка, а дела громче говорят. Сердце — оно глупое, чуть погода изменится — и уже жмется, как порося к свиноматке, а ты сволочей повсюду видишь. Мудрая старушка рассыпала подобные истины щедрыми горстями, и Гаэль с младых ногтей привык проверять друзей делами. До сих пор правило не давало осечек.
Старик всем весом (хотя сколько его там было…) налег на плечо юноши, и неторопливо увлек его к притихшей шхуне. Возница проводил их взглядом. Желтые, испещренные бурыми прожилками зрачки на миг превратились в щелочки-волоски, едва не исчезнув совсем, и тут же разжались, застыли. Бессловесный кучер обернулся к карете и принялся как-то дерганно обстукивать колесо. Лошади, испуганно похрапывая, пучили на него глаза.
Вольные фиолетовыми тенями вытекли из моросящей темноты и молча встали перед дверью. Воротники под капюшонами были подняты до самых глаз, да и те едва угадывались в тени. Гаэль помалкивал. Прежде чем они ступили на трап, старик приказал держаться позади, и юноша замер за его спиной, переводя взгляд со спутника на стражей и обратно. Молчание не затянулось.
— Любезные господа… или дамы, — заволновались седые усы, — не могу, простите, разглядеть, полагаю, вы знаете, кто я.
Плечи одного молчаливого изваяния едва заметно дрогнули. Второе бросило на него быстрый взгляд.
— Вижу, что узнаете, — оживился альв, — тогда извольте, любезные господа, доложить о моем приходе госпоже Талите.
Первый страж вновь непроизвольно вздрогнул и отрицательно покачал головой. Гаэль, всерьез озадачившийся половой принадлежностью обоих, забыв про стыд буравил взглядом низы фиолетовых балахонов. Тщетно.
Второй страж положил первому руку на плечо. Тот, щурясь, уставился на товарища, который сердито завращал глазами — иных средств общения ни Гаэль, ни старик не заметили. Но мимического спора хватило: первый, дернув плечом, открыл дверь и исчез во мраке корабельного нутра.
Ворча далеким громом, выполз на небо сонный сутулый месяц, распихал тучное месиво и принялся ворочаться в клочьях тумана. Альв и его спутник скромно переминались на месте. Затосковавший Гаэль искоса щурил глаза на бродившего за моросящей пеленой возницу— тот продолжал одно за одним простукивать колеса повозки. Зрелище было прескучнейшее.
В шхуне тихо шаркнуло, потом забренчало засовами, скрипнуло и отворило дверь. Фиолетовый страж недружелюбно зыркнул на гостей и, конечно же молча, ткнул пальцем в темный коридор. Альв только того и ждал. Дверь за ними захлопнулась, погрузив коридор в совершенную темноту.
По стенам коридора висели ковры, от которых веяло старостью. Не той старостью, что пахнет табачным уютом каминного зала и теплой негой роскошной спальни. Нет, от импровизированных драпировок несло ветхостью, немощью. И, конечно же, плесенью — сырой морской воздух был беспощаден.
Гаэль едва заметно поморщился и уголки его губ дрогнули, но старик успокаивающе сжал плечо юноши и улыбнулся, глядя вперед. Там молчаливый проводник прервал, наконец, бесшумное скольжение и выпростал из тяжелого балахона тонкую бледную руку. «Да он же мне ровесник», подумал Гаэль, и мысль, споткнувшись, вдруг неловко поковыляла в совсем другом направлении: «может, все-таки, не он?..» Но складки ткани все также надежно скрывали очертания, так что вопросу суждено было остаться без ответа.
Дверь открылась внезапно. Не сделай она этого, Гаэль принял бы ее за очередной ковер. Эта мысль так его захватила, что он едва не побежал назад, изо всех сил напрягая глаза, но старик легонько подтолкнул его, и… Они как будто перенеслись через полгорода: больше всего комната напоминала приемную респектабельной конторы в центре Вимсберга — дешевыми коврами здесь буквально не пахло, воздух был лишь чуть влажным, а мебель была дорогой и изысканной. Главным отличием оказалась хозяйка кабинета: презрев заваленный книгами и тетрадями письменный стол, немолодая альвийка в роскошном халате сидела, поджав ноги, на огромном диване у окна. Ее раскосые лисьи глаза чуть сдавливали широковатый ко лбу нос, обильно посыпая щеки мелкими, едва заметными морщинами. Капризная нижняя губа и острый подбородок делали лицо женщины немного квадратным, но это казалось не столь некрасивым, сколь необычным. Юноша, дыхание которого на миг прервалось при взгляде на слишком небрежно запахнутый халат, отметил, что, несмотря на возраст и непривычные черты, Вольная была весьма привлекательной женщиной.
Так что слова, которыми она осыпала старика, стали для Гаэля полной неожиданностью.
— Не представляю, какой идиот явился бы сюда после того, что сделали вы, Альбинос. — Голос хозяйки был тихим, почти шепчущим, но юноше послышался в нем далекий звон туго натянутой струны. — Вы ведь знаете, с кем имеете дело, и должны были предвидеть последствия. На что вы надеетесь? Думаете, статус вас спасет? Что…
— Постойте… — старик безуспешно попытался вставить слово где-то в середине ее отповеди, но лишь отчаянно возвысив голос сумел влиться в словесный поток. — Госпожа Талита, прошу, прервитесь вы хоть на мгновение. Выдохните. К чему громы и молнии? На месте они меня не испепелят, да и хорошо! Ведь я, клянусь, невиновен.
— Да как вы… — начала было побледневшая от ярости альвийка, но гость всплеснул руками с видом смиренным и горестным.
— Да, невиновен! И пусть доказать мою чистоту нечем, да еще и осведомленность в деле служит мне пожалуй, совсем не оправданием, но глупец из таверны — вовсе не мой подручный… никогда им не был!
— Вас видели вместе. Он получил деньги из ваших рук!
— Бедняга клянчил подаяние! Он очень плохо выглядел. Талита, вы редко выходите в город, но поверьте, Вимсберг просто кишит нищими! Шагу нельзя ступить, чтобы тебя не дернули за полу.
— Простите, Альбинос, но вы всерьез уверяете, будто ваша встреча с этим «нищим» в тот же день, когда вы пришли «посмотреть товар»…
— Невероятное совпадение!
— И эта ваша внезапная нерешительность, ваше «я подумаю»…
— Никак не связаны с невероятным совпадением! Я действительно направлялся к себе, чтобы произвести некоторые расчеты и составить смету для заказчика, когда тому бродяге вздумалось просить у меня денег. Знай я, что он провернет, непременно бы постарался предотвратить трагедию. Полноте, Талита! — усы старика танцевали под напором слов, — ведь мои интересы пострадали не меньше ваших! — Он нервным, ослабевшим движением отер с бороды капельку слюны.
— Не знаю, — альвийка смотрела на него чуть иначе. Как если бы пошатнувшуюся злость принялось подталкивать понимание: а ведь и впрямь, что за досадная произошла путаница!
Юноша, который до тех пор только и делал, что осторожно моргал, нервно смыкая ресницы, вдруг осмелился тихонько покивать.
Талита задела его сумрачным взглядом.
— И прошу, — уже тише, с каким-то отчаянным достоинством, пробормотал старый альв, — не называйте меня Альбиносом. Я не подвержен мутациям.
— Не знаю, — повторила альвийка. То ли в ответ, то ли в продолжение мыслей. — Что ты хотел сказать? — Она сердито и пытливо склонила голову на плечо, и острый подбородок стрелой указал на Гаэля.
— Да как бы я мог прервать вас, — забормотал юноша, — просто…
— Просто не бывает никогда, — пока замешкавшийся Гаэль собирал растерянные слова, ввернула Талита, — ты хочешь подтвердить его слова? Может, даже скажешь, что сам был с ним в тот день и все видел? Для этого он тебя притащил?
— Да нет же, — залепетал перепуганный юноша, затравленно глядя на хозяйку корабля, — как… как можно! Я просто кивнул, мол, бывает же! — Его щеки быстро бледнели, — тут вон оно, как вышло. И ничего такого. А про взрыв я только помню, что в газете писали. А Его Превосходительство, — он ткнул взглядом в старика, — с лица тогда так и опали, уж простите за грубость. А я — что я, простой ученик и помощник, госпожа. Куда мне доказывать… Я ни доказывать, ни врать права не имею.
— Неплохо, — улыбнулась Талита одними губами, — нет, правда. — Гнев в ее глазах постепенно уступал место расчетливости. Она вновь обратилась к старику. — Поступим так. Я сделаю вид, что поверила и соглашусь продать вам бочонок «Пещерного грома».
— И вы все так же гарантируете анонимность?
— Скорее да, чем нет. Свидетели, конечно, будут, но выберу я их сама. Вот только одно «но».
— Так и знал, что осложнений не избежать, — облегчение на лице старика вновь сменилось легким беспокойством. Полагаю, вы намерены поднять цену?
— Естественно. Теперь с вас по полтора серебряных за сотню граммов пороха.
— А полсеребряного — не крупновата ли надбавка? Мы же не кулек, все-таки, насыпаем, почтенная.
— Неустойка. В конце концов, вы заключили сделку и пропали. Ах, да. И вы оплатите украденное.
— Жестоко и несправедливо! Я же сказал, что ни при чем…
— Возможно. А возможно и нет. Пусть будет страховкой. Зато я поступлю честно — те триста грамм пойдут по старой цене. Серебрушка за сотню. Согласны?
— Конечно, не согласен, но разве у меня есть выбор? Хотя учтите, это разорит Двор и меня лично.
— У меня есть определенные сомнения, что ваши наниматели вот-вот пойдут просить подаяние. Но я бы на это посмотрела.
— Всенепременно вам сообщу, — отважился на робкую иронию старик. — А теперь, с вашего позволения, пройдем к весам.
— Конечно. Надеюсь, деньги у вас с собой, потому что о кредите я и слышать не захочу.
Но старик проглотил и это оскорбление.
По мерно качавшейся палубе они подошли к неприметному люку на корме. Океан проверял шхуну на прочность, прикидывая, как бы лучше избавиться от плавучих паразитов, резавших его веслами и винтами. Нервная рябь прибрежных вод пестрела пятнами плавучего мусора всевозможных форм, цветов и размеров. Разнообразные отходы жизнедеятельности островками усеивали мелководье. Вдруг на какое-то мгновение особенно крупная куча недалеко от шхуны пошевелилась не в такт волнам, но этого никто не заметил. Кроме альва в чистом белом костюме, но тот ничего не сказал пожилой альвийке и очередному провожатому, походившему на закутанную в фиолетовый кокон гусеницу.
Дверцы люка отворились без скрипа. Гусеница что-то тихо прошелестела в темноту, и сегмент спустя на палубу поднялись большие металлические весы, а за ними — два бочонка. На боку одного красовалась ярко-желтая этикетка с изображением то ли перевернутой кроны дерева, то ли расколотой молнией горы, и крышка на нем была накрепко засмолена. Второй, хотя и нес то же клеймо, был пуст и безмятежен.
Ловко манипулируя гирьками, хозяйка шхуны взвесила сначала пустой бочонок, затем полный, произвела в уме нехитрые вычисления и предъявила альву счет. Откровенно скорбящий старик, немилосердно сотрясая самые основы этикета, задрал пиджак и извлек из объемистого кошеля на поясе двадцать полновесных золотых монет. Пошуровал в кармане и добавил десяток легковесных медяков.
— Не будет ли ваш слуга так любезен помочь Гаэлю дотащить эту тяжесть до кареты? Боюсь, из меня помощник тот еще.
— Не будет, — Талита покачала головой, придерживая улыбку на грани злорадства. — Вольные не могут сходить на берег, если это не несет благо Ордену — таков закон.
— Прекрасно понимаю, — покивал старик, — нам, адептам умственного труда, работать руками всегда нелегко. Что ж, видимо, придется мне. Не торопясь, по-стариковски…
Повинуясь движению его мысли, над бортом шхуны взмыла исполинская волна. Фиолетовая гусеница испуганно сжалась, но женщина, слегка побледнев, только гневно посмотрела на покупателя. Тот пожал плечами. Волна слепилась в грубое подобие гигантской клешни, аккуратно подхватила бочонок и вынесла на берег, обильно посыпав окрестности мусором. Лишь самый внимательный наблюдатель, случись таковой поблизости, уловил бы, как старый альв в белом костюме едва заметно подмигнул крупной куче плавника.
— Пожалуй, нам пора. Не хотелось бы вторично лишиться покупки — район здесь, сами знаете, неспокойный, — старик развернулся и, постукивая тростью по палубе, направился к трапу. Гаэль изо всех сил постарался изобразить равнодушие и вразвалочку пошагал следом.
Сегментов так пять спустя, когда Талита и ее фиолетовый провожатый скрылись в недрах трюма, порыв ветра налетел с океана и, чересчур уверенно для настоящего порождения стихии, тихо открыл дверцы незаметного люка на корме. Второй слишком самостоятельный вихрь небольшим ураганом пронесся у борта и так накренил суденышко, что вновь потерявшие осторожность охранники едва не улетели в прибрежные воды, где с удовольствием полоскали ступни.
Кучер уже загрузил бочонок в экипаж, когда от берега к ним двинулся жуткий горбатый силуэт. Желтоглазый не обратил на нее ни малейшего внимания, зато старик, с удовольствием наблюдавший портовую суету, удостоил подошедшего мимолетным взглядом и, выбросив докуренную едва ли до половины сигару, глубокомысленно заметил:
— Сегодня, Гист, я совершил благое дело. Преподал урок: если кажется, что все предусмотрел, значит, ты просто дурак. Или дура. А ты, Гист, — точка в этом маленьком акте возмездия.
— Да еще какая, — проворчал горбун. Его изъян вдруг оторвался от спины, описал над их головами небольшой круг и завис над мостовой. Это был еще один бочонок с ярко-желтой этикеткой — такой же запечатанный и смертоносный, как его отдыхавший в экипаже близнец. Гист же оказался молодым альвом в обтягивающем трико из теплой водонепроницаемой ткани.
— Сопрел весь, — пожаловался он, оттягивая костюм в особо интимных местах и досадливо морщась. — Гаэль, поможешь снять?
— Фрейлину нашел, — фыркнул тот, не отрывая взгляд от опасно дрогнувшего над булыжниками бочонка. Гист явно выделывался.
— Держи, — старик задумчиво протянул альву термос, — холодный чай. Не бойся, не от алхимиков. И хватит тянуть себя за яйца, время не ждет. Сиах, поехали.
Возница зашипел на лошадей, и карета, быстро разгоняясь, помчалась по выщербленной мостовой все дальше и дальше от пристани.
— Довольно! — с досадой воскликнул я. — Знаешь, так ничего не выйдет. Повтори еще раз, только помедленнее и внятно, Порядка ради!
Противный мелкий дождь был, казалось, на стороне приставшего ко мне бродяги: с основательностью старого зануды он долбил одно и то же с самого утра. Серое небо Вимсберга превратилось в решето, которым кто-то недоразумительно попытался преградить путь вышним водам. Позже этот кто-то осознал ошибку и попытался заткнуть бесчисленные дыры облаками, но снова напортачил — лишил одушевленных последних крупиц солнечного света.
Мы стояли посреди улицы, собственными шкурами ощущая последствия небесной халтуры, и один из нас был тому очень не рад. К несчастью, это был я. Нелепое вместилище жизни, облаченное в уличную грязь, облако смрада и нечто, что когда-то изготовили на текстильной фабрике, не испытывало ни малейшего неудобства от текших за шиворот ледяных струй. Не дыша, я едва качнулся лицом к настороженным водянистым глазам, под мутно-розовой поверхностью которых виднелись редкие проблески белков.
— Так кто там тебя обидел?
Оборванец поднял голову. По редким сосулькам тощей бороденки, спрыгнув с вновь задрожавших губ, скользнули редкие капли.
— Так-так-так! — испуганно запротестовал я, — отставить слезы! Немедленно прекрати, а то мы никогда не закончим с этим «важным разговором». Время поджимает. — Вершиной моих желаний в тот момент было спешное бегство от одушевленного недоразумения, но против истины я не грешил. Если исполинскому хронометру на башне Ратуши не вздумалось вдруг соврать, то, согласно билету, через два оборота мне надлежало сесть в паробус, открыть книжку поинтереснее или, если жизнь окончательно утомит сюрпризами, подложить подушку помягче, и навсегда покинуть этот тошнотворный город.
Наконец-то.
Поверь, дорогой читатель, награждая Морскую столицу Архипелага столь неприятным эпитетом, я вовсе не голословлю. Попробуй покинуть уютный дом и пожить здесь хотя бы год — вот тогда мы продолжим этот разговор с большим пониманием. Только не начинай с поиска развлечений, пока не обзаведешься надежными связями, иначе я не дам за твою жизнь ломанной серебрушки, а за имущество — и медяка. И умоляю, если в глубине души у тебя завалялась хоть малая горсть доверчивости — выбрось ее как можно скорее, да подальше! Не стоит сходиться с местными жителями слишком близко, это чревато… Даже не знаю, какие плоды принесет подобная дружба. Выбор велик. В длинном юридическом названии наверняка попадутся слова вроде «умышленного злоупотребления доверием» или «соучастия». Но то, что кто-то воспользуется тобой себе во благо — несомненно.
Казалось бы, частный детектив в такой насквозь прогнившей среде должен чувствовать себя, как рыба в воде. К моему — и, в данном случае, особенно моему — сожалению, это великое заблуждение. В первую очередь ты расстаешься с амбициями и привыкаешь к тому, что каждая пара дрожащих от искренних неуемных переживаний губ, едва речь зайдет об оплате, моментально застывает презрительным изгибом. Они спят с чужими женами и шантажируют чужих мужей, но притом считают тебя еще большим отбросом просто потому, что ты разгребаешь их грязное исподнее, и неизбежно мараешься в процессе. Не мечтай, что когда-нибудь станет лучше — если тебя и будут рекомендовать знакомым, то лишь как «ту самую въедливую сволочь, что разобралась с подлой прошмандовкой». В папку с рекомендациями такой отзыв не положишь.
Я поддернул воротник плаща — затейник-дождь перестал густеть, зато подпустил холодку.
— Приятель, не спи! Замерз… ну. Я.
— Ясвидетельпохищенияодушевленного! — выпалил оборванец так стремительно и четко, что я едва не зааплодировал.
— Можешь ведь. Только чего тебя ко мне-то понесло?
— Так вы же мастер Брокк? — бродяга зловонно прокашлялся, взлохматив слипшуюся бороду, и его голос внезапно зазвучал даже мелодично, с легкой элегантной хрипотцой, — частный детектив из газеты?
— Из откуда?.. О, ясно, — я криво улыбнулся, глядя на зажатый в заскорузлых пальцах обрыкок, скорее всего, «Портовой колокольни», столь популярной у мастерового люда. Для чего только этот самый люд ее не использовал — чтение было, подозреваю, даже не самым популярным способом. Конкретно в этот обрывок, судя по намертво прилипшей чешуйке, заворачивали рыбу. Еще были «Иглы разума», любимое чтиво знати, но, во-первых, их печатали на по-настоящему белой бумаге, а во-вторых я решительно не представлял, как бы даже одна страница попала в руки к кому-то подобному. — Я-то это я, но что с того? Даже если ты где-то украл достаточно серебра, я в этом городе больше не работаю.
— В-вы не п-понимаете, — снова зазаикался нищий, — полицейские меня того! И пинка еще! А я же правда свидетель! П-похищения! Причем… причем… — дрожащая рука исчезла под лохмотьями, нарушив хрупкую преграду между давно немытым телом и внешним миром. Впервые за тот день я был счастлив, что воздух такой влажный и тяжелый — отвратительный смрад лишь слегка щелкнул по носу, и я спешно шагнул назад. — Не простого кого тащили, да! — Кулак вырвался наружу, метнулся ко мне, раскрываясь, словно жутковатый цветок о пяти грязных лепестках. Блеснул золотом щит, подмигнул синий сапфировый молот в его середине. При виде герба цвергольдского царства мне едва не стало дурно.
— Ты ж… совсем сдурел?! — я принялся в ужасе озираться, надеясь, что никто нас не видит. — Ты кого подставить решил, рвань? Чтоб меня за твою кражу ловили? Пошел вон! И впредь смотри, что тащишь.
— Да не тащу я! Не тащу! — отчаянно заорал бродяга. — Двое! Мешок ночью несли! А в мешке — дыра! А из дыры — рука! Вот с нее-то колечко и слетело.
— Отстань, говорю! — я готов был его ударить, но останавливала брезгливость.
— Не отстану! Мне в полицию нельзя, они меня того!
— Я тоже тебя сейчас того! — взвыл я, когда он сделал еще шаг. Нищий как-то горестно запрокинул голову, и спутанные волосы мотнулись в сторону, обнажив между двумя налитыми кровью глазами третий, — полуприкрытый и бельмастый. Пошел вон, отродье, — гадливо вскрикнул я, ботинком отпихнул мерзавца прочь. — Проваливай отсюда! Ищи полицию. Я тебе не помощник, — стараясь не поворачиваться к нищему спиной, я быстро влетел в привокзальный трактир «Любимица Судеб».
Но сердце уже сбилось с шага и заныло. Так всегда: ничего пока не случилось, ничего еще толком не сказано, а оно, непоседливое, уже чует — что-то будет. В последние лет пять такое ощущение посещало меня, лишь когда по долгу службы приходилось нырять со светлых улиц в темные омуты неспокойных переулков. А сейчас впереди колыхалась большая и сочная Тайна. Проще говоря, именно то, что я изо всех сил искал последние годы, пытаясь, наверное, в глубине души оправдать выбор профессии… Вот только попытки кончились, скатились к подножию крутого склона реальности, а на вершине остались я и разумный выбор. И впереди были несколько чашек кофе и два оборота до отправления паробуса в Эскапад. А в настоящей столице опытный сыскарь всегда найдет работу уж если и не интересную, то всяко более денежную. И все-таки обрывок истории, к которой мне не повезло прикоснуться, зажег где-то в глубине души слабый, но ощутимо жгучий огонек азарта. И понадобилось изрядное усилие воли, чтобы его погасить.
Поговаривали, что некогда Увальд Блопфгаген — чопорный человек с широченными плечами, глазами с легкой мутинкой и непременным парадным мундиром Торговой Компании Материка — действительно владел фрегатом, название которого перекочевало на вывеску его заведения. Говорили даже, будто на отделку помещения и мебель пошли не только бревна с амвильской лесопилки, но и просоленные бортовые доски. А еще болтали, что Увальд — просто проныра, с выгодой купивший обломки старого судна. Или умелец пускать пыль в глаза, который придумал красивый антураж и сделал его ярче несложной, но цепкой байкой.
Потолочные балки-мачты, штурвальное колесо у стойки, сбитой из бортовых досок, бочонки для пива, в которых уместнее смотрелся бы груз солонины… Грубая морская романтика вкупе с вышколенной обслугой и учтивым хозяином производили на многих сильное впечатление. Квадраты столов плотами дрейфовали в море табачного дыма и дразнящих запахов, что волнами накатывали с кухни. К ночи эти ароматы сменит мощный дух разносортного алкоголя, а пока в «Любимице» скромно обедали служащие Ратуши и нескромно — студенты Магического Университета. Я без труда отыскал свободное место у окна, достал сигареты, и влил в море еще одну серую реку, которая отгородила меня от праздных взглядов и позволила отпустить мысли на волю.
Тот «мастер Брокк из газеты», что каждое утро последних пяти лет обдавал меня из зеркала взглядами один другого тоскливее, наверняка прислушался бы к оборванцу. Еще год назад в его душе даже поднялся бы вихрь чувств, закрутил в водовороте слепой надежды что-то найти, кому-то помочь, и затянул в гущу событий… Но бродяге попался Брокк сегодняшний. Уставший, злой, разочарованный и одержимый страстным желанием убраться из клоаки, которая официально звалась Вимсбергом, а чаще просто и безлико именовалась Морской столицей. Учитывая, что господин Вимсберг, начавший возрождение цивилизации в этой точке Материка, давно почил и не дожил до извращения его надежд и устремлений, это было даже справедливо. Титул «столица» вполне подходил наполненному коктейлем из одушевленных всех размеров и мастей крупнейшему порту нового мира. Этот коктейль не пьянил, не рождал сладких грез, не давал отдыха усталой душе. Зато отлично избавлял от мечтаний. Рецептура его была проста — на один город возьмите щепоть быстрорастворимой коррупции, замените правосудие инстинктом самосохранения, а справедливость взболтайте, чтобы на поверхность всплыл естественный отбор — лишнее испарится само. В постоянной борьбе за выживание одни горожане превращали свои сердца в камень, другие захлебывались отчаянием и шли первым на прокорм. Я не хотел ни того, ни другого, и в результате оказался среди умников, которые живут непреходящей мечтой однажды вырваться из этого болота. Весь последний год я искал способ по-настоящему покинуть Вимсберг. Любой ценой убраться подальше и никогда не возвращаться.
Похитили богатого цвергольда? Ужасно, дорогие мои. Увы и ах, всячески сочувствую родственникам, клану, самому царю Боргу, да. Готов печально подрожать губами солидарности ради. Но ввязываться? Увольте. Осталось всего два… о, уже полтора оборота до того как послушная машина унесет меня в сторону Эскапада. И там, в Оплоте Равновесия, который, как я всем сердцем надеюсь, получил пафосный титул не просто так, начнется новая жизнь нового Уилбурра Брокка. Молю судьбу, чтобы истинная столица оказалась бальзамом, который если и не избавит от душевных ран, так хотя бы успокоит их постоянный зуд.
Я стер со лба излишки раздражения и глубоко затянулся сигаретой. Расклеиваться не стоило. Увязнуть в пучине жалости к себе — дело не хитрое, но и не хорошее. Позорное, прямо скажу, состояние, да еще и довольно опасное — выбраться из болезненного самосозерцания гораздо труднее, чем удержаться на его краю. Интересно, хватило бы мне смелости отменить поездку и открыть новое дело? Хотя тут и думать было не о чем. Дело — это когда клиент говорит, что делать, а ты из кожи вон лезешь ради предложенных денег. То есть тенью следуешь за его супругой и пытаешься выяснить, что она забыла в Рыбацком квартале, и откуда у нее на руке изящный браслетик с оригинальным хоблингским орнаментом. Вот это дело. А срываться по наводке полоумного бродяги и бежать сломя голову спасать неизвестного богатого карлика? Тут уже попахивало героизмом, а это слово лет двести не произносят в приличном обществе. Если важный, судя по перстню, дурак позволил себя украсть и его до сих пор не прирезали, — значит, скоро потребуют выкуп. Вероятнее всего, похитители даже получат желаемое — вместе с парой арбалетных болтов в сердца. Ну, или молотом по голове, если за дело возьмутся сородичи пропавшего. Вообще, ситуация выходила довольно-таки неоднозначная: карлики, конечно, были в Вимсберге частыми гостями, но постоянно держались большими компаниями и благоразумно не доверяли местным жителям. Меньше всего их хотелось сравнивать со стадом баранов, вокруг которого бродят волки, выцепляя по одному с краю. Цвергольды — народ умный, суровый и, главное, крепкий — спеленать молодого, полного сил карлика и засунуть его в мешок сумел бы не каждый. Разве что похитители — его соплеменники? Эх, стоило бы задать свидетелю еще пару воп… Хо-хо. Я скривился и мысленно отвесил себе оплеуху. Куда это ты, дорогой Уилбурр, навострился? Отвлекся на миг — и нате вам, стоит, думает… расследует. Лишнее это, брат, очень уж лишнее. Держи себя в форме, сколько влезет, но дальше теории не лезь. Оставь в прошлом этот котел порока и мерзости, задумайся о ближайшем будущем, в котором нет места трижды проклятой Морской столице и ее проблемам.
Я глубоко вздохнул и остановился на мысли о том, что местной полиции стоило бы чаще вспоминать о сути своей работы — и нет, конечно же, не о взятках.
В голове стало серо и сумбурно. Взмахом руки я разогнал табачное марево, прорубив окно из мира внутреннего во внешний, и лениво оглядел помещение.
За дальним столиком царило необычайное оживление. Компания студентов сгрудилась вокруг примечательного во всех отношениях субъекта: малый рост и широченные плечи выдавали цвергольда, но все остальное утверждало, что данный вид науке неизвестен. Странный тип был худощав лицом, но изряден телом, а грязная рубашка цвета тухлой горчицы округло пучила на животе кожаный жилет. Из засученных рукавов торчали могучие предплечья в рваных туманных хлопьях рыжей шерсти. Его пожалуй что борода явилась в мир из кошмарных снов безумного художника, а макушка и ее окрестности то тут, то там взрывались огненно-рыжими вулканами шевелюры и пестрели темными, выжженными пятнами проплешин. Существо стояло вполоборота, и я даже со своего места отлично видел его шею, покрытую затейливым узором из старых ожогов и каких-то тусклых, неприятного цвета пятен на коже. Короткие пальцы бережно обнимали выпуклое донышко крохотной колбы, за толстыми стенками которой плескалось нечто очень яркое и очень зеленое. Оставалось лишь надеяться…
— Надеюсь, старина, ты продемонстрируешь нам, как
— Утверждаю! — голос карлика, к моему изрядному удивлению, оказался высоким и надорванным, как у едва созревшего подростка. Такой голос больше подошел бы пьяному толстому альву, нежели приземистому выходцу с Боргнафельда. — Не просто, позвольте, утверждаю! Я уверен, молодые мастера, что это пьют, да еще как! И готов ручаться: если эксперимент окажется удачным, этот напиток будут пить повсюду. И раз вы не готовы стать частью процесса, будьте же зрителями. Внимание на меня… — он ловко выдернул пробку и шумно втянул ноздрями вялую струйку столь же ядовито зеленого пара.
— Только взгляните! — В полном восторге завопил собеседник экспериментатора, — мастер Карл подлинный чудодей — изобрел выпивку, которую потребляют носом! Уж не запретная ли это магия? — остряк заржал, и смех кругами разбежался по всей компании. Карлика это задело. Он ожег молодежь гневным и горделивым взглядом.
— Да что б вы, молокососы, понимали в правильной дегустации? Пустое поколение! — В такт горьким словам колба покачивалась, словно винный бокал в пальцах нетрезвого аристократа. Честное слово, цвергольд даже оттопырил мизинец! Выдохшись, Карл сделал паузу и резко опрокинул колбу в широко распахнутую пасть. Блеснули то ли обломанные, то ли, — чего только на свете не бывает, — подпиленные зубы.
Упавшая на юных посетителей «Любимицы судеб» тишина была такой плотной, что, казалось, даже сигаретный дым прибило к полу. Только что шумные студенты галдели и ерничали, — а вот они словно забыли как дышать, устремили взгляды на экспериментатора и окаменели… вместе с ним. Цвергольд превратился в статую, на недвижном лице которой жили только глаза, — они, подрагивая, осторожно косились вниз. Туда, где столешницу подпирал объемистый живот. Тишина ширилась, растягивалась, и, достигнув звенящего предела прочности, лопнула. Из недр алхимика раздался гулкий вой. Что-то рвалось на свободу из его нутра, что-то, судя по ужасающим звукам, рожденное на стыке реальности и ночных кошмаров… На лице карлика отразилась отчаянная борьба, в которой вовсе не он был сильной стороной. Неведомый противник напирал, но Карл не сдавался, изо всех сил сражаясь за существование… и победил. Поблекшее было спокойствие вернулось и снова воцарилось в трактире, будто никуда и не отлучалось. Цвергольд шумно выдохнул, повертел похожей на котел головой и, глядя в пустоту, хрипло спросил:
— Ну как, никто не созрел? Там… пара капель осталась.
Что бы случилось, проиграй он борьбу с желудком, сказать было невозможно, однако студенты явно ждали шумного и красочного зрелища и теперь, лишенные представления, лишь досадливо поморщились и отступили. Отвернувшись от недавнего объекта насмешек, недоросли с головой погрузились в болтовню. А чудаковатый карлик, казалось, и сам уже напрочь забыл об их существовании. Порыгивая в бороду, он аккуратно заткнул пустую колбу пробкой, вытащил из-за пазухи ошметок бумаги, а из-за уха — длинный карандаш и что-то размашисто записал. Потом бездумно покрутил головой и, встретившись со мной глазами, внезапно нахмурился и отвернулся. Меня передернуло. Жутковатые стеклистые глаза цвергольда от напряжения стали густо-багровыми, налились кровью, как спелые вишни соком. А еще они были разного размера.
Сначала нищий, теперь этот… Вимсберг, словно пытаясь оправдаться перед миром за свое внутреннее безобразие, имел и еще одну славу. Здесь всегда терпимо относились к Тронутым — тем, кто от рождения был отмечен Хаосом. Но Тронутый-алхимик? Как-то чересчур.
Оставался оборот с небольшим. Я неспешно допил кофе, в очередной раз обсудил с собой мерзость Вимсберга и восхвалил прелесть Эскапада. Конечно, даже если бы я-оппонент внезапно переубедил меня-спорщика и доказал, что Оплот Равновесия — еще худшая дыра, чем Морская столица, это уже ничего бы не решило. Все сбережения, накопленные за время сознательной жизни, — а сумма, доложу вам, оказалась на удивление существенной, — уже ушли на покупку квартиры в жилом доме в живописном старом районе Эскапада. Пару месяцев назад я ездил принимать помещение и получать документы и остался очень доволен. От центра далеко, зато в район я прямо-таки влюбился — после окраины Вимсберга, где даже тишина звенела от нервного напряжения, благопристойный, усаженный деревьями квартал казался подарком свыше. Остатка денег должно было хватить на полгода работы в убыток, средней руки секретаршу и, конечно же, вывеску «Частное детективное агентство Брокка». Несколько дней назад пришла телеграмма, что вопросы с документами улажены, и теперь мне предстояло отправиться в Столицу на постоянное место жительства… Кстати, пора было выходить.
Неладное я заподозрил сразу, едва из мешанины дождя и тумана показались Северные ворота Вимсберга. Толпы народу, подобные той, что бурлила тогда у ажурной ограды вокзала, редко… да что уж там, решусь на сильное слово «никогда», не собираются просто так. А в деньки, подобно нынешнему не балующие погодой, без изрядной нужды на улице вообще делать нечего. Все громче становился тревожный гомон, все крепче — уверенность в неправильности происходящего, которая достигла апогея, стоило моему пытливому взгляду различить в возмущенном море голов блестящие личины магической полиции. Я как-то резко осознал, что уехать в назначенное время никак не удастся. Ворота — громоздкие, построенные, по слухам, еще во Время Безумия, — были наглухо закрыты массивным и недвусмысленным засовом. Рука сама собой нырнула под плащ и выцарапала мятую пачку. Прикрывая огонек зажигалки от дождя и проталкивая первые затяжки в пересохшее от волнения горло, я принялся осматриваться.
Сложно услышать что-то нужное в обиженной толпе. Каждая частица однородной, но противоречивой массы стремится доказать, что ее доля страшнее остальных, что обидели всех, но ее — сильнее. Добиться предложения без «я» от этой капли в море самосочувствия невозможно. Я взвесил «за» и «против» на весах опыта и решил в буквальном смысле поискать ответы на стороне. В паре шагов от меня едва не подпрыгивал от возбуждения маленький орчонок, на вид не разменявший еще и второй десяток. Уютно спрятавшись в глубине плотного, прорезиненного капюшона, мальчонка кутался в дождевик и с аппетитом поедал глазами творившуюся перед воротами суету.
Я осторожно тронул юного зеваку за плечо, но он уже так глубоко увяз в бурлившем зрелище, что не хотел выныривать ради пришельца из дождливого уныния. Пришлось ткнуть посильнее.
— А? Чего? — я едва не пропустил стремительный мазок его взгляда, который немедленно вернулся на исходную позицию.
— Что там? — спросил я и внезапно превратился из помехи в первую жертву рождавшихся слухов. Мальчонка с азартом, какой бывает только у такой вот пацанвы, перекормленной уж-жасно важными секретами или взбаламученными всеобщей суетой, вскинулся было ответить, но вдруг беспомощно прижмурился, замахал руками, а потом с обхватил ими вздернутый нос и громко, от души, чихнул. Яростно отер руки о штаны, зачастил, захлебываясь:
— Никого из города не выпускают! Вообще! А кто буянить начнет, сразу увозят! Один, такой, сделал из лужи водяной кулак, хотел в ворота стукнуть, так магполы его, такие, сразу оп-па — и увели! Пытать, наверное, будут! А еще народ на вокзал бегает, а потом все возвращаются и орут друг на друга. Что-то…
— А почему никого не выпускают? — перебил я. Затея с поиском стороннего наблюдателя приобретала слишком уж причудливые очертания.
— Да кто его знает, — продолжая пялиться на толпу, с рассеянным огорчением промямлил орчонок, — я сам тока-тока подошел. Тут не разберешь, ага. Я пробовал. Злые все, только ругаются. Один толкаться думал, так я, такой, как ему…
Дослушивать я не стал. Все, конечно же, понятно и неудивительно — если рейс почему-то отменили, недовольных должно быть много. Шутка ли, три паробуса — это три десятка душ! И все они кипели и суетились у ворот. Я мог смешаться с ними, подхватить общий ропот, но это было бы даже глупее и безрезультатнее, чем просто развернуться и уйти. По крайней мере, стоило добраться до кассы и спросить о судьбе билетов.
Правда, я не был уверен, что хочу знать ответ.
И все же миновал усаженный вязами палисадник с широким проездом, дошел до красивого беленого здания, потом до забранного решеткой окошка кассира и пристроился к очереди за очень маленьким, но очень громким половинчиком.
— Все рейсы на ближайшее время отменены. Нет, никаких исключений быть не может. Нет, не договоримся, мне не нужны проблемы с двумя полициями сразу. Еще раз: взяток не беру. Да, что могу сделать для вас? — когда выцветший от переутомления голос девушки-диспетчера переключился на меня, я понял это не сразу. Половинчик, размахивая в гневе руками, стремительно удалялся.
— Простите, у меня билет на…
— Все рейсы на ближайшее время отменены. Приносим извинения за доставленные…
— Понимаю! Все понимаю! — поспешно воскликнул я, ужасно боясь услышать скороговорку, что уже прозвучала трижды только на моей памяти в ответ на мольбы, угрозы и просто предложения взятки. — Скажите только, как быть с билетом? Все-таки, деньги немалые, неужели придется тратиться еще раз?
— Специальным постановлением полицейского департамента Вимсберга билет действителен до конца этого года, — в глазах девушки мелькнуло слабое оживление — ее речь обогатилась новым предложением, — следите за сообщениями в прессе. Приносим извинения за доставленные неудобства.
— Благодарю, — буркнул я, уступая место следующему недовольному. Неудобства? Не то слово! Меня разрывало от подлинного отчаяния! Этот город так тщательно дробил все мои надежды и устремления в щебенку, что пора было предполагать личные мотивы. Ненавижу его. Ненавижу!
— О, вы про этих бумажных крыс? Признаюсь честно, бюрократия и у меня вызывает приступы неконтролируемой ярости.
— Что? Вы это мне? — я медленно вынырнул из потока сознания и уставился на говорившего — молодого щеголеватого альва, который стоял прямо передо мной, небрежно опершись на длинную черную трость с неразличимым в пелене дождя узором. Другой рукой юноша жеманно, несколько по-женски, поигрывал длинной папиросой у тонких, насмешливо искривленных губ, тянувшихся прочь от тонких завитых усиков. С полей высокого бледно-коричневого цилиндра и пол широкого плаща того же цвета ручьями стекала вода. Только тогда я вдруг ясно осознал, что промок до нитки, а воротник гадко навалился на шею холодным и влажным грузом. Вежливо дождавшись моего возвращения к осмысленности, альв продолжил:
— Я ошибся? Тогда простите великодушно. Вы сказали «ненавижу», вот мне и помыслилось, что речь о чрезмерно наряженной особе за стеклом, — в мягкий тенор вплелась бледная тень улыбки, слишком слабая, чтобы добраться до лица.
— Помилуйте, да я просто размышлял вслух. Отвлеченно. А что, собственно, не так с девушкой? — я внезапно ощутил странный порыв защитить диспетчера, — Вы гляньте на эту толпу! Если с каждым разговаривать по душам, так и свихнуться недолго!
— Ай, полноте, мастер! Подумайте сами — если кто-то не умеет общаться с одушевленными, зачем идет в диспетчеры? Не логично ли при выборе работы понимать суть дела и принимать ее? Уж если девица собралась работать на мобильном вокзале, ей следовало бы понимать, что впереди не спокойный досуг с книжкой в руках, в тишине и покое, да под чашечку горячего кофе с капелькой ликера! Экипажи, знаете ли, имеют свойство задерживаться или ломаться — эта истина известна столь широко, что ее не нужно даже писать в учебниках. А если у дамочки душа не лежит к вменяемому общению с расстроенными клиентами, значит, работник она, простите, никакой. Хотя я бы поставил на то, что ей просто нравится говорить «нет». В противном случае в закрытом окошечке торчала бы записка с той же унылой речевкой. И кто бы заметил разницу? — он ехидно улыбнулся. Даже с изморозью злой насмешки его улыбка казалась приятной и располагающей.
— Но ведь записке не задашь вопрос! — не слишком убедительно возразил я и моментально понял, в чем не прав.
— Именно, дорогой мой мастер, именно! Я к тому и клоню — толку от записки ровно столько же, сколько от этой девицы! А текст можно продумать так, чтобы умных вопросов не оставалось. Но это все пустое, бессмысленные разговоры. Главное, у нас завязался разговор, — он снова заиграл улыбкой, а я вспыхнул от раздражения.
— Счастье-то какое, — угрюмо буркнул я, — если у вас какое-то дело, так переходите к нему, не сотрясайте воздух впустую.
— О, слышали о последнем открытии физиков? — альв оживился, — не правда ли, перспективная и крайне интересная наука?.. — мое лицо дернулось, и он посерьезнел. — Ох, друг мой, вы очень-очень правы, я и впрямь заболтался. Прошу простить, перехожу прямо к делу. Вы — мастер Брокк, я прав, — фраза напоминала вопрос, но вопроса в ней не было.
Что за внезапная известность?
— А кого это интересует?
— Вот это да! Я тут витийствую, понимаете ли, а представиться и забыл! Манеры со всеми этими перипетиями судьбы — ни в море, ни в пустыню. Меня зовут Хидейк. Вам это, конечно же, ничего не скажет, ведь мы никогда не встречались, но это, в сущности, не имеет значения. Я к вам по рекомендации лица, имя которого, уверен, скажет не больше моего. В общем, умоляю, давайте обойдемся без «почему» и перейдем к «зачем», дорогой мастер Брокк. Я хочу воспользоваться вашими услугами.
— Что бы это могло означать?
— Ничего помимо уже сказанного. Вы же детектив, не так ли?
— Да, но я оставил работу в Вимсберге. Переезжаю.
— В Эскапад? — интонации альва моментально напитались знакомой иронией.
— Да. Сразу же, как только прекратится эта непонятная кутерьма.
— Так… Ух, вы еще не в курсе произошедшего? — Хидейк округлил и без того большие глаза и пораженно хлопнул ресницами, — тогда к чему же я распинаюсь? Знаете, что? Вам стоило бы немедленно сходить и узнать, в чем дело! Это станет бесценным вкладом в наше новорожденное взаимопонимание.
— Вы, вижу, уже все знаете? — Во мне закипало, подступало пенной кромкой к краям раздражение. — Ну так с удовольствием послушаю ваш рассказ.
— А вот и нет. Не буду я ничего рассказывать. И никак не из вредности, а просто потому, что вы меня не знаете, и наверняка решите, что я где-то приврал или недоговорил, дабы склонить вас в нужную сторону. А не решите — так будете подозревать. Я ведь намереваюсь стать вашим клиентом, мастер, помните? Любая нотка недоверия между нами испортит всю гармонию.
— Знаете, что, Хидейк? Вы меня правильно поймите, но…
— Стойте, стойте, мастер Брокк! Умоляю вас, сперва пойдите и выясните, что произошло, а потом вернемся к разговору, хорошо? — лицо юноши приняло утомленное выражение.
Так и не оформив терзавшие меня чувства в слова, уверенный, что внезапно стал актером какого-то театра сумасшедших, я медленно двинулся к воротам.
— Извиняюсь, — я подошел к ближайшему одушевленному в черном мундире и рискнул деликатно дотронуться до его плеча, — что здесь…
— Эй, — он резким движением сбросил мою руку, — а ну, руки! Куда прешь? Хода нет.
— Заметно, — я попытался сделать скидку на всеобщую взвинченность и примирительно улыбнулся, — вот мне и любопытно, почему?..
— Потому что так сказали. Дали приказ — выполняем. Вопросов нет.
— И ты, конечно же, впрямь ничего не знаешь? — ах, как не к месту злость начала перекипать через край. Я грозно вперился в усеянные кроваво-розовыми прожилками белки служителя закона, — у меня, между прочим, билет…
— Да тут у всех билет, — повышая тон зарычал стражник и его лицо искривилось от злости, — все хотят уехать! Сюда смотри, — он ткнул пальцем в стену справа от ворот, — видишь? А раз видишь, так скажи — для кого все это пишут? Для кого, я тебя спрашиваю?
Плакат, достаточно крупный, чтобы вызвать во мне раскаяние, гласил:
Вероятно, перед уходом я не забыл извиниться перед полицейским. По крайней мере, я действительно подумал об этом и даже открыл рот, когда, ошеломленный, вытолкался из толпы и пошел к Хидейку. Тот уже не улыбался. Ждал.
— Хорошо. Чего вы от меня хотите? — я уже понял, что альв был прав — покинуть город в обозримом будущем мне не светило. Конечно, я всеми силами убеждал себя, что это не повод браться за работу, но в душе подняла голову и застыла в напряжении змея близкой к любопытству любознательности.
— Скажу откровенно, мастер Брокк, — он продолжал не улыбаться, — я хочу, чтобы вы помогли мне как можно скорее оказаться в Эскападе. Впереди защита диссертации, и я не намерен оставаться простым аспирантом только потому, что каким-то идиотам взбрело в голову похитить расфуфыренного карлика.
— И? — четко, и от того с диким ужасом понимая, что сейчас будет сказано, я все-таки же задал краткий и ненужный вопрос.
— Я хочу, чтобы цвергольд нашелся как можно быстрее! И, Хаос забери, мне не жалко нанять для этого лучшего сыщика из всех рекомендованных. Это, как нетрудно догадаться, вы, мастер Брокк.
Уточнение едва не выбило последнее бревно из опор плотины, которая пока что сдерживала рвавшийся из меня истерический смех. Я мутно уставился на самого необычного потенциального клиента в своей жизни и понял, что надежды были тщетны. Он не шутил.
— Хидейк, это никак невозможно. Слышите вы? Никак!
— Но позвольте, почему?
— Я больше не работаю. В этом городе. В этом — не работаю.
— Ну и что? Вам же все равно нечем будет заняться в ближайшие дни.
Поймал. Я и сам не понимал, почему всем нутром ощетинился на предложенное дело. С одной стороны, конечно, все было ясно. Я попытался одним махом порвать нити, связывавшие меня с Вимсбергом, но среди них внезапно оказалась прочная цепь. Тратить на нее собственные силы не было никакого желания. К тому же я понимал, что сейчас за нее возьмется целая орава кузнецов. С другой стороны, а что еще мне оставалось делать? Тратить оставшиеся гроши на борьбу с унынием? Ехидный юноша с замашками светского щеголя говорил правду: вариантов было только два. Удовлетворить блажь богатого дворянина и принять заказ, или… или отправляться на поиски места для ночлега. Потому что…
— Нет, — сказал я, глядя альву прямо в глаза, — все-таки, ничего у нас с вами не выйдет.
— Вы, мастер Брокк, все повторяете и повторяете одно и то же. Право слово, может, назовете уже истинную причину такого упорства? Или хотя бы придумаете ее? У вас неприязнь лично ко мне? Вряд ли, ибо наверняка я не самый мерзкий клиент за вашу богатую профессиональную историю. Тогда что же? Что заставляет вас сомневаться?
— Дело не в сомнениях. — Самоуверенности и упоения собственной логикой в его речи было чуть ли не больше, чем слов, и это страшно раздражало бы меня, не будь он прав. А правота собеседника, как водится, раздражала вдвое сильнее. — Мне просто негде работать. Офис закрыт со вчерашнего вечера.
— Не понимаю?
— Я же уезжаю, Хидейк. То есть, собирался уезжать. А это подразумевает, что все концы обрублены — я прервал аренду и сдал ключи хозяйке. Где прикажете вести дело? В гостиничном номере? Не уверен, что смогу заниматься делом и одновременно отмахиваться от клопов. Понимаю, как смешно это звучит… — заворчал я, заметив, что альв ухмыльнулся, но он нетерпеливо махнул рукой.
— Всего то? Право слово, мастер Брокк, я ожидал проблемы посерьезнее. Но это же пустяк! Давайте в дополнение к гонорару — заметьте, речь не о включении в общую сумму, а о некоторой, так сказать, премии, — так вот, сверх гонорара я включу в договор со своей стороны, скажем, двухнедельное (на худший случай) проживание в гостевом крыле моего особняка? Не хочу хвастаться, но уверен, вам там понравится. Гарантирую личный кабинет, отдельную спальню и ежедневное двухразовое питание, иногда, вполне возможно, в шумной компании урожденных аристократов?
— Что-то я как-то не очень понимаю, — мысли сплелись в липкий, аморфный и колючий клубок.
— Так позволите мне все объяснить в теплой гостиной за чашкой хорошего кофе! Вы ведь не пьете, насколько я знаю?
А он хорошо подготовился.
— Нет-нет. — Я взял себя в руки, — Погодите. Не будем вот так, с разбегу, бросаться в незнакомый омут. Поступим по-другому: я возьму повозку, и поеду… домой, — я очень надеялся, что домоправительница все же даст добро на последнюю ночевку, благо, помещение числилось за мной еще целую ночь, а договор я, по выстраданной годами привычке, не выбросил. — А завтра, скажем, в полдень мы встретимся в этом самом трактире, — я кивнул на уныло обмякшую под дождем вывеску «Любимицы судеб». Каждый порыв ветра сгонял с металлических букв пухлые, обрюзгшие капли воды. Внезапно я почувствовал страшную усталость. Торопливые сборы, пешая ходка до вокзала, вся эта нервотрепка… — Поговорим там. По крайней мере, я высплюсь и смогу нормально соображать.
— Мы еще не начали работать, а я уже уважаю вас за откровенность! Договорились, — осклабился Хидейк, с довольным видом сотрясая мою руку, — ровно в полдень жду вас здесь. До скорой встречи, мастер. Отдыхайте как следует.
Я проводил альва взглядом, только сейчас оценив удивительный дизайн его головного убора — поля высокого цилиндра шли веселыми волнами, от чего сзади казались залихватски изогнутыми. Новый стиль, который, как множество других красивых и бесполезных идей, шальной ветер принес с родины этих вечных модников, Мирриона. Моя мятая фетровая шляпа с обвисшими полями и провалившимся верхом казалась в сравнении чем-то невыносимо непристойным.
Ветер ухватил несколько капель похолоднее и швырнул мне прямо в лицо. Пока я протирал глаза, Хидейк успел открыть зонт и обзавестись попутчиком. Рядом с ним плавно ступал некто высокий и стройный в длинном плаще невнятного темного цвета. Я напряг глаза, но коварный дождь припустил еще яростнее и превратил подобные теням силуэты в размытые пятна. Передернувшись от холода, я отвернулся от загадочной парочки и принялся ловить свободную повозку. Искать пришлось долго — была ли тому виной погода, или недавняя толпа расхватала транспорт, но лишь три-четыре сегмента спустя я выцепил из вечернего мрака сумрачного, простуженного извозчика. Хмуро харкнув на тускло блестевшие булыжники мостовой, сутулый дядька в буром сюртуке придирчиво осмотрел протянутые медяки, кивнул, болезненно скривив лицо, и, кряхтя, полез из-под навеса открывать дверцу, но я жестом остановил его и открыл сам. Вот еще, важничать.
— Куда? — проперхали с козел.
— На Крысиную, — я откинулся на мягкую спинку сиденья, слушая частую дробь капель по крыше, и изо всех сил напряг глаза, чтобы не провалиться в забытье. Прохладное и тихое нутро повозки отдавало легким запахом сырости и бутербродами с копченой колбасой, и от этого мне стало настолько уютно, что прошедший день счел момент наиболее удачным, чтобы навалиться на мои веки.
Ленивая дробь копыт стала реже — повозка замедлилась. Плавным нырком я покинул дремотный омут и сонно сощурился в окно. Ночь, словно сова на кролика, стремительно падала на Вимсберг. Обычно она не церемонилась с городом: грубо сдирая с улиц маску порядочности и вялого дружелюбия, являла миру истинное, безумно-веселое и окровавленное лицо Морской столицы, как Хаос некогда ворвался в наш Мир, смял его и вывернул наизнанку. Наивные маги думали, что закрылись от него навсегда. Экая ерунда. Вот же оно, сосредоточение самого что ни на есть первозданного Хаоса, кляксой легшее на побережье Материка и назвавшееся крупнейшим портом Архипелага. Взгляните, оно даже не скрывается. Я судорожно вздохнул, со свистом выпустил через нос воздух, а с ним и последние клочья сонного бреда. Конечно же, я не превращал недовольство городом в идеологию. К чему? Это вредно для репутации, без которой никуда. А если бросаться к каждому встречному с криками о Хаосе, так недолго и пополнить ряды городских дурачков типа давешнего пьяницы возле «Любимицы судеб». Какая-то смутная мысль промелькнула было в голове, но ее унесло вдаль случайным тоскливым вздохом. Нет. Мы с городом просто стали друг другу чужими. Я уезжаю, он остается. Правда, сколько придется ждать долгожданной разлуки? Может, и впрямь взяться за работу? Даже если дело распутают раньше меня магполы или черные взяточники — флаг им в руки, зато я буду безбедно жить и питаться за чужой счет. Что там Хидейк говорил про богатый особняк?
Наконец-то проморгавшись, я протер запотевшее от вздохов стекло и вгляделся в полумрак. Вопреки обыкновению, улица была пустынна и тиха — жестокий ливень разогнал всех, заставив даже самых бесшабашных усомниться в ценности прогулки под открытым небом. Стихия делала то, что не под силу было правопорядку: смывала грязь и посторонние звуки, оставляла лишь исполненный неземной чистоты и таинственности многоголосый звон капель по булыжнику и деловитый шелест ручейков, бежавших по мостовой в сточные канавы.
— Эй! Добрая душа! Останови-ка здесь, — крикнул я в окошко.
— Так что ж останавливать, почти приехали, — донесся приглушенный стенами повозки и дождя голос извозчика, — Крысиную уже видно!
— Сам знаю, милейший, да только ты все равно останови. Прогуляться хочу в столь чудную ночку.
Цокот копыт окончательно утих. Извозчик сердито закашлял, но моментально успокоился, едва я объявил, что перерасчетов не требуется. Повозка полсегмента постояла на том же месте, а потом защелкал кнут, раздался хриплый вопль и исчезающий перестук. Я не обернулся, медленно шагая под плотным холодным покрывалом.
Фонарщик квартала, который я привык называть своим, тоже жил на Крысиной. Видимо, поэтому даже в такую ночь фонари на улице горели, пускай не все и только с одной стороны. Блеклого газового света хватало, чтобы отпустить разум на волю и просто идти под дождем, отдав ему на откуп тело, чувствуя, как стекают и растворяются в лужах все хлопоты ушедшего дня. Я вдруг подумал, что с отменой поездки пропала и необходимость в сопутствующих переживаниях. Новый офис, секретарша, бюрократия, реклама, новая репутация… все осталось на клочке мостовой, над которым уныло трепыхалось объявление о похищении карлика. Опустошенный и спокойный, я шагал по мокрой мостовой и не думал ни-о-чем. Это было прекрасно…
…Вот только бездумное блаженство рассеялось через пару десятков шагов, сменившись всепоглощающей жаждой тепла внутри и снаружи. Допускаю, что стук в дверь разбудил обитателей не только «Квартир Варги», но и окрестных домов. К счастью, это был не тот район, где выглядывали на, без лишней скромности заявлю, страшный шум.
Обычно строгий пучок каштановых волос пожилой рольвэ сейчас лежал на плечах ленивыми прядями, а чуть загнутые клыки обнажились в недовольной гримасе — домоправительница или собиралась спать, или уже легла
— Уилбурр? Мне кажется, или это вы? — полуорчанка подслеповато щурилась на мой силуэт в ярком голубом ореоле, — а почему вы не в дороге на Эскапад?
— В-видите ли, мистрисса, по ужасному недоразумению рейс перенесли. Простите за в-вторжение, но я под-думал… может, вы великодушно разрешите мне остаться, скажем, до завтрашнего полудня? Обещаю исчезнуть, прежде чем хронометр пробьет двенадцать, — я изо всех сил напитал голос всей мольбой и раскаянием, на какие только был способен. Со шляпы текло. Из носа — тоже. Руки, честно дрожа, добыли из-под плаща носовой платок, я деликатно отвернулся и высморкался со всей искренностью хорошо выдержанного под проливным дождем одушевленного. Видимо, это и поставило точку в размышлениях Варги.
— Квартира оплачена до завтрашнего полудня, — бесстрастнейшим из голосов она возвестила о добрейшем из деяний, — а я не имею привычки сдавать оплаченные номера, даже если они не заселены. Ключ пол
— Спасибо, мистрисса Варга, — признательно каркнул я, — вы — замечательная женщина…
Но она уже ушла.
Арнольдом звали исключительно хмурого карлика с окладистой бородой и зеркально-лысой макушкой, который говорить умел, но испытывал к словам подлинное отвращение. В столь поздний час он, к моей вящей радости, оказался достаточно вменяемым, чтобы согреть воды, и богатый на впечатления день достойно завершился полным омовением промерзшего до мозга костей тела Вашего Покорного Слуги. Пока я остервенело растирался махровым полотенцем, Арнольд притащил толстый шерстяной плед, и спустя пол-оборота я спал, как убитый.
Утро встречает всех по-разному. Кого-то застает в приподнятом настроении, кого-то — душой ниже фундамента, кого-то не застает вообще. Некоторые предпочитают встречать утро сами. Я из последних, но в тот день решил сделать исключение и как следует выспаться. Позавтракав стряпней молчаливого, но вездесущего Арнольда и окончательно сдав ключи, ваш покорный слуга направился на встречу с потенциальным нанимателем, всем нутром предвкушая очередной поворот судьбы и пытаясь угадать, что ждет за углом.
Когда хронометр старой Варги, встречавшей новых жильцов комнаты № 8, пробил полдень, я уже был далеко от дома, который оборот назад называл своим. Руку оттягивал чемоданчик — перед походом в «Любимицу судеб» я завернул на вокзал, в камеру хранения. Кое-что из оставленных там вещей могло пригодиться.
Хидейка я заметил, едва миновав дверь трактира, хотя узнать его было непросто. Альв был облачен в белую сорочку с бесстыдным вырезом до пупа, узкие черные брюки и на удивление скромные подтяжки. Угольного цвета плащ, фрак с длинными фалдами и шляпа стыдливо обмякли на вешалке возле столика и теперь закрывали Хидейка от по-утреннему ленивых солнечных лучей, случайно выпавших из колыбели туч. Метаморфозам подверглась и внешность альва: бородка превратилась в едва заметный клинышек, а зачесанные на прямой пробор волосы были густо напомажены и нервически брошены на левый висок. Не изменился лишь посох, прислоненный к столу, да собственнический взгляд на мироустройство: сидя в центре зала в разгар дня, Хидейк безмятежно спал, уверенно откинувшись на спинку стула. Свежий выпуск «Вечерних Известий» на столе тщетно пытался поведать ему о новостях криминального мира. Бумага медленно, но верно намокала — поверх стояла здоровенная потная кружка, налитая или выпитая до половины. Немного поколебавшись, я присел напротив — альв не проснулся. Под белым шелком ровно вздымалась грудь, плотно сжатые веки легонько подергивались. Шепотом заказав кофе у вывинтившегося из воздуха официанта, я аккуратно убрал кружку и развернул газету к себе. Чтобы понять, с чего вдруг моего потенциального нанимателя охватила плотная сонливость, хватило полутора колонок: в городе, где закон и преступность отличаются так мало, читать криминальную хронику очень скучно. Ничего оригинального. Однако, среди кучи бесполезных заметок об очередном выступлении Наместника с воззванием к добрым чувствам одушевленных и монотонного перечисления дерзких краж в богатых домах, выделялась одна, вручную обведенная жирной черной рамкой, статья, гласившая:
— Доброе утро, мастер Брокк, — хриплый спросонья голос альва разорвал предложение пополам. Мутный взор Хидейка расплескался по шляпе, снять которую я позабыл, и стек на газету. — Решили позавтракать свежей нудятиной?
— Если вы о манере изложения, то метко, ничего не скажешь. Однако к содержанию можно присмотреться.
— Вы, вижу, приступили к расследованию? — Хидейк на глазах возвращался в реальность, — но мы еще не обговорили детали…
— Так что, — перехватил я, — вы передумали меня нанимать?
— Почти. Вчера я долго думал… Один момент, дражайший мастер Брокк, — альв поманил официантку. — Принеси нам, красавица, белого вина, соли и сока Ромли. Да не стой столбом, милая, я жажду острых ощущений.
— Осмелюсь напомнить господину, — служанка потупила взор, но говорила с мягкой непреклонностью, — что мы не работаем в кредит…
— Не бойся, дорогая моя, деньги есть.
— Господин, при всем уважении…
— Ну хорошо, хорошо же, — Хидейк, поморщившись, пошарил в кармане плаща, от чего вешалка угрожающе качнулась, и достал объемистый мешочек, — вот, пожалуйста, — две крупных серебряных монеты легли в ладошку служанки. Та вспыхнула улыбкой, старательно колыхнула в реверансе переполненным декольте и стремительно удалилась.
— Однако, честно, — проворчал альв, убирая кошелек, — а ведь могли бы дождаться, когда я потребую счет, не получить ни медяка, позвать вон того здоровяка, — бородка завертелась флюгером и показала в угол, где в профессиональном одиночестве страшно скучал угрюмый мужик зверской наружности, — и сравнить количество моих костей с потерянной выручкой. Вместо того они хотят сразу удостовериться, что насилия не будет. Прелестное заведение.
Я даже думать не стал, что он хотел выразить этим ворчанием — иронию или одобрение. Меня зацепило нечто иное:
— Сок Ромли?
— А, — альв издал еще менее понятный звук, — давайте лучше о деле. Итак, вчера я вернулся домой, залез в ванну и там очень долго и усердно размышлял о своем предложении. Взвесил все «за», сравнил с возражениями и получил результат — кажется, я, погорячился. Неразумно, право слово, нанимать частного детектива, да еще и среднего, уж извините за прямоту, сословия для поисков высокопоставленной — в каком-то смысле даже монаршей — особы, к тому же — иностранца. А если вспомнить к тому же, что его след вот-вот облепят ищейки даже из МагПола, не говоря о насквозь прогнившей мирской полиции, а позже на пир слетятся следователи с самого Боргнафельда, поручить дело вам было бы, верно, бессмысленной тратой денег. Кстати, ваша лицензия еще действительна в Вимсберге, мастер?
— Действительна, — я удержал спокойствие не только на лице — в душе тоже не колыхнулось ничего крепче досады. Слава Порядку, я до сих пор не решился окончательно. Если так посмотреть, хорошо, когда что-то заканчивается, не начавшись — меньше разочарований…
— Это хорошо, — Хидейк улыбнулся, словно кот, рассуждающий о пользе молока, — потому что в промежутке между теплыми объятиями воды и нежным прикосновением простыней, прежде чем погрузиться в сон, я вдруг вернулся мысленно к началу рассуждений и понял: есть ли разница, какого вы рода, если ваши рекомендации почти безупречны? И если так, то кому станет хуже от участия в расследовании истинного профессионала? Ведь польза от него очевидна, а вред не доказан. Вот почему окончательное решения было таким: я все-таки хочу вас нанять и, если моя велеречивость не разрушила ваше восприятие реальности, немедленно составить контракт. Спасибо, красавица, — улыбка альва перепрыгнула с меня на официантку, которая благоговейно переправляла с подноса на наш столик бутылку «Миртали», солонку и потный графин чего-то мутно-коричневого, густого и неоднородного. Два очень чистых бокала сиротливо прижались друг к другу у края стола.
— К сожалению, Ромли заказывают так редко, что он начал сворачиваться, — виновато улыбаясь, поведала девушка, — но срок хранения истекает лишь через месяц. Я бы посоветовала…
— Солнышко, говори со мной день и ночь, но молю, оставь поучения в стороне. Я прекрасно знаю, как обращаться с соком Ромли, так что соверши маленькое чудо — исчезни бесследно.
Ни капли не обидевшись, служанка блеснула зубками в ответ на добрую и открытую улыбку Хидейка, повторила давешний реверанс и упорхнула в сторону кухни. Хидейк же вооружился чайной ложечкой и принялся за странные манипуляции с ингредиентами. Сначала он ухватил графин двумя руками и принялся безжалостно трясти, пока темные комки не исчезли. Затем альв зачерпнул ложку соли, ножом подравнял горку вровень с краями и высыпал соль в графин. Жидкость стала ядовито-голубой и пошла пузырьками. Хидейк сжимал крышку обеими руками.
— Что вы делаете? — я с неподдельным интересом следил за его манипуляциями. Единственным коктейлем, который изредка себе позволял, был кофе с ромом, и его приготовление не было даже пародией на творившееся передо мной таинство.
— «Царскую улыбку». Между прочим, ее изобрели еще до Раскола, вскоре после того, как глубоко в пещерах Боргнафельда королей сменили цари. Но по-настоящему этот коктейль оценили только у нас, на Миррионе, а создатели обозвали напиток «Королевским запором» и не потребляют вовсе. Почему — я вам позже расскажу.
— Сдается мне, им просто надоедало ждать, пока закончатся странные движения и начнется непосредственно процесс пития, — я с некоторой опаской следил за руками Хидейка. Тот отставил в сторону графин, за толстыми стенками которого воцарились тишь да гладь, и теперь старательно, чайными же ложками, переливал вино из бутылки в бокал.
— Как я уже говорил, не могу знать. Меня тогда и в проекте не было. Но самый опасный момент позади, можно возвращаться к делу. Итак, я все-таки хочу вас нанять. Согласны?
— Хидейк, вы, простите, всегда… такой?
— Какой? — он на мгновение оторвался от наполовину пустого бокала.
— Переменчивый. — Я посмотрел альву прямо в глаза. — Вчера вы уговаривали меня принять заказ, сегодня успели передумать, причем дважды. Как прикажете работать с клиентом, который того и гляди решит, что ему все наскучило?
— Гм. — Он неторопливо отвел взгляд, приоткрыл крышку графина и принялся тонкой струйкой переливать плескавшуюся там голубизну в бокал с вином. Из бокала сперва робко, но с каждым мгновением все смелее и смелее пошел пар. — Я рассказал о своих метаниях, мастер, с одной лишь целью: хотел быть откровенным с самого начала. Понимаете? Ведь если вы согласитесь, откровенность станет для нас одним из главных условий, не так ли? — альв поровну разделил внимание между мной и бокалом, от чего его речь стала сухой и приглушенной. — Все, что я наговорил, суть попытка в красках показать поток мыслей, что бурлил вчера у меня в голове, и выразить неимоверную серьезность, с которой я подхожу к делу, несмотря на то, что оно, по сути своей, — обычная блажь богатого студента. Не удивляйтесь, дражайший мастер Брокк, я и впрямь понимаю кажущуюся нелепость своей затеи. Однако, зовите это интуицией или безумием, мне кажется, что в поисках бедолаги Тродда каждая скрипка сыграет свою партию. А теперь прошу меня простить…
Он вплотную занялся коктейлем. Поверх видоизменившегося сока Ромли, который густо покрыл дно бокала, с помощью все той же чайной ложки было налито еще немного вина, и, наконец, тонким слоем рассыпана соль.
— Готово, — Хидейк, наконец, встретился со мной взглядом в полной мере. — Теперь ему необходимо стоять ровно два сегмента. — Из кармана он достал изящный серебряный хронометр, отстегнул цепочку и положил прибор перед собой. — Так что скажете, мастер?
— Что ж, — протянул я. — Раз все обстоит именно так, позволю себе ответную откровенность, Хидейк. Что-то, вполне возможно та же самая интуиция, советует мне отказаться от вашего предложения прямо сейчас. Пойти, снять номер в дешевой гостинице…
— Предложение насчет усадьбы в силе, — отстраненно вставил альв.
— …Дождаться, когда какая-нибудь полиция отыщет этого карлика, и уехать из этого Хаосом меченого города. Но что-то другое, — уж не безумие ли? — дает прямо противоположный совет. Вы готовы подписать контракт?
— Естественно. — Альв пошарил в пиджаке и извлек из его недр одну из тех новомодных ручек, что по сей день доступны только аристократам. Не знаю, кто придумал крепить перо к деревянной рукояти и соединять с хитро устроенным баллоном чернил, но штука была, по слухам, жутко удобной. — Бумаги у вас с собой?
— Да, — я достал из-под стола чемоданчик, внутри которого лежала одна лишь тонкая папка. Отпечатанный на машинке, договор занимал всего три листа бумаги. Хидейк бегло проглядел текст, проставил сумму гонорара, вписал в графу «Примечания» право на временное проживание в усадьбе Тимиэль на бульваре Поющих Игл, поставил широкую подпись под обеими копиями и медленно, почти ласково, подул на чернила. Я глянул на цифры. Сумма впечатляла. А сколько, пусть даже в теории, могло стоить проживание в Поющих Иглах — даже думать было неуютно. Позаимствовав ручку, я дважды поставил свою подпись. Писать было и впрямь удобно. Последний росчерк лег на бумагу одновременно со щелчком крышки хронометра.
— «Царская улыбка» готова, мастер Брокк. Не желаете попробовать первым? — альв осклабился.
— Нет, спасибо, — я покачал головой, — не люблю… экзотику.
— Зря, зря. Вещь редкая. — С этими словами Хидейк черенком ложки резко завинтил содержимое бокала в тягучую спираль, быстрым залпом высосал ее до дна, выпучил глаза, захрипел и упал лицом прямо на новомодную ручку. Чернила густо брызнули на пробегавшую официантку, и та, обернувшись, истошно завизжала.
В первое мгновение я растерялся. Что происходит? Может, это просто эффект «Царской улыбки»? Ну, знаете ли, нормальный такой эффект. В конце концов, я впервые вижу сок Ромли, и как знать, может, он всегда так действует на неокрепший организм молодых альвов, что те мгновенно засыпают… густо краснеют лицом… ихрипят, как тысяча проклятых. Хидейк лежал на столе и обильно звучал, словно внутри него работал очень старый и очень засоренный насос для откачки воды. Словно смерч пронесся у столика — подле бившегося в конвульсиях альва возникла стройная черная тень с чем-то длинным и острым в руках. Словно во сне я увидел, как из широкого рукава ползет костлявая кисть с кривыми когтями, покрытая мелкой темно-зеленой чешуей. Клинок угрожающе блестит в лучах солнца. Я вскакиваю, не наблюдая, как переворачивается чашка с неостывшим кофе, и черная жидкость тягуче переваливается через край. Рука тянется под плащ, где в ножнах висит особый кинжал, но медленно, слишком медленно — почти неразличимый взмах, короткий звон стали о сталь — и я, едва не лишившись руки, теряю оружие. Капюшон падает с головы нападающего, и я смотрю прямо в круглые, немигающие глаза рептилии. А потом длинный чешуйчатый хвост дергается и начинает приближаться к моей голове. Кажется, на его конце что-то есть. Что-то тяжелое. Но этого я не вижу. Чувствую. И теряю сознание.
Первыми вернулись звуки. Глухие и неразборчивые, они назойливо скреблись в уши и раздражали до невозможности. Хотелось еще тишины, покоя, хоть какого-то равновесия… Но тщетно. Пока я боролся со звуками, пришли образы. Видимо, я открыл глаза. Мутная пелена, в которой что-то двигалось, начала обретать подобие красок, а затем и форм. А потом резко, как удар молота по наковальне, ощущения обрели привычный объем. И пусть гул в ушах не прекращался, слышать он уже не мешал. Замешкавшись лишь на миг вернулась память, и я судорожно закрутил головой, от чего голова на миг взорвалась.
Из трактира я никуда не делся, в отличие от посетителей — тех не было вообще. Бледная и перепуганная служанка жалась к стене, рядом с ней немым изваянием застыл Увальд. Хидейк сидел на полу, обхватив себя руками, и непрерывно кашлял. В лице — ни кровинки, но его принадлежность миру живых сомнений не вызывала. С каждым взрывом кашля лицо альва мучительно кривилось, а изо рта вырывалось облачко синеватой пыли. Встретив мой взгляд, он слабо подмигнул. Встал, шатаясь, схватился за стол. Прикрыл глаза. И я увидел, как на зеленой коже проступают синие пятна. Что-то выходило из организма Хидейка, осыпалось синим порошком с кожи. Он снова зашелся в кашле, но на сей раз чистом, открыл полные слез глаза, упал на колени и вырвал чем-то бурым. Но в промежутках между судорогами, когда несчастный утирал рот рукавом недавно белой рубашки, на узкое лицо уверенно выползала неожиданно довольная улыбка.
Я отвел взгляд и тут же заметил того, кто меня вырубил. Ящер сидел настоле, капюшон был опущен до самых бровей, а на вытянутой чешуйчатой морде с широкими ноздрями застыло, как это всегда бывает у рептилий, выражение безразличное и безмятежное. Кто бы мог подумать, а? Воин болот, пришелец с далекого юга, подарившего миру лучших охранников и телохранителей, живое воплощение слова «битва» — вот кто посчитал меня угрозой. Наверное, стоило возгордиться, но слишком болела голова. С трудом балансируя на качающемся полу, я дернулся было вставать, но рептилия скосила глаз и очень понятно прижала палец к губам. То есть, к тому месту, где у любого теплокровного обычно находятся губы. Раздвоенный язык выскочил изо рта, словно подчеркнув безмолвный приказ, и ящер снова отвернулся. Я сел, обессиленный, и принялся ждать, пока Хидейк закончит неаппетитное занятие.
— Проклятье на Проклятых, — голос альва был прерывист и глух, чему способствовал дрожавший у рта платок, — что за история… Я просто обязан… обязан включить ее в диссертацию… Впрочем, что я несу… тема не та… очень, очень печально… — мой клиент приоткрыл мутный, налившийся кровью глаз. — Поздравляю, мастер Брокк, вы только что стали свидетелем великого открытия в области медицины.
Вид его был неприятен. Обе щеки покрылись сеткой лопнувших сосудов, на шее цвели кровоподтеки, а глаза распухли и едва открывались. На щеке засыхала чернильная клякса.
— Как я выгляжу? — усмешка выглядела слабой. Если бы рука с платком на мгновение не опустилась, я бы ее вообще не заметил.
— Что это было? — спросил я и страшным усилием поборол приступ внезапной тошноты. Одной лужицы на полу было вполне достаточно. Боли стало тесно в голове, и она яростно застучалась о своды черепа, как ярмарочный тигр о прутья клетки.
— Яд в соке. И яд, как видно, смертельный. Кто-то тут решил, что я на этом свете лишний. Но кто? — На ящера, который в тот момент казался мне воплощением всех пороков, он даже не глядел. Я порывисто встал, качнулся к альву, но пол радушно прыгнул навстречу, и пришлось схватиться за ближайшую столешницу. Чешуйчатая лапа оказалась быстрее — телохранитель альва подхватил меня и бережно опустил на стул.
— Благодарю, — пробормотал я. — Теперь бы кровать и теплую ванну. В любой последовательности. Правда, хотелось бы задать несколько вопросов. Серьезных.
— Сейчас? — удивился альв. — Здесь? Брокк, да вы не в себе.
— Как тонко подмечено, — я постарался перекричать оглушительный шорох, который вдруг заполнил весь мир. Хотелось растянуться прямо на столе. — Но я способен на диалог.
— Нет, так не годится. — Голос Хидейка бледно сочился сквозь густой туман. Думать не хотелось ни о чем. Вопли альва «эй, красавица!», «нет, полицию не надо, лучше извозчика» и «врача мы найдем сами» казались далекими и несущественными. А потом вернулась и темнота.
В отличие от прочих детей, Жосар Виллебруннер не плакал. Будто не ледяным холодом отдавала вода купели, а теплом и некой глубокой, далекой лаской, которую взрослому описать невозможно, а младенцу — не нужно. Лишь когда мать, суетясь, принялась растирать его полотенцем, сморщенное личико младенца скривилось на миг еще сильнее, но ни крика, ни слез так и не воспоследовало. Священник же, едва взглянув к бездонные черные глаза, заулыбался и напророчил, что душу столь кроткую непременно ждет сан.
Долгих шестнадцать лет спустя юный Жосар, которого товарищи прозвали за глаза Зубрилой Жосом, окончил семинарию и стал певчим в той самой церкви, где настоятелем служил отец Рарог — тот самый полуорк, что некогда случайно предрек его судьбу. Впрочем, об удивительном совпадении известно лишь читателям этих строк — ни сам Жосар, ни пожилой каор ни о чем, естественно, не догадывались.
В юном певчем открылись неисчерпаемые запасы прилежания и дотошности. Не прошло и трех лет, как его произвели в ритуалисты, а еще через год добавили приставку «мастер» и дозволили не только отпевать умерших и отпускать грехи полумертвым, но и проповедовать живым и предавать Творцу новорожденных. И за что бы юноша ни брался, все выполнял с рвением, удивительным для многих. А удивление, как известно, к молчанию не располагает.
В некоторый момент митрополиту Вимсбергскому Петресу показалось, что слишком уж часто он слышит имя Жосара. В один прекрасный день Его Святейшество без предупреждения объявился на проповеди ритуалиста, чем, конечно, изрядно всполошил храмовую обслугу. Но только не отца Жосара — тот, к вящему удовольствию митрополита, читал стихи Кодексума сильно и напористо, зажигая слушателей огнем собственной веры. Завершив чтение, священник ловко перешел к проповеди, и принялся так ловко цитировать святых отцов и вразумлять прихожан, что высокий гость был тронут до глубины души. Дождавшись окончания, он, уже не таясь, предложил молодому человеку разделить трапезу.
— …Как говорят святые старцы, — благодушно промолвил митрополит, — двери Творца всегда для нас открыты, вот только не каждый их заметит, а из тех, что заметят, не каждый войдет. Конечно, не нам толковать пути Его, но если это не тайна, сын мой, расскажи, как Он позвал тебя?
— Давно это было, отче, — задумался юноша, — так и не скажешь. Думается мне, что и впрямь, Творец двери отворил, а я, по малолетству да по скудоумию, не заметил. Смотрел не туда — как читать научился, как в церковь ходить начал, все пытался понять, что же главнее на свете — Порядок, который мы поклялись хранить и защищать, или же Хаос, предвечный и бесформенный. — В присутствии митрополита бывший Зубрила Жос вдруг оробел. Растерял только что явленное красноречие, краснея теперь лицом, говорил быстро и неловко запинался. Пробовал есть, но куски в горло лезли нехотя, так что вилку пришлось отложить. Обеими руками юноша вцепился в кружку и смотрел на гостя, который задумчиво дожевал жареный рыбий хвостик и, наконец, посмотрел на сотрапезника.
— Интересные, надо сказать, вопросы роятся нынче в младых головах, — седые усы намекнули на легкую улыбку, — неожиданные. Ну и к чему же ты пришел?
— Ни к чему, отец. Ни к чему я не пришел. Кроме, разве что, мысли, что никогда и нигде, ни под каким видом, нельзя сравнивать Хаос и Порядок.
— Ну и ну… — Митрополит изумился, и, дабы не спешить с изрядным куском картошки, жестом дал молодому священнику знак продолжать.
— Как можем мы, ничтожные, ставить Бесформенный на одну доску с Творцом? Какая нужна дерзость, чтобы даже в мыслях допустить, что бездумная и бесформенная материя, коей, без сомнения является Хаос, хотя бы в чем-то может быть равна Создателю всего сущего? — Жосар чувствовал, как к лицу приливает теплая кровь, раскрашивает уши под свекольные ломтики, и уже не знал — вино ли тому виной, или смущение. Но Петрес был не то что спокоен, он с интересом слушал юношу, время от времени степенно поводя бородой вниз-вверх. — Творец создал нас всех, создал все, и в том Его всемогущество, власть над зримым и незримым, мыслимым и немыслимым. Он показал нам, что Хаос — лишь глина в Его руках, когда создал весь этот мир, всех нас. И при этом Он возлюбил нас и вложил эту любовь в наши души. А для Хаоса мы — ничто. Бесформенный видит в нас лишь частицы себя, он хочет вернуть свое, поглотить и растворить. Для него мы лишь подобие, которое должно тянуться к подобному. И зов его столь громок, что стоит лишь на миг забыть о том неизмеримо большем, что дал нам Творец — о бессмертной душе, о разуме, об истинной свободе, — как мы тут же делаем шаг к Хаосу. — Жосар шумно перевел дух, — так вот, отче, когда я вдруг понял, насколько просто сделать этот шаг, как легко дойти до той черты, из-за которой возврата уже не будет, я решил посвятить всю жизнь сражению с Хаосом. И начал думать, как бы получше узнать врага, понять его цели. Мало-помалу стало ясно, что для этого мне придется приблизиться к Бесформенному вплотную, прикоснуться к нему лично.
Лицо митрополита оставалось спокойным. Лишь где-то в глубине темных глаз заледенел холодными искорками ужас.
— Вы знаете, отче, что есть книги, которые добрались до наших дней из незапамятных времен, а напечатаны в них такие вещи, что Магическая полиция сжигает их сразу, как найдет? Я сумел заполучить некоторые из них, и даже начал читать, не понимая, в какую ловушку загоняю сам себя. Я перестал выходить из дома, мне начали сниться кошмары, которых я не помнил. Мои простыни впитали столько пота, что стали твердыми, словно дерево, но я этого не замечал. И когда я уже был готов воззвать к Хаосу и даже узнал, как это сделать, сам Творец остановил мою руку. Не было грома средь ясного неба, не было никаких знамений — просто я будто прозрел. И едва не сошел с ума, отче. Взглянул на себя в зеркало, — голого, изможденного, дрожащего, и понял, куда едва не ступил. Понял, как глуп я был, пытаясь осознать бесформенный и вечный Хаос, что невозможно в принципе, что его суть — в отсутствии любой сути, как таковой.
— И к чему ты пришел? — спросил Петрес, умело скрывая вздох облегчения.
— Лишь к одному, отче. Перестал размышлять об этом навсегда. С тех пор я с ужасом гоню от себя любое искушение продолжить изыскания. Ибо они ведут лишь к голому знанию. А знание — лишь инструмент, которым можно забить гвоздь, а можно размозжить палец. И хорошо, если только себе.
— Так что же, ты вообще отказался от знаний?
— Нет, отче, как можно? Простите меня, грешного, я, наверное, неточно выразился. Скажу иначе: уж если искать знаний, так тех, что полезны для души. В книгах святых отцов говорится, как победить не сам Хаос, но ту его часть, что растет в нас самих. Сражаться со злом перед тобой куда проще, чем залатать червоточину в самом себе, вот только пользы от этого, почитай, никакой. Так я и понял, что лишь избавляясь от зла в самих себе, мы одолеем Хаос, который впустили в мир пятеро проклятых. — Жосар замолчал, поперхнувшись, и отхлебнул немного вина, переводя дух. — Все это я понял, когда стоял лицом к лицу с собственным отражением, и видел лишь стыд и сожаление о содеянном. Через несколько очень долгих дней мне довелось нести гроб на похоронах… кажется, умерла тетя моего приятеля. Или дядя… Так вот, когда священник начал отпевать мертвеца, я вдруг понял, что в самом деле верю его словам. Что душа покойника действительно уходит куда-то, где с ней поступят по справедливости. В ту самую Обитель Порядка, о которой говорится в Кодексуме, где каждого ждет воздаяние по делам его. И что чем ближе мы становимся к Творцу в этой жизни, тем ближе будем и в той. Тогда я понял, что в этой вере — спасение. И понял также, что если я обрел ее, то обретут и другие — рано или поздно, но мир излечится от полученных ран. В тот день, когда все вокруг плакали, я улыбался, потому что смерть меня больше не печалила. Тогда-то я и понял, что должен стать священником — чтобы разбудить эту веру в других душах, чтобы наполнить их молитвы смыслом, чтобы… — юноша все же подавился вином и, вовсе побагровев, принялся откашливаться.
— Чтобы они спаслись, — пробормотал митрополит, и отец Жосар яростно закивал.
— Я уже три года наблюдаю за отцом Рарогом, — просипел он, осторожно переводя дыхания, — и восхищаюсь им от всей души. Ведь говоря откровенно, он и ему подобные — порождения Хаоса. Но послушайте его речи! Посмотрите, какой кротостью светятся его глаза! Что ему до глупых вопросов — кто сильнее, Хаос или Порядок? Ему важен только Творец, который, как он знает, — спасение. А Хаос — гибель. И другие знания, отче, ему не нужны, потому что не ими вымощена дорога к Творцу. Есть же притча о любопытном монахе — когда Искажение обещало отшельнику ответить на любой вопрос, за который тот готов отдать год жизни. Бедняга умер, так и не добравшись до истины, потому что когда получал один ответ, ему сразу хотелось что-то уточнить или дополнить. Вот так и мы — стоит слепо погнаться за знанием, забыв о вере, как погрязнешь в сомнениях и окончательно себя потеряешь. А если веруешь — сомнениям потакать нельзя, с ними нужно бороться. Я неустанно благодарю Творца за эту простую и великую истину.
Трапезу заканчивали в тишине. Жосар не смел поднять головы, а митрополит задумчиво разделался с рыбой, поднялся, встряхнул, значительно, животом, молча благословил юношу и удалился.
А месяц спустя пришел святейший указ: назначить отца Жосара настоятелем нового храма в Рыбацком квартале. Никто из знакомых молодого человека не удивился, когда известие, от которого у многих поджилки бы затряслись, привело того в прекрасное расположение духа. А суровые рыбаки, их усталые жены и пропахшие отцовской добычей дети во все глаза смотрели, как среди рабочих, что облепили недостроенный храм, объявился невысокий священник, засучил рукава и принялся за дело наравне с остальными.
Еще две недели спустя строительство завершилось, и Жосар, к вящему удивлению Вимсбергской епархии, тут же отказался от охраны храма.
Митрополит не прогадал. Жители Рыбацкого, которые доселе обходились единственной небольшой, пусть и уютной церквушкой на самой окраине квартала, с каким-то робким облегчением потянулись в новый дом Порядка. И если в первые дни голос нового священника эхом отлетал от стен полупустого зала, то вскоре каждое слово уже оседало на открытых ему душах.
Но взглянем на отца Жосара четыре года спустя после судьбоносного ужина с митрополитом. Этой ночью он сидит в маленькой келье при храме после службы в честь начала Сезона Изобилия и отдыхает. Только что ушел призванный на помощь священник из малого Рыбацкого храма, и унес последние отзвуки недавнего шума. Всего оборот назад церковь ломилась от прихожан, и каждого непременно нужно было выслушать и дать напутствие. Иначе нельзя, — рыбаки уходят на долгий лов. Дни и ночи в лодке, наедине с океаном — без благословения Творца придется нелегко.
Сам Жосар с малолетства плавал разве что в океане науки, а после с головой утонул в делах церковных, так что радость рыбалки ему неведома. Зато у него свой улов — в антикварной лавке случайно обнаружилась старая неприглядная книжица с затейливыми каракулями, в которых пытливый глаз Жосара быстро распознал древнецвергольдский. Уже на титульном листе священник едва не упал в обморок — его чуть более чем скудных познаний в мертвом языке хватило, чтобы понять — перед ним были те самые откровения Брегга Северного, которые старый отшельник предал бумаге всего за несколько лет до Раскола. Известно было, что хотя рукопись считалась утерянной во Время Безумия, существовало несколько печатных копий, но найти их до сих пор не удавалось. Стоит ли говорить, что отец Жосар, не торгуясь, отдал за книгу две серебряных монеты и немедленно побежал к себе в келью.
Сезон начался, рыбаки уплыли, и в ближайшие недели в храм заглянет хорошо если десяток одушевленных, да и то, скорее всего, будет только в субботу. А если уж говорить совсем откровенно, так может и вообще никто не заглянуть — пока мужья выходят в море, для их жен самое время наведаться к подругам, разобрать благоверных по косточкам, перемыть каждую, поставить на место, да притом и по хозяйству успеть. Отец Жосар их не осуждает. Он вообще никогда и никого не осуждает — не считает себя вправе.
А в этот сегмент он вообще забыл обо всем, кроме плохо скрепленных, желто-серых в свете лучины листов, которые так и норовят рассыпаться от неосторожного прикосновения. Едва дыша, он прижимает большим пальцем страницу древнецвергольдского словаря с последним непонятным словом, и застывает, не в силах отвести взгляд от страниц, содержимое которых ровной струей переливается ему прямо в голову и кругами расходится по глади души.
Конечно, в какой-то момент он замечает запах гари и даже видит, как ярко светится на стене святой Круг, символ Порядка. Обычно такое случается, когда рядом оказываются Тронутые. Отец Жосар особенно рад таким прихожанам, ибо уверен — те неудобства, что испытывают в церкви меченные Хаосом души, лишь подчеркивают искренность их веры.
Но даже в самые богатые на Тронутых дни такого еще не было. Круг раскалился, да так, что в маленькой комнатке становится ощутимо тепло. Чу, тихий хлопок об пол. И еще, и еще. Да Круг же плавится! Горячие капли золота стекают по притолоке и падают вниз! Еще мгновение — и весь символ проливается на пол коротким и жгучим дождем. Лужица быстро застывает, превращается в черный бесформенный комок. К запаху паленой древесины примешивается еще один — так пахнут змеи жарким летом. Легкий пинок — и мертвый слиток металла отброшен в сторону. В келью, пригибаясь, шагают трое: один высок, но худ, второй и третий — ростом пониже, но приземисты. Большего не увидеть — на всех непромокаемые плащи с глубокими капюшонами, и в полумраке кельи, где всего света — одна лучина, разглядеть лица не получается.
Долго ломать глаза не приходится — тот, что посередине, небрежно откидывает капюшон. С длинной, искусно завитой белой бороды падает несколько случайных капель, и еще одна смешным пузырем притаилась точно между мелкими колечками усов. Глаза, похожие на исполинские зернышки миндаля, бегут уголками чуть ли не к самым кончикам заостренных ушей и расплескиваются у висков паутинками морщин — альв очень, очень стар.
Ночной гость улыбается, и от него ощутимо веет холодом. Но не тем холодом, что приносит поздний бриз с океанских просторов. Ветер может всего лишь опутать ледяным покровом, заставить содрогнуться каждую клеточку тела… А холод, которым сочится улыбка пришельца, продирает до самой души. Но священник смотрит спокойно, пытливо.
— Доброй ночи, отче, — голос у старика сильный, с присущей благородным веселой резкостью, — уж не серчайте, что мы так поздно с визитом.
— Что вы, — отец Жосар улыбается в ответ, словно ничего не произошло, — двери храма всегда открыты для ищущих Творца. Желаете исповедоваться? Или просто помолиться? Позвольте, я только переоденусь…
— Ладно, ладно, пошутили, и будет, — альв коротко смеется, но видно, как досадливо дергается уголок его губ. — Перейдем к делу. Нам, батюшка, нужна ваша церковь.
— Как и всем входящим сюда. Не нужно стесняться, я с удовольствием открою вам…
— Да довольно же! Вы все прекрасно поняли. Я ищу место достаточно просторное и достаточно обособленное, чтобы не только вместить мои планы, но и скрыть их до поры от любопытных глаз. Насколько я знаю, в ближайшие пару недель ваши прихожане сюда и носу не покажут.
— В высшей степени замечательная осведомленность, — улыбается священник, — и для каких же таких дел вам понадобилось святое место?
— Ну точно не для святых, — хихикает второй невысокий гость, но острота вдребезги разбивается о жесткий взгляд старика.
— Позвольте, отче, — мягко начинает альв, — кое-что прояснить для начала. Дело, которое у меня есть, в первую очередь касается не этого места, как такового, а лично вас.
— Меня? — удивленно восклицает отец Жосар, — это какое же у нас с вами может быть дело, если мы даже не знакомы?
— Ну, полноте вам, батюшка, — нервно смеется гость, — уж дураком-то не прикидывайтесь, право слово. Давайте начистоту — вам не надоело во цвете лет гробить талант и здоровье в бессмысленных ритуалах? Растрачивать жизнь в четырех стенах, — под презрительным взглядом на стене качается и падает икона святого Эйма Целителя, — и все ради чего? Ради неразумного быдла, которое в церкви сидит с постными рожами, а за дверью моментально забывает ваши проповеди? Или ради обожаемого Творца, который с высокой колокольни плевал на мелкие чаяния копошащихся внизу букашек? Проклятье, отче, у меня сердце кровью обливается, когда разум столь могучий и пытливый уныло киснет в глуши. Неужели вам никогда не хотелось бросить все — и рвануть на свободу?
— А вы, — очень вежливо спрашивает отец Жосар, — кто, все-таки, будете? И откуда? Уж очень странная беседа получается — появляетесь ниоткуда, ведете опасные речи. Не знаю, ошиблись ли вы адресом, но уверяю: мы незнакомы. Судя по всему, разрушения и тьма вам куда милее, чем свет Творца, и это печально. Впрочем, если желаете, я с удовольствием помог бы вам покаяться перед Всевышним…
— Довольно! — Гость срывается на крик, но моментально успокаивается и вновь расплывается в улыбке. — Я вижу, рабские оковы вам милее, отче. Какая умилительная покорность ветхим запретам…
— Покорность — соглашусь, — кивает отец Жосар, — но почему вы называете покорность Церкви рабством? Почему считаете нас неразумными? Вот вы ругаете запреты, но вспомните, как все было на самом деле. Эти, как вы говорите, запреты мы приняли добровольно в незапамятные времена, и не будь их — что бы осталось от наших душ? Что же это за свободу такую вы предлагаете? От совести? От принципов? От заповедей? Нет, это не свобода. Это, простите великодушно, анархия. Безграничная вседозволенность. А от нее и до Хаоса рукой подать — ведь что останется от души, если не станет контуров? Безликая, бесформенная масса. А Церковь самим Творцом создана для того, чтобы безобразия не случилось.
— Да что вы все о Творце? — пожимает плечами альв, — после Раскола и ваш Творец, и все царство Порядка — один большой миф. Традиция, которая живет в умах, но умирает в душах. Верят в наше время лишь одинокие фанатики вроде вас, а остальные или повторяют за вами, или еще помнят, как надо верить, и действуют привычкой, а не порывом.
— Позвольте, — смеется священник, — по-вашему, если Творец не отвечает — Он не слышит? Вы говорите о Создателе всего. Весь разум мира, вся его — ваша — магия — лишь часть Его замысла. С чего же вы взяли, что Он станет повиноваться и прибегать по первому зову? Не нам знать Его планы, мы можем лишь преклонить головы перед неоспоримой мудростью и в меру своих сил попытаться ее постичь. Неужели это вас так оскорбляет?
— Не совсем. Мне противны возня и словоблудие. Вы пытаетесь поработить каждую душу этого мира, и причина всегда одна — спасение. Невероятное лицемерие, отче, говорить о спасении и свободе души, и в то же время нагибать народ перед Творцом.
— А что вас оскорбляет в склонении головы перед Создателем?
— Все. Рабская покорность. Унижение. И знаете, что раздражает сильнее всего? Преемственность. Каждая живая душа, которую этот хитрец создал по своему образу и подобию, стремится к тому же — ползать на брюхе и тянуть за собой других. Разве это не оскорбительно?
— Боюсь, я понимаю, к чему вы клоните, — священник печально смотрит альву в глаза. — Но, кажется, тут дело не в Творце и не в Церкви. Разве вы не знаете первооснов Кодексума? Воля каждого живого существа в Мире неприкосновенна. Каждый — сам себе хозяин, и что он делает с этой свободой — его личное дело. Вам ненавистно, что кто-то посвящает ее Творцу, это я понял. И это наталкивает на очень печальный вывод.
— Ничего печального, — широко ухмыляется гость, — я ожидал большей проницательности, но вы что-то долго возились. Так что же? Станете уговаривать спасти душу? Распишете прелести рабского служения?
— Полагаю, свои отношения с Хаосом вы рассматриваете иначе?
— В корне, батюшка, в корне иначе. Вы вот сказали, что Творец ни за то не откликнется на ваш зов, пока сам того не захочет. А Бесформенный разрешает пользоваться его силой — безграничной, заметьте, — в любое удобное мне время. Вот, взгляните.
Под его взглядом стены кельи почернели и принялись сочиться кровью — на одной проступила красная человеческая, вторая покрылась зеленой альвийской, а с третьей потекли ручейки тускло-багровой цвергольдской. У самого пола ручейки изгибались и текли вверх, замыкая отвратительный влажный круг.
— Безграничная власть над материей, понимаете? Подачки Творца подобны костылям для инвалида — вы осваиваете одну стихию, и счастливы по уши. А ведь мир создан из предвечного Хаоса, как можно об этом забывать?
— Не можно, — согласился священник, — вы ведь помните, что создал его именно Творец?
— Так почему вы отрицаете Хаос, если даже ваш начальник не гнушался обращаться к его силе?
— К материи, исключительно к материи. Творец отмерил нам ровно столько Хаоса, сколько могут вместить наши души. А служить Хаосу — значит лишиться и чувства меры тоже. Мне страшно даже думать о последствиях.
— Вам страшно. Прекрасный ответ. Так может, вся проблема в обычном страхе перед неведомым? Вы не хотите…
— …Вернуть Хаос в мир? Конечно не хочу. Довольно и одного Раскола. Не станете же вы равнять дом с землей только потому, что его кирпичи когда-то из нее вышли? Неужели вы не можете смириться, что не все на свете вам подвластно?
— Мне подвластно все. Отче, вы просто не хотите понять — щедрость Хаоса к своим слугам безгранична.
— Позвольте, вы сказали «слугам»? А что стало с кредо «не склонять головы пред кем бы то ни было»? Уж не в том ли беда, что вы не владеете ничем — даже собственной жизнью, но боитесь это признать?
— Хватит! — Лицо альва страшно исказилось, задергались скрюченные яростной судорогой пальцы. Кровавые ручейки на стенах вскипели и вдруг застыли отвратительным кружевом. — Вы у опасной черты, отец! Долой словесные игрища, прочь, бесполезные диспуты. Буду краток: мне нужно это здание. С вами или без вас… У нас же свобода воли, не так ли? Ну так выбирайте — умереть или присоединиться ко мне. Не обещаю, что мы сразу сработаемся. Пропасть между нами несомненна, но я готов поработать над постройкой моста. Что скажете, отче?
— Предлагаете место подле себя? А как же мои прихожане? Я не хочу оставлять их.
— И не надо! Даже так: я категорически против! Конечно же, паства без пастыря — никуда. Но я надеюсь, наша дружба найдет отражение в ваших проповедях?
— То есть, вы хотите убедить меня, что Хаос несет миру просвещение и свободу и надеетесь, что я донесу это до прихода?
— Совершенно верно, — усы гостя радостно вспорхнули, а глаза засияли, будто и не было мимолетной вспышки гнева, — ведь я не прошу ни о чем постыдном, не навязываю свои доктрины и даже оставляю шанс переубедить меня самого! Разве не пойдет это на пользу лично вам и всей Церкви?
— А вы хитрец, — печально улыбается отец Жосар. — Но ничего не выйдет. Видите ли, я все это уже проходил.
— Что это значит?
— Лишь то, что я не предам паству. Давным-давно мне казалось, что между Хаосом и одушевленными и впрямь можно проложить мост. Что достаточно лишь понять суть Бесформенного, и немедленно все заживут припеваючи, а Раскол скоренько растворится в истории. Только я ошибался. И из-за этой ошибки могли погибнуть одушевленные — не всегда телом, но всегда душой. Даже не знаю, хочется ли мне чего-то меньше, чем повторить подобное. Пожалуй, нет. И я навсегда усвоил одну очень важную истину. Хаос сам по себе — безмозглый сгусток абсолютной материи. У него нет мыслей, чувств, переживаний — ничего. И сам по себе он не несет ни вреда, ни пользы — как не несет ее, скажем, кусок железной руды. По-настоящему страшен тот, кто превращает Хаос в идею. Случился бы Раскол, не начни Кенжас Безумный проповедовать служение Хаосу? Никогда. Никому в здравом уме не должно поклоняться материи. Но если за дело берется кто-то, наделенный душой, — вот тут начинается настоящий кошмар. Погубить душу может только другая душа, и я не хочу ей становиться.
Отец Жосар замолкает и смотрит альву прямо в глаза. Тот словно застывает на несколько мгновений, а потом вдруг с силой бьет кулаком о ладонь. Лучина на столе ярко вспыхивает.
— Вот удивительно, — ночной гость делает паузу и шевелит губами, будто пережевывает несущественные мысли, — огонь — самая близкая к Хаосу стихия. Он изменчив и непостоянен сильнее, чем даже воздух, но не зависит от других элементов. Он поглощает все и сплавляет воедино. Маги огня — самые интересные собеседники. От них не знаешь, чего ожидать. Но поди ж ты, вы все равно проходите огонь в университетах и лепите его на Круг. Вы знаете, отче, что у вас задатки сильного огненного мага? Нет? А я вот знаю. Вижу так же ясно, как это упрямое выражение на вашем лице. Я чувствую в вас огонь. Почему же вы не желаете выпустить его? Дать свободу?
— Потому что ваша свобода — не свобода вовсе, — отворачивается отец Жосар. — Какая-то помесь анархии и гордыни. Что она может? Уничтожать память о целых народах? Убивать души? Бросьте. Я не пойду за вами просто потому, что Творец со мной, и повернуться к Нему спиной — значит предать и самого себя, и весь этот мир.
— Ах вот как? — Голос старика превращается в змеиное шипение, — свобода вам, значит, не нужна? Ну что ж. Я предложу ее другим. Посмотрим, что выберут они! Вам, правда, будет уже все равно!
— Знаете, — совсем опечаливается священник, — мне вас очень жаль. Ведь даже вы могли бы спастись…
— Пытаетесь уцелеть? Жалкая попытка.
— Уцелеть? Что вы… В жизни я немало всего натворил. Столько плохого осталось за душой, что мне вы, в некотором роде, окажете даже услугу — поможете искупить хотя бы часть прегрешений. Конечно, мне жаль прихожан — все-таки, столько неокрепших душ только начали путь к вере. Но если выбирать между ядом для них и мечом для себя — вы ведь понимаете, что они мне дороже. Надеюсь, в Царстве Порядка мне удастся вымолить у Творца…
— Заткнись, — злобно орет альв, сотрясаясь лицом и судорожно сжимая кулаки. — А ведь ты победил, — скрипит он, едва сдерживая крик, — я не могу оставить тебя в живых, но не хочу собственной рукой отправлять к Порядку. Только как говорит мой господин, лучше мелкая жертва сейчас, но крупная победа потом…
— Вот поэтому твоему господину никогда не победить. Творец всегда с нами, в Нем — наша сила и наша крепость, а вы — дети Хаоса, и вы слабее. Вам никогда не победить нас, как Хаосу не победить истинный Свет, — священник кротко улыбается, но старик в припадке безобразной ярости наотмашь бьет его по лицу.
— Да замолчишь ты наконец?! Сиах! Убей его! Сейчас же!
И в полумраке пролегает серебристый разрез. Воздух стонет от боли, и его дрожь почти гасит лучину. Молчит оторопевшая темнота, лишь глухой влажный стук нарушает тишину.
И сразу раздается громкий дерзкий смех. Легкий порыв ветра раздувает огонек лучины, и видно, что смеется второй невысокий гость. Длинный склонился над обезглавленным телом и тщательно вытирает длинный узкий клинок о рясу.
— А ты чего скалишься? — мрачно спрашивает старик.
— Да над шуткой же вашей, — голос сначала звучит глухо, но мгновение спустя из-под сорванного капюшона выскальзывает улыбающаяся физиономия молодого альва, — переходи, мол, к нам…
— Я не шутил. Праведник на нашей стороне был бы куда ценнее лакея вроде тебя. Ладно. Ты, — холеный палец с длинным наманикюренным ногтем указывает на оскорбленно примолкшего шутника, — приберись.
— Слушаюсь, — злобно бурчит юноша, — труп-то куда? На помойку?
— Нет. Положи на лед, пригодится для первых опытов. А вот голову… Не знаю, сожги, утопи — сделай что-нибудь, только чтобы я больше не видел эту ухмылку. Потом отправляйся в город, разузнай, что да как. А ты, — обращается он к высокому молчуну, — найди у него в кармане ключи, да пройдись по залам, убери всякий мусор, — и по щелчку его пальцев иконы на полках дружно вспыхивают. — Ничего, — бормочет старик себе под нос, — сезон в разгаре, пара недель у нас есть. Должны успеть.
— Ну что ж, задавайте ваши вопросы, — милостиво разрешил Хидейк.
Я повел взглядом. Вокруг густо цвела декораторская мысль. Она столь плотно пропитала интерьер, что многострадальная голова вновь заныла, пытаясь вместить это многообразие. Впрочем, отголоски былых страданий ничуть не мешали думать и воспринимать действительность. Спина покоилась на мягком диване, под головой была подушка, а от ступней до пояса кто-то прикрыл меня теплым клетчатым пледом. Зацепившись за этот островок вкуса и уюта, я попытался связать его с остальным убранством широченной и непомерно высокой комнаты, но тщетно — оно продолжало казаться порождением воспаленной фантазии спятившего мастера по убранству. Все цвело золотом и пурпуром: тяжелые шторы толстого сукна (последний писк миррионской моды), пузатые кривоногие кресла, рамы нескольких картин (при случае в любую из них можно было бы вставить мою съемную квартирку, а вот наоборот бы не вышло), массивная неподвижная люстра с едва заметной трубкой газопровода (из основания каждой лампы, конечно же, прорастали мясистые желто-красные лепестки), двери (которых я из своего неудобного положения насчитал не менее трех), книжные шкафы (длина которых поражала уже сама по себе, а количество книг на полках вызвало бы конвульсии у любого библиофила), столики темного дерева (кроме золотого тиснения и красной бархатной обивки украшенные затейливой резьбой) и их большой брат посреди комнаты (предназначенный, очевидно, для трапез со множеством гостей). Даже пластинки паркета, казалось, были окантованы чем-то золотисто-красным, но всмотреться пристальнее не получалось и не хотелось. Мой диван стоял у самой стены. Рядом на крохотных стульчиках, чуждых в своей простоте, примостились двое — мой клиент и незнакомый половинчик с покрытым древними шрамами, но заботливым и участливым лицом. Синий пиджак и уставленная инвентарем блестящая тележка выдавали в нем доктора раньше, чем стойкий запах медикаментов.
— Подождите! — половинчик сурово зыркнул на Хидейка, — он ведь едва пришел в себя! — Короткие, но ловкие пальцы уперлись в мои веки и одним быстрым движением распахнули их. — Постарайтесь лежать, не моргая. — Он поднял вторую руку и сосредоточился. Между растопыренными пальцами вдруг пробежали язычки пламени, стянулись к центру ладони, и мгновение спустя маленький доктор сжимал яркий шар слепящее-синего огня. — Не моргайте, я сказал! — строго прикрикнул он, когда мои веки непроизвольно дрогнули. Глаза резало от яркого света, из них потекли слезы, но я лишь бессмысленно таращился куда-то поверх доктора. — Смотрите влево. Теперь вправо. Так, можете моргать. В общем, друг мой, жить будете. Правда, не скоро. Хе. Хе. Сотрясение легкое, осложнений не наблюдается, но все же штука довольно неприятная. Тут бы полежать пару дней в тишине и покое, попить микстуру. Рецепт я выпишу, любой аптекарь приготовит и недорого возьмет. Если невмочь, — сойдет и один. Только мой вам совет — не торопитесь. Берегите нервы, не напрягайте глаза, чаще проветривайте помещение, особенно если жжете газовые фонари или курите. Организм крепкий, только позавидуешь, восстановится быстро. Вечером выпейте еще вот эту пилюлю, но не менее чем за полчаса до еды. Ладно, господин Хидейк, счет я пришлю почтой. Позвольте откланяться.
Альв лично проводил врача до дверей и сдал мелькнувшим в коридоре слугам вместе с рецептом и наказом бежать в ближайшую аптеку. Это было странно. Я-то думал, что нахожусь как раз в приемной доктора, а раз это не так, то…
— Добро пожаловать в мой скромный дом, мастер Брокк, — вернулся, гостеприимно улыбаясь, Хидейк, — пусть приветствие и запоздало, зато вы наконец-то в состоянии его воспринять. Доктор Ольт — милейшая душа, не правда ли? Манер на волосок, зато сколько профессионализма! Любо-дорого посмотреть. А уж почувствовать — и того дороже. — Он потер шею, и я вдруг обратил внимание, что кожа, недавно покрытая кровоподтеками, теперь лишь отливает нездоровой желтизной.
— Сколько я был… в отключке? — слова выходили осторожно и неохотно: горло противно першило, а во рту словно кто-то сдох и сейчас активно разлагался.
— О, не более двух оборотов, — успокоил альв, — извозчика нашли быстро, ехать было недалеко.
— Куда? То есть, где мы?
— Я же говорил, у меня дома. На бульваре Поющих Игл.
Прикрыв глаза, я откинулся на подушку. Ну да. День, начавшийся с того, что я оказался бездомным, уже превратил меня почти что в жителя квартала, где большей своей частью обитала аристократия Вимсберга. А еще ведь даже не вечер.
— Вам плохо, мастер Брокк? — участливо спросил Хидейк, — хотите отдохнуть?
— Нет-нет… — Я снова раздвинул веки, оглядывая помещение. Карнавал красного и золотого не исчезал и, по-видимому, плодом воображения все-таки не был. В комнате все так же были я, клиент и… его я только что заметил — все тот же ящер.
— У вас ведь были какие- то вопросы? — настойчиво, но не теряя мягкости напомнил Хидейк.
— Для начала — кто этот… господин? — Я читал, что у самцов ящеров чешуя крупнее и меньше блестит, чем у самок, но, к моему глубочайшему сожалению, рядом не было ни одной другой рептилии и сравнивать было не с кем. Пришлось выбирать обращение наугад.
— Мой телохранитель, — моментально откликнулся Хидейк, подтверждая недавнюю догадку, — Шаас, ты уже знаком с мастером Брокком, мастер Брокк, познакомьтесь — Шаас. Умоляю простить его за нанесенный удар, но пришлось выбирать между скоростью и вежливостью, и профессия взяла верх. Вы полезли за оружием, так что он применил самый безопасный вариант нейтрализации. Как и я, Шаас очень сожалеет и приносит глубочайшие извинения. Думаю, вы не раз еще встретитесь, раз нам предстоит работать вместе? — последние слова прозвучали чуть ли не умоляюще, и причина чрезмерной вежливости альва стала ясна.
— Не беспокойтесь, Хидейк, — расслабленно произнес я, — вы же слышали — сотрясение легкое. Я слишком дорожу своим добрым именем, чтобы из-за такого пустяка разрывать подписанный контракт. Дайте мне несколько оборотов, и я примусь за работу.
Он не скрывал облегчения.
— Восхитительно. Однако зачем же торопиться? Отдыхайте до утра, а потом уже беритесь за расследование. Слышали, что сказал доктор? И главное, как я и обещал, вы мой гость на все это время, независимо от того, чем закончатся наши поиски.
— Наши? — я уставился ему прямо в глаза, но альв не отвел взгляд.
— Конечно, наши. C удовольствием составлю вам компанию. Обещаю не путаться под ногами. В конце концов, это дело теперь касается и меня лично!
— Да, кстати… Расскажите-ка, что произошло в трактире.
— Меня пытались отравить.
— Это мы уже обсудили. Ясно, что отравитель, скорее всего, с вами знаком или, как минимум, изучал. Иначе бы он (или она) не стал добавлять яд в такой редкий напиток, не будучи уверен в том, что вы его обязательно закажете. Хотя я могу ошибаться. Насколько популярен этот ваш сок?
— Здесь? В Вимсберге? Совсем не популярен, — задумчиво произнес Хидейк, — это ведь даже не напиток, а, скорее, приправа… Сок добывается не из самого растения, а из шишек на его корнях, причем не моложе двух лет. Добыча этих шишек — занятие неблагодарное, а добыча сока — еще и неприятное, из-за его едкости. Кстати, соль нужна не только для придачи соку определенного цвета и терпкого вкуса, но и для нейтрализации вредных компонентов. Полсотни лет назад мой отец содержал в нашем поместье на Миррионе маленькую плантацию Ромли, исключительно для собственного удовольствия. Тогда-то я и пристрастился к сему опасному напитку.
— Опасному?
— Если готовишь «Царскую Улыбку», необходимо соблюдать точную дозировку. Когда Ромли смешивается с алкоголем, достаточно чуть нарушить пропорции, чтобы надолго испортить себе жизнь. Как минимум коктейль потом обзывают «Королевским запором». А вот результат-максимум совсем не так весел — мучительная смерть. Желудочный сок попадает в легкие. И не спрашивайте меня как. Во-первых, это еще толком не выяснили даже врачи, а во-вторых — я и знать этого не хочу. Достаточно помнить, что ничего хорошего от перелива или недолива вина не будет. Вот, кстати, и еще одна причина, почему плату за сок в трактирах всегда берут вперед.
Его слова прервал цокот крохотных коготков по паркету. Маленький бурый лисенок, совсем недавно отнятый от матери, резво вбежал в комнату и завертелся у ног альва.
— Кав, отстань, я занят, — прикрикнул Хидейк, но зверек отпрыгнул на пару шагов, заметался вокруг хозяина и пронзительно затявкал, приглашая поиграть. Проворно сграбастав его за загривок, альв посмотрел на меня и смущенно пожал плечами.
— Прошу прощения, — он методично почесывал зверька за ушами, от чего лисенок тихо замлел и больше не помышлял о нарушении спокойствия, — сторожевая недавно родила, пока еще не всех пристроили. Так на чем я остановился?
— На том, что неверная дозировка сока… Ромли… способна привести к смерти или запору.
— Ах, да. Так вот, еще в то время, как у нас была плантация, я как следует подготовился к тому, что когда-нибудь придется готовить «Улыбку» самостоятельно. Меня учил лучший мастер-ликерист Мирриона. И даже плату взял хотя и крупную, но все равно ничтожную в сравнении с тем, что я получил за свои деньги.
— Понимаю, к чему вы клоните, Хидейк, — произнес я, удачно попав в промежуток между предложениями. — Вы не могли промахнуться с дозировкой, а значит можно отбросить мысль, что инцидент произошел по ошибке. Полностью согласен. Более того, я прямо-таки уверен, что здесь замешан какой-то одушевленный. И в том, что он с вами прямо или косвенно знаком я теперь убежден — если бы я хотел вас отравить, и знал, что вы такой любитель редкого напитка, я бы непременно сам воспользовался бы этим соком. К тому же специфика коктейля легко бы позволила представить все как несчастный случай.
— Да. Этот одушевленный наверняка меня знает, — кивнул Хидейк. — Но точно не близко. Более того, я уверен, что он — или она, как вы верно заметили, — знает меня довольно поверхностно.
— Почему вы так уверены?
— Потому что яд, друг мой, был минерального происхождения. И будь я отравителем, хорошо знающим жертву, я никогда не стал бы подсыпать магу Земли яд, из земли и добытый! Простите, мастер Брокк. Я забыл об этом упомянуть, как-то случай не представлялся. Я еду защищать диссертацию в Эскападский Магический Университет. И я — как раз маг Земли. И именно поэтому мне удалось избавиться от кристаллов яда в организме, выведя их через кожу. Не знаю, случалось ли подобное прежде, но инстинкт самосохранения творит чудеса, не находите?
Люблю смотреть на весеннее небо перед закатом. Небо, которое уже не несет на себе тяжелую печать зимы и еще не приобрело ясности лета. Когда жирные сизые тени стекают сверху, заливая густой тенью еще не до конца пробудившуюся землю, а между ними обрамляет горизонт яркая полоса солнечного света, усеянная прожилками редких облаков. Нестерпимо медленное сражение света и тьмы всегда навевает на меня мысли о нереальности окружающего мира. Словно мы не живем, а застыли на картине искусного безумного художника, одержимого контрастами. Цвета становятся резкими, ненастоящими, слишком четкими. Кажется, стоит бросить взгляд вдаль — и разглядишь крошечное насекомое на ветке гигантского дерева посреди леса на каком-нибудь дальнем, еще не открытом острове. Простое созерцание весеннего мира помогает отвлечься от волнений и раздумий, забыть о тяжести бытия и наконец-то сосредоточиться на деле.
Я размазал взгляд по оконному стеклу и принялся мысленно раскладывать все по полочкам. Служанка принесла обед — тушеные овощи с тонко наструганным жареным мясом в мелких крапинках специй, поставила рядом графин с фруктовым соком и, не мешкая, удалилась. Не успела закрыться дверь, а я уже слепо нашаривал вилкой третий кусок. Пища незаметно проскочила в живот, не оставив и толики вкуса, а вот сок оказался кстати. Потягивая густую, чуть пряную жидкость, я отрешился от всего, кроме размышлений.
Итак, проблема — похищение карлика. Да не простого, а царских кровей. Что известно о похищенном? Посол Боргнафельда на Материке. Имя — Тродд. Фамилия… Фамилию правящей династии карликов не помню, но если что, в газете она, вроде бы, была. Но который принц? Младший, старший, девятый? Помнится, у Борга Пятого только сыновей — дюжина душ, а еще дочки. В их языке что принц, что принцесса — одно. То ли дело альвы, те не успокоятся, пока не придумают для простейшего понятия пяток запасных наименований. Ну что ж, первым делом нужно разузнать побольше о пропавшем.
Далее. Зачем похитили карлика? Сразу два очевидных варианта: выкуп или провокация. Второе кажется маловероятным. Злить карликов решится не каждый идиот, к тому же, запирая себя в городе, который примет первую волну их злости. Корабль уже на подходе к Вимсбергу, и гвардия Борга вот-вот шагнет на мостовые Морской столицы. Если первыми до преступника доберутся полиции, судьбу его тоже не назовешь завидной. Значит, для полноценной провокации преступникам (не станем даже рассматривать мысль, что похищение мог спланировать и совершить один одушевленный) необходимо как можно скорее из Вимсберга убраться. Пожалуй, на такое безрассудство могли бы решиться какие-то безудержные радикалы, но муэллисты не полезут к карликам, а пагнатов в наших краях отродясь не видали. Оставим версию в уме, но не слишком близко к поверхности. А вот к мысли о выкупе присмотримся внимательнее. Чтобы получить деньги и выйти сухим из воды, похититель должен только избегать встреч с департаментами и карликами. Затаиться, залечь на дно там, где никто не найдет или не станет искать, а затем проработать особо хитроумный вариант обмена пленника на звонкую монету. Мысль схематичная, но в целом живая. Во-первых, жители Вимсберга перед представителями власти теряют речь и память. Чужаков они не любят, а при встрече с Магической полицией ведут себя вежливо, но дурачками прикидываются все поголовно. Значит, под подозрением окажется чуть ли не весь город. И как тут искать шайку преступников, если они возьмутся вести себя как все? Тут никаких актерских талантов не нужно. Скорее всего, расследование закончится парой бесполезных кабацких драк. Во-вторых, лабиринты наших улиц — лучшее место, чтобы запутать следы и придумать план по обмену. Ведь в городе, где можно просто свернуть за угол и исчезнуть (не всегда по собственному желанию), затеряться проще простого.
Хорошо. С вопросом «
Я подлил сока в бокал, с удивлением обнаружив, что графин почти пуст. Видимо, эта добавка была первой осознанной. Но мысли тут же потащили меня дальше.
Переходим ко второй главной проблеме. Покушение на Хидейка. То, что под влиянием момента казалось ясным, теперь выглядит куда мутнее. Конечно, легко связать интерес альва к похищению Тродда с чьим-то желанием ему помешать, но… Когда несколькими оборотами ранее я переварил его признание в принадлежности к школе Земли, то зачем-то потребовал объяснений и незамедлительно их получил. Конечно, это ни на грамм не помогло. Он действительно аспирант, действительно из богатой семьи и действительно нанял меня исключительно из желания подстраховаться. Бред? Не думаю. Всего две встречи с этим одушевленным убедили меня в том, что он и впрямь способен на такую экстравагантность. Плюс деньги, которые он намеревался мне платить и эти покои (назвать их жилищем не позволяет совесть) убивали лишние вопросы еще на подступах к горлу. Но я их все равно задал. И узнал, что никаких врагов, достаточно могущественных для подобного покушения, у него нет. Просто не успел юный иностранец никому насолить. А соперники Хидейка по научным диспутам до физического устранения не опустятся — им важно победить интеллектом, да так, чтобы все видели позор оппонента. Так что, и впрямь дрогнула рука, мешавшая коктейль? А откуда тогда минеральный яд? Как бы то ни было, глупо разбрасываться версиями на первых шагах расследования, так что постороннее вмешательство держим в уме. Да и слова клиента — еще не венец истины. Иногда можно нажить врага походя, не заметив. А значит, глядим в оба. Ничего определенного пока сказать нельзя, так что будем считать рабочей самую живую версию — о связи покушения с похищением.
За окном стемнело, а графин опустел. Я покосился на шнур для вызова слуги, но тут же передумал. Ну его, пусть уберет с утра. Голова слегка кружилась, все еще немного подташнивало. Я опустился на диван и закрыл глаза, расслабляясь, как предписал доктор, и попробовал погрузиться в сон.
Между вечером и ночью есть безымянный промежуток, когда в окнах гаснет свет, фонари дремотно тускнеют и мир ненадолго умолкает. Оборот-другой спустя где-то загремит смех и начнется гулянка, где-то одеяло натянется до макушки, отправляя очередного странника в мир сновидений, а где-то от искры игривой возни полыхнет пламя страсти. Но на пару оборотов все замирает, будто долгим вдохом, и только в это время некоторые одушевленные чувствуют себя полностью живыми.
К этим немногим принадлежал и Хидейк. Когда особняк сонно притих, альв в одном лишь халате, с неизменным посохом, босиком вышел в сад, первые деревья в котором посадил еще его отец — дипломат на службе Его Высокопревосходительства. В очередной раз отправившись на Материк, пылкий миррионец решил, что по горло сыт однообразным стилем гостиничных хозяев. На чужой земле, в чужой стране он ощущал чужим себя, и когда тоска по родине стала нестерпимой, перешел к решительным действиям. Не оправившийся после Раскола город легко и сравнительно недорого отдал видному гостю кусок земли, и тот среди грязи и праха воздвиг дом своей мечты. По старой альвийской традиции, сначала посадили деревья. Самые разные, но подобранные с оглядкой на климат портового городка, которому через полсотни лет предстояло с гордостью назваться Морской Столицей и целеустремленно пойти ко дну греховного моря. Едва аллеи покрылись зеленым пушком, к работе подключились строители. Не прошло двух лет, и на бульваре Поющих игл вырос шикарный особняк. Все в нем говорило о том, что хозяин не гонится за модой, а создает ее заново. И впрямь, когда саженцы превратились в редкую, но живописную рощицу, интерьеры лучших домов Вимсберга уверенно шли в направлении, которое задал когда-то Хидейк-старший. Задал — и убрался обратно на Миррион, править подпорченное вездесущей вимсбергской сыростью здоровье.
Его сын жил в особняке во время учебы в Магическом Университете и с удовольствием ухаживал за садом, но вовсе не следил за жилищем. Пока домоправитель орал на мебельщиков и ломал голову, как угадать желания старшего хозяина, способный студент следил за поставками удобрений и своевременной поливкой. Удивительно, но вдвоем они достигли впечатляющих результатов — дом поражал ухоженностью, а густая роща превратилась в настоящее убежище от мирской суеты.
Чем альв и пользовался почти каждый день, особенно полюбив краткий промежуток времени, когда ночь еще не наступила, а вечер уже закончился.
Он медленно углублялся в сад по тропинке. Весной, когда деревья зацветали, даже могучие городские ароматы не могли пробиться сквозь плотную стену жадных до влаги эвкалиптов. Деревья пили дождь, а Хидейк полной грудью вдыхал ароматный, напоенный мельчайшими крохами пыльцы воздух и смотрел вверх. Там, осыпанные белыми и розовыми звездами, тонкие ветви касались друг друга, образуя невесомые своды и колонны. Он слышал легенды, будто альвы, жившие до появления Архипелага, строили дома именно так — убеждали деревья сплетаться в нужные формы. В такие моменты он верил старым сказкам. Под босыми подошвами масляно постукивала галька, отобранная у побережья в незапамятные времена. Не нужно было отрываться от неба, чтобы смотреть под ноги. Даже утопая глазами в звездах, он знал, когда каменистая тропинка закончится и сменится мягким песком. Хидейк остановился на берегу искусственного озерца. Некогда здесь бил родник, поверх которого выстроили каменный колодец, но нынешние хозяева усадьбы решили по-другому. Они освободили источник, расширили и углубили яму, получив прелестный альков в эвкалиптовой роще, где покой ждал и утомленного болтливыми коллегами чиновника, и изнемогшего от веселья студента.
Кроны деревьев расступались над озером. Звезды искрили воду, ныряли вглубь, манили, подмигивая, и Хидейк с радостью поддался. Халат упал на удобную резную скамеечку, посох прислонился к ее спинке. Темная гладь призывно дрогнула, и юноша, не сдерживаясь боле, глубоко вдохнул, прыгнул, с силой вытянув руки над головой, и стрелой пошел ко дну.
Альв опускался все глубже, не загребая воду, не отталкиваясь, просто расслабившись и отдавшись чуждой ему стихии. И та оправдала доверие. Она мягко впускала его в свои недра, даже у самого дна не пыталась давить на грудь и не выталкивала возмущенно прочь. Движение замедлилось, Хидейк плавно перевернулся, и вскоре ноги коснулись булыжников на дне, которые вода за долгие годы превратила в гладкий, мягкий от пушистого водяного мха пол. Сознание всколыхнулось, послушные камни завозились, поползли, складываясь в уютное ложе. Несколько мгновений он, бережно храня остатки воздуха, лежал на нем и смотрел на звезды. Их свет, преломленный толщей воды, зыбкий и робкий, кружил душу в водовороте восторга и тоски, незнакомых стольким одушевленным, чьи головы гнутся к земле под грузом повседневных забот. Расслабив мысли, юноша позволил камням вернуться на место, оттолкнулся от них и поплыл навстречу свету. Поверхность приближалась, и с каждым мигом он все ярче ощущал контраст между подводным миром — царством звенящей тишины, и миром наземным, где даже молчание бывает оглушительнее крика. Но светлые и возвышенные мысли стремительно исчезли, когда альв понял, что озеро не собиралось выпускать его на поверхность. Он выставил руку — и она встретила упругую непроницаемую пленку. Где бы Хидейк ни пытался вынырнуть, вода словно уплотнялась, превращалась в невидимую преграду, мягко толкавшую его обратно. Он словно попал в детский кошмар, где ты со всех ног бежишь от опасности, но остаешься на одном месте. Нестерпимо хотелось дышать.
Мысль заметалась в поисках выхода. Сначала она стрелой ринулась ко дну, вздымая камни не успевшего рассыпаться ложа. Она хватала их со дна и несла к поверхности, но Вода с легкостью погасила его усилия. Хидейк понял, что задыхается. Близкая гибель придала ему сил, и он в отчаянии направил их на берег. Послушный песок заструился, потек в озеро, туча мелких крупинок пробила растерявшую дружелюбие воду и воронкой взвихрилась вокруг альва, сжалась и превратилась в непроницаемый кокон, хранивший форму хидейкова тела. Юноша ухватился за струю текущего песка, и в несколько рывков вырвался на поверхность, жадно заглатывая вожделенный воздух. Случайно вдохнул песчинку, надсадно закашлялся, и… Тишина. Лишь томный ветер вяло шелестел листьями эвкалиптов. Но альв не торопился освобождаться от песчаного доспеха. Он сделал несколько шагов к скамейке, туда, где лежала одежда и, что куда важнее, посох. И тут началось по-настоящему.
Пара толстых веток с истерическим визгом вытянулись струной, их кончики стремительно набухали, а стволы на глазах сохли, съеживаясь. Не размышляя, он кинулся на землю и покатился прочь. С треском лопнула кора. Острые, как шпаги, струи древесного сока вспороли землю там, где мгновение назад были ноги альва. «Не размышлять!» Кокон взорвался, рванулся во все стороны острыми песчинками. Жалобно зашептали пробитые листья, пролегли тонкие порезы по мучительно взвизгнувшим деревьям. А Хидейк, отпустив песок, бежал к посоху. На ходу он, уродуя ухоженные тропинки, выхватывал из земли куски гальки и посылал в полет, не заботясь о направлении. Отдача от каждого воззвания вонзалась в голову, словно гвоздь.
Озеро прянуло ворохом струй, вокруг ног с хлюпаньем обернулся толстый водяной хлыст и потащил альва в некогда спокойную, а ныне разверстую хищной пастью глубину. Из бурлящего зева выпростался пук нитей потоньше и безжалостно захлестал по спине, покрывая голую кожу широкими кровоподтеками. На помощь снова пришел песок — под яростным напором Хидейка он с шорохом потек вверх. Мгновение спустя озеро окружила легкая, блестящая и очень прочная стена. Прозрачное щупальце разрезало пополам, и оно, лишившись основы, немедленно растеклось мертвой лужей. Альв хрюкнул, бешено зачерпнул мыслью взмокшей земли, слепил большой ком и метнул туда, где деревья смыкались самой плотной стеной. Не угадал. Наказание последовало сразу. Лишившись управляющей мысли, барьер вокруг озера исчез, и оно немедленно отозвалось — новый водяной канат выбрызнулся наружу и взлетел над головой юноши.
Когда подчиненная чужой воле стихия тяжело обрушилась на Хидейка, тот плюнул на мысли и положился на инстинкты. Невольно подкрепляя мысленные приказы жестами, он ухватился за траву, рухнул на спину и покатился, заворачиваясь в дерн, словно в ковер. Глухой удар — ревущая струя рубанула по заслону, — руки моментально онемели. Он вновь откатился в сторону и отпустил стихию. Еще перекат! Голова кружилась, но выхода не было, и новый удар он нанес… себе под ноги. Земля задрожала, во все стороны по ней побежали гулкие круги. Невидимый противник был силен, но явно не хотел импровизировать. Прозрачные щупальца не выдержали тряски, и растворились усталой рябью. Альв попытался урвать момент и отдышаться, но куда там! Озябшим мокрым ногам вдруг стало тепло. Он глянул вниз и с проклятьем отскочил: враждебный маг сменил тактику и воззвал к подземным ключам. Вот только вода оказалась неожиданно горячей! Когда из земли забила струя пара, Хидейк отскочил, но тут же заныла обожженная нога — враг принялся за обстрел всерьез, и гейзеры рвались наружу один за другим. Закрывать каждый было пустой тратой оставшихся сил. Пригодился бы посох, но где прячется враг? Звать на помощь? Некого, некогда, да и нечем. Он затравленно оглянулся. На берегу уныло дремал старый, поросший мхом булыжник, помнивший, должно быть, еще прежних хозяев этой земли. Хидейк, скрипнув зубами, приказал почтенному валуну расколоться на части, из последних сил сосредоточился на острых обломках и уже на пределе раскинул их веером вокруг себя. Если противник видел альва, хотя бы один каменный снаряд должен был его задеть. Есть! Едва слышный вскрик. Очередной хлыст, взметнувшийся было из озера, со звоном разлетелся. А Хидейк, который до боли в глазах вглядывался во мрак, увидел, как от ствола к стволу шмыгнула еле заметная тень.
Откуда в нем только силы взялись.
Рывок! Земля под ногами вспучивается. Рывок! Бугор пружинит, и резко бросает альва к скамье. Рывок! Хидейк хватает посох и несется к деревьям. Рывок! И струя воды, простая, бесхитростная струя, даже не облеченная в форму, бьет в спину, но он падает в нужном направлении.
Обдирая кожу о ветки, альв мячиком катится в кусты и едва не врезается в нечто коренастое, но определенно живое. Неведомый враг с головы до ног закутан в темное тряпье. Полувсхлип — и негодяй бежит. Хидейк несется следом, на ходу выкрикивает слово власти над артефактом, и шероховатый камень посоха съеживается в гладкую обсидиановую рукоять. Клинок почти задевает убегающего, но тот не глядя зачерпывает воды из озера, и прозрачный щит возникает за его спиной, бьет альву в лицо тучей брызг, мгновенно опадает, но успевает сделать свое дело. Уцелевший убийца длинными прыжками добирается до озера и останавливается. Тянет в беззвучной мольбе руки к озеру. И вода отвечает. Кипит, шелестит, пробуждается.
Гигантская туша полувыпрыгивает — полувыплескивается на берег. Разворачивается уродливым цветком, протягивает к альву беспалые лапы, разевает кривую прозрачную пасть. В бесформенном наросте посреди
Хватило бы даже одного шага и одного удара мечом.
Да только некогда ни шагать, ни замахиваться.
Вот-вот сомкнутся гигантские и, что даже обидно, по-сути своей жидкие жвала…
Хидейк зажмуривается, чувствуя, как из глаз сочится кровь, и животным, полубессознательным порывом взметывает весь берег озера и добрый кусок парка беспощадным вихрем глиняного крошева.
Словно бочку воды вылили. Где было чудовище — облачко водяной пыли. Рыбка разевает рот на песке.
Маг попросту не успел оставить
Каменный клинок тихо хлюпнул. Хидейк произнес формулу освобождения, и тягучие капли упали на песок. Дрожащими руками ухватился за вернувший себе форму посох. Медленно побрел к скамейке. Вяло подхватил мокрый и грязный халат. Прислать утром слуг — пусть заберут тело и сдадут в морг. Для бедных. И… про голову пусть не забудут… Вон куда закатилась. Потеряется еще… начнет гнить… изрядный казус… выйдет.
Волоча дорогую тряпку, альв медленно зашаркал к особняку.
Его хватило на целую дюжину шагов.
Это — Рыбацкий квартал Вимсберга. Спутанная и замшелая сеть переулков, что так и не доросли до полноценных улиц. Здесь всегда сумерки, даже если в небе ярко светит солнце. Все дело в особом настроении, пропитавшем окрестности — дома, одушевленных и даже грязь, которой обильно покрыто все зримое пространство. С грязью сожительствует запах. Уникальный аромат, который с полным правом можно назвать визитной карточкой Рыбацкого квартала. Причудливая смесь дохлой и живой рыбы, дешевой выпивки, злобы, боли и страха способна лишить обоняния самый нечуткий нос. Местные жители ни за что не признаются, но они всегда чего-то боятся. Многим страшно показаться слабыми. Слабые не выживают. Клоака Морской Столицы переполнена отбросами общества, и за каждым углом здесь поигрывает ножом жестокий естественный отбор.
Кому не скрыть слабость, боятся утратить ценность. Если не можешь защититься от обидчика — стань ему нужным. Закон выживания в Рыбацком квартале давным-давно растворил слово «позор». Разве есть что-то неестественное в стремлении продлить существование? Глупый вопрос для этих мест. Не поймут. А непонимание, конечно же, может закончиться для непонятого плачевно.
Есть и другие. Они тоже боятся, но страхи их не столь просты. Подчас они сами не могут понять, от чего так яростно колотится сердце, а мир перед глазами вдруг на миг охватывает дрожь. Такова Росцетта Гримп. Сейчас она, терзаемая неясной тревогой, со всех ног несется вглубь квартала. Туда, где несколько лет назад на черное полотно столичной Клоаки лег белый мазок и превратился в маленькую уютную церковь.
Но мысли девушки куда проще. Да что там, их, почитай, и вообще нет. О чем тут думать, если грудь жмет неясная тревога, и что-то в глубине души твердит лишь: «спеши!» И ноги сами несут вглубь квартала, к деревянной двери с молотком в форме священного Круга. А по ту сторону тяжелых створок уныло шаркает сама судьба. И хотя друг о друге они до поры не знают, встреча близка, и поверь, дорогой читатель, она будет яркой.
Умом Росцетта всегда понимала, что любой одушевленный является в мир ребенком, а потом, когда жизнь слой за слоем срезает с него жажду познания, превращается в разумную взрослую особь. Но о себе она предпочитала думать, что родилась взрослой женщиной с холодным сердцем. Так было проще. Сестры Порядка в приюте постоянно твердили, что стыдиться происхождения — несусветная глупость, но при этом они стыдливо прятали глаза, а те, что не прятали, изо всех сил старались не дрогнуть лицом. Но позорная метка, которая потом прилипла к ней в Рыбацком квартале, не звучала ни разу. «Ублюда». За все пять лет жизни среди городского отребья, она так и не привыкла к мерзкому словечку. Хмурые соседи роняли его равнодушно, без презрения или злости — просто чураясь длиннющего «незаконнорожденная» или вежливого «полукровка». С такими, как Росцетта, можно было не церемониться. Нелепая и неестественная связь человека и эгггра редко приносила плоды, а созревали они и того реже. И никогда — практически никогда — не случалось, чтобы случайные родители оставили дитя при себе. Росцетте повезло, что эггритянка не вытравила плод или не задушила ребенка во младенчестве. Хотя уместно ли говорить о везении?
В приюте девушку, случалось, одолевала черная тоска, и она по многу оборотов размышляла о своей душе. Что бы та сделала, если бы мать поддалась соблазну и разлучила ее с телом? Представляя себя маленьким бесплотным комочком, Росцетта могла отвлечься от любого горя, и в том находила свое спасение. Когда мир становился жестоким, она запиралась в своей комнате, заворачивалась в одеяло и занавешивала мир грезами о бестелесном существовании. Она думала о белых облаках, скачущих по ним солнечных зайчиках, и представляла себя одним из них.
Человек с темным морщинистым лицом и таким же прошлым, преподавал в приюте историю. Знал он много, но говорил нудно, и особо нетерпеливые ученицы, бывало, вытворяли что-нибудь эдакое. Хихикнет кто громко, или с подругой перемигиваться начнет, не скрываясь. Таких непослушниц хмурый учитель оставлял после уроков. И шальных девиц как будто подменяли. Они становились настоящими дамами — вели себя тихо, смотрели в пол, мало разговаривали. И никогда не улыбались.
Досталось и Росцетте. Девочка к пятнадцати годам так выросла, что едва проходила в двери приюта, и обычные притолоки и парты с каждым днем все больше походили на злейших врагов. Удивительно ли, что в один ужасный момент, когда ей по какой-то надобности пришлось наклониться к соседнему ряду, раздался страшный треск и бедняжка под сдавленное, но не менее от того едкое хихиканье одноклассниц, очутилась на полу в груде обломков и щепок?
— Мистрисса Гримп, — шуршащий голос преподавателя метлой смел смешки и класс моментально притих. — Это невероятное, вопиющее бескультурие.
Она хотела возразить, оправдаться, но не могла вымолвить и слова — при ударе девушка так приложилась крестцом о какой-то обломок, что от острой боли перехватило горло.
— Отправляйтесь немедленно к эконому и сообщите о провинности. Пусть принесет новый стул. А после уроков извольте в мой кабинет.
Конечно же, тяжелый взгляд престарелого эконома не стал точкой в истории росцеттиных несчастий. Настоящий ужас поджидал ее вечером в кабинете историка.
За пару лет до того воспитанницам приюта устроили экскурсию вдоль вимсбергского побережья. Когда пароплав, на палубе которого ойкали от восхищения полтора десятка девчонок, поймал вечернюю волну, все страшно перепугались. Росцетта навсегда запомнила то тягучее мгновение, когда под ногами не осталось опоры и мир замер в бесконечном вдохе. Все, что только что казалось незыблемым и ясным, на миг уподобилось детской акварели — казалось, достаточно капли воды, чтобы реальность растеклась бесформенной кляксой.
Учитель аккуратно запер дверь за ее спиной, подергал, для надежности, ручку и обернулся, сурово складывая руки на животе. Большие пальцы помолотили по воздуху.
— Ну-с, юная мистрисса, и что же мы будем с вами делать?
Ответ, который он попытался дать на собственный вопрос, будто вернул ее на палубу подпертого волной пароплава. Все, что Росцетта знала и думала, мир, который она видела вокруг себя, дрогнул и принялся бледнеть. Вместо него отовсюду потянулась мерзость, что явилась извне, затаившись в глубоких порезах морщин, припав до поры к донцам холодных темных глаз.
Все — Гадкое! Неожиданное! Невозможное! — что он делал… что хотел с ней сделать… что обещал сделать… и пытался сделать… — было ощутимым и нереальным одновременно. Мысль услужливо попыталась подсунуть белые облака и даже пустила под крепко сжатыми веками хоровод солнечных зайчиков, но вдруг что-то произошло. Во вращении окружающего мира какая-то очень важная часть Росцетты вдруг встала на свое место.
Пожар в горящих от вожделения глазах учителя задушила липкость внезапного ужаса.
Красная от стыда и отвращения, гигантская девочка-подросток занесла могучую длань над сжавшимся в жалкий комок человечком и отвесила такую оплеуху, что тот надолго погрузился в забытье.
Но поверили, конечно, ему. Уж очень убедительно брызгал мужчина слюной, потрясал кулаками и вопил, что не потерпит такого обращения от нерадивых учениц. Росцетта не отнимала лица от мокрой насквозь подушки и думала лишь о том, что теперь ее непременно прогонят прочь.
А старшая Сестра Порядка вызвала ее к себе и долго молчала, вперив немигающий взгляд в перепуганные девичьи глаза. В конце концов, Росцетта расплакалась и попыталась рассказать наставнице, как плохо ей было там, в руках старого мерзавца, который…
Но ответом было сухое и чуждое молчание. Когда слова и слезы иссякли, она услышала лишь «Подумай о душе, девочка. Вспомни, сколь губительна для нее ложь, и не гневи Порядок. И не вздумай болтать о своих выдумках».
Маленькая, уютная комнатка, когда-то бывшая убежищем от мирских тягот, казалась ей в ту ночь настоящей тюрьмой.
На следующий день учитель не явился на занятия. Не появился он и через день. Через неделю Росцетта почти что уверилась, что больше никогда не встретится со средоточием своих кошмаров. Историю теперь вела сама старшая Сестра, и, несмотря на обиду, девушка была в восторге от ее немного скучной, но очень доходчивой манеры.
Но он вернулся.
Две недели спустя морщинистый человек вошел в приют, и лишь бледно-желтое пятно, плохо прикрытое моноклем, напоминало о произошедшем. Он поздоровался с настоятельницей, влажно плеснул глазами по классу, повесил на вешалку сюртук и долго разглаживал его плечи.
Росцетту трясло, но учитель не задавал ей вопросов по пройденному материалу, не здоровался в коридорах и будто вовсе о ней забыл. Даже когда девушка прямо на уроке нечаянно уронила пенал и по полу громко застучали карандаши, он лишь недовольно кашлял, пока она судорожно собирала рассыпанное.
А потом он оставил после уроков Аделию Вар. Перепуганная Росцетта попыталась защитить маленькую худую орчанку, но словно о стену ударилась. Одноклассницы, которые не знали об учительских страстях, смотрели с недоумением, а те, что знали — с холодной злобой. Не понимали, с чего кому-то избегать участи, которой не удалось миновать им самим. В этом разнородном безразличии протесты Росцетты тонули, как пылинки в грязной луже.
До самого вечера она яростно вжималась в подушку и выла от злости пополам с отчаянием. С темнотой вернулась Аделия, но к себе в комнату не пошла. На едва гнущихся ногах она перевалилась через порог росцеттиной комнаты, обняла единственную оставшуюся подругу и молча разрыдалась.
Больше никто не услышал от маленькой мистриссы Вар ни слова — на следующее утро она бросилась вниз головой с крыши. В каком-то смысле, жизнь ее завершилась там же, где и началась — у дверей приюта.
Что делала узнав о том Росцетта, — она не помнила сама. Сознание вернулось лишь тогда, когда окровавленный кусок мяса в лохмотьях дорогого сюртука перестал однообразно выть и намерился уползти. Под стол, в шкаф, в дверь — лишь бы прочь, лишь бы подальше от обезумевшей великанши.
Но та уже пришла в себя и бессильно опустилась на пол, не видя разгрома, который учинила в беспамятстве, не слыша надсадного перханья придушенного убийцы.
Так Росцетта стала первой девочкой в приюте, угодившей в карцер — холодную каморку под парадной лестницей. Монахини, воспитанники и учителя хранили растерянное молчание. Ждали священника.
Замерзшей и затекшей от тесноты комнатенки, не рассчитанной на великаншу, Росцетте сразу понравился отец Жосар. В усталых глазах маленького человечка не было и следа привычного показного равнодушия или презрения к полукровкам, зато доброты и понимания там хватило бы еще на двух росцетт. Едва она осталась со священником наедине, как не выдержала и от души разревелась.
Но это случилось лишь после того, как Жосар сумел-таки убедить хозяек приюта в собственной безопасности. Решающим оказался поистине непобедимый аргумент «На все воля Единого, и милостью Его Порядок с нами». Сестрам Порядка спорить с этим утверждением было не по чину, и молодой священник за руку вывел гигантскую девочку из тьмы.
В гостиной Росцетта как следует выплакалась, и лишь когда слез не осталось приступила к рассказу. Отец Жосар оказался самым благодарным слушателем за всю ее жизнь. Он ни разу не перебил, не отвлекся, не нарушил ни звуком, ни жестом и без того порожистый поток мыслей — лишь иногда одобрительно хмыкал. И все время смотрел в глаза. А она не могла отвести взгляд. И говорила не останавливаясь.
Выслушав до конца, священник наконец отвел взгляд, и словно оборвалась незримая нить — голова Росцетты немедленно склонилась. Нежный порыв воздуха едва ощутимо приподнял несколько волосков на затылке, когда он тихо благословил ее и вышел. Но она не испугалась. Странным образом молчание отца Жосара разбудило в ней неясную надежду.
И правильно. Вскоре вошли Сестры. За несколько оборотов Росцетту вымыли, переодели и вывели прочь.
Был поздний вечер, и по улице — болезненно голубой от яркого газового света — сновали туда сюда одушевленные всех видов и мастей. Это потом, через несколько дней, она начнет замечать грязь и убожество, сочащееся изо всех щелей, а в тот миг глазам Росцетты Гримп, девочки-подкидыша, девочки-ублюдка, открылся невероятный иной мир, который она до сих пор видела разве что в мечтах. Этот мир сверкал и двигался, весело ухмылялся каждым окном, подмигивал из-за стекла каждого фонаря, звонко щелкал колесами экипажей и добродушно пофыркивал редкими паромобилями.
За полсегмента девочка испытала больше, чем за пятнадцать лет, которые ей запрещалось приближаться к высокой живой изгороди. Конечно же, она читала книги и видела далекие крыши и шпили на горизонте, но сейчас город надвинулся на нее, обнял и закружил в танце. Да таком залихватском, что у Росцетты перехватило дыхание, она задохнулась и поняла, что падает. Крепкая рука ухватила под локоть, придержала, помогла прислониться к ограде. Девушка глубоко задышала и только тогда ее отпустила надежная рука отца Жосара, который добро улыбался ей снизу вверх.
Священник приехал не на одной из стальных машин, как она мечтала с тех пор, как Сестры рассказали, что произошло. Впрочем, повозка, которой правил грозный и молчаливый кучер, очень уж чуждый суетливому великолепию города, оказалась простой, но добротной. Священник помог ей забраться и отвез туда, где ждала комната вдвое больше ее кельи в приюте, обязательные завтрак и ужин, ответственная должность домработницы и в остальном — полная свобода. Хозяева дома — престарелые хоблинги — оказались очень дружелюбной парой. И хотя что муж, что жена были изрядно невоздержанны и остры на язык, они быстро подружились с квартиранткой. Та с жаром принялась за новые обязанности, чем окончательно покорила Марагду, хозяйку дома и по совместительству главу семьи. Пусть со стороны дуэт юной, но почти уже трехметровой великанши и сухонькой пожилой хоблинги казался комичным, вслух об этом никто не говорил.
Через полтора года Росцетта с удивлением поняла, что не просто прижилась в маленьком домике, но словно провела в нем всю жизнь. Марагда заменила ей мать, а Жосар… Она не знала, как выразить свои чувства. Он стал ей не только духовным отцом, но и тем, родным, которого она никогда не знала, но хотела бы видеть именно таким. Он был и старшим братом, защищавшим от любой, даже воображаемой опасности. Такое чувство родства было для нее внове, и она немного смущалась блаженства, которое охватывало ее после еженедельной исповеди, когда рука священника касалась ее головы. За этой маленькой ладонью можно было спрятаться от любых опасностей, и в душе Росцетты царили мир и спокойствие.
Она так и не поняла, почему весь город звал их район клоакой. Конечно, там было ужасно грязно и иногда нестерпимо воняло рыбой, зато все до единого соседи были по-своему приветливы и, в общем-то, добры. Воспоминания о том, как за провинности ее ставили в угол, а в затекшие колени больно впивались сухие горошины, выцвели и превратились в далекий замшелый кошмар. За какую-то оплошность Марагда могла и наорать, но рядом с ней и ее добродушным мужем Росцетте самой хотелось делать все на совесть.
Без малого год прожила она в Рыбацком квартале. Прозвище «ублюда», которым наградили ее соседи, сначала страшно тяготило Росцетту. Оно не просто мерзко звучало — будто кто-то от души сплюнул на мокрую мостовую, — но каждый раз напоминало о недоразумении, из-за которого великанша явилась на свет. И все-таки, мало-помалу, девушка и нелепый ярлык свыклись, потянулись друг к другу и незаметно сроднились. В какой-то миг стало ясно, что рыбаки и в мыслях не имели ее изводить — напротив, они принимали ее чуть ли не за свою и относились, как к своей — с добродушным полупрезрением. И уж подавно не собирались они тратить на нее настоящие оскорбления, которые хранили и лелеяли только для лучших друзей. Крепко завернутое словцо считалось в Клоаке настоящим произведением искусства, и умельцы заковыристо ругаться всегда были в почете.
Ух, и накраснелась же Росцетта, прежде чем все поняла! И получила в довесок еще одно озарение — рыбакам было лень запоминать имена. Они глядели на поверхность, черпали с нее горсть и лепили удобную кличку.
Она успокоилась. Дни стали веселыми и безмятежными: она помогала Поззу, мужу Марагды, латать сети и чистить рыбу, помогала хозяйке дома в уборке и бегала в гости к новой подружке, портнихе Врее Гоммельхафф, болтать о том да о сем. А вот ночь не упускала возможности подпортить ей жизнь. Иногда в ее сны пробирался хмурый историк, избитый и оборванный. Он смеялся окровавленным ртом, тряс прикрюченным пальцем и тыкал куда-то ей за спину. Каждый раз она изо всех сил боролась с желанием обернуться. Каждый же раз проигрывала и с размаху билась взглядом о нелепое, изломанное тело Аделии с жутко вывернутой шеей. А еще бывало, она просыпалась в слезах от вида окровавленного отца Жосара, который тянул к ней сломанные руки и звал на помощь. Но самые страшные сны снились реже, хотя после них она весь день ходила как в тумане. В этих грезах тоже был отец Жосар. Только он не был собой. Кто-то смотрел на Росцетту его глазами, а ухмылялся при том чужой, злобной улыбкой. Ровные желтые зубы под ее пристальным взглядом превращались в кривые и острые клыки, облитые блестящей слюной гадкого незнакомца. Незнакомец бессвязно орал, тряс руками и зачем-то распахивал полы черного плаща, за которыми клубилась жирная дымная тьма.
Она часто ходила в храм — не только ради молитвы, но ради общения со своим единственным настоящим другом — живым и настоящим. Его мягкий голос был так не похож на визгливый вой из снов, к немалому собственному удивлению, разрыдалась во время исповеди и рассказала о кошмарах отцу Жосару. Тот слушал так, как умел только он, — с молчаливой любовью, — и обещал молиться за нее. И строго-настрого наказал не ждать, пока Хаос как следует позабавиться, а сразу бежать в церковь.
Молитвы ли Жосара были тому причиной, или собственное росцеттино спокойствие, что поселилось в душе после той исповеди, но только черный человек почти что пропал из снов. А когда возвращался, и слепой ужас запускал липкие пальцы ей в голову, великанша просыпалась и без лишних размышлений мчалась в храм.
Так и сейчас — терзаемая страхом, она бежит за спасением.
Ведь сегодня черный незнакомец был не просто похож на отца Жосара. Исчезли клыки и страшные глаза, не было воплей и судорожной пляски рук. Священник мертво глядел сквозь нее застывшими глазами на лице, в котором жизни было не больше, чем в грязных булыжниках мостовой. В руке отвратительное подобие держало длинный ржавый нож и медленно, бездумно водило по щекам. Лохмотья плоти бесшумно падали к ногам Росцетты, а за ними оставалась непроглядная тьма, в которой что-то жило и двигалось. Почему-то девушка знала — когда упадет последний лоскут дорогого ей лица, это что-то вырвется на свободу.
И сейчас, когда она едва выбралась из омута кошмара, тяжелая деревянная дверь с молотком в форме священного Круга — единственная преграда, способная уберечь, отгородить от безумия
А мы, дорогой читатель, заглянем в храм, где к той же двери с другой стороны приближается второй актер трагедии, что вот-вот разыграется под оскверненными сводами.
Странная у него походка, изменчивая. То вялое шарканье, то уверенный шаг — и вдруг ноги пускаются отбивать по полу чечетку. Пара мгновений — и вновь голову странного типа клонит вниз, а ступни тяжелеют и едва отрываются от пыльных досок.
Он никого не ждет, и к двери идет просто так — чтобы куда-то идти и что-то видеть. Ему интересно смотреть на мир глазами священника, с ними гнетущие мрачные своды будто уходят ввысь и расцветают яркими красками. Иногда он останавливается и радостно смеется. Просто так. К чему повод, если просто хочется смеяться? Смех шершаво перекатывается во рту, это до дрожи приятно. Сейчас, когда хозяина нет поблизости, пока больше никого нет в пустом зале, его смех никому не мешает. Никто не кричит «заткнись!» и не кривится от отвращения. Вот он и смеется. Легко и счастливо. Устав, замолкает и возвращается к мыслям. А ведь жалко, что эти глаза скоро станут бесполезными. Они и сейчас уже видят мутновато, а левый вот-вот растечется склизкой лужицей. Но на день-другой должно хватить. Уж это-то он знает. С тех пор, как с вещей он перешел на одушевленных, ему открылось немало тайн.
Мысли бродят в голове кругами, он тянется за ними и постепенно все ближе подходит к тяжелой двери с молотком в форме ненавистного Круга. Он тянет руку к жгучему и упорядоченному, чтобы толкнуть, ударить — но символ пятится прочь. Мгновение он тупо провожает кольцо взглядом, пока не понимает, наконец, что дверь просто открывается. Хозяин? Он радостно улыбается. Но это не хозяин.
Росцетта тянет дверь, и та открывается непривычно тяжело. Шаг внутрь, в облако ароматов — не привычных благовоний, но чего-то резкого и неприятного. Шевелится полумрак, и из него ткется сгорбленный силуэт. Она облегченно вздыхает: «Отец Жосар!..» но осекается. Это не отец Жосар.
Он тоже в смущении останавливается и задирает голову. С его сгорбленной позиции юная великанша кажется и вовсе огромной. Он поправляет пальцем глаз, который того и гляди съедет на щеку, и тянется рассмотреть, потрогать, убедиться, что не ошибся. Вдруг она — знакомая его или хозяина? Ведь его прошлое полнится целым сонмом лиц, которые не назовешь иначе, чем удивительными.
Из темноты к Росцетте движется застывшее и сморщенное лицо, о котором она мечтала, как о спасительном маяке, но вместо того увидела мертвенный газовый факел, а себя ощутила легкомысленным мотыльком. Растрескавшиеся губы кривятся в безвольной гримасе, а полуслепые глаза безумно выпучены. Она отмахивается, отталкивает ужасное видение, и левый глаз не выдерживает — скатывается по щеке и с тихим чавканьем разбивается об пол. Из ее горла рвется тихий хрип. Девушка оседает на пол, желая лишь скорее проснуться.
Он поправляет ее падение. Нельзя, чтобы она ушиблась. Но поздно — ночная гостья без сознания. Или нет? Он наклоняется ближе. Безжизненная маска сползает на глаза, и он с грустью понимает, что от священника больше никакой пользы. Внезапно нутро скручивает от отвращения, и он выдирает из чужой глазницы потерявший смысл водянистый комок. Но само лицо пока оставляет — к его шероховатой жесткости он привык. И тут гостья открывает глаза.
Сознание набивает голову пушистыми облаками, пускает по ним хоровод солнечных зайчиков, приглашает к ним — но Росцетта с силой выдирается из беспамятства… И пытается кричать. Потому что оба глаза у нависшего над ней незнакомца на месте, но теперь они другие. Сочащиеся безумием и жестоким весельем, полные желтого яда, в котором тонут едва заметные черные точки, эти глаза, кажется, уже проникли в душу, но не просто смотрят туда, а методично выжигают все на своем пути. Только сейчас она замечает нож в руке кошмарного видения.
Девушка хрипит, дергается отползти — но он хитрее. Если выпустить незнакомку — она, чего доброго, убежит и унесет приблизившееся развлечение. Ему одиноко. Хозяина нет. Кругом мрак, темнота и старые скамьи. Хорошо, что Гист снял со стен жгучие картинки. Но Гист тоже ушел. Он один. Одиноко. Он быстро нагибается и деловито режет сухожилие на ноге девушки и тут же, крепко сжав массивную щиколотку, другое.
Росцетта давит из горла крик, но он застревает. Исчадие Хаоса деловито калечит ее тело, лишает движений. Юное сознание рвется прочь, но облака не возвращаются, гаснут солнечные зайчики. Забытья нет, остается лишь тьма — с лицом человека, заменившего девушке отца.
Он видит, как она открывает рот и предвкушает веселье, но не слышит ни звука. От злости вновь заносит нож и с силой проводит им по дрожащему телу. И вот она, награда.
Крик наконец-то вырывается из легких, но тут же рассыпается кучей колючего хриплого кашля.
Да она не умеет разговаривать. Ну конечно. Она и звуки-то издает, только когда он уменьшает количество ее тела. Он отрезает кусок побольше — и получает порцию чистого крика.
Чудовище из ночных кошмаров счастливо. Оно не глядя кромсает тело девушки, радостным смехом встречая каждый стон, в восторге хлопает свободной ладонью по бедру. Уже и руки ей не подчиняются. И она начинает думать об отце Жосаре. Не о лице, ставшем маской смерти. Она вспоминает голос. Слова. «Мир полон боли и страданий, дитя, но не нужно их бояться — спасение обязательно придет, ты только верь. Представь, как страдал Творец, когда одушевленные предали его — но он не оставил нас. И тебя не оставит». Лежа на сырых от ее крови, но все равно холодных досках, девушка вдруг понимает, что тело, в общем-то, обычный кусок мяса. А настоящая она неизмеримо далека от истерзанного месива на полу. «Творец? Возьмешь меня к себе?» И с этой робкой мыслью Росцетта Гримп, — юная девушка с горячим сердцем, — светлым комочком чистой души воспаряет в царство Порядка, о котором так любил рассказывать отец Жосар.
Смерть, плоть и гнев остаются внизу. Он ревет от ярости. Гостья оказалась простой игрушкой. Недолговечный хлам! Ради нее он выбросил чужие глаза! А сколько потеряно времени? Ее же было так много! Он отнял совсем чуть-чуть! Чтобы веселее! А она!
С рассеянной ненавистью он тыкает ножом в мертвое тело, но ничего не происходит. Еще несколько отчаянных ударов — но тщетно. Тогда он резко вспарывает грудь и смотрит на сердце. Как говорит хозяин, любой одушевленный жив, пока бьется его сердце. А сердце ночной гостьи уже не бьется — обмякло, запуталось в лоскутах чего-то темного и мокрого. Он вздыхает и с натугой расправляет плечи. Надо прибраться до прихода хозяина, тот не любит, когда грязно.
Но сначала он пристально смотрит на лицо ночной гости. На ставшее вдруг безмятежным и гладким лицо.
Некоторые просыпаются от нежного поцелуя возлюбленной, будь то любовь всей жизни, или только одной ночи. Кто-то просыпается от гула в голове и похмельного храпа той, чья привлекательность осталась во вчерашнем вечере. А некоторых будит некий древний инстинкт, сообщающий, что светило заступило на пост. Обычно я из последних. Но сегодня меня разбудило пренеприятнейшее ощущение: как будто кто-то заботливо клал мне под щеку мягкую подушку, да сослепу перепутал и подсунул матерого ежа. Проморгавшись, я взглянул на отражение в пустом кувшине из-под сока. Даже в полупрозрачном, изогнутом стекле было заметно, что мое лицо гораздо темнее, чем полагается уважающему себя сыщику, который иногда появляется в приличном обществе. Я потер рукой щеку, удостоверился, что щетина превратилась в подлинное безобразие, и решил как можно скорее с ней разобраться. Увенчанный кисточкой шнур легко ушел вниз, и где-то, наверное, прозвонил колокольчик. Я сел, бессмысленно уставился в стену и принялся ждать.
Несколько сегментов спустя ожидание мне прискучило и я принялся удивляться. Минувшим вечером мне показалось, что в усадьбе Хидейка очень расторопные и вышколенные слуги. Утро же изо всех сил убеждало в обратном. Я покачал головой, натянул рубашку и брюки, вздрогнул от резкого хлопка подтяжек, зашнуровал ботинки (в полусне это оказалось делом не столь трудным, сколь долгим). На всякий случай дернул за шнур еще раз и прислушался. Торопливых шагов забывчивого слуги слышно не было, так что я с неспокойной душой вышел в коридор. Первым делом необходимо было разыскать бритву.
Но нашел я, к превеликой своей досаде, лишь пару сторожевых лис, да мальчишку-прислугу, который со всех ног мчался по коридору. Лицо у пацана было знакомое, — минувшим вечером он был среди теней, прислуживавших за ужином, — но сейчас каждое его движение было пронизано некоей целью, столь важной, что юнец не трудился смотреть ни по сторонам, ни под ноги. А так как именно в тот момент мы с крупным бурым лисом собирались насторожено разминуться, куча-мала получилась изрядная. Обиженный зверь взвизгнул, в сердцах тяпнул мальчонку за икру, а после убежал от сотворенного греха подальше и принялся яростно вылизывать отдавленную лапу. Я же помог слуге подняться.
— Простите, мастер, — бормотал бедняга, сконфуженно поблескивая клыками. Видимо, каор, хотя лицо слишком человеческое. Скорее, какой-нибудь квартерон. — Виноват, не хотел. Спешить надо, господин…
— А ну, погоди. Давай в двух словах: что стряслось? Почему так тихо? Куда все пропали?
— Да как же вы не знаете? — изумленно вытаращились глазищи, желтыми искорками намекая на мою правоту, — господина Хидейка того…
— Как это того?!
— Ну, того, чуть не прибили нынче ночью. Насмерть.
— Чуть? — я почувствовал, как мгновенно затянувшийся где-то внутри узел пополз, развязываясь.
— Ну да! Доктор и полиция уже, почитай, оборота три с ним сидят. А он и говорить-то не может.
— Полиция уже здесь? Которая?
— Магическая, ясен день. Мирские тоже приходили, но магполы их погнали. Не их, мол, кон… ком… коптененция, — он ухмыльнулся, довольный обретением сложного словечка, — так и сказали. А мы все смотрим, как бы кто лишний в усадьбу не пробрался или наружу не выбрался, у кого этой ко… коптенции нету. Ну и вот, — мальчишка выразительно качнул чудесно удержанным подносом, на котором, сейчас слегка покосившись, стояла круглая железная миска, плотно закрытая промокшей тряпкой. От миски шел густой и ароматный пар, — на подай-принеси работаем.
— Слушай, — мысль созрела внезапно, — давай поднос, я отнесу, только скажи, куда. А ты пока… постой, на улицу-то вас выпускают?
— А как же. У ворот старый Мураг стоит, он пропустит ежели чего. А чего?
— Можешь сбегать на площадь Порядка и передать записку одной душе?
— Ну-у-у-у… — паренек многоопытно закатил глаза и сыграл лицом крайнюю занятость.
— За мной не заржавеет, — я поискал в кармане и добыл полновесный медяк, — этого тебе хватит?
— Ну-у-у?.. — попытался было хитрец.
— Не наглей! — оборвал я, — адрес запомнил?
— А то ж! — глаза мальчишки разгорелись.
— Хорошо. Шустро обернешься — добавлю еще. Но легковесную, а то разоришь. Пойдем, я пишу быстро.
Да и что там было писать? Пара строчек с обещанием зайти почти не заняли ни времени, ни бумаги. Маленький квартерон убежал с запиской, а, я подхватил не успевшую остыть посудину, водрузил на поднос и отправился искать Хидейка.
Все-таки, каждому свое. Я проходил коридор за коридором, поворот за поворотом и никак не мог взять в толк, к чему одной душе столько пространства. От обилия ковровых дорожек, гобеленов и целых рядов большеглазых портретов рябило в глазах. Мраморному изваянию древнего старца я обрадовался, как родному — покатые белые плечи и стесанное временем лицо статуи на толику разнообразили пестрый, но тошнотворно однородный пейзаж. Но стоило войти дверь за его спиной — и взгляд уныло заскользил по веренице пожалуй что внуков (а судя по пикантным округлостям и одной внучке) безликого старика. В конце концов из-за очередного угла вывернулась обещанная лестница. Я шустро слетел на первый этаж и с облегчением понял, что теперь уже не заблужусь — впереди показалась малая гостиная. Сквозь приоткрытые створки дверей мутным многоголосым ручьем сочился смущенный шепоток.
Хозяин дома, бледный и беспамятный, лежал на широком диване. Грудь Хидейка вздымалась судорожно, через раз. Рядом, на маленькой табуретке с причудливыми ножками, целеустремленно возилась фигурка доктора Ольта. На коленях его лежал компактный чемоданчик, в коем доктор увлеченно рылся, искусно игнорируя окружающих. С десяток одушевленных — слуги — тихо замерли по стенам. Дворецкий, согнувшись, словно в приступе жестокого радикулита, замер, готовый к распоряжениям доктора. И были в комнате еще двое.
Высокий и низкий. Вот и все, что можно было сказать о них наверняка. Ни происхождение, ни возраст определить было невозможно — тела обоих скрывали синие плащи, а неживые личины поблескивали текучим металлом. Та маска, что располагалась повыше, повернулась ко мне и кивнула.
— Уилбурр Брокк, верно? — звучным басом спросила она, но доктор Ольт, не отрываясь от чемоданчика, махнул на магпола рукой, и тот сбавил тон, — извольте ответить на несколько вопросов.
— Всегда рад, уважаемый… — я вдруг понял, что не представляю, как обращаться к магполам, — желаете говорить здесь?
— Ни в коем случае, — зашипел доктор, — уходите! Ему нужен покой.
— Пройдемте, — капюшон синего плаща колыхнулся в направлении двери, — это не займет много времени.
Распрямившийся, но по-прежнему напряженный, как струна, дворецкий провел нас в другую гостиную. Та напоминала калейдоскоп даже больше, чем моя спальня, за одним исключением — пурпур в ней полностью заменили оттенки зеленого. У окна стоял малахитовый столик, на котором, безмолвно требуя почтения к возрасту, чопорно застыл изящный графин дутого стекла. Трудно было даже представить, как давно он и четыре пузатых бокала обжили помещение — спокойный изумрудный блеск говорил о том, что пыль в комнате долго не задерживалась. Как, впрочем, и повсюду. За все проведенное в особняке время мне не попалось ни единой соринки, зато в глазах рябило от блеска всевозможных драгоценных инкрустаций. Не было пыли на тяжелых шторах, на каминной полке, на диване цвета елочной хвои, на двух старинных креслах, доверчиво глядевших друг на друга с разных сторон стола. Мохнатый ковер, чье сходство с пожухлой травой крепло из-за расцветки и тихого шуршания под ногами, был мягким и без слов предлагал оставить обувь у порога. Из глубины золоченой рамы со стены на нас с магполом взирал очень старый альв в костюме-тройке. Я никогда не был большим ценителем изобразительного искусства. И уж подавно не трогала меня халтура вимсбергских мазил, которых заботило лишь одно — побыстрее намалевать как-нибудь и что-нибудь за какие-нибудь деньги. В погоне за количеством в ущерб качеству, эти нервные, едко пахшие личности, штамповали свои дешевки и те, подобно крысам, наводняли город. Стоило ли удивляться, что я уже довольно давно относился к картинам с трепетом не большим, чем к дешевым обоям? Однако этот портрет был не так-то прост. Глаза старика на нем, коричневые почти до черноты, смотрели строго, и казалось, что черные точки зрачков вжигаются прямо в мысли. Я помотал головой. Семейное сходство прослеживалось, несомненно. Через пару сотен лет молодой Хидейк имел все шансы стать таким же. Но сначала ему предстояло дожить до тех времен.
Повинуясь немым сигналам дворецкого, мы опустились на кресла. Разговор продолжился, будто и не прекращался.
— Цель вашего пребывания в доме? — утробный бас собеседника звучал тяжело и неприятно. Конечно, в металлических устах даже «добрый вечер» покажется плохо скрытой угрозой.
— Временно снимаю жилье…
— Инспектор, — он верно понял паузу, но имени, понятное дело, не назвал. Что ж, удовольствуемся званием.
— …Инспектор. В настоящее время я работаю на хозяина дома, а так как сам остался без жилья…
— Вследствие?..
— Вследствие прекращения аренды оного в связи с моим отъездом из города, — казенный язык здорово раздражал, но я старался не выдать этого даже движением бровей. — Я переезжаю в Эскапад, но врата города закрыты, как вам наверняка известно.
— Известно. Продолжайте. С какой целью господин Хидейк вас нанял?
— Инспектор, вы прекрасно знаете, что я имею право не отвечать на подобные вопросы. Более того, в моем соглашении с нанимателем очень четко сказано, что детали контракта вообще не подлежат разглашению. А посему…
— А посему, как инспектор магической полиции города, находящегося в карантине, я, в свою очередь, имею право забрать вас в центральную для более пристрастного допроса. И ни единая живая душа, кроме вас и вопрошающего, не услышит того, что вы скажете. Уверен, тогда совесть некоего мастера Брокка останется фактически чиста — если, конечно, этот человек еще будет помнить, что его фамилия Брокк и ему будет дело до вопросов чести. Вы меня понимаете? Не время для профессиональной этики, мастер. Что, по-вашему, произошло этой ночью?
Я немного помолчал. Упоминание о центральной — сиречь, штаб-квартире столичного Магпола, которую в простонародье за дело звали «Безнадегой», — не стоило считать пустой бравадой. Моему собеседнику хватало власти в любой миг кликнуть низкорослого коллегу и, связав меня по рукам и ногам чем-то понадежнее веревок, препроводить туда для кропотливого и, возможно, очень болезненного допроса.
— Насколько я понял, — слишком уж медлить с ответом не стоило, — покушение, жертвой которого стал мой наниматель.
— Неверно, — глаза под маской сузились, — господин Хидейк жертвой не стал. Сейчас он в таком плачевном состоянии потому, что перенапряг мозг, защищаясь от неизвестного убийцы. Мага. Соответственно, у нас тут покушение на убийство посредством магии, спланированное, вероятно, задолго до сегодняшнего дня. И главное, что оно не единственное.
Я и не думал делать удивленное лицо.
— Хочу спросить вас, Брокк. Спросить, как порядочного человека и законопослушного одушевленного. Проклинаете ли вы Хаос? Отвечать коротко и по существу.
По спине протоптала болотистую дорожку вереница мурашек, и я нервно поежился — от такого собеседника можно было ждать чего угодно. Безжизненные глаза магпола давали понять, что он не просто следит за каждым моим словом, но ловит информацию даже между звуков. Ясно было, что дела обстояли куда серьезнее, чем казалось — настолько, что любое неповиновение, малейшая провокация — вольная или невольная, — вполне могли привести к незавидным для меня последствиям. Вдруг стало очень страшно, но страха я не стыдился. Если магическая полиция поднимает боевую тревогу, с ней нужно сотрудничать. В противном случае… впрочем, об этом думать не хотелось.
— Да.
Коротко и по существу.
— Почитаете вы Порядок и верите в пришествие Царствия Его?
— Да. — Где-то в особо чувствительной области черепа невидимый барабанщик подошел к инструментам и принялся ритмично обстукивать палочкой натянутую кожу.
— Как же достичь нам Царствия Порядка?
— Лишь руками одушевленными строится царствие Порядка в Мире, — нервы сдавали. Словно в бреду, я повторял заученные очень давно слова, а сам едва заметно вздрагивал в такт ударам мягких набалдашников, что ускорялись, осторожно перебегая с одного барабана на другой.
— И сила его вечна и неоспорима. И вечно прокляты впустившие Хаос в мир и все благотворящие им, ибо смерть несут не одним себе, но всем вокруг себя. — Я будто не слышал вопросов, но они возникали где-то внутри, и подсознание, сжавшееся в комок утробного ужаса, выдавало правильные ответы. А барабанщик не просто выдерживал ритм, но вплетал в него легкий перезвон медных тарелочек, вихрем крутившийся в голове и мешавший сосредоточиться. Слова бежали ручьем, и никакая мысль не могла их сдержать.
— И верую, что лишь отвергая Хаос обретаем мы вновь утерянную гармонию. — «Бумммммм!», выл исполинский барабан, и ему вторило тихое медное «тссс».
— И да будет так ныне, всегда и вовеки. В том правда. — Окончание молитвы прозвучало финальным грохотом большой тарелки, и отзвуки звона пульсировали, затихая, еще несколько мгновений. А потом я вдруг понял, что мы сидим в тишине. Желтые искорки бдительно тлели в глазницах покрывшейся рябью маски.
— Вы вспотели, мастер Брокк, — негромко пробасил магпол. — Добрым слугам Порядка не приличествует так нервничать.
— Хотите что-нибудь предъявить? — я тщетно попытался изобразить спокойствие, промокая несвежим платком проступившую на висках влагу. Остаток сил пригодился, чтобы унять дрожь в пальцах. Душевного равновесия не было, а мысли не возвращались в привычное русло — все застлала одна мысль. Я попался на крючок, и прекрасно это понимал. Как понимал — и, судя по всему, без капли сомнения, — сам магпол.
— Нет. Пока что нет. По правде говоря, я рассчитываю не на вашу вину, а на откровенность. И с удовольствием помогу наводящими вопросами, чтобы сократить разговор и узнать то, что и впрямь пригодится для расследования. Очень прошу, Брокк, меньше думайте, говорите то, что идет от сердца. Чем дольше вы тянете с ответом, тем меньше я ему верю. Вопрос первый — Что связывает вас с гражданином Мирриона Хидейком?
— Деловые отношения. В настоящий момент я, по заданию Хидейка, работаю над делом о пропаже боргнафельдского посла, принца Тродда.
Контракт — контрактом, но ситуация была необычная. Почти не колеблясь, я сделал все, чтобы меня мучили только угрызения совести.
— Заказ, полагаю, не из обычных. Что, по-вашему, движет господином Хидейком?
— Не имею привычки разбирать мотивы клиентов, инспектор. Задаешь слишком много вопросов не по делу — рискуешь кончить жизнь в нищете.
— Насколько далеко удалось продвинуться в расследовании?
— Ни на миллиметр. Как раз сегодня я собирался…
— Достаточно. Что вы знаете о покушениях на господина Хидейка?
— То же, что и вы, полагаю. Или даже меньше. Поймите, наконец, я работаю с Хидейком всего сутки! — голос предательски вильнул на последних словах и я яростно закашлялся. В горле пересохло.
— Не кричите. Продолжайте. Почему вы живете в этом доме?
— Потому что Хидейк предложил. И смысла я в этом вижу не больше вашего. Но некуда было деваться — город перекрыт, с деньгами непросто, так что предложение оказалось кстати.
— Действительно, все получилось очень удобно для вас. Теперь — что вы знаете о нанимателе?
— Аспирант. Из богатой миррионской семьи. Судя по тому, что владеют личной недвижимостью здесь, на Материке, род старый и знатный. Эксцентричен, циничен, самоуверен. Чего вы хотите, инспектор? Я же сказал, что не копаю под клиентов.
— Правда? — глаза с желтыми ободками уставились на меня безо всякого выражения.
— Очень редко, — я скрипнул зубами, — но всегда вынужденно. Я не использую информацию им во вред.
— Даже если впоследствии клиент становится целью? Брокк, не лезьте вы в словесную яму. Я же просил говорить коротко и по существу — вот и отвечайте на вопросы. — Глубокий бас раздражал, и я ничего не мог с этим поделать. Но отлично понимал, что вот так, легкими вопросами и жесткими рамками, инспектор мог держать меня в этой симпатичной зеленой комнате весь день. А если бы захотел — то и всю ночь. Я был совершенно беспомощен, и мы оба об этом знали. — Что вам известно о «втором после»?
Я помолчал, озадаченный.
— Это когда одного снимают и присылают другого?
— Нет. Это когда назначают второго, не сняв первого. И об этом втором никто не знает. Пока первый якшается со всякой мелочью, пьет в дорогих ресторанах и трахает дорогих девок, второй посол занимается настоящей посольской — и шпионской — деятельностью. А ему никто не помогает.
— Вы думаете…
— Мы предполагаем. Возможно все. А иначе какой смысл во всех этих покушениях? Конечно, Хидейка могли невзлюбить только из-за того, что он вообще влез в дело с принцем, но остается несколько вопросов, и вопросов, скажу я вам, прекаверзных. Вот скажите, к примеру, зачем господину Хидейку собственное расследование? И сам собой напрашивается второй вопрос: что за спешка гонит его в Эскапад? Ну и третья загадка. Каким образом простой аспирант умудрился вывести яд из собственного тела, а день спустя победить очень серьезного противника?
— Мне показалось, он очень способный маг.
— Ему сто двадцать шесть лет, Брокк. Каким бы способным он ни был, откуда у мальчишки-альва такое самообладание? Или у нас тут настоящий гений, или что-то нечисто. Вот тут-то мне, мастер, и нужны вы. Найдите ответы на три вопроса. Во благо Порядка.
Вот тут я замолчал надолго, будто вмиг растерял все до последнего слова. Мне прямо приказывали работать на двух хозяев и доносить на клиента властям. Законы и обычаи рушились на глазах, причем не так, как это было негласно принято с давних пор, а нагло, в открытую.
— Вы предлагаете, чтобы я держал вас в курсе о передвиженях Хидейка? — я поежился под тяжестью взгляда старика на портрете.
— Полноте, Брокк, как можно. В столь тяжелые для мира времена я не имею права предлагать нечто подобное. Я приказываю, Брокк. Приказываю вам доносить обо всех перемещениях Хидейка, буде вы станете свидетелем таковых. Но кое о чем я и впрямь вынужден просить — постарайтесь, чтобы ваш клиент остался в живых. Хотя он и сам неплохо справляется. Самостоятельно победить мага, одержимого Хаосом, — чудо. А о чудесах сейчас не принято трезвонить на каждом углу. Понимаете меня? Брокк?..
Я сидел, как идиот, не в силах совладать с лицом — мой рот приоткрылся от изумления.
— На какой-то миг мне показалось… — я сглотнул, смачивая внезапно пересохшее горло, — показалось, будто вы сказали «маг, одержимый…»
— Хаосом. Я не учел, что вы не видели мертвеца. Ваш клиент так его отделал, что голову Тронутого нашли за сотню метров от туловища. Все в комнате для хранения мяса. Но поторопитесь — скоро мы заберем тело. А посмотреть там есть на что. Может, поймете, во что вляпались и, как знать, вдруг задумаетесь, что происходит.
Приглушенный шорох возвестил о начале дождя. Я оглянулся на окно. Худое одеяло, сотканное из водяных струй, закрыло весь окоем.
— Вы не думаете, — медленно произнес я, впервые за это время глядя прямо в глаза собеседнику, — что я и впрямь догадаюсь, что происходит? Хотя бы случайно. И тогда…
— Тогда вы поделитесь соображениями с нами. — Магпол не отвел взгляд. — И расскажете все. Полноте, Брокк. Что значит «не боюсь»? Я на это надеюсь. А теперь вернемся к больному — говорить нам больше не о чем.
Инспектор встал, задев левой рукой столешницу. Что-то глухо стукнуло, и этот звук совсем не напоминал слабый шлепок плоти о дерево. А когда здоровяк одернул рукав, в прорези что-то блеснуло, и я готов был поклясться, что это не было живой рукой одушевленного.
Наши взгляды снова встретились. И как по команде разошлись. Больше в зеленой гостиной не прозвучало ни слова.
На обратном пути повстречался Шаас с неизменно равнодушным зубастым оскалом. Словно не замечая нас и не сбавляя шага, ящер без шороха плавно свернул в ближайший коридор. Когда тяжелый набалдашник на хвосте в последний раз блеснул и скрылся за поворотом, меня вдруг пробрала нервная дрожь. Я пометил в уме: непременно спросить клиента, как только увижу того во вменяемом состоянии, что же делал южанин, пока хозяина убивали? Не спал же, в самом деле.
В комнате за столь короткий срок изменилось немногое. Хидейк по-прежнему лежал на диване, слуги врастали в стены, но грудь больного вздымалась ровнее, а усталый доктор Ольт собирал чемодан. Увидев нас с инспектором, половинчик нахмурился, как и пол-оборота назад, точно так же приложил палец к губам и свирепыми гримасами потребовал тишины. Высокий магпол сразу же притянулся к коллеге и надолго о чем-то зашептался. Настало время наименее приятной части работы, и я, скрепя сердце, принялся искать провожатого. Дородная и деловитая, как локомотив без вагонов, бабища из кухонной прислуги согласно закивала, пыхтя, вспорола белым передником толпу и повела меня к подвальным холодильникам.
Не люблю нищих. То есть, конечно, я не совсем сухарь, и если бедная оборванка или старый калека с мольбой протягивает ржавую гнилую кружку или тычет без надежды мятую грязную шляпу, скорее всего, кину медяк-другой. Но стоит бродяге потянуться к моему подолу — пиши пропало. Мысли куда-то уходят, и я в некоем помешательстве начинаю яростно отпихивать приставалу. Конечно, впоследствии меня может замучить совесть, изредка я даже возвращаюсь и стыдливо пихаю обиженному бедолаге щит-другой, но начинается все и всегда с того же всепоглощающего отвращения. Причина ясна, но спасения от нее нет: каждый раз, когда грязная рука в лохмотьях рывками приближается ко мне, я с ужасом ожидаю узреть лишний палец или незаживающую язву, похожую на слюнявый морщинистый рот с недожеванной кашей. Не понимаю, почему при виде Тронутых — даже тех, что сохранились вполне пристойно, — во мне волной поднимается гадливость. Но так уж сложилось. Меченные Хаосом, которых каждый преданный слуга Порядка должен жалеть и коим обязан помогать по мере сил своих, вызывают у меня лишь омерзение.
Я прошел по холодному и зыбкому лабиринту распяленных на крючьях туш и нерешительно замер. Кухарка выглянула из-за широкой спины мертвой свиньи, приспустила веки, неловко помялась и открыла рот:
— Я того, мастер, пойду. А то там того, если что для господина Хидейка с кухни принесть… Да и эти, там, под покрывалом, шибко страшные…
Ну, спасибо, красавица, утешила…
— Иди, иди. Дорогу назад я найду.
— Ой, спасибо, — искренне обрадовалась баба, — ну, я и побегу. Вы там к стеночке дойдите, они того, там и будут. Весь такой мертвый, ведь господин Хидейк башку им, понимаете ли, того, срубили. Едва нашли башку эту в кустах. Ну, я того, побегу…
— Беги.
Когда облако белых одежд растворилось вдали, а колыхание пышных телес растаяло за пределами видимости, я решил не тянуть. И направился «к стеночке», где стояла старая металлическая койка. Матраса на ней не было, только пружины, на которые кто-то криво положил широченную доску для разделки мяса, а поверх, словно кабанью тушу перед отправкой в печь, бросил искомый труп. С отрубленной головой, аккуратно приставленной к обрубку шеи.
Проклятый ночной гость был настоящим мастером усложнять жизнь себе и другим. Мало того, что он напал на аристократа и в буквальном смысле высосал из него все силы. Жертва оказалась опытным магом — пускай! Убийца плевать хотел даже на то, что цель и крепко сидела на крючке у синих плащей. Но, словно этого дерзецу было мало, он заодно подгадил и мне, оказавшись не просто Тронутым, но самым настоящим Измененным! За что?
Затошнило. Я с трудом успокоил содрогнувшееся горло и постарался смотреть только на неровную линию, пролегшую между клочьями кожи разделенных частей тела. Но как я ни старался, глаза сослужили дурную службу — схватили и намертво запечатали в голове лицо ночного убийцы…
В моей практике бывало всякое. Помнится, как-то я искал пропавшего юношу, а вышел на след настоящего маньяка — некий Тронутый подстерегал в квартале Стихий магов и тех, кого считал таковыми, убивал, расчленял и прятал куски в подвале старого, едва живого дома. Да так небрежно, что вычислить его не составило труда — не будь говорливой соседки, убийцу рано или поздно выдала бы вонь гниющего мяса. Я направился прямиком в полицию, и с удовольствием внес лепту в поимку негодяя. Сидя с засадой в одуряюще зловонном подвале, я вдоволь насмотрелся на отделенные от тел руки, ноги и даже головы разной степени разложения, и с удивлением понял, что мерзость зрелища не угасала до самого конца, а вот страх ушел довольно быстро. Тогда я решил, что привыкнуть на свете можно ко всему. И поспешил с выводами.
Что невозможно принять, как должное, как нечто само собой разумеющееся, так это творения Хаоса. Бесформенный — художник, который вечно творит все из всего, постоянно меняет материал и никогда не повторяется. Дикое торжество непостижимого вдохновения искажает само бытие, и разум в его присутствии гаснет, а душа начинает дымно тлеть.
… Пустой с утра желудок трясло, но я совершил подвиг — убедил себя, что работа — на первом месте, а чувства тленны и неважны. Сосредоточившись на этой мысли, вернулся в свою комнату, вытащил из-под кровати чемодан и сосредоточенно разложил на ней все необходимое: бумажный пакет, пару прочных резиновых перчаток, пинцет, карандаш и рабочий блокнот. Не прекращая слежки за дыханием, вернулся обратно.
Мертвое лицо Тронутого будто однажды приснилось в кошмаре душевнобольному, но оказалось столь отвратительным, что сам сон вытолкнул его во всеприемлющую реальность. Серую, в разноцветных лишаистых пятнах кожу покрывали мелкие трещинки и наросты, о природе которых не хотелось гадать, а местами поблескивали затянутые мутной пленкой язвы со вздувшимися краями. Сам череп существа (я прибегаю к этому слову, ибо не смог определить его происхождение) был ужасно деформирован. Лица, как такового, просто не было — какое-то скопище шершавых бесформенных бугров. Впрочем, глаза, нос, рот и уши различались отчетливо. Зрачки закатились под лоб и скрылись из виду, но не скажу, что это сильно меня опечалило. Слегка поворачивая голову мертвеца, я пальцем оттянул нижнее веко — белки отливали оранжевым. Парень цвел, как плесневелая компостная куча. В том, что это парень, убедиться было не так уж просто. В промокших насквозь, — к счастью, от воды, — штанах картина тоже была безрадостная. Скоротечные мгновения, когда я отворачивался от тела, снимал перчатки и записывал наблюдения в блокнот, были благословенным отдыхом, без которого я бы непременно сблевал или сошел с ума.
«Половой орган мал, судя по многочисленным складкам кожи вокруг, возможно, способен втягиваться внутрь тела». Я с омерзением вернул штаны мертвеца на место. «Тело от шеи до паха так же покрыто разнородными рубцами, трещинами и наростами. Основной цвет серовато-розовый, кожа обильно покрыта разноцветными пятнами. По внешнему виду некоторые напоминают пролежни или натертости». Вполне возможно, ибо завязки на войлочной куртке убийцы были намертво затянуты, и не было похоже, что ее часто снимали. Пометка: «Очень заметные искажения. Поговорить с Кариной». В самом деле, кто осведомлен об окрестных выродках лучше, чем хозяйка цирка уродов?
Я вернул отрубленную голову в исходное положение. И вдруг замер. Откатил бесформенный комок в сторону, протянул карандаш и поскреб обрубок шеи. Вгляделся. И дрожащей рукой потянулся к блокноту.
«Особо следует отметить, что шейная позвоночная кость очень напоминает…»
— Камень, не так ли?
Сердце метнулось из стороны в сторону, а голову на миг сжали раскаленные тиски, и я испугался, не случится ли удар. Обошлось. Из-под полуспущенных век, я настороженно уставился на низенького доктора Ольта. Тот, в свой черед, глядел мне через руку в блокнот и с некоторым смущением улыбался.
— Да полноте, Брокк, стоит ли пугаться?
— Я… — пришлось проглотить вставший в горле ком, — прошу прощения, доктор. Нервы. Сотрясение, опять же — кривая улыбка выбилась на губы, словно упорный городской цветок сквозь мостовую. — Но вы так тихо подошли, я просто не ожидал…
— Позвольте, это мне в пору просить прощения за чрезмерное любопытство. Вы были крайне увлечены процессом, а дверь оставили открытой. Я и зашел. Право, и в мыслях не имел вас пугать. — Слова скрывались за пеленой мерзлых выдохов, и я никак не мог понять, что ему нужно.
— Все… в порядке, — дыхание не торопилось успокаиваться.
— Ну же, мастер, это даже смешно, право слово, — нахмурившись в противовес себе, половинчик потащил меня из комнаты, прихватив заодно блокнот.
Выйдя из подвала, я первым делом стащил перчатки. Бросил их в пакет, присовокупил испоганенный карандаш, завернул все поплотнее. Шумно выдохнул. И, продолжая утихомиривать дрожь в руках, опустился на ближайший диван. Ольт хозяйским жестом, хотя и двумя руками, подтащил ближе удобное кресло и уселся напротив.
— Вас удивило то, что кость убитого напоминала камень? Я удивлю вас еще больше, — маленький доктор улыбался. — Это и есть камень. Ну как, удивлены?
— Слегка. Простите, доктор, я, наверное, стал как-то глуховат к сюрпризам.
— Хо. Речь в норме, а значит, скоро будете в порядке. Так вот, Брокк. За последнюю пару лет я неоднократно обследовал Тронутых. И несколько раз изменения в их организме выходили за рамки простых органических мутаций. На моей памяти было шесть таких случаев, этот, получается, уже седьмой. Самое любопытное, что подобным изменениям подвержены только Тронутые, а физиология Вторичных народов по-прежнему крепка. Что, признаться, изрядно меня успокаивает, но не обо мне речь. Сначала мне казалось, что Хаос просто усиливает в этих беднягах стихию, к которой они предрасположены, но этот субъект, по слухам, владел магией Воды. Однако, господин Хидейк, которого несчастный избрал целью своих недостойных намерений, — отмечен именно Землей! Что это? Совпадение? Или некий врожденный механизм адаптации к изменяющимся условиям? О, с каким удовольствием я побеседовал бы с покойным, явись мне вдруг такая возможность. Какие стены можно было бы сломать, какие просторы для науки открыть… Но увы. Брокк, скажите честно, вы ведь не перевариваете Тронутых?
— Честно, доктор. Скажем так, я испытываю к ним сильную неприязнь. Они… вызывают во мне чувство… Не знаю даже. Какой-то вины, что ли. Хотя это не совсем так.
— Комплекс чрезмерной полноценности, — доктор внезапно подмигнул. — Ощущение вины за то, что ты сильнее, лучше, правильнее. Встречается сплошь и рядом. Вам кажется, что они достойны жалости?
— Безусловно.
— А вы не пробовали взглянуть под другим углом, детектив?
Я не стал спрашивать, откуда он знает о моей профессии. Какая, в конце концов, разница? Хидейк ли сказал, слуги разболтали, или когда-то видел объявление в газете. Гораздо интереснее было другое.
— Зачем вы мне все это говорите, доктор?
— Понимаете ли, когда я зашел в холодную и увидел ваши ужимки при каждом взгляде на труп, то решил, что вас пугает вовсе не мертвое тело. Ведь я прав? — Я кивнул, хотя того и не требовалось, — и это позволило мне считать, что у вас серьезная проблема. Та же, что мешает сейчас жить большинству одушевленных. Проявления Хаоса вам отвратительны, не так ли?
— А вам разве нет, доктор? — я вдруг ощутил, как в онемевший разум толчками возвращается способность удивляться, — они вас что, радуют? Не понимаю.
— Не понимаете… Знаете, детектив, я хотел бы поделиться с вами кое-какими соображениями. Рассказать, что думаю о Хаосе. Вот подумайте, скажем, о таком: если Хаос уже проник в мир, то есть ли польза с ним бороться? Не вернее ли будет использовать его в своих целях — ведь для этого, заметьте, уже не надо долбить трещину в мироздании. Нам с лихвой хватит и того, что осталось после Раскола, — лицо половинчика порозовело от прилива вдохновения, голос наполнился жаром. — Что вы кривитесь? Не пора ли перестать глядеть на мир в узкую трубу? Почему бы не взглянуть на Тронутых не как на уродов и отбросы мира, но как на новую ступень его развития? Смотрите, — доктор определенно вошел во вкус, — возьмем хотя бы это тело. Вы ведь осматривали его внимательно! А теперь представьте, что мог бы сделать медик, умей он превращать кости в камень или наоборот. Кому были бы нужны громоздкие протезы?
— Тем, для кого потеря души страшнее любых недугов, — огрызнулся я. Речи половинчика, особенно после недавнего разговора с инспектором, здорово меня смутили.
Ольт перевел дух.
— Ну что ж, значит, об этом мы с вами говорить не будем. Пусть так. Вам так дорог ваш маленький мирок, что вряд ли вы адекватно меня воспримете. Перевоспитание мира с вас все равно не начать. — Мне на миг показалось, что доктор успокоился, но взгляд его тут же снова оживился: — И все же подумайте на досуге, где корни вашей неприязни к тем, кто, собственно, не выбирал свою судьбу? Вспомните, что многие Тронутые живут и трудятся в нашем городе, а здоровые бездельники изображают идиотов и калек, чтобы просто сидеть весь день на воздухе и зарабатывают монету мычанием и железной кружкой. И задумайтесь, а тех ли вы боитесь? Тех ли презираете? — С губ его сорвалась капелька слюны, глаза покраснели.
— Доктор, — спокойно произнес я, — вам не кажется, что даже за половину этого монолога я мог бы донести МагПолу?
— А и донесите! Думаете, вы первый такой? Что мне сделает этот ваш Магпол? Мне, уважаемому врачу? Быть может, единственному законопослушному жителю этой вонючей дыры! Вперед, Брокк, можете прямо сейчас, пока они еще здесь, разоблачить страшного пособника Хаоса, доктора Ольта! Ну же, детектив. Только учтите — я буду все отрицать. Накажут ли меня? Вряд ли. Скорее всего… Да нет, даже наверняка — обойдется суровой проповедью и комфортной поездкой домой.
— Да успокойтесь вы, доктор, — с каждым мгновением я понимал все меньше и меньше, — не собираюсь я на вас доносить. Просто не понял, с чего вдруг вы решили высказать все именно мне.
— Мне нечего добавить, детектив, — голос Ольта ссохся до усталого и спокойного полушепота. Вспышка ярости погасла так же быстро, как зажглась, — я же сказал: ваше лицо, когда вы обследовали этого бедолагу там, в подвале, — вот что меня разозлило. Я не склонен видеть в Тронутых уродов. Когда одушевленные, не пытаясь понять собеседника, начинают корежиться от одного его вида, я прихожу в крайнее раздражение. А тут еще с утра весь на нервах, — бешеный блеск в его глазах быстро растворялся, — вот и вспылил. Извините, кстати, — он поправил съехавший галстук и посмотрел мне прямо в глаза, — простите, Брокк. Я и впрямь повел себя не слишком достойно.
— Все в порядке, — я ощущал себя выжатой мочалкой, — забудем об этом недоразумении…
— Нет, детектив. Прошу вас, — он говорил ровно и умиротворенно, но где-то там, за спокойствием, угрожающе маячила тень недавней злобы, — не забывайте наш разговор. Подумайте, ведь у всех должна быть возможность жить.
— Конечно, доктор, конечно.
Низенький врач вновь посмотрел мне в глаза. И покачал головой. Я постарался как можно дальше задвинуть любые мысли и ответил тем же. Доктор, со вздохом, коротко поклонился и ушел в направлении комнаты Хидейка, а я отправился на поиски доброй души, что показала бы мне выход из особняка. Пора было выдвигаться в город — Гейнцель наверняка получил записку, и нервировать его зря не стоило.
Настроение скорчилось и умерло. Дикая и очень уж неожиданная выходка маленького доктора напрочь выбила меня из колеи. Половинчик, симпатизирующий Хаосу — такая же чепуха, как… не знаю даже… как поклоняющийся тому же Хаосу орк! Каждый Вторичный ненавидит Изменчивость всей душой, в потаенных углах которой навеки затаилась память тела, извращенного дыханием Бесформенного. Да на всем свете не сыскать храмовых прихожан ревностнее Вторичных. Их вера напоминает судорожный рывок, они отчаянно верят, что Творец впрямь избрал их для искупления греха, едва не погубившего весь мир. Само собой, они благодарят провидение за то, что, изменившись, не остались одни. Орки, половинчики, эггры, хоблинги слились в племена и постепенно стали пусть немногочисленными, но цельными народами. Мир, пусть и не сразу, признал их самостоятельными видами и позволил жить среди Первых. А ведь могло быть иначе, и живой тому пример постоянно маячит перед глазами. Тронутые и Измененные. Уникальные существа, уродливые или в чем-то даже красивые, но всегда чужие. Тающие нити Хаоса, — останки паутины, однажды опутавшей реальность, — одних задели мельком, других изуродовали так, что от них отказались родные матери. Жуткие уроды и диковинные калеки. Вынужденные зарабатывать на жизнь там, где их уродство не вызовет крики ужаса или слова ложного сочувствия. Вторичные понимают, что, по сути, они одной природы с Тронутыми. И стараются всячески отречься от родства, выставляют напоказ сплоченность и преданность Порядку. Они громко высмеивают уродов или лицемерно им соболезнуют, лишь бы не попасть в подозрительный прищур первородного мира. Но уродам не нужно ни сочувствие, ни, тем паче, насмешки — они хотят, чтобы их признали равными. А этого не будет. Потому что всегда есть те, кто не уверен в собственной полноценности, и потому непременно пытается доказать ее окружающим. Тронутые — очень удобный для этого материал.
Мысль сделала круг и вернулась к доктору Ольту. Странный тип теперь виделся мне совсем в ином свете… больше того, я вообще уже не представлял, как на него смотреть. Мало того, что он, считай, в открытую поставил себя в частности и всех Вторичных в целом на одну доску с Тронутыми, так еще и увидел… в них… путь для дальнейшего развития науки. Были это лишь теории, или… Нонсенс. Чудовищный нонсенс. Но трудно было забыть этот безумный взгляд — доктор действительно был убежден в собственной правоте, которая говорила — нет, кричала о том… о чем я предпочел не думать. В тот миг я с неимоверным усилием отложил мысленную лопату и не стал копать глубже. Потому что предположение было чересчур диким.
…Лучше бы я в тот день донес на него магполам.
На улице лило так, что кроны деревьев испуганно ежились. Я пробирался по коридорам, полным скучной истории знатного семейства и недовольно поглядывал в окна. Жирная серая туча вальяжно разлеглась на небосводе и так сладко заворочалась во сне, что раздавила надежду на избавление от дождя в ближайшие сутки. Добравшись, наконец, до своей комнаты, я услышал первые раскаты грома и окончательно пал духом. Пришлось надевать плащ и готовиться к худшему.
Дурные предчувствия обманывают редко. Бледные отсветы солнца недолго противились чернильной темноте, и вечер начался на пару оборотов раньше положенного. Сумерки, истрепанные свирепым весельем молний, хлынули в Вимсберг и затопили город по самые крыши.
За пеленой дождя, почти непроницаемой для сощуренных человеческих глаз, не было видно ни зги. Подумалось, каково сейчас в Рыбацком квартале, и плечи невольно дернулись от образа пенящихся сточных канав. Поднятый воротник не спасал, пора было думать о покупке зонта, но впереди как всегда маячили более серьезные проблемы. Я с завистью проводил взглядом тщедушного половинчика в цилиндре высотой с половину его тела, добротном кожаном плаще и с колоссальным парасолем в руках. Но коротышка так торопился скрыться от холодных небесных потоков, что мрачные взгляды его вовсе не волновали. Почти все окна были закрыты, редкие опоздавшие торопливо хлопали ставнями. Глубокие лужи лениво растекались вширь по мостовой, встречались в рытвинах и объединялись против одушевленных. В такую погоду привольно было, наверное, только магам Воды, а прочим стоило подумать об извозчике. Но, как назло, на коротком пятачке, который я мог с трудом разглядеть, не виделось ни одного экипажа, и мне приходилось продираться все дальше и дальше, отплевывая воду, которая рекой текла с полей шляпы и то и дело брызгала на ресницы. Через несколько сегментов голова уже шла кругом от постоянного мельтешения капель, и один раз мне даже показалось, что я вижу перед собой доктора Ольта с раскрытым саквояжем, но при ближайшем рассмотрении половинчик оказался всего лишь бесхозным зонтом, который, наверное, принесло ветром.
А когда на горизонте замаячило темное пятно, похожее формой на повозку (и, к счастью, ей и оказавшееся), подле нее вдруг четко привиделся давешний бродяга-альв, который прыгал, размахивал руками и… ухмылялся, словно идиот. Это показалось совсем уж дурным знаком, и я ускорил шаг. Уже под крышей, когда сквозь шум дождя удалось доораться до глуховатого извозчика и сообщить адрес, я подумал, что гулять под таким дождем небезопасно. Ну скажите на милость, когда даже собственные ноги видишь с трудом, как можно было из такого далека разглядеть ту дурацкую ухмылку?!
В тот миг я внезапно испытал еще одно потрясение, которое грубо оттолкнуло странное видение на второй план. И чуть было не заорал «тормози!», но вовремя прикусил язык. Сначала — разговор с Гейнцелем. Но как я вообще мог забыть?! Все-таки, ученые всего возрожденного мира могут больше не сомневаться — память человека действительно живет под сводами его черепа. Чем иначе, скажите на милость, чем еще можно объяснить таинственное исчезновение бродяги из моей хорошо побитой за последние сутки головы? Просто немыслимо. Но факт. И ведь он же открытым текстом заявлял, что видел и похитителей, и похищенного. И что это был карлик знатного рода. И перстень, перстень! Молот и щит. Знатный род. Царская семья, Брокк! А ты… Стоп. Толку от самоуничижения не было никакого, и глупо было выставляться кретином перед самим же собой. Но я твердо понял, куда надлежало отправиться после визита в Ратушу.
Пол-оборота мы неторопливо мешали дорожную грязь и наконец прибыли на площадь Надежд, которую жители Морской столицы, измученные горькой иронией, давно именовали просто Центральной. Расплатившись, я пропрыгал несколько метров по лужам и наконец-то взялся за дверной молоток.
— Чего надобно? — квадратное окошечко целиком заполнила равнодушная клякса привратничьего лица. На лице этом, чуждом какой бы то ни было приветливости, как на гранитной плите, были высечены непреложное осознание собственной правоты, готовность до скончания века следовать Кодексу Привратника (кто знает, может, такой и впрямь существовал) и, конечно, крепчайшая решимость насмерть стоять за вверенную территорию.
— Посетитель. К господину Гейнцелю Ройму.
— Пущать не велено.
— Уверен, господин Ройм меня ждет. Сегодня я посылал ему…
— Ничего не знаю. Вы куда смотрите? Вот, глядите, синим по белому написано: «неприемный день». Все заняты. Делами, между прочим.
— И я, поверьте, не просто так. Если вы потрудитесь сообщить…
— Я сейчас кому надо сообщу! Чего орете-то? Предъявите-ка лучше документик.
Слегка опешив, я протянул обнаглевшему служке удостоверение.
— Ишь ты… с печатями, — проникся он уважением, но непререкаемость и не думала исчезать. — Так чего надобно-то?
— У меня дело. К господину Гейнцелю Ройму. Личное. — зубы попробовали сжаться, но я им не позволил. Если дать слабину сейчас, поражение станет неминуемым.
— Как доложить? — он произнес это, одновременно возвращая мне именное удостоверение. Я все же скрипнул зубами.
— Уилбурр Брокк. Частный детектив. По личному делу.
— Минуточку. Эй, Араксин! Да слышь ты, дылда? Ну-ка, сбегай к его превосходительству, господину Ройму, передай, что его тут какой-то Брокк спрашивает. Ждите, — адресовав последнюю фразу чему-то незримому поверх моей головы, привратник закрыл окошко и затих.
Я же снял промокшую насквозь шляпу и, принялся ждать, привалившись к дверному косяку. А что мне оставалось?
Мысли в голове кружились самые паскудные — о бродяге, который уцепился за мой подол пару дней назад. Как я мог о нем забыть? О единственном свидетеле еще не начавшегося, а уже столь запутанного дела? Может, специально? Как будто сама душа постаралась разорвать все нити, связавшие меня с городом, закрыть на него глаза. А что, вполне возможно. Будь на то моя воля, я бы и сейчас… А что «сейчас»? Сейчас-то воля, как раз, моя. Никто с ножом у горла не заставлял наниматься к Хидейку. Подумаешь, отстегнул бы Варге еще серебрушку. У бабки пустых комнат много, а делом бы занимались полицейские обоих департаментов, как им, собственно, и положено. Спорить готов, через пару дней они сами и найдут треклятого принца. Так зачем же я взялся за это? Что хотел доказать и кому? Мысль обескуражено споткнулась и встала. Кто ж его теперь знает. Зато не подлежало сомнению, что в дерьмо я успел вляпаться по самую макушку — попал на прицел к МагПолу.
На сей раз повезло: всего лишь три-четыре сегмента мрачных размышлений спустя дверь отворилась.
— Велено пропустить, — преисполненный важности привратник рукой в белой перчатке указал на полутемный коридор за его спиной. — Провожатый требуется?
— Нет, благодарю, не впервой, — я решительно направился к лестнице. Молодой эггр в лакейской ливрее, сидевшей на нем так, как сидело бы на мне платьице десятилетней девочки-половинчика, все-таки проводил меня — ленивым и сонным взглядом.
Оставляя мокрые следы, я взбежал на второй этаж, дохлюпал до двери с серебряной табличкой «Гейнцель Ройм. Заместитель министра иностранных дел Вимсбергского округа», отворил ее и…
— Брокк, вы сошли с ума! — гневный высокий голос с легкими трещинками подступающей старости заставил меня притормозить. — О чем вообще вы думали, когда лезли в это, простите, дерьмо?
Обладатель голоса злобно пронзал меня взглядом из-за стекол дорогих, оправленных в тонкий металл очков. Узкое, с острым подбородком, лицо Гейнцеля покраснело от ярости. Треугольная бороденка тряслась, как кончик копья в трусливых руках, когда чиновник выскочил из-за стола и двинулся ко мне, потрясая тощим указующим перстом.
— Вы же собирались навсегда уехать в Эскапад! Что же помешало, а? Зачем понадобилось лезть в дело, которое и так поставило на уши всех?! Вообще всех, понимаете? Тут замешаны такие силы, Брокк, что не дай вам Творец попасть между ними! Сотрут в порошок, и не заметят. — Он нервно отер руки о лацканы темно-коричневого фрака. — Вы ко мне за информацией, правильно понимаю? Ну так примите лучше совет — снимите номер в гостинице, подальше от… неприятностей, — он яростно смахнул с подбородка капельку слюны, — и сидите тихо, как мышь, пока проклятого карлика не отыщут! Слышите?
Признаться, я был несколько ошеломлен.
— Гейнцель, что с вами?
— Что со мной? Да с того самого момента, как я узнал о вашем участии в этом деле, нет мне покоя. Я все время с ужасом жду, когда же вы вот так завалитесь ко мне в кабинет и начнете требовать информацию. И все это время я помнил, что стоит ляпнуть что-то не то, как мне немедленно оторвут голову. Чего вы хотите?
— Э-э-э… Информацию? Господин Ройм, а не могли бы вы успокоиться хоть на сегмент?
— Нет, Брокк, — голос Гейнцеля чуть стих, но истерика не исчезла и принялась прятаться за словами замминистра, — я не могу успокоиться. Потому что я уже несколько раз рассказывал все, что знаю, и каждый раз, кроме, конечно, интервью для газетчиков, меня предупреждали: или молчок, или мне крышка. Просто и понятно, не так ли, детектив? Мне не нужно, чтобы ребята в синих плащах затащили меня в Безнадегу — а они, заметьте, не примут в расчет общественное положение тела, которое орет от ужаса у них в руках, — и начали задавать вопросы типа «Чтите ли вы Порядок, господин Ройм?» Я вообще не хочу больше иметь отношение к этому делу!
— А ну, хорош! — рявкнул я, — сядьте, Гейнцель. Что за бред вы несете? С чего мне болтать о том, что вы мне расскажете…
— Не расскажу, — буркнул замминистра, но нашарил за спиной стул и тяжело плюхнулся на него.
— Я не закончил. С чего мне болтать о том, что вы мне расскажете, если это не в моих же интересах? Успокойтесь, никто, никогда и ничего не узнает.
— Как же им узнать, если я вообще ни слова не произнесу, кроме «до свидания, мастер Брокк»?
Истерический сарказм упершегося Ройма разозлил меня окончательно.
— Вашу же мать, Гейнцель, довольно уже! Все вы произнесете. Вот сейчас возьмете и расскажете все, что знаете. А нет — так кое-кто сегодня же узнает, почему на самом деле некий замминистра носит дурацкую желтую рубашку с синим галстуком каждый третий день недели. Уже легче? Дышится ровнее? Я не пойму, сегодня все с ума, что ли посходили? Что за истерика, Гейнцель?! — Как ни печально было это осознавать, но я и сам сорвался на крик.
— Уилбурр, — испуганно пискнули со стула, — что это вы, право слово, так раскричались? Я не забыл о наших… договоренностях. Давайте потише, а то, чего доброго, кто-нибудь заинтересуется вашими воплями. Чего вы хотели?
— И все еще хочу. Для начала, — я перевел дух, — расскажите-ка, от каких неприятностей мне бы стоило скрыться в тихой гостинице?
— Брокк, — страдальчески заныл Гейнцель, — поймите…
— Не пойму, — обрубил я, — и от темы отходить не будем. Итак…
— Ну ладно, ладно! Они были здесь.
— Кто?
— Синие. Имен, понятно, не называли. Тот, что пониже, стоял тихо, и все сверлил меня взглядом. А высокий спрашивал. Только это словно и не вопросы были. Как будто он говорил, а мне только и оставалось, что кивать, да поддакивать, — по высокому лбу замминистра нерешительно, короткими перебежками, пронеслась капелька пота. Я молчал. — Они знают о вас, Брокк. Нет, это, как раз, не удивляет — по-моему, они знают все и обо всех в этом треклятом городе, но поразительно, что Синие сочли нужным упомянуть вас в разговоре со мной. Вы опасны для меня, Уилбурр, понимаете? Достаточно опасны и так, а если мной из-за вас заинтересуется Магпол — мне и подумать об этом страшно! Поэтому я прошу: скройтесь куда-нибудь, спрячьтесь подальше, и затихните, пока они не найдут то, что ищут.
— Чушь.
— Что это значит?!
— Это значит, что вы несете чушь, Гейнцель. Все эти ужимки, пустословие, ваш показной страх — просто попытки меня спровадить и ничего при этом не сказать. Изобретательно, но бесполезно. Впрочем, мне понравилась история о допросе. Любопытная метода, стоит взять на вооружение. Ну-ка, для затравки: они приходили не из-за меня, так?
Замминистра затаил дыхание и подозрительно сощурился. Не понимая, к чему я клоню, он судорожно просчитывал возможные каверзы, но это было не важно. Конечно, картина пока вырисовывалась довольно зыбко, но кое-что начинало проясняться. Я не стал ждать ответа и продолжил, уставившись жертве прямо в глаза.
— Синим, как и мне, нужна была информация, и они пришли к вам. Они спрашивали о некоем уроженце Мирриона — Хидейке с бульвара Поющих Игл. А кто знает о знатных гостях города больше, чем вы? Готов спорить, даже министр куда слабее подкован куда слабее, и бумаги по особенно важным персонам лежат в ящике именно вашего стола.
Взгляд Гейнцеля дернулся, невольно подтверждая мою правоту, но его обладатель изо всех сил хранил молчание.
— Уверен, — продолжал я, — обо мне они заговорили исключительно ради весу. Намекнули, что прекрасно знают наш с вами маленький секрет. А вы, конечно, немедленно стали паинькой и выложили все, как на духу, не сказав при этом ничего лишнего. Вы всегда были осторожным старым лисом, а значит, магполы ушли хоть и не с пустыми руками, но и не настолько полными, как им бы на самом деле хотелось. И мне бы очень хотелось знать, что им известно, а тем паче — что нет. Я, знаете ли, тоже дорожу безопасностью, и раз вам столько известно о моем трудоустройстве, перейдем-ка мы от рассказов к вопросам. Кстати, Гейнцель, я не так уверен в своих силах, как магическая полиция. Так что учтите, следить за вашими ответами стану очень внимательно. Чтобы ничего не пропустить. И полегче с недомолвками — не хочется лишний раз уличать вас во лжи. Поехали?
Замминистра скрипнул зубами.
— Отлично. Вопрос первый — что вам известно о господине Хидейке, моем работодателе?
— Раньше, помнится, вы не принюхивались к клиентам до начала дела.
— Дело уже началось, Гейнцель. Не тяните.
— Хидейк ал-Тимиэль — второй и последний сын Геллиса ал-Тимиэля, бывшего посла Мирриона на Материке. Ныне ал-Тимиэль-отец служит у альвийского короля советником по вопросам внешней политики. Так сказать, почетный посол, хотя «почетный» вовсе не говорит о незначительности должности, у альвов с этим по-другому… А-а, Хаос вас раздери, Брокк! — Ройм, сильно ударяя каблуками об пол, деревянно протопал к столу и рывком распахнул взвизгнувший ящик. Пошелестев бумагами, замминистра нервно хлопнул по столу тонкой папкой, вздернул на нос очки и принялся читать, с ненавистью не глядя на меня. — Сын ал-Тимиэля пошел по отцовским стопам и долгое время учился на дипломата. Показал себя прилежным и увлеченным студентом. Неоднократно проявлял любовь к интригам. Особенно ярко это проявилось в студенческом братстве, где господин Хидейк всегда занимал не последнее, но и не первое место, хотя по отдельным отзывам легко мог выйти на первый план. Умен, сообразителен, расчетлив. В том, что его ждет пост, сомнений не было, оставался лишь один вопрос — королевский совет или заграничная миссия?
— То есть, у нас он по специальности? Хидейк — посол? — внезапно я ощутил себя стоящим на вершине карточного домика.
— В том-то и фокус, что нет! — Гейнцель сорвал очки и принялся азартно протирать их рукавом рубашки. У меня заболела голова.
— Так что же он делает на Материке?
— Учится магии! Хидейк — способный маг Земли. Может, статью он и не вышел, зато миррионские учителя наперебой хвалят его потенциал и превосходный самоконтроль, — замминистра вновь зашелестел бумагой в папке. — По рекомендации ученого совета Миррионского магического университета, богатый папаша отправил его доучиваться в Центр Мира. Если бы не досадное недоразумение с карликами, думаю, мальчишка был бы уже в Средней столице. На этом, собственно, все.
— Все, что есть в бумагах. Но это ведь не все, что вы знаете, Гейнцель, я прав?
— То есть, как? Чего еще вы хотите? Больше я…
— Да у вас глаза бегают, как кролики под дождем! Может, магполам и хватило ваших бумаг, но я же вас предупреждал, что буду слушать внимательно. Вы так и не сказали, с чего вдруг именно господина ал-Тимиэля подозревают в том, что он — Второй посол?
Широта роймовых глаз доставила мне некоторое удовольствие. Пару мгновений спустя он вновь уткнулся носом в бумаги.
— Я не был в курсе, что вы настолько информированы, — буркнул замминистра, поглядывая исподлобья. Его левый ус нервно задергался. — А знаете, что такие обвинения никак нельзя считать официальными? Что само существование Второго посла не доказано, а попробуй мы только заикнуться Мирриону насчет претензий по этому поводу, как международная обстановка изрядно осложнится?
— Понятия не имел. И у меня, по правде говоря, другие печали. Объясните мне, наконец, почему именно мой клиент привлек пристальное внимание Магпола, и что может за это быть мне?
— Ну, это просто. Ничего.
— Гейнцель, если власти пронюхают, что я работаю на заграничного шпиона или просто на преступный элемент, меня как минимум лишат лицензии. Вот о чем я пекусь. Если для вас это «ничего», то для меня это считай что все.
— Оглохли, Уилбурр? Я же говорю, ничего вам за это не будет. Нет такой должности: «Второй посол». Нет, и никогда не было. Это все плод больного воображения сотрудников госбезопасности, понимаете? Чересчур дотошные чиновники придумали, а чересчур подозрительные магполы поверили в беду, о которой нельзя говорить вслух, рискуя получить по голове и от своих, и от чужих. То есть, никакого заграничного шпиона нет и не было. И властям не о чем…
— Стоп…
— …Пронюхивать! Официально вы работаете на богатого миррионского недоросля. То есть, — очки Ройма яростно сверкнули, — предъявить вам нечего и некому. Официально. Так что не бойтесь, если мальчишке не вздумается вдруг подурить, или магполы не нароют очень убедительных фактов, ваша задница прикрыта чем-то понадежнее мокрых штанов.
Я побарабанил пальцами по шляпе, продавив ее до самой столешницы. Отлично. Если в этом вопросе я не поверю прирожденному интригану, то можно смело удавиться от неизвестности. Будем надеяться, что в его словах больше правды, чем попыток отвязаться от меня.
— Ладно, Гейнцель. И все же, почему Хидейк может быть этим самым несуществующим шпионом?
— Дайте уже ходу голове, Брокк. Мы же говорим о сыне посла, взращенном на шпионских романах под заботливой опекой дипломата-виртуоза, который полтора века прожил здесь, в Вимсберге. Знаете, что говорили о папаше? Что он может разговорить самого замшелого параноика. Что он постоянно ходит между дипломатом и шпионом, и не пачкается. Каково? Но что мы видим? Мальчонка, который души в отце не чает, бредит приемами и посольствами, души не чает в интригах, приезжает на нагретое папашей место и… поступает в Школу Магии! Неожиданный поворот, а? Но посмотрим на это с другой стороны. Как известно, все эти магические учебницы — что школа, что университет — заведения серьезные, где двери и рты от посторонних закрывают на большие такие замки. Конспирация там такая, что казначейство карликов позавидует… — Гейнцель всхрипнул, зашарил по столу и ухватился за графин с водой. Налил полстакана, прополоскал горло и шумно сглотнул. — Для мальчишки, мечтающего стать дипломатом, место странное, а вот для шпиона!.. Вы понимаете, Брокк? И ведь он как будто пропал, — замминистра не глядя хлопнул по папке с историей хидейковой жизни, — порвал со старыми приятелями, стал замкнутым, тихим. А потом окончил школу и… Думаете, подался в лучший университет мира? Да как бы не так. Он приезжает в наше, простите за прямоту, захолустье и поступает в наш захолустный университет!
— Это вы хватили…
— Это я бы хватил, — гневно перекрикнул Ройм, — если бы говорил о вас… да даже обо мне бы хватил! А о богатом альвийском папенькином сынке — да ему прямая дорога лежала в Эскапад! Сразу! А он вместо этого пять лет торчит в нашей клоаке и в ус не дует. Кадрит местных девок, ходит на приемы, как ни в чем не бывало… Я мог бы поверить, что мальчишка испортился с возрастом. Но как же папаша? Неужели любящий родитель по собственной воле засунул обожаемого отпрыска в эту дыру?
— Они могли поссориться, — осторожно ввернул я.
— Поссориться… Вы бы видели, Брокк, какие приемы они закатывали, когда старик приезжал навестить сынка! Нет, тут дело в другом. Все это происходило с полного одобрения королевского советника, вы уж поверьте. Ну так вот! Парень оканчивает местный университет — кстати, с отличием! Все преподаватели в ступоре от его успехов. И он рвется в аспирантуру, но теперь уже… в Эскапад! В который дотоле и носу не казал. Даже на каникулах. И заметьте, друзей среди сокурсников он все также не заводит. Старательно! Случайные подружки пару раз в месяц, угодливые обжиманцы с престарелыми кокетками на официальных приемах — не более того! И ни одна, конечно же, не беременеет. Мальчишка осторожен, как лис. Ни друзей, ни любовниц, ни даже приятелей. Зато сколько знакомств в высоких кругах! Папочкины связи сыграли ему на руку. Мало того, что сам горазд болтать языком, так еще и каждый, кто хоть раз общался с Геллисом, непременно хочет пожать руку его сыну.
Гейнцель залпом выпил еще стакан воды. Я притих, мечтая лишь об одном — чтобы напавшая на замминистра разговорчивость не иссякла раньше времени.
— И вот перед нами студент — подросток! — который свысока плюет на ровесников, но при этом за руку здоровается с политической элитой Вимсберга! И этот альв собирается в Эскапад. Зачем? Снова учиться! Знаете, Брокк, эта его страсть к учебе уже всем заинтересованным лицам поперек горла стоит. Достаточно для ответа на вопрос?
Я выдохнул одновременно с ним.
— Пожалуй. Кое-что начинает проясняться. Ну, а теперь к делу.
Гейнцель застонал и едва не размяк.
— Уилбурр, вы что, издеваетесь? Да, официально вас за хвост никто не схватит, но разве мало способов сделать это тайно? Думаете, магполам никто не даст разрешение на ваш арест? Да их генеральный инспектор едва ли не больше всех заинтересован в этом деле… правда, не знаю, почему. Не знаю! И можете шантажировать меня, сколько влезет, все равно правду не выжмете, потому что я действительно не-зна-ю!
— Ладно, Гейнцель, я ценю вашу заботу о моей персоне. Но остальные вопросы уже господина Хидейка не касаются. Честно. Расскажите-ка о принце Тродде. Он-то, надеюсь, не какой-нибудь тайный посол?
— Нет, — поскрипел зубами Ройм, — этот как раз явный. Старший сын боргнафельдского царя. Вы часто встречали карликов, Брокк?
Перед глазами мелькнула обожженная борода, мутное стекло пробирки и налитые кровью глаза. Я поморщился.
— Не так, чтобы.
— Я не о местных. В Вимсберге по большей части живут изгнанники с Боргнафельда, чаще всего — Тронутые. А доводилось ли вам когда-нибудь бывать на их острове, среди коренного, так сказать, населения?
— Пропустим, как шутку.
— Непременно побывайте, если будет возможность, — надменно посоветовал Ройм, — оч-чень познавательно. Цвергольды — угрюмый и замкнутый народ, гостей они терпеть не могут — особенно с Материка, — но какая у них речь… Чем выше чин, тем тоньше общение. И это само собой получилось. Как гласит их собственная поговорка, «Говори чтобы править». Смысл примерно следующий: если ты не можешь четко выразить свою мысль, то не должен делать ничего важного. Весь Боргнафельд похож на здоровенный муравейник, а царь — его мозг. Чем больше приказов ты отдаешь, тем грамотнее должен быть, вот что они говорят. Так вот, Тродд — прямой наследник престола. Продолжать?
— Вы хотите сказать, что должность посла — не более чем практика?
— Ну конечно! Карлики не завязаны в нашей политике, все, чем мы соприкасаемся — это товарный обмен и компенсации за содержание их Тронутых. Поэтому посол, по большей части, ничего не делает, кроме как общается в наших высших кругах.
— Учится говорить, — сообразил я, — понятно. И как долго практиковался господин… Кракейм?
— Крокхейм. Три года. Еще два — и он сможет… мог бы вернуться домой, к своим шахтам и станкам.
— Ясно. Давайте подробнее. У него были враги?
— В нашем мире, Брокк, враги есть у всех. Наверняка были и у принца, хотя не могу сказать, чтобы он кого-то сильно задевал. Лично мне он даже нравился, в разумных пределах. Простой такой паренек, открытый. Хотя именно таких, кстати, многие и не любят.
— Кто-то открыто выражал недовольство его простотой?
— Нет. После разговора с ним некоторые хватались за голову, тайком обзывали Тродда пустобрехом, но потом наоборот, старались про него быстрее забыть. Остальные ему весьма симпатизировали. А мне кажется, ему было плевать на всех. Он очень ревностно исполнял волю отца и в первую очередь учился общаться, а с кем — все равно. И знаете, у него получалось. Говорил он много, и, если хотите, четко. Нет, я не видел его врагов. Скорее, они могли быть у его советника. Вот уж был мухомор, упокой Творец его душу. Его начинали ненавидеть с первого же слова.
— Оп. Ну-ка, подробнее, Гейнцель. У нас всплывает еще и советник?
— Его учитель. Артамаль ил-Как-Его-Там. Профессор с Мирриона, не самая важная птица по нашему ведомству, но, вроде бы, чем-то известный в своих кругах. — Ройм почесал в затылке и покосился на ящик стола, но не двинул и пальцем. — Когда-то, вроде, перебрался на Миррион по научному делу, да так там и остался. Они с принцем были дружны, но никто не мог понять, почему. Настолько дружны, что когда принц поехал в Вимсберг, то взял преподавателя в качестве советника.
— А почему их дружба столь удивительна?
— Они были очень разные. Даже если исключить возраст. Старый сухарь Артамаль постоянно молчал и таращился в пустоту, а ученик тем временем доставал всех нескончаемой болтовней.
— И они ладили между собой?
— Да, говорю же, — Ройм пожал плечами, — лишь один раз у них вышла какая-то размолвка, но до серьезной ссоры не дошло. Просто о чем-то крепко повздорили на том самом балу, и Артамаль ушел к себе. Впрочем, через оборот вернулся, и до самого взрыва все шло довольно чинно.
— Стоп, стоп. Что за бал?
— Вы газет вообще не читаете? — ехидная ухмылка на лице Гейнцеля мелькнула так стремительно, что я усомнился в ее реальности, — Ищете принца, и не знаете, как он пропал?
— Как раз приступаю к этому вопросу, — я судорожно вспоминал единственную прочитанную заметку в хидейковой газете, и в той, кажется, ничего…
— Про то, что посольство сгорело, вы тоже не в курсе?
— То есть как?..
— То есть так. Принц устроил бал, куда пригласил всю городскую знать. А немного за полночь здание вдруг полыхнуло и за какие-то несколько сегментов сгорело почти дотла. Правда, как раз в это время начались танцы, и большинство гостей успело попрыгать с балконов, так что у нас всего десяток трупов, да и те, в основном, прислуга. Я, хвала Творцу, уехал задолго до неразберихи. Зато наутро, когда пепелище разгребли и посчитали жертвы, выяснилось, что принца нет. Ну и завертелось. Где же вы были, Брокк, что не слышали об этом?
— Собирал вещи. А что советник принца? Они, говорите, повздорили?
— Повздорили, но вряд ли он приложил к этому руку. Тело Артамаля нашли одним из первых. Я лично подписал извещение о смерти для Мирриона. Говорят, он сильно обгорел, но лицо сохранилось сносно. И ему еще повезло, троих слуг нашли по частям, а от парочки виночерпиев осталась такая груда мяса, что полицейских до сих пор тошнит. Так и не разобрались, где головы, где ноги.
— А вы-то откуда знаете? Общаетесь с простым народом?
— Нет. Один из тех виночерпиев — альвини, но по отцу из хорошего миррионского рода. Старик был знаком с Артамалем, вот и устроил протекцию бедному ублюдку. Неудачная была мысль, но кто бы тогда сказал? А мне лишняя бумажная работа. Не говорить же в лоб, что сынок то ли превратился в омлет, то ли вообще пропал.
Что-то во всем этом меня настораживало.
— Так у этого Артамаля, вы говорите, были враги?
— Нет, не говорю. Даже если были, — а кому в наших кругах не желают зла? — мне о том неизвестно. Но что на том приеме он бы получил первый приз за мерзость характера — это несомненно.
Нет, мысль, кажется, ушла безвозвратно.
— Ну что ж. Развалины охраняют?
— А как же. С тех пор оцепление и стоит.
— Сделаете пропуск?
— Куда? В развалины? Хотите покопаться в горелых обломках?
— А вдруг найду какой-нибудь сувенир? Поставлю дома в Эскападе над камином, когда, наконец, туда доберусь.
— Не хохмите, Брокк, вам не идет, — раздраженно огрызнулся Гейнцель, роясь в бланках на столе. Вытащив нужный, он яростно воткнул старомодное перо в чернильницу и заскрипел им по бумаге. — Забирайте свой пропуск, и поторопитесь — эта бумажка подействует только на мирскую полицию.
— Большего и не надо, — я все еще пытался разглядеть во тьме сознания потерянную мысль — Ну что ж, не буду больше отнимать у вас время, Гейнцель, ответьте только на совсем уж крохотный вопрос. Цирк уродов еще не уехал?
— Куда же им деваться, когда выезд запрещен? Удачных раскопок.
— Благодарю, — я сгреб со стола шляпу, — и вам того же.
Город без всплеска погрузился в мрачную неопределенность сумерек, и те дочиста вымели из его нутра все живое. Пропали даже сонные силуэты извозчиков возле Ратуши. Я лениво глазел по сторонам и неторопливо шагал к Северной стене, пока не споткнулся взглядом о почтовое отделение по ту сторону улицы. В мыслях зазвенело: как бы ни шло расследование, о собственных делах забывать не должно. Стоило воспользоваться случаем и дать телеграмму в Эскапад.
Во мраке нарос нестройный гул, и мимо прокатился роскошный паромобиль с дорогой, судя по обертке, начинкой. Та, несмотря на довольно ранний еще час, вовсю шумела и горланила пьяные песни. Машина зримо повиливала и беспорядочными гудками оповещала окружающих о своем присутствии.
Я дождался, когда она покажет мне украшенный чьим-то родовым гербом зад и перешел дорогу.
В уютной деревянной комнате, в паутине запахов пыли, горячего сургуча и свежего картона, трепыхались юркие почтальоны, отравленные мечтой поскорее обслужить немногочисленных клиентов и урвать глоточек заслуженного отдыха. Я успокаивающе помотал головой в ответ на исполненный муки немой вопрос крепкого, но очень усталого половинчика в форменной куртке с оборванными рукавами и погрузился глубже. На самом дне, полуприкрыв глаза, сидел в углу немолодой уже человек с простым медным обручем на голове.
— Вечер добрый, — поздоровался я, — мне бы весточку отправить, в Эскапад.
— Два кинжала за слово, — маг не открывал глаз, но говорил четко, ясно и экономил слова, — как и подобало одушевленному его профессии, — перемежая слова необычайно долгими паузами.
— Как это, простите, два? — изумился я, — на прошлой неделе же был один!
— Так ведь город закрыли, — устало, но будто заученно — наверное, не впервой, — пояснил телеграфист, — все и давай телеграммы слать. Голова болит. Вот и поднимаю — те, у кого не срочно, передумают. А у кого важное — тому заплатить не в тягость, — он распахнул и впрямь нездоровые глаза, часто расчерченные багровыми сосудами, и уставился на меня с довольно пухлым намеком. — У вас дело важное, или?
Расходы, конечно, оплачивал Хидейк, да и плата не была совсем уж немыслимой, но в душевной борьбе побеждало возмущение. Откуда у торгашей эта живоглотская привычка наживаться на чужой беде?
Впрочем, телеграфистам, говоря по совести, было простительно. Они ведь и впрямь торговали собственным здоровьем — рано или поздно каждого ждала хроническая мигрень. На передачу даже одного слова затрачивалось столько сил, что само государство даровало операторам телеграфов право самостоятельно оценивать свои услуги.
Сейчас, конечно, проще — когда почтовые отделения открылись по всей восстановленной части Материка, даже в деревнях появились свои телеграфисты. Послания в наше время передаются по цепочке, а выручка строго учитывается, и обиженным не остается никто. С какой же дрожью, должно быть, они вспоминают о временах становления телеграфа, когда переносить слова приходилось на несколько тысяч километров!
— Диктуйте, — маг принял согласный кивок, достал квадратик бумаги с исписанным верхним краем и давно заслуживший пенсию карандаш.
— Задерживаюсь. Сроки неясны. Читайте газеты. Брокк.
— Адрес?
— Эскапад, улица Пекарей, 112а. Мистриссе Злоттер-старшей.
Маг болезненно поморщился.
— Давайте «старшую» выбросим, а? И про газеты. Честное слово, льете же воду, а потом дойдет что не так — а мы виноваты.
Решение стать телеграфистом маги Воздуха принимали в молодости, и с тех пор оттачивали лишь одно умение — передавать слова на дальнее расстояние. Чем-то оно напоминало ярмарочное чревовещание или простенькую звуковую иллюзию из тех, что в большом почете у детишек или студентов, которые рассказывают байки ночью у костра. Вот только здесь слова, произнесенные на одном побережье, сегмент спустя оказывались уже на другом. Отсюда выходила и головная боль, и грабительские цены.
Ясное дело, после такой жертвы — а даже достигшие невиданных высот опытные маги-телеграфисты не могли выполнить никакого другого воззвания к Воздуху, — они очень ревностно относились к собственному престижу.
— Давайте, — покладисто ответил я, — и вместо «Читайте газеты» оставим просто «Ждите». Лучше?
— Лучше. Хотя можно было совсем выкинуть. Козе же понятно, что раз задерживаетесь, придется ждать. Но дело ваше, — буркнул маг и встал со стула, с хрустом поведя затекшими плечами, — а теперь — тишина.
Он пошарил в кармане, вытащил пару восковых пробок и тщательно заткнул уши. Прикрыл глаза. Глубоко вздохнул и сосредоточился. От обруча-усилителя на лбу телеграфиста донеслось тихое, но ясно различимое жужжание, словно очень маленькая пчела решала, стоит ли ей взлететь. Воздух над столом тоже затрясся и закружил было оставшуюся без присмотра бумажку, но телеграфист привычным жестом, не глядя, прихлопнул ее ладонью.
Медленно открывая рот, он внятно и тягуче, по одному слову наговорил мое послание прямо в воздушный вихрь. С каждой паузой лицо его на несколько мгновений застывало, как до предела сжатая пружина, и обмякало, когда оторвавшееся от губ слово стремительно улетало к следующему телеграфному посту. Тело мага замерло, превратилось в причудливо изогнутый столб — руки прижаты к груди, шея вытянута вперед, подбородок задран. И лишь когда прозвучала фамилия хозяйки моих новых апартаментов, человек вздрогнул и мягко осел на стул.
— Две змеи четыре кинжала, сюда пожалуйте, — безучастно произнес маг и, нашарив за пазухой фляжку, извлек ее на свет и принялся жадно пить. Слабо запахло травами.
Я отсчитал две серебряных и четыре медных монетки, поблагодарил и откланялся. Навострился было уходить, но тут заметил сонного полицейского. Кажется, разговоры нынче прослушивались. Служитель закона вяло взглянул на меня и лениво махнул рукой — иди, мол, своей дорогой. Что ж, как гражданин я, конечно, был уязвлен, но детектив во мне только порадовался, что похищением и впрямь озабочены все ведомства.
Проходя мимо служителя закона, я бегло заглянул в его блокнот и без особенного удивления мазнул взглядом по тексту собственной телеграммы. В глядевших на меня равнодушных омутах не колыхнулась даже ряска.
— Не 112, а 112а, — дружелюбно улыбнулся я.
— Благодарю, — хрипло отозвался полицейский, и уголки его губ дернулись было вторить моим, да лицо не одобрило подобную вольность, и до самого выхода в лопатки мне упирался все тот же взгляд суровой снулой рыбы.
На улице стремительно темнело, и я было заторопился, но, к счастью, еще до конца квартала мне таки попался извозчик. Долгая тряска в унылом рыдване вряд ли обогатит повествование, поэтому позволю себе в это время представить читателю еще одну весьма приметную личность.
Карина Далльфист — самое удивительное существо на свете. Или воплощение кошмарного сна, — как посмотреть. По мне, так верно и то, и другое. Она — орчанка-лилипут с похожей на пузырь головой и широченным лягушачьим ртом. Один глаз затянут бельмом, второй испещрен выпуклыми багровыми сосудами. Маленькая, будто иссохшая, пародия на грудь прячется под разноцветными лоскутами циркового балахона, который милосердно скрывает гротескные формы. Голос подобен сирене пароплава, когда она зазывает публику на свои аттракционы, но невероятно мелодичен, если вы просто сидите с ней наедине и пьете ароматное горячее вино. Она — хозяйка Цирка Уродов, самого крупного шоу разумных чудовищ на Материке. В те времена она была единственной Тронутой, которую я мог не только терпеть, но с удовольствием поддерживал разговор. А в тот вечер она была второй ниточкой, что могла вывести к ответам на мои вопросы.
До Северной стены ехали не меньше половины оборота — ночь была все ближе, и улицы в поисках веселья мало-помалу наполнялись самыми разными видами и породами. Раз дорогу перегородил лежавший колесами кверху паромобиль. Я сразу вспомнил вилявший замысловатым гербом тихоход, но в полутьме не разобрал, его ли постигла печальная судьба.
Циркачи попрятались от дождя. Разыскать логово Карины в парусиновой мешанине было нелегко — хозяйка жила в самом центре, а шатер имела обыкновенный, не отличный от прочих полосатых и узорных тентов — мистрисса Далльфист не желала выделяться. Ее подопечным здорово досталось от жизни, всегда говорила она, и ей не хотелось быть хозяйкой несчастных, что жались к ее юбке. Пусть меньше, пусть уродливее и беспомощнее телом, но она могла защитить их и защищала, а изгои нормального мира платили ей благодарностью и уважением.
Когда начало казаться, что цель где-то близко, я выбрал наугад самый неприметный шатер. Карины в нем не оказалось, зато обнаружился самый крупный хоблинг, которого я когда-либо видел, но крупнота его шла исключительно вширь. Я не лез с линейкой, но, по-моему, анфас парень представлял собой ровный квадрат с нелепым наростом головы где-то на уровне моей шляпы. Верхние клыки урода были неправдоподобно велики и свисали ниже подбородка, от чего рот не закрывался и на губах серебрились ниточки слюны. Кажется, его звали Слон, и когда-то он мелькал то ли среди любовников Карины, то ли среди ее друзей — в цирке границы этих понятий были так же зыбки, как видовые различия между его обитателями. Что удивительно, иногда от случайных союзов получались вполне нормальные дети, которых, естественно, сдавали в приюты.
— Шаво теэ? — Слон не выказал узнавания, но и угрозы в его мокром шелесте не было.
— Привет, — я изо всех сил держал на лице маску дружелюбия и равнодушия, — слушай, я, кажется, заблудился. Мне бы Карину…
— А теэ захем? — глаза хоблинга ревниво блеснули, и я немедленно определился с его нынешним положением.
— Дело есть. Не волнуйся, исключительно рабочий вопрос. — Вряд ли стоило говорить ревнивцу, что от одной мысли о женственности мистриссы Далльфист меня начинало тошнить.
— А я и не воонуюшь, — заметно успокоился здоровяк, — как выэшь, ии наео, пока э уиишь синюю фалатку. Шаш она там.
Он оказался настолько любезен, что даже высунулся под дождь и ткнул пальцем в нужном направлении. Синяя палатка там оказалась одна.
Карина была не одна. Когда я не сумел придумать способ постучаться в матерчатый полог и вошел незваным, укрытая до подбородка шерстяным одеялом орчанка повернула ко мне бочонкообразную голову. Тощий и нагой человек, чью горбатую спину украшал затейливый костяной гребень, помахал мне перепончатой когтистой лапой.
— Здравствуй, Уиллбурр. Это Арстольд, и он сейчас уже уйдет. Ты как всегда проходил мимо и заглянул на чай? — я в который уже раз подивился, как из этой чудовищной головы может исходить чарующе нежный голос.
— Боюсь, Карина, сегодня только дела. Не возражаешь, если я отвернусь, пока ты будешь одеваться?
Горбатый Арстольд по-змеиному зашипел, но орчанка с веселым смехом махнула на него рукой.
— Конечно, Уилбурр. Я, в отличие от тебя, уважаю чувства других.
Сжигая меня негодующим взором, горбун натянул сваленную грудой на полу одежду и вышел. Я же неторопливо отвернулся, пока Тронутая медленно выбиралась из-под одеяла, и тактично таращился на узорчатую парусину. Та зябко содрогалась под касаниями дождя.
Синее пламя задергалось из стороны в сторону. Орчанка наполнила чайник водой и поставила его на горелку.
— Расскажи, Уилбурр, как твои дела? Тебя не было так давно, что я гадала, не уехал ли ты, не попрощавшись. Наши беседы тебя утомили, или отвращение пересилило радость общения?
— Да брось, Карина. Ты же знаешь, здесь я на внешность не гляжу.
— Особенно, если она хорошо прикрыта одеждой, — хихикнула циркачка, но я даже не вздрогнул. Удивительно, но душой я не кривил — уродство лилипутки отлично пряталось за поистине выдающимся умом. И… Еще кое что. Карина была уродлива с ног до головы. Настолько, что орочью природу выдавали лишь желтые глаза. В ней не было ничего знакомого, никаких привычных глазу черт, она казалась особенным, новым видом — и поэтому не пугала. Я улыбнулся в ответ.
— Хорош. Мне действительно нужна помощь.
Она пожевала губами.
— Все плохо?
— Хуже. Я впутался в одно дело, внезапно их уже два, и моя жизнь стоит все дешевле.
— Рассказывай, — циркачка неуклюже поднялась с пола, служившего и столом, и диваном. По-утиному проковыляла за ширму в углу и вернулась с двумя чашками в руках. Чашки были очень и очень чистыми.
— Меня наняли для поисков настоящего принца.
— Того, о котором гудит весь город?
— Ага. Этот карлик никому не дает покоя.
— Можешь не рассказывать. Нам запретили выступать, пока все не разрешится — за день до отъезда. Начинаем гастроли, а ворота заперты. Так что бедные циркачи пухнут от скуки и утопают в пьянстве и разврате.
— Развлекаетесь, как аристократы?
— Только не зовем это культурным отдыхом.
— Сочувствую. Сам хотел уехать, но сначала тоже уперся в ворота, а потом нанялся искать этого принца.
— Думаешь, справишься лучше полиции, Уилбурр?
— Полиций. Оба департамента на ушах.
— Уф, жуть какая, — ее плечи дернулись одновременно со взглядом.
Отношения у Магпола с Тронутыми были натянутыми до треска. Как ни крути, подопечных Карины породил Хаос, так что синие плащи всерьез осложняли им жизнь. На моей памяти уже трое уродов побывали в Безнадеге, и один из них, — фокусник-иллюзионист, — все-таки загремел на операционный стол. Исполненные сострадания коллеги оставили его при Цирке, но работать бедняга мог только уборщиком. Сосредоточиться на чем-то сложнее у него не получалось.
— Синие уже допрашивали меня, Карина.
Она молчала. Глаза сжались в крохотные щелки.
— Их очень интересует мой нынешний клиент.
Глаза стали чуть-чуть пошире.
— Он альв, — я внимательно следил за собеседницей, — высок для своего народа, аристократ и франт, живет на бульваре Поющих Игл.
Карина продолжала поглядывать на меня сквозь прищур, но на лице не шевельнулся ни единый мускул. Молчанием хозяйка цирка приглашала меня продолжать, и это несказанно меня обрадовало: зная горячность лилипутки, я был уверен — она непременно выдала бы себя, если бы что-то знала.
— В общем, вчера на него напали. И сделал это Тронутый. Очень ловкий, сильный, уродливый и, — тут я выдержал паузу, — хорошо подкованный в магии.
Карина звонко, от души расхохоталась, похоронив остатки моих сомнений.
— Ну, тогда мы сегодня и впрямь попьем чаю и побеседуем о погоде. Уилбурр, ты же знаешь, что среди моих подопечных магов нет!
— Да, но я думал…
— А вот это напрасно, совершенно напрасно. Чего доброго, голова заболит. Кстати, помнишь? Если ребят уличат в баловстве с магией, им-то головной боли хватит до конца жизни.
— Карина, погоди. Ты как-то не так все поняла. Не собираюсь я доносить на твоих, да если бы и собирался, тому Тронутому от этого не было бы ни холодно, ни жарко. Он, прости, умер. Головы лишился.
Орчанка осеклась.
— Ага, ты кого-то вспомнила, — я зашарил во внутреннем кармане и затараторил, пока она не возразила, — сделаем так, — блокнот зацепился за подкладку, и чтобы его извлечь понадобилось немного повозиться, — у меня тут кое-какие заметки, я тебе зачитаю, и ты… — строптивый уголок наконец выдернулся из складок ткани, — …ты мне скажешь, об одном ли одушевленном мы думаем. Значит, вот: «кожа серая, потрескавшаяся, покрыта наростами. На лице — пятна неизвестного происхождения. Какой-то лишай или проблемы с пигментом. Глаз почти не видно…»
— Уилбурр, уже тяжело. Я понимаю, что ты не специально, но так больно. Работа, знаю. И помню, что сама спросила о делах, так что не стану играть в загадки, но правда: среди наших магов нет. Вот только… — она судорожно всхлипнула и замолчала.
— Что, Карина, что? Что «только»?
— Скажи, с какой стихией разговаривал этот Тронутый?
— С водой!
— Наверное… — исполинская голова тяжело перевалилась через плечи и склонилась к груди, поник тонкий стебелек шеи, — я знаю, о ком ты говоришь. Но я не солгала. Этот человек действительно не из наших. Он был в труппе… давно.
Я застыл, стараясь дышать ртом.
Она некоторое время нерешительно постанывала, собираясь с мыслями. При нашей первой встрече я задавал ей какие-то важные вопросы, и очень, помнится, смутился, услыхав этот полуписк-полувздох. Три года спустя она собирала в уме историю о Тронутом маге, а под куполом шатра было тесно от слишком женственных звуков. И хотя было ясно, что они неотделимы от мыслительных процессов лилипутки, чувствовал я себя довольно неуютно. Карина вспоминала.
— Лет пятнадцать назад в цирк попал один парнишка. Тронутый, естественно. Из тех несчастных, что до поры кажутся нормальными детьми, а потом вдруг начинают жутко меняться. Бедному мальчику едва стукнуло двенадцать…
— Он человек?
— Был человеком. Мы не причисляем себя к народам, Уилбурр. Это больно.
— Прости.
— Судьба там развлекалась по полной. Ему за несколько лет выпало столько унижений, что не каждому достается за целую жизнь. Представь, ребенок рос в прекрасной семье. Небедной. Родители любили, сверстники уважали — и вдруг ничего. А взамен — страх и отвращение. За несколько жалких дней! — Губы Карины презрительно и горько дрогнули. — Его изуродовало до неузнаваемости, от тела только и остались, что очертания. И хуже того — оно продолжало меняться. Его отправили — выбросили! — ко мне. Уж на что я привычная, а и меня пробрало, Уилбурр. Мальчишка плыл, как свечка… менялся прямо на глазах. Смотреть было страшно на все эти волдыри, наросты… — теперь орчанка вздрогнула сама, — и все время разные!
— Трудно представить, — пробормотал я, но тут же извинительно выставил ладонь, — словами тут, наверное, не объяснишь. Продолжай, пожалуйста.
— В цирке он прожил три года. Ел и пил с нами, ездил от города к городу, но я так и не нашла для него достойного места. И не потому, что мальчишка ничего не умел, наоборот, ума ему было не занимать! А когда обжился и перестал дичиться, признался, что и магии слегка обучен. «Слегка» там, Уилбурр, такое оказалось, что мы только диву давались и все время выдумывали способы один другого хитрее, как спрятать сорванца от синих. А я все не хотела выпускать его на потеху толпе — боялась, сорвется. Как наседка, вот правда. Но мальчишка все понимал, учился владеть собой, и ведь получалось! Как ни поедем гастролировать, заедем в какой город — так он непременно убежит и за какими-нибудь местными магами наблюдает. Прямо загорался весь!
— Друзья были?
— Были. Мы ему их вскладчину покупали, — губы Карины улыбнулись. — С книгами он дружил, Уилбурр. Не было для парнишки собеседников приятнее, чем слова и предложения. Они его и утешали, и учили. Учиться он любил. Особенно магии — та у него из головы вообще не шла. Даже боязно иногда становилось. Но когда откладывал книги — становился покладистым, ласковым, учтивым, — куда только все девалось?
Невероятная голова откинулась на спинку стула. Лилипутка прикрыла глаза, тихо вздохнула и на несколько мгновений молча застыла. Привычных стонов не было слышно, но я на всякий случай молчал.
С бешеным свистом проснулся чайник. Орчанка открыла глаза, но я успокаивающе махнул рукой и отправился к горелке сам. Перекрыл газ, от чего в шатре немедленно стало темно, подхватил чайник и обернулся к собеседнице, но та уже рылась в видавшем виды деревянном шкафчике.
Облака пара над полными кипятку чашками прянули в стороны, когда лилипутка тяжело поставила на стол деревянную шкатулку и выпустила из нее знакомый резкий аромат с нежными фруктовыми отголосками. Продолжая молчать, мы зачерпнули по ложке заварки и принялись размешивать чай, позвякивая черенками о края чашек.
Лилипутка едва коснулась губами фарфорового края и легко подула на обжигающую жидкость.
— Конечно, долго это продолжаться не могло, — пробормотала она, — рано или поздно МагПол бы его так или иначе нашел. И чем больше парень учился, тем труднее было скрывать его способности во время облав. В конце концов, мы устроили его учиться по-настоящему. Есть в Университете один профессор, он неравнодушен к Тронутым.
— В каком смысле?
— В том самом. Иногда он приглашает кое-кого из моих подопечных на ночь. Удивительно, но обращается он с ними очень хорошо. У старого извращенца хорошее чувство такта. Может, и притворяется, зато девчонкам удается с ним почувствовать себя нормальными.
Я сделал над собой усилие и не поперхнулся кипятком.
— Он взялся учить того… парнишку?
— Больше того. Устроил его в класс Воды.
— И прочие ученики его приняли?
— Мальчик к тому времени совсем изменился. Его кожа напоминала плесень на сыре, а лица, считай, больше не было. Так что Гарлассу пришлось…
— Гарласс — это тот самый учитель?
— Нет, Гарласс — это как раз наш мальчик. Гарласс Фейгерт. Перед занятиями он с головы до ног кутался в какое-то немыслимое тряпье, скрывал лицо и тело. Учителя звали Сейцель, кажется. Или Сецель. Он рассказывал, что на уроках мальчика было не слышно, не видно, зато он слышал все и постоянно записывал за преподавателями. Жить он стал при Университете, в подвале. Но больше я о его судьбе ничего не знаю. Сначала Сей… цель приносил какие-то весточки, а потом вдруг их стало меньше, да и сам профессор стал приходить реже, а потом вовсе пропал. Уже месяц, как ни слуху, ни духу. Девочки тоскуют, но понимают, что все сказки заканчиваются.
Я сделал очередной глоток, чувствуя, как поднывает обожженное небо.
— Скажи, Карина, а Гарласс не увлекался ядами?
— Что?
— Понимаешь ли… А, Хаос разбери, скажу, как есть. Тронутого, о котором спрашивал я, убил мой клиент. А за несколько оборотов до того… Тьфу ты, Карина, непривычно как-то раскрывать тайну следствия постороннему, пусть даже и тебе. Сейчас, погоди…
— Мы спешим? — Лилипутка отхлюпнула от края почти нетронутой чашки. — Просто если не скажешь, я не смогу ответить, так, Уилбурр?
— Естественно. В общем, за несколько оборотов до того, как Гарласс…
— Не говори, что это был он. Пожалуйста. Мы ведь еще не уверены?
— Хорошо. В общем, это было не первое покушение за день. В полдень моего клиента пытались отравить — подсыпали яду в коктейль. Если бы не… скажем, некоторые особенности клиента, я бы мигом потерял заказ.
— Хм-м… все еще мало, Уилбурр.
— Четверо Проклятых, Карина… «Сок Ромли» тебе о чем-нибудь говорит?
— А как же! Конечно говорит. И твои слова наполняют меня надеждой, Уилбурр.
— Почему?
— Не знаю, занимался ли Гарласс ядами. Но знаю точно, что ты где-то ошибся. В сок Ромли, насколько мне известно, вообще невозможно подмешать яд. Он растворяет только обычную соль.
— Соль?..
— Ага. Мы были на Миррионе. И пили Ромли. «Царская улыбка», да? Очень милый хозяин не менее милого бара в порту решил меня угостить. Элегантный коктейль. Я так и сказала тому симпатичному альву. Несмотря на то, что я — Измененная, он был умен и учтив. Мы долго говорили, и меня по самое не хочу завалили знаниями, от которых мне, боюсь, не будет толку ни в этой жизни, ни в вечной. Но ты же знаешь, как приятно поговорить с умной душой.
— Иногда ты меня прямо-таки поражаешь. Но клянусь, я лично видел, как клиент отравился. Ты уверена, что ничего не изменилось? Ведь кто-то мог создать подобный яд?
— Уилбурр, ты помнишь, что я — хозяйка цирка? Я не алхимик, который тебе нужен. Даже не так — тебе точно нужен хороший алхимик. И лучше бы не местный. Можно было бы обратиться в Союз, но для пролетария вроде тебя это не лучшее решение.
— Вот уж… Чего мне в жизни не хватает, так это перспективы таинственно исчезнуть.
— Тогда, Уилбурр, ничем не могу помочь.
— Брось, ты очень помогла. Могу я что-то предложить взамен?
— Скажи, потому ты так нас не любишь? Боишься однажды измениться сам? Ох. Прости. Не отвечай. Вижу, что это не так. И помню, что обещала никогда не лезть в душу. Не предлагай ничего. Мне приятны наши беседы. А такие, как сегодня — считай, плата за другие разговоры.
— Смотри. А то, если хочешь, я бы сходил в Университет и разузнал о судьбе вашего Сейцеля-Сецеля.
— Не стоит, Уилбурр. Мне кажется, профессор все еще там, только забава ему прискучила, или, говоря откровенно, в голове стало почище. Но оставь девчонкам сказку.
— Хорошо. Но он все равно может мне понадобиться по делу. Фамилию вспомнишь?
— Сейцель — да, все-таки, Сейцель… Молт… бафф. Сейцель Молтбафф, преподаватель младшего класса Воды. По крайней мере, был им, когда Гарласс еще был на виду. Если встретишь нашего мальчика, передай, что мы скучаем.
— Говорю же, Карина, он…
— Я помню, Уилбурр. Но не верю, что мы говорили об одном и том же одушевленном. И не хочу верить. Я надеюсь, в Университете ты встретишь нашего хорошего… друга и передашь ему привет.
— Ты любила его, Карина?
— Не так, как ты подумал. Я любила его как сына, которого у меня никогда не будет. В отличие от остальных моих подопечных, там, — ее крохотная ручонка указала вниз живота, — я давно нежива. И на время надеяться не стоит — я слишком стара, и искажения давно остановились. А теперь иди, Уилбурр. И не печалься, что принес горе. Я сама пошла на разговор, а ты предупреждал, что он о работе.
Я погладил склоненную голову лилипутки и молча вышел из шатра.
Ее тихий голос остановил меня у самого порога.
— Уилбурр… Если ты все же решишь поговорить с алхимиком, разыщи карлика по фамилии Райнхольм.
— Где же я его разыщу?
— Он говорил, что часто бывает в каком-то «Рыле». Не знаю, правда, что это и где.
— Спасибо еще раз, Карина. Замечу какое-нибудь «Рыло» — непременно загляну. И когда-нибудь придумаю, как отблагодарить тебя за помощь и приятные беседы.
— До свидания, Уилбурр. Приходи чаще. И — не по делу.
Дождь утомленно притих. Сквозь грязные комья облаков и растерзанные останки туч местами проглядывало далекое звездное небо. Одинокая капля упала мне на щеку, и я вспомнил бессильно обвисшую голову маленькой орчанки. Плакала ли она? Я не осмелился задержаться и посмотреть. Да, предупреждал, да, согласилась… Но на душе было гадко.
Женщина плакала навзрыд, и это здорово мешало доктору хлопотать над безобразным кровоподтеком, расплывшимся по всей ее скуле. Пол-оборота назад такой же бедой оказался нервический тремор, который никак не давал наложить шину на сломанную в двух местах руку несчастной.
Но доктор не роптал.
— Не волнуйтесь, госпожа. Уже не о чем. Немножко заживет — и красота не пострадает. Вот и все. Примочку прошу не снимать до завтрашнего утра. Сейчас легкое прогревание… — между пальцев его возник язычок пламени. Рука мгновенно заледенела, когда тепло тела стремительно выхлестнулось из пальцев, сосредоточилось в воздухе и воспламенилось. Женщина застыла, не дыша, скосив непострадавший глаз на быстро засыхавшую квадратную нашлепку. Плач прекратился.
— Руку держите в покое, а будете принимать ванну — не мочите. Через неделю снова приходите, будем снимать шину. Лицо уже начало заживать, но повязку, повторяю, до утра не снимайте. А то, чего доброго, останется рубец. И впредь не нужно слепо доверять жизнь этим новомодным штучкам.
— С-спасибо, доктор. Спасибо вам большое. Но вы же знаете Кассара, он такой… современный.
— Вот она, ваша современность, — доктор кивнул на белый кокон ниже локтя пациентки, — хороший извозчик всяко надежнее. И безопаснее.
— Он хотел как лучше, — женщина снова всхлипнула, — хотел показать всем, что может себе позволить… — слезинка скользнула от уголка глаза до самых губ, — хотел, чтобы мы перестали завидовать соседям.
— Зависть — ужасающее чувство. Намекните супругу, что избавляться от нее стоит не за счет технических приспособлений, которыми он, чего греха таить, не умеет пользоваться. Самый простой и ничуть не накладный способ избавиться от зависти — прогнать подальше одушевленных, что ставят вещи во главе угла. Поверьте, вы оба богаты тем, что есть друг у друга.
— Доктор, вы замечательный! Я никогда, честно, никогда не позволю ему снова купить этого монстра! И… И вы правы! Он уделял ему столько внимания, что честное слово, я стала лишней! А теперь… совершенно верно, я сделаю все, чтобы он и не вспоминал о паромобилях.
— Надеюсь, когда он придет в себя, то будет рассуждать так же здраво, — улыбнулся доктор снизу вверх. Ее решительность была немного комична, но все же приятна, а порыв он всецело одобрял.
Молчаливый слуга подал хозяйке плащ, и кабинет опустел.
Доктор погасил светильник, покрепче закрыл глаза и глубоко вздохнул, расслабляясь. Еще одна душа получила пищу для размышлений. Он давно недоумевал, с чего мир обуяла такая тяга к новым технологиям? Польза от них весьма сомнительна, а вред — очевиден. Сколько жертв дорожных катастроф поступало к нему — не просматривай он регулярно приемный журнал, немудрено было сбиться со счета.
Ольт подошел к окну и отодвинул тяжелую бархатную штору.
Ненавистные бездушные чудища, порождения извращенных умов Боргнафельда, заполонили все и продолжали набиваться в город, как сельди в бочку. Очередной экземпляр, самодовольно поблескивая в свете фонарей, рыгал дымными клубами в сырой вечерний воздух, и оконное стекло звенело от его грохота. Доктор гадливо поморщился. С заводами и фабриками все было понятно. Мир быстро восстанавливался после Раскола, природа стремительно гнала одушевленных обратно в опустевшие три века назад земли, и пробраться туда на ручном труде было бы непросто. Но время шло, гасло бурление душ, и в какой-то момент оказалось, что стремление к возрождению перетекло в страсть к уюту и комфорту. Архипелаг был забыт — одушевленные жадно закапывались в пустые блага и роскошь.
В прихожей звякнул колокольчик, и доктор вспомнил, что забыл запереть дверь. О половик зашаркали ноги — поздние визитеры были не чужды приличий и, похоже, не торопились. Молчание и размеренное дыхание — пожалуй, они и вовсе не были больны. Он вдруг вспомнил, что погасил свет. Что если это грабители, которые думают, что хозяева просто не заперли дверь офиса? Учтивые грабители, которые вытирают ноги… Он вспомнил давний совет своей незаменимой компаньонки, медсестры Пенрис, нанять охранника. На мгновение, протянувшееся от этой мысли до появления таинственных посетителей, он успел пожалеть, что не прислушался к здравой идее.
Но внешность визитеров поставила его в тупик. Их можно было принять за кого угодно, только не за грабителей. Первым шел высокий и поджарый ящер, обвитый вместо одежды десятком широких кожаных ремней, на одном из которых висели длинные ножны, закупоренные затейливо украшенной рукоятью. Доктор провел по нему взглядом снизу доверху и вздрогнул. Глаза рептилии, необычно большие, бледно мерцали в полумраке кабинета.
Тихое покашливание второго визитера отвлекло доктора от жутковатого зрелища. И его глаза немедленно заплутали меж бесчисленных кос снежно-белой бороды. Лишь добравшись до кончиков завитых ровными кольцами усов, он сумел сосредоточиться на лице гостя — пожилого альва, весь вид которого говорил о достоинстве и элегантности. Глубокие глаза полнились недюжинным интеллектом, и хотя доктор не привык доверять первому впечатлению, он заранее зауважал позднего визитера. Фраза «простите, я не принимаю» умерла у корня языка. Вместо нее родилось «Добрый вечер. Чем могу быть полезен?»
— Можете, — ласково улыбнулся альв. — Вы можете быть очень полезны, доктор.
И эта открытая, полная теплого дружества улыбка неожиданно подействовала. Подернулись темным маревом годы одиночества, и тонким, но таким осязаемым лучиком забрезжило впереди утешение. Обида на весь мир отступила пред светом доброй души, и доктор понял, что готов целиком и полностью довериться незнакомцу, который сделал неприметный рабочий вечер уютным и спокойным.
— Позвольте предложить вам кресла. Вам, и вашему…
— Другу и соратнику, — добродушно усмехнулся альв, — а мне позвольте представить вас друг другу. Сиах, вечный защитник рассеянного старика от сонмищ пустопорожних дум, которые то и дело застилают мир перед носом, а оглянуться за спину мешают и того сильнее. Уже несколько раз он спасал мое имущество, и чуть больше — жизнь. Этот город чересчур негостеприимен. Как, впрочем, и весь погрязший в Хаосе мир. Благодарю, я, пожалуй, присяду. А вот мой друг постоит. Он не любит сидеть, знаете ли. Для их народа есть два положения тела — на ногах и лежа. Но он редко спит. Кстати, если вы вдруг пожелаете предложить нам чаю, он, уверен, так же не станет вас обременять. Верно, Сиах?
Коротко, едва заметно, ящер кивнул. Глаза его быстро моргнули — будто погасли на миг два больших светильника. По спине Ольта пробежали мурашки — пробежали и тут же забылись.
— Что же я! Ну конечно, если вы не против, я действительно поставлю чайник.
— Ни в коей мере, друг мой. С удовольствием выпью чашечку.
Доктор сорвался с места. В его голове творилось странное: он никогда раньше не видел этих двоих и прекрасно осознавал это, но в то же время не мог избавиться от ощущения, что знаком с ними целую вечность. Его переполняла симпатия к этому достойному старику, хотелось… нет, не услужить, но позаботиться о старом друге. «Никто, думал он, никто до сих пор не говорил со мной так. Учтиво, на равных, никакой снисходительности, никаких взглядов сверху вниз… Никаких истерик, никаких…» Перечисляя отсутствующие у гостя недостатки, доктор все четче понимал, что вот так, внезапно и даже несколько нелепо, в жизнь вошел настоящий друг. Друг, которого у него не было никогда. И душа половинчика ликовала.
Чайник выдохнул первый робкий клуб пара. Не мутно-серого месива, что сочилось из дребезжащих чрев стальных уродов за окном, но чистого водяного пара, который, вкупе с чайником, легко превращает вязкое уныние в дремотный комфорт. Облачко вытянулось в струйку, чайник заворчал, и доктор наполнил заварочную кружку.
— Извините, что так, но я редко принимаю гостей… здесь, — ему стало неловко. Он редко принимал гостей даже у себя дома — приглашать было некого. Иногда забегала сестра Пенрис, но то были скорее деловые визиты — она забирала необходимые медикаменты, и даже захоти он предложить ей чаю, то попросту бы не успел. О домовладелице и говорить было нечего. В душе снова зашевелилась старая злость. На пациентов, знакомых, коллег, даже на эту глупую медсестру, — за то, что все они бездумно отдались хаотическому ритму проклятого Вимсберга. Погрузились в него с головой и уже не могут остановиться, оглянуться, увидеть тех, кому не нужна бешеная скорость жизни. Но господин, пришедший тем вечером, был другим. Ярость мгновенно утихла. Да, этот одушевленный — такой же, как он сам. Он не станет торопиться, не сдастся водовороту и останется на плаву. И уж подавно он не полезет в мерзкое чрево порождения технологии. Он мельком глянул в окно. Большая, крытая темным повозка стояла прямо под окнами клиники. Уж не гостю ли она принадлежала? Должно быть, именно ему. Достойный экипаж для столь представительного альва.
— …меньше всего склонен обижаться, это на отсутствие гостеприимства с вашей стороны. — Оказывается, из-за своих раздумий он пропустил часть фразы нового друга. Доктор ощутил мимолетный укол стыда за невнимательность, — не вздумайте себя укорять, я редко встречал столь же радушных хозяев! — стыд испарился и пришла радость. Новый друг, — он уже не мог думать о госте иначе, — был доволен.
— Вам с сахаром, или без?
— Две ложки, пожалуйста.
— Молока? — только бы эта корова Пенрис не забрала последнее!
— Нет, спасибо, просто крепкий, сладкий чай. О, да, восхитительно. Поистине превосходно. Вы позволите?.. — альв достал из внутреннего кармана плаща кисет и трубку.
— Да, конечно! — доктор пошарил на столе, но вспомнил, что в клинике не разрешалось курить. Ольт вскочил, подбежал к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался ветер, а с ним несколько капель дождя и звуки вечернего Вимсберга. От назревшего и стихшего рычания паромобиля доктор привычно поморщился, и от гостя это не укрылось.
— Они раздражают вас, не так ли?
— Вы даже не представляете, насколько.
— Почему же, друг мой, отлично представляю. Мне не меньше вашего ненавистны железные идолы, которым сейчас поклоняются и стар, и млад. Как хитро нас провели, не так ли?
Он ушам своим не верил. Старый альв будто выхватывал слова из его собственной истерзанной души, и она на глазах разглаживалась и заживала, наполняясь восторгом и легким испугом.
— Я… Вы… Вы действительно так считаете?
— О да, доктор! Ведь мы думали, что победили Хаос. Что за наивность? Хаос — он все так же вокруг нас!
— Да… Да! — испуг исчез, а восторг креп с каждым мигом, — о, как же вы правы! Мы променяли мир на механического монстра, мы…
— …поклоняемся ему и приносим жертвы. Часто — кровавые, — альв скрипнул зубами, — вы, как доктор, должны особенно хорошо это понимать.
— Я понимаю! Вы так правы. Хаос здесь, он по-прежнему в наших душах!
— Именно так, друг мой, именно так. Мы позволяем им безнаказанно творить зло, тратить бесценные ресурсы… на что?
— На собственное обогащение и процветание! Они облегчают себе жизнь, строят маленькие мирки, а о настоящем мире не думают. Это ужасно! — он упивался восхитительным взаимопониманием. О, как ему не хватало возможности так, запросто, поговорить с кем-то о своих переживаниях.
— Они ловко обманули нас всех: объявили повсеместную силу запретной. Назвали Хаосом ее, и искусно скрыли настоящий Хаос внутри нас. Удивительно ли, что все нутро нынешних одушевленных изъедено чем-то худшим, чем сама скверна? Посмотрите на Сиаха! Племя отвергло его только потому, что бедняга от них отличался. Даже хладнокровные южане смотрят не внутрь, а наружу! Взгляните же, — он ткнул пальцем в невозмутимо подпиравшего стену ящера, — его преступление заключалось в том, что он вырос не таким как все! И так повсюду!
— А надежды на спасение с каждым днем все меньше, — ладонь Ольта потянулась к губам, смахнуть случайные хлопья пены, но замерла на полдороги, когда из глубины естества изверглись новые слова, — а ведь мы все еще можем спасти себя!
— Как же, друг мой?
— Взять эту силу! Воспользоваться ей! Употребить во благо всех одушевленных!
— Великолепно, доктор! Смело и поистине мудро. Вы готовы пойти всем наперекор?
— Я? Я давно готов. Знать бы, где найти эту силу! Как ей овладеть! Ух, сколько болезней можно было бы вылечить! Сколько жизней спасти! Я показал бы миру его неправоту. Продемонстрировал бы всю глубину его заблуждений! Вывел бы на чистую воду тех, кто не дает нам дышать и жиреет на наших страданиях. Но… — внезапно плечи его поникли.
— Что же вы хотели сказать? — глаза альва полыхали азартом, — говорите же, доктор, ну?!
— Я не могу! Я не знаю, — по маленькой щеке рассерженно пробежала одинокая слеза, — понятия не имею, как! Я — маг огня, но что с того? Я исцеляю одушевленных, но благодарить за это нужно устаревшие лекарства. Моя собственная сила ничтожна и бесполезна! — он не сдержался и судорожно всхлипнул.
— Вы не правы, друг мой, — старик откинулся на спинку кресла. В побелевшие от напряжения костяшки пальцев вернулась зелень, когда они отпустили подлокотники и расслабились. — Есть нечто стократ важнее, чем сила вашей магии, ваших рук, ног, мозгов — ваша страсть, сила духа! А я вижу: ее с лихвой хватит для осуществления мечты, да не одной! И не тревожьтесь, как это сделать. — Его лицо, не в силах удержать спокойствие, вспыхнуло яростным торжеством. — Я непременно вам помогу.
— Вы? Но как? И… Правда?! Только скажите! Отдам все, что имею! Вы научите меня пользоваться этой силой?!
— А как же, — голос альва вновь стал спокойным и дружелюбным, — такой подарок я вам сделаю, будьте покойны. К тому же, это совсем нетрудно. Способ придуман давно, но есть одна заковыка — чтобы эта сила проснулась в одушевленном, он должен желать ее всеми силами, но не для себя. Ради других. Признаться, до встречи с вами я и не надеялся найти кого-то столь же одержимого всеобщим счастьем. А поди ж ты. Ключ к невиданной мощи, мой дорогой доктор, — бескорыстие, а его у вас — хоть отбавляй. Осталось только расчистить русло, в которое мы направим эту мощь.
— Когда? Я на все… Любую…
— Терпение, дружище. Мы встретимся вновь. И вернемся к разговору, ведь теперь я уверен, что вас послала мне сама судьба. Благодаря вам, друг мой, у мира снова есть надежда, и сердце мое исполнено радости.
— Вы… Вы святой! — вскричал доктор, — вы действительно святой!
— О нет, друг мой. Я такой же, как вы. Мы вообще с вами очень похожи, не находите? Наши устремления, наша страсть, скорбь — едины. Вместе мы расплавим мир и придадим ему единственно правильную форму. Вот только маленький нюанс… От вас кое-что потребуется.
— Только скажите! Все что вам будет угодно!
— Не мне, доктор, что вы такое говорите?
— Простите, — стыд немедленно придавил половинчика к земле. «Да что ты будешь делать?» Ольт покраснел.
— Не извиняйтесь, дружище, право, не стоит, — каждая морщинка улыбающихся глаз альва заполнилась теплом, — мы всего лишь мирские души, нас одолевают слабости, мы ошибаемся — но меняем мир лишь тогда, когда боремся с собственными недостатками.
— О, да! Клянусь, я сделаю все, чтобы стать таким же, как вы.
— Ни в коем случае. Оставайтесь собой, доктор. Таким, какой вы есть. В такого вас мы верим. До свидания же, друг мой. До скорого свидания.
— До свидания! Я буду ждать. Но молю, скажите, когда же мы снова встретимся?
— Скоро, доктор. Уже очень скоро. Ждите вестей.
Первые часы ночи — самое практичное время для частного детектива. Мысли о постели крадучись подбираются к головам уважаемых одушевленных, и те, для пущей крепости сна, спешат поскорее закончить деликатные дела. В это же время из вонючих и сырых недр города на свет зажигаемых фонарей выползают те, из чьих хитрых глаз и кривых ухмылок знающий сыщик выманит сведений больше, чем из любого дневного информатора. Ну разве не удачное время для поиска бродяг и попрошаек?
Натянув шляпу по самые брови, я, отбросив попытки сохранить достоинство, продирался сквозь косые струи дождя по ярко освещенной улице. Любой случайный полицейский вполне мог бы арестовать меня за, скажем, чрезмерно таинственный вид, но представителей трогательного недоразумения, которое в Вимсберге называлось законом, поблизости не наблюдалось. Шипение газа и шорох дождевых капель сплетались в уникальный шум, который при всем желании не давал мне почувствовать себя одиноко. Стоило закрыть глаза — и казалось, будто я в самом центре оживленного народного гуляния, но веселятся вокруг исключительно ящеры.
В такое время извозчики стараются держаться ближе к центру, где вовсю оживает город, к кабакам, откуда уже кое-кого выносят, да к светлым местам — и желательно с навесом. Поэтому, хотя в немалой степени и из-за жадности, повозку я искать не стал. Все равно пешим ходом до Северных Ворот было не больше полуоборота пути.
В окнах «Любимицы судеб» не горел свет, дверь была заперта, и вся жизнерадостность трактира, обычно катившая от него широкими, почти зримыми волнами, словно испарилась. И пусть в иное время я непременно заинтересовался бы странностями любимого заведения, в тот момент меня заботило совсем другое. Я вдруг осознал, какую глупость совершил. С чего бы бродяге двое суток сидеть под дождем и ждать человека, который недвусмысленно послал его подальше? Это вредно не столько для крепкого здоровья попрошайки (а живучести в этом сброде побольше, чем у тараканов), сколь для его доходов — сидеть среди ночи у закрытого трактира, возле городских ворот, за которые никого не выпускают? Да уж. Энтузиазм меня подвел. Несколько сегментов я изобретал тихие, сдержанные проклятия и даже пару раз сплюнул в бурлящую воду, но это оказалось ожидаемо бесполезно. Зато я выпустил пар и вспомнил о дыме. Под навесом у входа в «Любимицу» я нашарил в кармане сигареты и с чувством закурил. Не знаю, кто придумал врать, будто сигареты успокаивают. Видимо, фабриканты. Четыре из последних пяти лет я убил на бесплодную борьбу с дурацкой привычкой, которая начала тяготить уже через несколько месяцев после старта. Но без толку. Травяная зараза, поселившись в легких, не собиралась отпускать пойманную и аккуратно спеленатую жертву. К тому времени я выдерживал без курева самое большое неделю, но за это время успевал достать и себя, и всех, с кем сталкивался, — по работе и нет.
Помнится, одну из моих немногочисленных пассий, альвини Лорес, такие метания здорово злили. «Брокк, заявила однажды она, заполнив глазищами все обозримое пространство, если хочешь курить, — кури. А не охота травиться — кури хорошие сигареты. Вот и все. А сейчас прекрати жалеть себя и иди сюда». И несмотря на то, что всех ожиданий незаконнорожденной дочери миррионского мануфактурщика я в ту ночь так и не оправдал, совет мне понравился. Довольно быстро я научился обходиться парой-тройкой пачек «Красного лейтенанта» целую неделю.
Фильтр затлел и обжег пальцы. Я с досадой отбросил окурок, проследил его последний путь и предсмертную вспышку, а потом получил страшный удар в плечо и растянулся в луже, прямо под вывеской «Любимицы Судеб». Стало больно и очень обидно.
Тот, кто мне врезал, стоял спиной к фонарю, и в легком газовом ореоле я видел лишь могучий безликий силуэт. Он мог быть орком, мог — человеком или даже высоким альвом. Но такой удар сделал бы честь даже эггру — все, что я мог, это беспомощно разевать рот и судорожно всасывать воздух в обмякшие от боли легкие. И когда те, вроде бы, встрепенулись, громила приблизился ко мне и преспокойно пнул в ребра. Было безумно больно, зато вернулось дыхание. Я немедленно застонал. Таинственный незнакомец, продолжая молчать, процокал по мокрым булыжникам в сторону. Я почти бессознательно отметил, что сапоги негодяя были подкованы. Здоровяк наклонил голову, оставив серебриться на свету лишь ежик коротких волос, и превратился в совсем уж бесформенную кляксу. Из собственных недр клякса извлекла небольшую дубинку и мерно захлопала ей по невидимой ладони. Заметив, что моя рука подбирается к отвороту плаща, незнакомец коротко подшагнул и влепил мне в ребра еще один пинок. Я сжался в тугой комок душной боли. И тогда на сцену соизволил выйти режиссер.
Этот был полной противоположностью жестокому напарнику. Малого роста, неплохо одетый. Лицо скрывал все тот же контражур, но клочок там, линия здесь — кое-что то и дело выплывало из темноты. И я удивлялся даже сквозь боль. Светло-бежевые полы плаща изумительно гармонировали с ярко-синими сапогами для верховой езды, а те в свою очередь мило оттеняли кирпичного цвета цилиндр. В руках нелепого попугая вертелась черная трость.
— Уилбурр Брокк, — его голос и облик, подобно предметам туалета, яростно спорили друг с другом: говорил маломерок хриплым басом. И он не спрашивал, а утверждал, а это редко радует в беседе с незнакомцами.
— Кто, простите? Таких не знаю, — я постарался забыть о попранной гордости и нывшем плече и удивленно вытаращил глаза.
— Ай, оставьте, — пробасил щеголь, — мой добрый друг ведь вас по голове не бил. С чего бы иначе вам терять память? Но к делу же, к делу. Я так занят сегодня ночью…
«Ага, — подумал я, — чисткой перьев».
— Так вот, мастер Брокк, — сволочной силуэт говорил спокойно и даже дружелюбно, игнорируя мои корчи в грязи. — Мне бы хотелось донести до вашего сведения, что многие клиенты считают вас крепким профессионалом и подлинным знатоком своего дела.
— Я… счастлив, — прохрипел я, осторожно уподобляя тело младенцу в материнской утробе. Рука вновь аккуратно потянулась под плащ, и — о чудо! — громила этого не заметил.
— Рад разделить с вами счастье. Но это еще не все! Многие клиенты лелеют надежду, что если им вновь потребуется помощь, они всегда могут на вас рассчитывать. А вы, мастер Брокк, как думаете? Могут?
— Да, все что угодно, — в пальцы ткнулась холодная рукоять. Но торопиться было рано.
— Это замечательно. Приносить пользу старым друзьям — что может быть лучше? Уважаю, мастер, уважаю. И в знак уважения дам совет, который, уверен, будет ценнее двух томов инструкций.
— Красиво сказано, — я не забывал корчиться, а сам осторожно, стараясь не выдать себя, одной лишь кистью тянул оружие на свободу.
— Вы еще не слышали сам совет. Настоящий шедевр краткости и доступности, — сукин сын упивался собственным красноречием, — вот, оцените сами: забудьте о дурацкой истории с похищением.
— Мог бы догадаться, — буркнул я, но быстро осекся, когда большой силуэт неспешно шевельнулся. Удара в ребра не последовало.
— Но право же, детектив, профессиональная гордость хороша только тогда, когда есть кому ее испытывать. Надо же понимать, когда задача не по силам. Намекаю — это как раз она. Бросайте вы это дело, мастер Брокк. Скоро шумиха закончится, и поедете вы в свой Эскапад, да забудете все, как страшный сон, это я вам обещаю. Договорились?
— Я… подумаю над вашим предложением.
— Вот и замечательно, — его радостное хихиканье мне понравилось куда меньше угроз, — просто превосходно! И что еще приятнее, остаток ночи у меня свободен, так что я, пожалуй, пойду. А вам, чтоб не скучали, оставлю товарища — пусть поможет утвердиться в решении. У него наверняка найдется парочка веских аргументов. До свидания, мастер Брокк. Хотя я — как, думаю, и вы, — рассчитываю на «прощайте».
Он замолчал и ушел. Какое-то время слышались шаги, а потом глухо ухнул кнут, зацокали по булыжнику копыта, и дробно загрохотали по мостовой, завращались невидимые колеса.
Подбородок саднило — должно быть, приложился о камни, когда падал. Но дотронуться до ссадины и оценить масштаб повреждений я не мог — громила никуда не делся. Он подпирал трактир до тех пор, пока от цокота и грохота не осталось даже эха, и лишь тогда плавно, одними плечами оттолкнулся от стены. Повел могучими плечами и огляделся — я различил грубые, но определенно человеческие черты и мешковатую рыбацкую одежду. А еще — скучающую полуулыбку на лице и короткий шлепник в кулаке, который здоровяк недвусмысленно держал на отлете.
Медлить было нельзя. Я рывком выхватил руку из под плаща, одновременно нажимая кнопку на рукояти, и длинное лезвие кинжала мгновенно раздалось в стороны тремя лепестками. Мышцы сжались, и когда дубина дернулась к моему лицу, я резко отшатнулся и ткнул клинками в противника. Скулу обожгло. Удар прошел вскользь, но обещал оставить хороший синяк. А противник отскочил назад, не задев кинжала, и легкость его движений никак не вязалась с громоздкой статью.
Я немедленно встал на ноги, и мы закружились по мостовой. Кинжал был длиннее дубины, и, по идее, опаснее, зато сам громила был сильнее, да и голова у него не кружилась. Поэтому оба медлили, не решаясь нанести первый удар. Меня пошатывало, а плечо ныло так сильно, что пришлось перебросить оружие в левую руку. Правую же я сунул в карман плаща и намотал полу до самого локтя. Не ахти, какая защита, но чем равнее шансы, тем лучше. Оставалось лишь подгадать момент для одной хитрости, но враг делал все, чтобы не дать мне сосредоточиться. К счастью, мне помогли.
Рычание мотора властно подмяло под себя монотонное шлепанье капель о булыжник, и синий паромобиль со знаками Круга на носу и дверцах стремительно вырвался из недалекого переулка. Здоровяк совершил лишь одну ошибку — оглянулся, и я немедленно этим воспользовался. Вторая кнопка у самых лезвий освободила тугую пружину в рукояти, и маленький трезубец стремительно рванулся к горлу громилы. Куда без единого звука вошел почти на всю длину, пробил кадык, горло и остановился в глубине черепа.
Человек всхрапнул от изумления. Он отчаянно косил, пытаясь рассмотреть, что его убило, да так и рухнул, сведя глаза к переносице. Представление закончилось.
Пока я стоял над телом, размышляя, что дешевле — достать клинок, или не мараться и купить новый, синий паромобиль остановился в двух шагах. Высокий желтоглазый магпол застал триумф жадности — я сосредоточенно выдирал трезубец из черепа здоровяка. Судя по всему, где-то внутри тот нашел кость.
— Самозащита, я правильно понимаю? — знакомый низкий голос почти не выражал эмоций, но «почти» не включало в себя любопытство.
— Да еще какая, — лезвие поддалось, и я слегка пошатал его, не глядя на собеседника. — Вам надо было это видеть. Я, признаться, до конца не был уверен, что попаду, но он отвлекся на вашего монстра, — я не глядя ткнул пальцем в сторону пофыркивавшей машины.
— Примем это, как официальную версию, — металлическая маска кивнула, — чего он хотел, Брокк?
— Они. Был еще один, но уехал в повозке. А хотели того же, чего и от моего клиента, инспектор — невмешательства. Все просто: мне ломают кости, я тихо лечусь, и не занимаюсь не своим делом.
— Думаете, покушения связаны, детектив?
— Не думаю, а прямо-таки уверен.
— И что натолкнуло вас на эту мысль?
— Все… — кинжал все-таки вышел из раны, и я резво отскочил от брызнувшей темной струйки. До инспектора не долетело ни капли. От резкого движения голова закружилась, оружие упало на землю, и инспектор наклонился, чтобы подать его мне. Рукав плаща слегка задрался, и там, под тканью, почудился гладкий отблеск металла. Да пальцы магпола коснулись мостовой с далеким от мягкости звуком. Я невольно нахмурился, принимая кинжал, но инспектор, как ни в чем не бывало, продолжал говорить.
— Вы помните о нашем соглашении, Брокк?
— Забудешь тут… В смысле, конечно, инспектор. Я доложу вам, как только узнаю что-нибудь новое о нанимателе, хотя это и противоречит профессиональной этике. Да… И еще — вам не знакомо это лицо?
Черты искаженного последней судорогой лица были хорошо видны, лишь подбородок был весь залит кровью.
— Конечно же нет. Но мы, пожалуй, заберем труп. Для опознания… другими сотрудниками.
— Никаких проблем. Мне он, собственно, не нужен, — я потряс головой. — Разрешите идти, инспектор?
— Идите, Брокк. И все время помните о договоре.
По его сигналу двое ребят в синих плащах резво выскочили из машины и загрузили тело прямо в салон. Не прошло и сегмента, как, взвизгнув шинами, паромобиль скрылся за поворотом.
Я же отправился на бульвар Поющих Игл. Хотелось навестить одну очень примечательную личность, но для начала следовало переодеться. Авторитет в подобных делах очень важен. А как выглядеть достойно с разбитой мордой и в заляпанной грязью одежде?
Извозчик, вопреки моим ожиданиям, нашелся быстро и, к моему вящему удовольствию, почти безропотно согласился везти подозрительного оборванца.
Некоторые одушевленные смотрят на карту Вимсберга и утверждают, что город похож на свернувшуюся змею. Хвост ее плавно погружается в океан, а голова скрывается под встопорщенной чешуей черепичных крыш. И отчасти они правы. Это действительно длиннющая и ленивая змея. Вот только голов у нее несколько. И в каждой — собственный мозг. И каждая — себе на уме. И каждая считает, что главная — именно она.
Та голова, к которой я направлялся, звалась Астаном Болз
Удивительно, но этот тощий подросток с подвижным, острым, как лисья морда, лицом и глазами, полными холодной ненависти ко всему миру, звался «головой» с полным на то правом. Его право на район признавали и уважали очень серьезные авторитеты ночного Вимсберга, поэтому никаких нареканий со «взрослыми» бандитами у банды Мух, которой рулил Астан, не возникало уже около трех лет. Хотя еще шесть-семь лет назад не по годам развитый пацан командовал разве что крысами в заброшенном отроге канализации Рыбацкого квартала.
Его власть не ограничивалась отчаянными Мухами. Несколько лет Астан мало-помалу, увещеваниями, лестью и посулами переманил под свое крыло чуть ли не весь несовершеннолетний сброд Вимсберга, который впоследствии превратил в два звена — Лис и Мышей. Смешные детские названия казались смешными лишь до первого столкновения с преступным молодняком.
Я мало знал о его прошлом, да и не докапывался — хорошие деловые отношения с угрюмым пареньком в добротной, хотя и покрытой густой россыпью заплат, одежке были по-настоящему важны. А копание в душе или истории партнера никак не способствует крепости деловых отношений.
Болзо принял меня в своих покоях — маленьком и покосившемся домике, мостом связавшем Рыбацкий квартал с улицей Мазутной. В который раз я невольно поразился, как этот юнец, — совсем еще мальчишка, — умудрялся совмещать железную хватку опытного бандита с утонченным вкусом и талантом прирожденного декоратора. Грязная и ветхая снаружи, внутри лачуга беспощадно разила глаза контрастом — все было чисто, аккуратно и… уместно, что ли. На мой неприхотливый взгляд, лаконичное убранство рабочего кабинета Астана выглядело уютнее и красивее хидейкова буйства красок и форм.
В отличие от манер его хозяина.
— Какой кошмар, мастер Брокк! — маленький брюнет вылез из-за письменного стола и закосолапил ко мне, надменно выпятив губы. Я постарался забыть, что у меня есть лицо, способное насмешливо кривиться. — Что это вы сегодня напялили? — серые глаза холодно глядели из-под неприятно густых бровей, тая в глубине нервное ожидание — пропущу ли я подначку мимо ушей, или попадусь и проиграю. Астан не стал бы вести дела со взрослым, способным упасть до уровня задиристого подростка.
Впрочем, я молчал еще и потому, что затруднялся с ответом. Рыться в давно увязанных чемоданах было некогда, а то, что раздобыл дворецкий Хидейка, смотрелось, должен признать, и впрямь нелепо. Среди прислуги особняка людей почти не было, а те, что имелись, сильно отличались от меня ростом и статью. Слишком короткий плащ едва прикрывал бедра, а шляпа, одолженная у орка-привратника, при каждом удобном случае наползала на глаза. Слипшиеся волосы топорщились на висках, а скулу украшал свежий кровоподтек. Мне было стыдно, но ничего другого не оставалось — собственный гардероб после инцидента с таинственными незнакомцами пришлось отдать в чистку.
Надо сказать, чувствовал я себя преотвратно. Чудом не сломавшиеся от пинков ребра непрерывно ныли, а лицо так саднило, что смотреться в зеркало не хотелось. Но я старательно удерживал на нем беспечное выражение.
Мальчишка приблизился, старательно раздувая грудь, нарочито медленно оглядел меня с ног до головы, обошел вокруг. Тронутое редкими юношескими прыщами лицо подрагивало, будто его обладатель хотел презрительно сплюнуть, да жаль было пачкать пол.
— Ну вы прям вообще, как из помойки выползли. Что ж так, не бережетесь? Или без работы и одежка кончилась?
Вся эта рисовка была понятна: умник был не просто главарем банды, но вожаком целой ватаги детей. А дети вряд ли понимают, что настоящие «крутые» не размахивают ножами, не фасонят, почем зря, налево и направо, а наоборот — ведут себя подчеркнуто тихо и вежливо. И пусть это гораздо страшнее, для подростков авторитетом всегда будет тот, кто крикнет громче.
Но парнишка что-то зарвался. Пора было окоротить.
— Астан, вот это ты дал! Зря я к тебе, видать, бежал за информацией. Поторопился. Надо было одеться в парадное — забыл, что тебе клиент во фраке дороже клиента с деньгами. Ладно, убедил. Пойду поищу другую одежду и других информаторов. Не таких разборчивых. И получше твоих.
— Вот точно говорю, такой плащик мужик типа вас, детектив, или в цирке добудет, или с ребенка снимет. Мастер Брокк, вы приют ограбили, что ли? — продолжал тем временем надуваться Астан, распаляясь все жарче, но мои слова его отрезвили.
— Что? — вопрос был задан тихим, угрожающим шепотом. Дань приличиям была отдана, и на поверхность всплывал настоящий Астан, в котором запасы дерзости и гонора давно истощились под напором деловой хватки.
— Что слышал. Дерьмо твои информаторы, раз врут, будто я безработный. И на кой ляд они мне тогда нужны?
— Нет! Погоди, погоди, детектив! — шутовская вежливость слетела с мальчишки, — погоди, как не безработный? Ты же все бросил, чтобы уехать из города, но попал в заваруху с принцем и остался на бобах, так? А потом тебя выцепил клиент… — в первый момент я хотел его прервать, но вдруг понял, что происходит и затаил дыхание. Только бы сам мальчишка не понял, что делает. — …А клиента ночью завалили, и значит ты опять без работы! Я ведь все знаю… — и тут он, к сожалению, замолк. Так и не рассказав мне, кто же поведал Мышам (я был почти уверен, что докладывали именно они) такие любопытные факты. Которые были бы правдивыми, не окажись Хидейк сильнее, чем казалось… Кому? Уж не тем ли душам, у которых Мыши выудили информацию обо мне?
— Нет, Астан. Клиент-то может и помер, — я не собирался раскрывать карты, — но дело его живет. Только заказчик сменился.
— Кто? — невинно и очень быстро спросил Астан. Я нагло ухмыльнулся. И промолчал.
— Ладно, Брокк. Чего тебе надо?
— Информации, — мы дружно отрезали от разговора глупый детский спектакль и перешли к делу, — по тому самому делу, которым я занимаюсь. И как можно быстрее. Желательно — вчера.
Болзо вперевалочку добрался до рабочего места, рухнул на стул и взгромоздил ноги на столешницу. Указательным пальцем задумчиво постучал себя по щеке.
— Давай точнее. И учти, детектив, я подставлю братву под реальный удар. Ты ж не об этом хочешь просить?
— Нет. Я хочу знать все, что на улицах известно о похищении принца. Кто что слышал, кто что видел. Даже досужую болтовню. И еще. Астан, сегодня мне нужны не столько Мыши, сколько Лисы. — Брови мальчишки чуть дернулись вверх, — я знаю, ты не хочешь, чтобы кто-то пострадал. И не собираюсь вешать на тебя свою работу. И еще хочу, чтобы ты нашел мне одного одушевленного…
Шелестнула дверь. Сначала мне показалось, что вошел мой ровесник, но пару мгновений спустя визитер вышел на свет и оказался в каком-то смысле младше даже своего предводителя. Просто мальчишка был эггритенком. Судя по пронесшийся где-то на уровне моего носа макушке, было ему всего лет двадцать.
— Живой? — вяло осведомился Астан, но глаза его возбужденно блеснули, — не повредили при… транспортировке?
— Нет, — испуганно засопел маленький эггр и старательно сморщил лоб, — мы ему никакой трас-поровки не делали.
— Ладно. Молодцы, спасибо. А теперь свали куда-нибудь, видишь, я не один.
Мальчишка выбежал.
— Так, некогда разговоры разговаривать, — странное нервическое возбуждение юного бандита крепло с каждым мигом, — так кого тебе надо найти, и причем тут Лисы?
— У них должны быть нужные связи. Они ведь знаются со взрослыми попрошайками?
— Это надо спрашивать у них.
— Хорошо. Вот и спроси. Мне нужен один нищий. Взрослый. Не думаю, что найти его будет сложно, — он — альв, — я сделал паузу и покосился на мальчишку. Астан бесстрастно молчал. — Одет в рванину, борода ощипанная, но он, несомненно, альв. Вряд ли грязные и оборванные альвы сидят на каждом углу.
— Что тебе от него надо?
— Поговорить. Но без подготовки. Он был напуган, так что не хочу рисковать.
— То есть, братве не светиться.
— Точно. Я хочу знать, где его точки, и когда он на какой бывает.
Болзо снова задумчиво постучал себя по щеке.
— Это все?
— Почти. Если вдруг кто-то из твоих что-нибудь узнает о похищении принца — дай мне знать. Как и сказал, за это плата отдельная.
— Договорились, — мальчишка встретился со мной глазами, — давай задаток.
— Вот, — я подошел к столу и положил перед мальчишкой золотую монету. Стилизованная лисья морда на оранжевом кругляше нехитрым каламбуром подчеркнула суть нашего разговора. Лисы, малолетние попрошайки, были отличным подспорьем в поисках бездарно упущенного свидетеля.
— Мало, — Болзо прищурился, — мне все равно придется подпрягать Мышей копать на карлика. Так что по-любому давай еще серебрушку, чтобы их зря не гонять.
К сожалению, на серебряных монетах чеканили рыбу. Я не стал торговаться.
Мы не пожали руки, просто кивнули и разошлись. Я направился к выходу, а Астан, громко свистнув, к дальней стене, в которой имелась запертая на большой замок дверь. У порога я чуть не столкнулся с бежавшим на свист эггритенком. И хотя его широченное плечо оттеснило меня за дверь достаточно быстро, я все же успел услышать слова Болзо:
— Привет, папа.
Это меня озадачило. Правда, ненадолго.
Пока Хидейк купается в грезах, придется экономить. Помнится, именно с этой мыслью я решил не платить за простой и отпустил извозчика еще до того, как ступил на исщербленную Мазутную улицу. Ну что ж, пора было пожинать плоды алчности: повозку в столь мрачном месте найти было затруднительно. Пришлось нацелиться на пешую прогулку. Пара оборванных мальчишек, — на вид из окружения Астана, — предложили проводить до границ цивилизации, но я отказался. Конечно, детвора бы не тронула — они знали о моих отношениях с их вожаком, а на случай взрослых обидчиков был кинжал… Впрочем, я тут же вспомнил, что кинжала, как раз, уже не было, и нервно поежился. Нужно было как можно скорее посетить какого-нибудь механика.
Здраво поразмыслив, я решил принять приглашение оборванцев, но было поздно — мальчишки не торчали на месте и, получив отказ, быстренько растворились в темноте. Оставалось надеяться, что лимит невезения на день уже исчерпался, и никто не станет связываться с плохо одетым одиноким человеком.
Хронометр показал, что полночь миновала оборот назад. Пожалуй, самое время вернуться в усадьбу и уделить некоторое время здоровому сну.
Рыбацкий квартал мокрым одеялом сполз за спину, и я вдруг испытал то мистическое, иррациональное ощущение, которое охватывает большинство одушевленных ночью перед гостеприимно распахнутой дверью харчевни. Даже если всего сегмент назад ты твердо намеревался отправиться домой и завалиться спать, тепло и сомнительно пахнущий уют почему-то кажутся гораздо притягательнее. Даже крупные буквы на вывеске, сложившиеся в «Жабью пасть», не поколебали моей решимости хоть на мгновение увильнуть от мрачного напряжения последних дней.
Уже на пороге я забрал назад непроизнесенные слова о сомнительности харчевенных ароматов. Мягкий поток воздуха, полный неожиданно приятных ароматов жареной картошки и свежего пива, смешался с ветром, обволок усталую голову нежными звуками далекой мелодии, и я вдруг обнаружил, что направляюсь точнехонько туда, в нетрезвое и манящее тепло. Возражать было поздно. Да и глупо оно — возражать самому себе.
Для простого мастерового вроде меня, дешевый алкоголь не отличается от дорогого почти ничем, кроме похмелья и запаха. Но мне не хотелось похмелья. А запаха и так хватало в почти пустом зале, где столиков было чуть ли не втрое больше, чем посетителей. Возможно, харчевня только что опустела или вот-вот заполнится, но в тот момент в ней царило спокойствие, которого я так вожделел — не хотелось ни слушать гул чужих разговоров, ни, чего доброго, вливаться в него. Зато музыка оказалась очень к месту.
На маленькой сцене квартет хоблингов исполнял что-то очень глубоко этническое. Для народа, история которого насчитывала меньше трех веков, они очень быстро обросли традициями и обычаями. Впрочем, то же самое можно было сказать обо всех Вторичных, и удивляться тут было нечему. Те, кто явился в мир после Раскола, кого изначально принимали за выродков, да и сейчас то тут, то там начинали приплетать к любому мировому злу, изо всех сил старались пустить корни в этом мире, доказать свое право на существование. Свои табу, свои обряды — словно крик «Мы есть!» Что долго болтать — с самого рождения у меня перед глазами были и орки, и половинчики, и те же хоблинги, и остальные Вторичные, — при всем желании их не получалось назвать чужими. Они были такими же одушевленными как я — вот и все, что имело значение.
Пухлая коротконогая официантка, каждое движение которой дышало хорошо осознанной важностью выполняемой задачи, поставила передо мной пепельницу и высокий стакан в трогательном латунном подстаканнике. Каждый предмет опускался на стол неторопливо, с почти ритуальной торжественностью. Я с удовольствием закурил и сделал первый глоток. В кофе, должно быть, добавили некую — несомненно традиционную — настойку. Содержимое стакана оказалось терпче положенного и едва заметно пахло прелыми кленовыми листьями. Но вкус внезапно оказался весьма недурным, так что я не протестовал, а прикрыл глаза и принялся перемежать мелкие глотки с размышлениями о последних достижениях.
Было понятно, что мне удалось слегка подцепить большой пучок тонких нитей, готовых порваться от простого дуновения ветра. Стоило плотнее заняться убийцей-неудачником, едва не сведшим Хидейка в могилу. Нужно понять, как на него вышел наниматель. Интересно, был у урода посредник, или он связывался с заказчиком напрямую? С моими синяками разбираться пока не было смысла. Можно было уверенно заявить, что и за меланхоличным громилой, и за неизвестным Тронутым стоят одни и те же одушевленные. Кроме того, делом занимались и магполы, что не только несказанно меня удивляло, но и лишало смысла параллельную работу. Я с удовольствием оборвал эту нитку — как гласила древняя мудрость, усложнять не стоило. Все равно месть за помятые ребра и разбитую физиономию в некотором роде уже свершилась. Что еще? Кто-то доложил Астану о покушении на альва. Это мог сделать как сам убийца, так и, опять же, его наниматель, а отсюда можно было сделать два вывода: Во-первых, Астан работает на двух (или больше?) клиентов и копает в том числе под меня. И во-вторых — таинственный заказчик считает Хидейка мертвым, а значит или он очень самоуверен, или слабо информирован. Или между ним и всеми исполнителями есть какой-то посредник — например, давешний попугай с мощным басом. В душе я был твердо уверен, что во главе всех творящихся злодеяний уж точно не может стоять такое пугало. Но делать выводы было рано.
Как и доверять Болзо. Но здесь все было ясно — ни он, ни я в доверии друг к другу не нуждались. Главное, чтобы пацан добыл заказанную информацию, а кидать клиента он стал бы едва ли — юный гений знал цену дурной славе. Пожалуй, на этом было все — остальные факты и домыслы спутались в очень уж темный и лохматый клубок, распутывать который было пока что нечем.
Я прикрыл глаза и волевым усилием прогнал мысли о работе, заставив мозг расслабиться. Словно уловив мое настроение, скрипка с унылого писка вдруг сорвалась на бодрое пиццикато, затаившиеся барабаны разогнались, наросли, подхватывая темп, и пухлая немолодая хоблинга в украшенном стразами синем платье глубоким контральто запела что-то на родном наречии. Я не понял ни слова, но заслушался. Певица могла рассказывать о чем угодно, хоть о никчемности мира в целом и человеческой расы в частности, — мне было все равно. Ее низкий голос с непривычной вязью шипящих идеально гармонировал с остальными инструментами, превращаясь уже не в слова, — в музыку; он растекался по мелодии и окрашивал ее в густые и завораживающие цвета. Лишь когда женщина замолчала и, мягко шагнув вглубь сцены, взялась за флейту, музыка вернулась в привычную колею, стала обычной, ненавязчивой и приятной трактирной мелодией, а я вернулся к размышлениям.
Не стоило, конечно, забывать и о втором, так сказать, заказчике. Инспекторе Магической полиции. Около двух метров ростом, желтоглазый, который под плащом прячет нечто, гораздо тверже плоти, что издает глухой звук при ударе о деревянную поверхность. Что-то в этом меня смущало, но что — я никак не мог понять. И с сожалением решил оставить и этот вопрос на потом. В конце концов, важны были не странности Инспектора, а его задание. Что я уже могу сказать ему про Хидейка? В сущности, ничего. Вообще. Не сообщать же магполу, в самом деле, что он не единственный, кто подозревает альва в шпионаже? Тем более что сам Инспектор, вроде бы, и допрашивал Гейнцеля. Так что, раз никто не требовал от меня писать отчеты в Безнадегу, об отсутствии результатов сообщать было необязательно. Пока ничего не было — и вопросов ко мне быть не могло.
Давно замечено, что питье кончается одновременно с мыслями. В иное время, в ином месте, я бы непременно залил в себя еще чашечку особого кофе. Но к тому времени мысль о теплой постели уже завладела мной так решительно, что я не собирался перечеркивать ее перспективой надираться до утра в уютной, но незнакомой харчевне вдали от дома. Я удовольствовался тем, что выкурил еще одну сигарету. Расплатился с хозяином — толстым хоблингом, чья широкая ухмылка при виде денег могла служить вывеской заведения гораздо лучше невнятной белиберды над входом, — и затребовал извозчика.
С этим оказалось туго. В такое позднее время предоставить посетителю экипаж не представлялось возможным, потому что оное транспортное средство, в лице своего водителя, изволило вкушать радость ночного сна. Что оставалось делать? Я был не настолько пьян, чтобы через полгорода пешком, но и не настолько трезв, чтобы искать выход при помощи здравого смысла. Решение медленно брести по улице и осматриваться на предмет свободных экипажей нельзя назвать глупым, если под улицей не понимается нечто настолько близкое к Рыбацкому кварталу, как Мазутная улица. Но алкоголь уже диктовал свою волю достаточно громко, и я подчинился. Хозяин услужливо распахнул дверь. Положительно, мне нравилось это место — несмотря даже на дурацкое название и невнятную вывеску. Пообещав хоблингу и себе заходить еще, я шагнул в отрезвляющий холод дождливой мглы и замер.
И как можно было пропустить такое раньше? Фонари все так же не горели, но в рассеянном свете из окон харчевни виднелись обгорелые развалины на другой стороне узкой и кривой улицы.
— Э-э-э… милейший! — хозяин трактира не успел целиком исчезнуть в своем заведении, и, услышав меня, с энтузиазмом распахнул двери вновь. — Моментик, пожалуйста. Это что у вас тут сгорело? — Если подумать, то не должно было это меня волновать. С таким соседством Мазутная должна бы пестреть подобными пожарищами. Но удивлялся собственному любопытству я уже потом, гораздо позже. А в тот миг меня не на шутку заинтересовало неприятное зрелище.
— Да вы, мастер, видать, совсем газет не читаете, — некоторое добродушное пренебрежение, скользнувшее в голосе толстяка, вполне компенсировалось профессиональной улыбкой, выскочившей на его лицо, — неделю уже назад, почитай, во всех новостях только о том и писали, как контора старика Ромуэлина в небеса улетела. Ужто не слышали?
— Как-то не довелось, — в некотором смущении пробормотал я, — но если можно, вкратце…
— Да вы зайдите под крышу-то, — засуетился толстяк, но зря — я плавно трезвел, и останавливаться не хотелось. Не затуманенные выпивкой мысли могли очень пригодиться.
…Еще за четверть оборота до взрыва никто не мог бы даже предположить, что обычный, средней руки салон татуировки внезапно взлетит на воздух. Даже когда хмурый матрос с явными признаками орочьего наследия на лице вошел в помещение, мастер Ромуэлин вряд ли ожидал чего-то страшнее попытки ограбления. На вид посетитель был никак не из числа потенциальных клиентов. Небрежно одетый, с вяло тлеющей в зубах дешевой папиросой, он бесцеремонно отряхнул плащ, обдав редких посетителей мелким водяным крошевом. Проскрипел, не разжимая зубов, «Скорее бы жара!» и направился к хозяину.
— Эй, альв, — хрипло просипел он, — что скажешь вот про это? — Орк задрал рукав и продемонстрировал темное предплечье, где помимо жестких седоватых волос виднелась крохотная, расплывчатая закорючка. Мастер до рези напряг глаза.
— Сказать, конечно, можно многое, — старый художник на миг ожалил посетителя взглядом и тут же отвел глаза, — но вам это вряд ли понравится. Такой, простите, халтурой занимаются обычно самоучки, которые, едва дорвавшись до чернил и полой трубки, начинают мнить себя художниками тела. То, что трубка чересчур толста, а дешевые чернила ядовиты, их не интересует. Желаете консультацию? Так будьте добры, встаньте в очередь.
Орк оглянулся. Какой-то мелкий клерк, желающий, видимо, показаться крутым, портовая шлюха, желающая, видимо, поднять себе цену. Был еще и третий. Охранник. Эггр. А значит, вести себя следовало повежливее, чтобы не скрутили и не забросили куда-нибудь к пристаням. И не стоило обманываться мнимой неуклюжестью здоровяка — матрос отлично знал, как горазды кочевники драться. Однажды, еще совсем сопляком, он схлестнулся с эггром в кабацком погроме и лишился четырех коренных зубов, вместо которых теперь торчали коронки из рыбьей кости. Так сам же потом и угощал громадину пивом, да тихо радовался, что удар пришелся вскользь, и челюсть осталась более-менее цела.
Дело было плохо. Действовать следовало быстрее и решительнее — наводчик говорил, будто в здании имеется черный ход, как раз в другой его половине, а значит, если быстро бежать, можно улизнуть, дождаться вечера, а там уже будет встреча с таинственным богатеем, что обещал купить порошок по пять полусеребрушек за сотню грамм. По прикидкам орка, в похищенном с корабля бумажном свертке весу было около кило. И на вырученные деньги он мог легко уехать куда-нибудь далеко и навсегда там поселиться, никогда не вспоминая о прошлом. Правда, говорили, что город закрыт для выезда, какая-то полицейская возня, но это вряд ли надолго. День-другой… На это время можно было и затаиться. Что-что, а прятаться матрос умел. Но сначала нужно было…
— Подновить бы, — спокойно произнес он, не торопясь опускать рукав, — да побыстрее, у меня скоро корабль отходит.
— Все мастера заняты, — престарелый альв смотрел на орка с уставным дружелюбием, не глядя больше в глаза, — будьте добры, займите место в очереди. Или можете записаться на другой день. К примеру, на завтра.
— А если вы сами, господин хороший? Я ж и вдвое заплатить могу, да. За ваши услуги…
— За мои услуги, дорогой мой, я беру не вдвое больше своих мастеров. Гораздо больше, гораздо.
— Мастер, — орк подкинул в голос насмешки, — вы цену-то назовите. А потом уже говорите со мной так.
— Дюжина серебряных, — даже очки Ромуэлина заблестели как-то раздраженно, — плюс десять медяков за срочность.
— Идет, — легко согласился орк, — но только если результат мне того, понравится. Пойдет?
— Поверьте, юноша, результат вас удовлетворит. А что насчет денег?
Матрос молча позвенел кошелем и приоткрыл его, обнажив бока нескольких серебряных кругляшей.
— Один момент, — со вздохом промолвил альв, — я только возьму инструменты.
Из-под стойки он извлек небольшой кейс, пару стерильных перчаток в дорогой артефактной упаковке и загремел тонкими серебряными иглами в стальной ванночке.
— Просто обновим контур, добавим цвета, или будем менять рисунок? — спрашивал он, возясь со всем этим, не глядя на собеседника.
— Ну, это… Поглядим. Сначала контур подновим, потом цвет добавим. А там видно будет, ежели денег хватит — так и пару узорчиков влепим, — ложь шла легко и непринужденно. План работал на диво гладко, несмотря даже на то, что наводчик умолчал про эггра.
— Вругго, пожалуйста, последи за порядком, — крикнул старый мастер, отодвигая тяжелую штору, и жестом увлек орка за собой в коридор.
— Вторая дверь налево… — промолвил он и хотел добавить «прошу вас», но оборвался на полуслове, почувствовав горлом холод изогнутого лезвия.
— А теперь, будь добр, доставай кошель. Медленно. — Голос орка утратил ленивую тягучесть, даже хрипотца из него почти исчезла, — да, тот самый, что у тебя за пазухой.
— Но, — голос альва оставался спокоен, руки не шелохнулись, — деньги хранятся в сейфе.
— Это ты работягам своим рассказывай. А мне давай то, что прячешь под рубашкой.
— Кто сдал? — поинтересовался альв, медленно вытягивая из-за пазухи объемистый кожаный мешочек. Кошель был набит так туго, что даже не позвякивал.
Орк только усмехнулся. Ловким, почти незаметным движением он перерезал шнурок на шее мастера и пока запихивал его в карман куртки, не преминул с душой ткнуть старика в зубы рукоятью ножа. Альв ухватился за подбородок, шатнулся и медленно осел на пол. Под пальцами выступила кровь.
— Не надо было этого делать, — невнятно прошептал он. Орк был уже в двух шагах от двери, но тут остановился. С языка было поползла какая-то колкость, но тут в окровавленных пальцах Ромуэлина завертелся огненный клубок. Нить, сотканная из чистого пламени, стремительно метнулась к грабителю, оплелась вокруг пояса и вгрызлась в одежду как раз там, где лежал промасленный бумажный сверток.
Очереди ждали двое — и каждый потом чувствовал себя счастливцем. Когда раздался взрыв, и здание мастерской осело и перекосилось, их почти не задело. Разве что эггра Вругго, стоявшего близко к коридору, волной горячего воздуха швырнуло на стойку, но и он отделался простым переломом бедра. Троим мастерам, их клиентам и самому мастеру Ромуэлину повезло куда меньше.
Хотя неудавшемуся грабителю до того не было никакого дела. Взрывом, сердце которого ударило недалеко от его собственного, орка разнесло в кровавую пыль…
— …И было все это неделю назад, — хозяин закончил живописный рассказ и махнул рукой мальчонке — наверное, сыну, — забрать пустой стакан и тарелку. Кажется, заслушавшись, я таки вошел в харчевню и даже что-то съел, но память стоически молчала. — Сам-то я в тот день дома сидел — дочурка прихворнула, но вечером народ только об этом и говорил. Газеты, конечно, пишут, будто старик Ромуэлин сколдовал что-то неосторожно, вот и загорелось здание, но чушь это все. Я больше клиентам верю — говорят, что вор взорвался, значит, так и было. От Ромуэлина-то, светлая ему память, только половина осталась. Верхняя, да и та без лица. Хоронить будут в закрытом гробу. Вот, пожалуй, и все. Вы, мастер, еще что заказывать будете? Может, давайте уж комнату, а? Поздно уже, а в номерах как раз белье сменили.
Полный желудок, живое воображение и рассказ о жуткой смерти пожилого альва — сочетание не из приятных.
— Нет, — вымученно улыбнулся я, — благодарю, но мне, пожалуй, пора.
Когда дверь «Жабьей пасти» закрылась, я подошел к развалинам. Большинство балок треснуло, словно от удара, а мокрый пепел превратился в густое стоячее болото за порогом, над которым не было двери. Любопытно. Вряд ли в городе, где алхимиков днем с огнем не сыщешь, взрывчатка валяется на каждом углу. И чем, — а главное, перед кем, — мог провиниться старый художник, владелец не самого доходного места в городе? Надо будет все выяснить, но чуть позже — на трезвую и выспавшуюся голову. Я побрел в сторону Центрального проспекта в надежде на извозчика.
В ушах шумело, шипело и шелестело, словно кто-то переставлял мебель на усыпанном сухой листвой паркете. Я потряс головой, но звук не пропал. Зато пришла некоторая оторопь. Мне показалось, что из переулка дальше по дороге, как раз с той стороны, куда я намеревался пойти, выходит доктор Ольт. Иллюзия была настолько реальной, что даже несла в правой руке чемоданчик, похлопывая хозяина по бедру на каждом шагу.
Шум усилился. К нему добавились постукивания и рычание. Ольт приближался. Не дойдя до меня нескольких шагов, он вдруг остановился. Глаза его были пустыми и безумными — и он мне улыбался!
В этот самый миг из-за поворота, весь окутанный облаками густого белого пара, вынырнул паромобиль. Модель показалась мне незнакомой — он был вдвое больше любого из так любимых в Вимсберге «Кранкордов», да и деревянных деталей заметно не было, повсюду сходились, блестели сталью и бронзой панели. Не снижая скорости, мобиль несся прямо на половинчика!
Маленький одушевленный в темном костюме шел по дороге, возбужденно помахивая черным докторским саквояжем. В любое другое время каждому шагу сопутствовали бы уколы страха и наверняка непреодолимое желание развернуться и убраться прочь, но сейчас его вела лишь одна мысль. В церкви, затерявшейся в пучине Рыбацкого квартала, ждала надежда, и ради нее доктор готов был плевать на любые страхи. Ради надежды он без малейших колебаний ступил в жирную смесь грязи и отбросов, покрывшую мостовую, большинство булыжников которой давным-давно растащили местные жители.
Когда за поворотом замаячил купол искомой церкви, половинчик уже трижды увернулся от содержимого ночных горшков и мусорных ведер, которое щедро плескало из окон обитых фанерой кривых двухэтажных домиков. То есть, удачно он отскочил лишь дважды, а после третьего зазевавшийся Ольт от души выругался. С носовым платком, на котором до тех пор было лишь одно соответствующее его назначению пятно, пришлось распрощаться. После оттирания брызг со штанины нельзя было и помыслить поднести это к носу!
Он не заметил, как мрачным мыслям стало тесно в душе, и тихонько ворчал под нос, будто чайник, в котором закипала, посвистывая, родовая ярость. Эти варвары, его сородичи, изо всех сил пытались вытесать из него свой образ и подобие, и сейчас истеричный папаша мог гордиться отпрыском. Но стоило взяться за дверное кольцо — и куда-то сгинула ярость. А с ней и храбрость.
А вдруг почудилось? Вдруг ночной визит был всего лишь дремотным видением уставшего за день разума? Вдруг благообразный альв в белых одеяниях — лишь проекция его, доктора, подсознанием собственных страхов? Вдруг…
Грубые и жестокие служители Машины могли бы снова гордиться твердостью духа непутевого сородича, который покинул их просторный остров ради большего размером, но не свободой, Материка. Мысли о «вдруг» были раздавлены на корню, и доктор решительно потянул кольцо на себя. Створка смущенно скрипнула.
И тут же изнутри вылетел, закружился, и всосал доктора ураган звуков. Понес внутрь, в церковную залу, откуда таинственным образом исчез алтарь и скамьи для верующих, где кипела напряженная и очень таинственная работа. У дальней стены, неизвестно как попавшая сюда, стояла широкая повозка, выше бортов загруженная разноразмерными деревянными ящиками. Рядом с ней суетились двое одушевленных, их смутные силуэты, неразличимые с его места, деловито сновали туда и обратно. Тот, что поменьше, яростно размахивал руками, от чего ящики поднимались в воздух, а его длинный и худощавый напарник вручную направлял полет к центру зала. Когда тот вышел на свет, половинчик вздрогнул. Это был давешний ящер, но теперь его змеиные глаза не оттягивали на себя все внимание Ольта, и доктор видел рептилию целиком. Отличие от привычных южан было разительным. Ящер был худ, болезненно худ, хотя обнаженное чешуйчатое тело туго оплетали сухие узлы мускулов. Но главное отличие было в выражении лица. Морды его сородичей не выражали ничего. Здесь же мышечным спазмом застыло выражение страдания.
— …Мы должны быть сильнее. А если у них в руках враждебная мощь, — у нас ее должно быть больше, — голос донесся от верстака, притаившегося в полумраке по левую руку половинчика. Говорившего скрывал чудовищный перегонный куб, в паутине стеклянных трубок и затейливых сосудов которого возилась знакомая фигура. Лицо закрывали ослепительно белые даже в темноте, слипшиеся от пота волосы, но доктор моментально узнал недавнего ночного визитера. Старик дернул головой, откинул с глаз тяжелые пряди, сдвинул на лоб золотую оправу с выпуклой линзой и радушно улыбнулся. — Добро пожаловать, доктор. А я было испугался, что вы не придете. Сочтете встречу всего лишь сном, или вроде того, — он хитро подмигнул оторопевшему гостю.
— Откуда вы… — начал было Ольт, но собеседник беззаботно перебил.
— Рад, что вы все же пришли. Сейчас, я только закончу кое-что очень важное для нашего дела, и мы сразу побеседуем о вашей в нем роли.
— Но зачем столько приборов? — доктор сделал округлый жест рукой, — и… это?
Из очередного ящика как раз выбрался похожий на подрезанное вдоль яйцо паровой котел — по крайней мере, вентили у основания и подобие насоса в куцей его части позволяли предположить, что нечто было паровым котлом. Громадина, слегка покачиваясь, плыла по воздуху, повинуясь толчкам и потягиваниям ящера, но неожиданно что-то пошло не так. Рептилия оступилась, дернув ношу книзу, и остававшийся в полумраке маг не справился с управлением — котел с гулким грохотом рухнул на пол, долбанув ящера по ноге. Слух доктора исполосовало страдальческое шипение.
Куда только девалось все дружелюбие альва? С громким и невнятным вскриком он подскочил к слуге и яростно ударил его в грудь. Ящер покачнулся и склонил голову. Пусть даже на коленях он был бы гораздо выше маленького альва, в тот миг неудачливый носильщик казался ниже хозяина.
— Идиот! Тупой кретин! Не смей вредить! Чтоб ни детальки не попортилось! — глаза старика выкатились и прочертились бурыми сосудами, на нижнюю губу выплеснулась пена, — Запомни, сволота, сломаешь котел — новый из твоей чешуи выплавлю! А ну, поднимайте. Гист, с какого перепуга ты там застыл? За работу, проклятый идиот!
Последние восклицание стихло — и тут же угасла гневная тирада, испарилась ярость. Альв облизнул губы и вернулся к улыбке.
— Видите ли, доктор, мы обладаем силой не меньшей, чем враг. Но, к сожалению, и не большей, а этого, сами понимаете, мало. Нам ведь не нужно сражение, нам нужна победа. И чем быстрее мы ее добьемся, тем лучше. В средствах я скупиться не буду — цель их вполне оправдывает, не находите? Врага будем бить его же оружием, вот только предварительно усилим его тем, что уже имеем.
— Вы… гений! — Ольт, тут же забыв недавние брызги слюны собеседника, глядел на альва в немом восхищении, — ведь этим вы еще и докажете миру, что он погряз в истинном зле!
— Вернее и не скажешь, друг мой! Иначе разве стал бы я браться за такое, честное… Да?!
Разговор снова прервал ящер. Не поднимая головы, он тихо зашипел, и голос его показался доктору мертвым.
— Кх-лапх-ан пх-огх-нулс-ся, гос-спх-одх-ин.
— Сиах, — замедоточил альв, — дорогой мой Сиах. Давайте-ка мы с вами сейчас сделаем вид, что мгновение назад вы не подходили ко мне и не произносили ни звука. А ровно десять сегментов спустя вы снова отвлечете меня от разговора, только вот смысл ваших слов будет прямо противоположен тому, чего вы только что не говорили. Идет?
Ящер кивнул, не разгибая шеи, от чего голова его опустилась еще ниже. Но хозяин уже отвернулся.
— Мы, доктор, не воюем на своей территории, ввиду отсутствия таковой. Зато врагу принадлежит все вокруг. И нам необходимо крутиться, как крутится детский волчок — чтобы никто не разобрал, откуда нанесен удар. Чтобы одушевленные смотрели на нас — а видели собственные грехи.
— И в чем же моя роль? — речи седого альва настолько соответствовали его собственным мыслям, что он уже не знал, когда слова действительно звучали, а когда рождались прямо в его голове.
С ответом пришлось подождать. Над ретортой, в которую из перегонного куба мерно капала белесая мутная жидкость, вдруг зазмеилась тонкая струйка ядовито-зеленого дыма. Или пара? Половинчик никогда не разбирался в таких тонкостях, а уж тогда было и вовсе не до них. Альв немедленно рванулся к верстаку. Помахал ладонью над паром или дымом, принюхался и удовлетворенно осклабился.
— Практически готово! Вы, доктор, станете той самой первой ступенью, не миновав которую невозможно ступить на длинную и неровную лестницу, ведущую к победе. Именно на вашем примере одушевленные узрят и осознают свои заблуждения. Они поймут, что взоры их были направлены не туда. А это, в свою очередь, качнет чашу весов в нужном нам направлении.
Эти речи удивительно ему шли. Особенно здесь, в церкви. Низенький, но величественный, в просторном белом халате, с разметавшимися по плечам снежно-белыми волосами, альв на самом деле напоминал охваченного религиозным трепетом священника в разгар проповеди. За таким хотелось идти, следовать куда угодно и делать все, что он велит. И никто бы не усомнился в полученных приказах — такая яркая душа не может делать что-то не во благо. Ольт задохнулся от благоговения, и душа будто взорвалась изнутри, коснулась губ и неудержимо полилась наружу.
— Вы… вы дали мне надежду, которую я давно утратил. Я будто наяву слышу отзвуки грядущей победы, и ради нее готов на все. Даже умереть, — где-то глубоко в душе он ощутил мимолетный испуг, но тот немедленно смело густеющей искренней решимостью. Он действительно был готов на смерть ради победы.
— Вот тут вы правы, — седой улыбнулся, хотя в улыбке не было веселья, — умереть придется. Эх, доктор, что бы мы делали без горячих голов вроде вашей? Кто поддержал бы нас? Кто проложил бы дорогу? — Он сентиментально вздохнул. — А смерти вы не бойтесь. Во всем есть нюансы. Если где-то убывает, то где-то непременно прибудет, и иногда конец — это только начало. Погодите, скоро я все объясню. А сейчас пройдем-ка. Сдается мне, все готово.
Они обошли верстак и встали у стены. Здесь обнаружилась еще одна выходящая из общего клубка стеклянная трубка. Альв осторожно, стараясь не взболтать мутную жидкость, подставил реторту под фильтр. Какое-то время ничего не происходило, трубка казалась пустой, но неожиданно стекло принялось стремительно покрываться изморозью. Как по окну спальни в мороз, по нему разбежались хаотичные узоры. Доктор стоял от верстака в доброй паре шагов, но живо ощутил потянувшийся от нее жуткий холод и невольно отшатнулся, но сильная рука альва удержала его.
— Не бойтесь, доктор, ничего не бойтесь. Это еще одна ступень нашего триумфа. Верьте мне, понимание придет скоро. Пока что смотрите и, если хочется, запоминайте.
На конце потолстевшей от инея чуть ли не вдвое трубки набухла одна-единственная капля. Медленно, лениво, потянулась вниз, все утончаясь на хвосте и распухая снизу, неторопливо оторвалась от стеклянной стенки и рухнула вниз. Ольт видел, как прозрачный дрожащий шарик расплющился о невозмутимую поверхность содержимого реторты и без малейшего волнения ушел вглубь. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом жидкость вдруг вспенилась. Белые хлопья накатились на края реторты, но, не достигнув их, успокоились и опали. Смесь снова стала спокойной и невозмутимой. Только цвет поменяла на светло-коричневый. Неприятный это был цвет.
— Вот теперь все готово, — на лице седого альва развалилась широкая, довольная улыбка, — ну-ка, доктор, отвлекитесь на миг от мыслей от смерти и узрите истинное чудо, порожденное разумом одушевленным. Гист, веди Хротлина.
Тень, что продолжала маячить у дальней стены, зазвенела ключами и растворилась в темном углу. Звякнул замок.
В этот момент альва снова тронули за плечо.
— Да, Сиах?
— Кх-отел в пх-олном пх-оряд… кх-е, господин. Вс-се гх-отово кх-сборкх-е.
— Отлично, мой друг, отлично! Нет слов, чтобы выразить мою радость! — альв лучился от счастья. Он даже похлопал ящера по предплечью.
Снова забренчало железо, и вернулся тот, кого назвали Гистом. На свету мрачная безмолвная тень оказалась совсем еще молодым альвом приятной наружности, в мешковатой рабочей одежде, покрытой пылью и потеками масла. Юноша приветливо улыбнулся доктору и дернул испачканным кулаком — зажатая в нем цепь натянулась, зашуршала, и на сцене появился новый персонаж. Второй раз за последние несколько сегментов Ольт вздрогнул и отшатнулся — на другом конце цепи оказался мощный клепаный ошейник, надежно сжимавший шею высокого и толстого орка с рожей такой безобразной, какой Ольту не доводилось видеть нигде, кроме редких ночных кошмаров. Он, очевидно, не был красавцем от рождения, а недавно его еще и сильно избили, что вовсе не добавило привлекательности покореженной, с глазами навыкате, физиономии. Угловатый череп был гладко выбрит, и от того картина здорово напоминала страшные маски, что в канун Нового года продают на ярмарках рядом с петардами и накладными носами.
— А вот и Хротлин, — радостно протянул юноша с цепью, дергая головой на новоприбывшего, — Хротлин у нас наказан!
Орк склонил голову и всхлипнул. Седовласый, тоже улыбаясь, ласково погладил блестящую лысину, за что удостоился быстрого и испуганного взгляда желтых волчьих глаз.
— Наказан. И сегодня я дам ему шанс исправиться, — казалось, что слова были обращены к Ольту, но Хротлин снова поднял голову, и на сей раз в его взоре билась робкая надежда. Орк распахнул пасть и выпалил:
— Я готов, хозяин, совсем готов! Тока пожалста! Можно взять с собой ее?!
Он протянул что-то седовласому, и доктор отшатнулся в третий и последний за вечер раз. За клок спутанных и грязных волос корявая лапа крепко держала большую, но, несомненно, настоящую голову неизвестной девушки. Глаза у головы отсутствовали.
Ольта выручила профессиональная выдержка. Мирская полиция нередко прибегала к его услугам, и проведенные в морге вечера, бывало, сводили доктора с куда худшими случаями. Половинчик быстро успокоился, хотя будничность происходящего творила с его разумом что-то очень жестокое.
— Конечно можно, Хротлин! Даже нужно! Ты же мечтал попросить у нее прощения? Вот и будешь этим заниматься в свободное время! А теперь давай-ка приступать, — седовласый нахмурился с наигранной суровостью, но тут же рассмеялся и подмигнул. На лице орка расцвела улыбка, уже не робкая, но радостная. От этого его рожа показалась половинчику еще гаже.
По приказу хозяина Сиах и Гист деловито выудили из кучи деталей на полу два металлических обруча с петлями и застежками, после чего ящер быстрым взмахом когтистых пальцев распорол на орке балахон. Исчерченное затейливыми шрамами и следами страшных, но давних ожогов, тело было бледным и дряблым, с отвисшим брюшком и лоснящимися складками на боках.
— С формой у него беда, но силен безмерно, — хихикнул Гист, уловив брезгливость доктора, — пусть жир вас не обманывает, Хротлин у нас молодец. Был. А станет еще большим, если все пойдет как задумано.
— Гист, прекрати болтать, — рявкнул седовласый, — займись делом, — он повернулся к Ольту, — Хротлин всегда помогал нам в экспериментах. И сегодня, если можно так выразиться, он сам станет таковым. Ему суждена великая роль в нашем плане, почти такая же важная, как ваша, доктор.
В ход снова пошла магия.
В свое время, еще совсем мальчишкой, будущий известный доктор увидел в порту штатного корабельного мага. Легкость, с которой тот ворочал тяжеленные грузы и подводил лодки к причалу, настолько впечатляла, что мальчишка, над которым смеялась вся родня, сбежал на Материк и, проявив недюжинное упорство, поступил в Университет. К несчастью, развить его способности преподаватели не смогли — работать было почти что не с чем. Умному и прилежному половинчику, который блистал во всем, кроме магии, с грустью предложили помочь с переводом на дальнейшее обучение куда угодно, но оставить мечты о разговорах со стихиями. Ко всеобщему удивлению, Ольт задвинул огорчение на задворки души и охотно воспользовался ситуацией. По протекции Вимсбергского Магического университета, он уехал в Среднюю столицу и поступил в медицинский институт Вонмайера.
Вместо захудалого мага, оторвавшийся от корней половинчик стал крупным специалистом в медицине и успешно перевел наследственную злобность в рабочий пыл. Позже он нашел профессиональное применение скудным магическим способностям, написал об этом книгу и был удостоен нескольких почетных грамот и даже некоторой премии. Мечты о полноценной магии растаяли в прошлом, но ему до сих пор нравилось смотреть, как работают настоящие мастера стихий. Это завораживало, даже если речь шла, в общем-то, о пустяках.
Гист, как он уже понял, принадлежал Воздуху. Взаимодействуя с незримыми потоками, альв счастливо жмурился, один раз и вовсе закрыл глаза, но обруч все равно взмыл в воздух чисто и аккуратно. Бесплотная рука аккуратно разомкнула застежку, поднесла ношу к обнаженному торсу испуганно застывшего Хротлина. Гист не шелохнулся. Юноша так хорошо владел собой, что Ольт ощутил далекий укол забытой зависти, но тот быстро сменился глубоким уважением. Второй обруч захлопнулся на груди орка.
— Пока хватит, — произнес седовласый. За это время он успел принести реторту с коричневой жидкостью, и теперь осторожно держал ее левой рукой. Правой он что было сил толкнул Хротлина в грудь. Под тяжестью обручей грузный орк не удержал равновесия, и рыхлое тело тяжело рухнуло на спину. Реторта вмиг оказалась у его губ.
— Пей, — выдохнул альв, и Хротлин, не задумываясь, подчинился.
— Реакция выйдет на пик буквально через пару оборотов, — седой, в который уже раз, улыбнулся, на сей раз победно. — А теперь, доктор, я объясню, что требуется от вас. Начнем с того, как вам предстоит умереть…
Он снова шел по Рыбацкому кварталу, и нечистоты пачкали туфли и штанины. На лице доктора Ольта с комфортом угнездилось неподдельное блаженство. Губы, бормотавшие одно лишь слово: «гений!», намертво сковала экстатическая улыбка. Он вновь и вновь вспоминал о произошедшем в церкви, и душа половинчика горела яростным восторгом.
…Инструктаж пришлось прервать на самом интересном месте, когда раздался истошный вопль. Все сгрудились вокруг орка. Хротлин лежал весь в поту, из носа и рта его текло, стянутая железом грудь судорожно дергалась. Выдыхал он чаще, чем вдыхал.
— Взгляните, доктор! — полный ликования возглас.
Он не понял, которому из альвов принадлежало восклицание. Потому что представшее взору Ольта зрелище едва не лишило половинчика рассудка.
Склонившись над телом орка, он увидел, что все до единой мышцы его тела напряжены. Казалось, будто все кровеносные сосуды одновременно переполнились кровью, вздулись и проступили под кожей четким и страшным рисунком. Мускулатура странно деформировалась прямо на их глазах.
— Разве не об этом вы мечтали, доктор? — говорил Седовласый, — подчинить себе силу изменения? Это возможно! Смотрите, вот результат, он великолепен!
Глаза старика ярко горели, и это не было простой фигурой речи — они и впрямь светились в полумраке их слившихся теней.
Хротлин снова заорал. Голова его затряслась, и по всему телу прошла жестокая судорога. Доктор не верил своим глазам, — железные обручи изгибались вслед за мышцами, как мягкая резина! Он вглядывался, боясь поверить в реальность происходящего — живое тело срасталось с холодным металлом, и две материи перетекали одна в другую. В нескольких местах уже не было видно, где заканчивается обруч, а где начинается плоть.
Ему вдруг страшно захотелось в туалет. Но он не мог оторваться от чуда, о котором мечтал всю жизнь, от жуткого и одновременно восхитительного зрелища, — он сам, своими глазами, видел, как железо прорастало в грудные мышцы орка, видел, как кожа обтекала металл и растворялась в нем.
Доктор словно выпал из времени, и оставался без движения, пока голос альва не вырвал его из застывшего экстаза.
— Вернемся к нашей задаче.
Лицо старика, которого в этот миг никто бы не рискнул так назвать, заливал пот, но альв был безмерно счастлив. Как и сам Ольт.
— Так когда же мне предстоит умереть?
— Сегодня. Тянуть не будем. Гист, этим займешься ты. Только чисто и аккуратно.
И доктор был благодарен за уточнение.
— А теперь, доктор, идите. Все будет так, как будет — естественно. Ничего не бойтесь. Ваша смерть не окажется никчемной, я обещаю. К тому же не забывайте, где конец — там начало.
…Он шел по Рыбацкому кварталу и улыбался, тихо шепча себе под нос. Ноги сами несли его, а нечистоты пачкали штанины. Но в конце концов грязь закончилась — обогнув развалины сгоревшего дома, он, мечтательно глядя вдаль, на уткнувшиеся в небо трубы спящих локомотивов, вышел на Мазутную. И увидел давешнего детектива, которого нанял его очень богатый пациент. А за спиной половинчика уже шумел мотор и булькали мощные паровые котлы. Оглушительное гудение должно было разбудить всех окрестных жителей, но он даже не вздрогнул, потому что знал, что должно было случиться. Ждал этого. И торжествующе улыбался, глядя прямо в глаза так ничего и не понявшего человека.
Улыбка не покинула его лица, даже когда страшный удар подбросил Ольта на несколько метров в воздух и сломал каждую косточку в щуплом теле.
Маленький мертвец в темно-синем костюме лежал лицом вниз на грязной мостовой, а на лице его остановилось счастье. Зыбкую драму портила только темная лужа, что растекалась под телом по булыжникам мостовой. В момент удара о землю непроизвольно опорожнился переполненный мочевой пузырь.
Когда первый шок прошел, детектив подбежал к телу и перевернул его на спину. С проклятьем отпрянул, сообразив, что мокрое пятно — вовсе не кровь. Но это ничего не меняло. Доктор Ольт был откровенно и бесповоротно мертв.
Сегмент спустя детектив уже ожесточенно долбил в дверь трактира и кричал «Полицию! Зовите полицию!»
Перед глазами снова и снова проносились последние мгновения доктора Ольта. Полицейские задали много вопросов, в том числе и о водителе экипажа. Я ответил на все, кроме последнего. Как объяснить, что руль паромобиля крутил сгусток черного тумана, напоминавший одушевленного лишь очертаниями? Как передать мой ужас при звуках безумного хохота, перебивших даже истеричный гудок машины?
Я снова сидел в «Жабьей пасти», цепляясь за чашку, в которой ликера было больше чем кофе, как за последнюю нить реальности. Нелепо! Невозможно! Я чувствовал себя окончательно разбитым.
Так. Привести себя в порядок и сосредоточиться. На чем? Правильно. На работе. Начнем-ка заново старую песню.
Итак, есть молодой карлик, который одержим жаждой знаний и культурой общения. Этот карлик живет на Материке, чтит традиции своего народа и нравится всем вокруг, кроме тех, кого достает бесконечной и обязательной болтовней… Как же мерзко горели глаза туманного силуэта! Ох, да что же… Дышу…
…Советник и наставник карлика — полная противоположность воспитаннику, — который сдерживает болтливость посла настолько искусно, что попутно умудряется встать поперек горла куче народу. Тем не менее, они, видимо, настолько удачно дополняют друг друга, что ссорятся всего единожды, и после этого снова друзья, но ненадолго… И хруст, отвратительный хруст, когда тело шлепнулось о мостовую… Брокк, твою же!..
…Через несколько оборотов после примирения посольство горит… Так. Здесь в знаниях провал.
— Хозяин!
Хоблинг с готовностью подбежал. Заказ я оплатил вперед, и это приводило его в восторг.
— Скажи, любезный, нет ли у тебя газет за последние два-три дня?
— А как же, — толстяк радостно осклабился, — конечно, есть, мастер. Вам все, или какую конкретно?
— Тащи все. Я верну.
Итак. Посольство горит. Труп советника находят, посла — нет. Все решают, что он похищен. А я уверенно вырываюсь вперед, ибо имею показания некоего бездомного бродяги, буквально в руки мне совавшего перстень жертвы похищения. Бродягу найти не удалось. Значит, подтвердить свои слова он не может… Нет. Мыслей нет. Просто все тело свело от ужаса. Цежу кофе…
…Так причем же тут Хидейк и доктор Ольт? Если первого хотели убить за то, что полез не в свое дело (насколько оно «не свое» еще предстоит выяснить), то за что пострадал второй? И что вообще уважаемый доктор делал глубокой ночью в Рыбацком квартале? И почему я решил, что его смерть связана с принцем?
Хозяин харчевни отвлек меня от борьбы интуиции с фактами, разложив на столешнице четыре газетных тетрадки. «Ухо рыбака». Да. Каждому району — свою газету. Я очень надеялся найти что-то более светское, чем графики половой активности макрели.
Шелест тонких и хрустких листов грубой бумаги успокаивал. Я всматривался в ряды бледных, напечатанных плохими чернилами букв, но постоянно ловил себя на попытках отвлечься и восстановить картину произошедшего на перекрестке. Доктор оказался крайне загадочной личностью. Сначала — строгий врач, потом — яростный защитник нестандартного прогресса, и, наконец, труп в Рыбацком квартале. А не заглянуть ли мне в его кабинет?..
Ага. Вот оно.
«Срочно в номер. Не далее, чем минувшей ночью, посольство острова Боргнафельд подверглось атаке со стороны неизвестных злоумышленников».
Подумать только. Кому это в Рыбацком вздумалось так изъясняться? Читатели же не поймут…
«Очевидцы сообщают, что после громкого хлопка пожар моментально охватил все здание. Прибывшее на место сотрудники пожарной охраны и полиции не обнаружили виновников и не смогли спасти само здание и находившихся внутри одушевленных. Огонь моментально распространился по этажам, отрезав несчастным пути к отступлению. На данный момент насчитывается более десяти погибших. Так же во время пожара произошло дерзкое похищение посла острова Боргнафельд, наследного принца Тродда Крокхейма. Мы постараемся держать вас в курсе событий».
Негусто, но информации, тем не менее, больше, чем в скользкой статейке «Вечерних Новостей», что я намедни видел у Хидейка. В следующем номере обнаружилось продолжение.
«Несмотря на то, что департаментом мирской полиции нам запрещено проводить собственное расследование, мы имели смелость опросить некоторых пожарников, принимавших участие в ликвидации последствий преступного акта. От одушевленного, пожелавшего остаться неизвестным, поступила информация, что в число жертв попали такие известные личности, как телохранитель принца Гормин Букварф, ближайший друг и советник принца профессор Миррионского Университета Магии, господин Артамаль ил-Лакар, а так же находившийся в ту ночь в здании посольства господин Дорен Вальд, известный театральный критик. Ведется следствие.
Спешим обратить внимание наших дорогих читателей на то, что подтвержденная неоспоримыми доказательствами информация о местонахождении принца Тродда щедро вознаграждается. Если вы располагаете какими-либо сведениями, будьте добры сообщить их в приемную городской Ратуши».
Последним абзацем редакция видимо пыталась обеспечить себе некоторое прикрытие.
Итак. Посольство не просто загорелось, а взорвалось, как и говорил Гейнцель. Громкий хлопок — не что иное, как взрыв. И что же тогда не давало мне покоя? Что за мысль отвлекала от чтения сильнее, чем мертвый половинчик, и пускала по лбу волны морщин, убегавшие к каким-то близким, но уже туманным воспоминаниям?
Тьфу ты! Ну конечно!
— Хозяин!
— Я слушаю, мастер.
— Говоришь, студия татуировки тут была? Та, что сгорела?
— Да, мастер, так все и было.
— И утверждаешь, что рвануло знатно?
— Еще как, мастер. У меня два стекла в окнах выбило. А ихние клиенты, те, которым повезло, прямо-таки вылетели на улицу, да прямо на тротуар и шлепнулись. Я сам видел.
— Вылетели, значит…
— Как чайки, право слово! Думали, все померли, ан, нет. Живые. Милина, из тех девок, что сами по себе в порту работают, товарный вид надолго потеряла, ругалась, на чем свет стоит.
— Вот это хорошо. Не то, что ругалась, а что живые все. И как мне эту… девку найти, любезный хозяин?
— А я уж и не знаю, — кончики губ хоблинга не двинулись, но середина натянутым луком прогнулась к подбородку, — она ж с тех пор, небось, лечится где. А жилище свое она разве ж кому укажет? Вот если б клиентов каких ее спросить. Да только где ж их найдешь? Все матросы, да матросы какие. Ночку в городе проведут — да опять на корабли. А если какой девку снял прямо в порту, так наверняка утром в рейс. Иначе бы не торопился так, не клевал на старух типа Милины.
Кофе всегда заканчивается. И чем он лучше — тем быстрее ты смотришь на покрытое бурой жижей дно.
Вскоре я уже распрощался с толстяком, дал на чай музыкантам, и покинул трактир.
Обугленные развалины салона татуировки снова были прямо передо мной.
Я обошел жуткую скульптуру, выплавленную огнем из смеси камня и дерева. Сгоревшие балки местами прогнулись, а камень кое-где попросту раскрошился в пыль. Взрыв, должно быть, был и правда силен. Прав был не оставивший подписи автор статьи — за все время жизни в Вимсберге я повидал многих алхимиков, многие из которых считались мастерами своего дела, — но ни разу не слышал, чтобы в городе появлялась взрывчатка такой силы. Мне снова нужен был алхимик. Я знал, кого искать. И даже вспомнил название.
Злачные места Вимсберга объединяет одна закономерность. Чем ближе к порту, тем проще и грубее звучат их названия. Рекламный трюк, инстинктивно применяемый каждым владельцем питейного или увеселительного заведения. Название должно привлекать публику, а значит соответствовать ее вкусам. И если дорога аристократа с бульвара Поющих игл непременно лежит в ресторан «Перо павлина», то простой матрос запросто побежит за кружкой мутного пойла в какой-нибудь «Селедкин хвост».
Постоялый двор «Свиное рыло» оказался так близок к морю, что идеально подходил для публики, которой требовалось регулярно охлаждать голову или спешно освобождать желудок. И… о, да. Одушевленные, широким кольцом облепившие грубый деревянный стол у дальней стены, вполне соответствовали названию. Рыла — иначе не скажешь — были не из приятных. На звук хлопнувшей двери обернулось двое близнецов-половинчиков. Почившего если не с миром, то, по крайней мере, с улыбкой, доктора Ольта эти откровенные головорезы ничем не напоминали. Разве что шрамами на лице. Но то, конечно же, не было виной доктора — половинчики впервые получают по физиономии в возрасте столь юном, что вполне еще могут не начать ходить, и процесс не прекращается всю их насыщенную членовредительством жизнь. Братцы за дальним столом явно принадлежали к исконно островным жителям, что считали свой устоявшийся жизненный уклад единственно правильным и ненавидели все аспекты цивилизации, за исключением тех, что пахли спиртом или обладали выдающимся бюстом.
Пару мгновений мы сверлили друг друга взглядами, и я отвел глаза первым. Половинчики, конечно, потомки людей. Но, в отличие от нас, для них вообще не существует границ и моральных запретов. За незначительную обиду или просто косой взгляд такой вот коротыш-островитянин всадит вам в грудь кинжал или — если повезет, — голыми руками изобьет до полусмерти, не обращая ни малейшего внимания на разницу комплекций и количество дружков за вашей спиной. В драке у них начисто выключается мышление, остается лишь стремление к победе. Любой ценой.
Я невольно сравнил их с давешними хоблингами. В отличие от тех, половинчики не доказывали свое право на существование. Они просто никому не давали назвать их Вторичными. По крайней мере, дважды. И с ними, необразованными дикарями и дремучими фанатиками культа Машины, по большей части довольных своим положением, считались.
Краем глаза я с облегчением заметил, что коротышки вернулись к столу, обратив ко мне густо татуированные спины. За стойкой грузно обвис толстый орк. В его жидкой бороде застряли остатки чего-то съедобного, и он лениво прочесывал сальные пряди потрескавшимися ногтями. Орк откровенно скучал — по глазам его было видно, что с куда большим удовольствием он присоединился бы к игрокам, да служба обязывала…
— Доброе… утро, — сомневаясь в каждом слове произнес я, — мне нужен кое-кто из ваших постояльцев.
Жирдяй насмешливо прищурился и промолчал. Я вдруг осознал, что помещение заполонила совершенная тишина. Шея напряглась и одеревенела. Очень медленно, с осторожным усилием, я повернул голову. Чуть больше десятка пар глаз смотрело на меня, не мигая, и в глазах этих были немой вопрос и голосистая агрессия. Стараясь говорить четко, но быстро, я назвал имя.
— Это карлик. Его зовут Райнхольм.
Вы когда-нибудь ощущали, как на шею ложится шершавая веревочная петля, под ногами шатается хлипкий табурет, суровый голос зачитывает приговор… и вдруг веревку убирают, подошвы упираются в твердую землю, а палач хлопает вас по плечу и радостно шепчет о помиловании? Если да, то вы поймете, что я испытал, когда компания мгновенно потеряла ко мне интерес. Только один из близнецов на самом деле громко заржал. Его брат оказался сдержаннее и, хмыкнув, вдруг подмигнул мне. Так обычно подмигивают безобидным идиотам, провоцируя их на какую-нибудь уморительную реакцию.
Портье — если можно было так назвать этого неопрятного увальня — тоже ухмылялся.
— Мастер Райнхольм нынче отсутствуют. Видимо, заняты крайне важным делом, не требующим отлагательств. Например, отдирают свои мозги от какой-нибудь стенки.
— В смысле? — я уставился на расплывшуюся рожу. По крайней мере, желтые глазенки орка сходились достаточно близко на широченном блине лица, чтобы можно было встретиться с ними взглядом.
— В смысле опять куда-то отвалил. Мы здесь не спрашиваем, куда кто ходит. Можно и огрести. Правда, Воммур?
— Отсохни, — не оглядываясь, бросил ему один из игроков, эггр, чей возраст выдавал только пучок абсолютно седых волос и темные пятна на обнаженной до самой задницы спине.
Не смутившись, портье лениво повернулся ко мне. Жирные губы кривились в наглой усмешке, но не выпускали ни слова.
Я нарочито медленно запустил руку в карман и добыл мелкую серебряную монетку.
— Вот. Так лучше?
Его реакция заслуживала восхищения. Металлический кругляш исчез в пухлой ладони так быстро, что я на мгновение даже потерял уверенность — а был ли он?
— Карл бывает только в двух местах, если не дрыхнет у себя в комнате, — зашептал портье, — у южной стены или в любом городском трактире. И если бы я его искал, то молился бы о втором варианте.
— Почему? — спросил я, думая о том, что имя мастера Райнхольма связано с какими-то очень свежими воспоминаниями. Еще одна ниточка, которую нужно выковыривать из клубка впечатлений последних дней.
— Да потому что то, что он вытворяет у стены, наблюдать никак нельзя. Там уже раз пять у него что-то взрывалось. Ему все равно, у него шкура дубленая. А вот честные одушевленные, бывает, страдают, — на его роже как-то натужно проступила честная ухмылка.
Нечего сказать, полезная информация. Или к стене, которая тянется на добрый десяток километров, или в любой из полутора десятков городских трактиров. Ну уж нет, серебрушку ты мне отработаешь. Особенно после того, как заговорил про взрывы.
— И где точнее у стены он обитает?
— Ну ты чо, мастер, совсем не сечешь? На пустыре, где же еще? Забреди он со своими фокусами куда еще, ты бы об этом наверняка прочитал. В газетах. В разделе «стихийные бедствия», — он заржал. Смех звучал мертво и неестественно.
— А трактиры? Какие предпочитает?
— Вот тут не могу помочь. Не знаю. Самогон у него хороший, а что еще за дрянь он пытается всем толкнуть — понятия не имею. Ее никто и не берет, а наши и подавно. Хозяину и самогону от него достаточно. А Карл возвращается злой, запирается, да продолжает гнать. Чего только не творит. Недавно из-за двери вдруг дым повалил, да такой вонючий, что все сначала на улицу повыбегли. А когда опомнились, решили, что пожар, но обошлось. Не горело, только дымило. Но на второй этаж еще два дня зайти не могли без слез. Бить его не стали, самогон больно хороший…
Тут все и вспомнилось. И красные глаза с едва заметными белками, и пробирка с мутной жидкостью, и обгоревшая борода. Почти невероятное совпадение настолько гармонично вписывалось в общее безумие происходящего, что в него поверилось без труда. Теперь я точно знал, кого ищу. Ну конечно. Неудивительно, что Карина могла его знать — мастер Райнхольм был Тронутым. Оставалось надеяться, что старая подруга не зря верила в просватанные таланты этого Карла.
Вышел я молча, даже не поблагодарив портье. Хватит с него и монетки. Уже снаружи я услышал голос эггра Воммура.
— Знаешь, Зейл, если когда-нибудь узнаю, что ты меня так заложил, я твою болтливую морду по полу размажу. Будешь вывеской своей дыры подрабатывать.
Грохнул издевательский хохот, предназначенный не мне.
Снаружи почти рассвело. Тусклое подобие восхода помогало реже спотыкаться о горы мусора, густо покрывавшего кривую тропинку, что считалась в этой местности улицей. Но совсем избежать столкновений не удавалось, и неприятные следы оставались не только на душе. Я шел пешком — поиски экипажа в Рыбацком квартале были нелепее самой мысли об этом.
Стрелка хронометра сделала почти полный оборот, когда я, наконец, услышал пустырь. Вообще, этот маленький клочок Вимсберга, единственный кусок города, который не стали застраивать даже лишенные архитектурного вкуса рыбаки, был уникален. Ему даже не стали придумывать названия, и бесполезный пустырь остался самим собой. Тихое, заброшенное место — удивительно для района со столь шумным населением. И потому звуки, доносившиеся из-за поворота, приводили в замешательство — сначала тем, что они вообще существовали, и уже потом — громкостью. Складывалось ощущение, что на пустыре расположился хор ужасно простуженных эггров, которым забыли раздать бумажки с текстами песен.
Страшный рев внезапно стих, но спустя несколько сегментов, когда я осторожно подкрался к выходу из переулка, резко возобновился. Первый солнечный луч пробился сквозь тучи и успел, умирая, тронуть что-то блестящее и массивное. Потом густые клубы горячего пара заволокли мир и моментально осели на лице капельками стремительно холодеющей влаги. Меня передернуло от холода. Рев не стихал, и я, наконец, решился выглянуть на пустырь.
Описать увиденное будет тяжело, но я все же попробую.
Возможно, когда-то это было паромобилем. Наверное, так его и называли, прежде чем какой-то враг собственного рассудка приделал два дополнительных котла, приварил и — я увидел гигантские шляпки болтов — прикрутил массу загадочных деталей, срезал половину крыши, устроил в дыре пастушью свирель из труб и снабдил получившийся агрегат колесами, размер которых превышал колеса привычных паромобилей чуть ли не вдвое.
Металлическое чудовище уперлось передом в неровный холм на краю пустыря. Колеса вхолостую проворачивались в грязи, обильно покрывавшей все, что не возвышалось над уровнем только что закончившейся мостовой. Трубы — я насчитал как минимум четыре — исторгали столько пара, что водителя практически не было видно. Но этого и не требовалось. Вопреки закону подлости, мои поиски сразу увенчались успехом.
Мастер Карл Райнхольм, гневно тряся обгорелыми останками бороды, стремительно покинул кабину. Знакомый высокий голос сорвался на совсем уж истеричный визг, осыпая застрявшую махину грязными ругательствами. Меня карлик заметил, только когда в досаде пнул железный борт и провернулся на месте, шипя от боли не хуже всех четырех котлов.
А я-то думал, что округлять глаза ему было уже некуда.
— Эй! Ты! Ну-ка, ушел отсюда! Если чо рванет, я не ручаюсь! Вали, вали, говорю! — он побежал ко мне, размахивая руками, и я невольно усмехнулся. Взмокший от пара, всклокоченный, с перекошенным от злобы лицом Тронутый не казался грозным. Напротив, зрелище было настолько комичным, что смотреть без улыбки было невозможно.
Палец в неоднократно прожженной перчатке возник прямо у меня под носом и яростно затрясся.
— Глухой? Я кому сказал — отваливай!
Ввязываться в спор не хотелось. И без того было понятно — едва начав, я проиграю. А вот если не поддаваться на подначки психа, он успокоится сам. Теоретически. Практика была впереди.
— Карл Райнхольм?
— Царь Борг, ети его! Ты понимаешь, что тут все может взлететь к едрене матери? Беги, беги быстрее!
— Мастер Райнхольм, мне необходимо с вами поговорить.
— С бабушкой своей говорить будешь, человече! А не уберешься — так и с ее бабушкой тоже поговоришь! — он нервно косился на механизм, который надсадно кашлял клубами пара и медленно вдавливал нос в глинистую почву. Шипение и рев становились громче с каждым мгновением.
— Послушайте, мастер Райнхольм, у меня к вам разговор государственной важности! Это касается похищения…
— Какого, в пень, похищения? Ты что, не понял?..
— Принца, принца похитили! Вашего сраного карличьего принца! — я заорал, стараясь перекрыть угрожающее бульканье. Неужели короткого общения с сумасшедшим хватило, чтобы мне самому стать идиотом? Что я несу? Да еще и при карлике. — Я его ищу! Без твоей помощи не обойтись! — злоба и громкий ор очень способствуют непринужденному переходу на «ты».
— Да с какого перепуга ты решил, что мне оно надо?! — Карл тоже заорал и того громче, сорвался на хрип.
— А как же слово «Родина»?
— На хрен твое слово! Засунь его в задницу тому же принцу, чтобы веселее было! Я родился у мамы из живота, понял? Да что ж ты стоишь, дубина? Уноси ноги, живо! — со стороны машины раздался громкий треск
— Обещаешь помочь?!
— Вот баран! — Карл бессильно посмотрел на меня, — да шел бы ты…
Договорить он не успел. Внезапно наступила полная тишина. Она навалилась так неожиданно, что я на несколько мгновений оглох. А зрение мое сузилось до диаметра налитого кровью глаза Карла, который, напротив, стремительно расширялся. И время рванулось вперед.
— Ложись! — в ужасе заорал карлик, его толстенная ручища с неожиданной силой заставила меня нырнуть вниз, прямо в гостеприимную жирную грязь.
Несколько сегментов спустя мы подняли головы и недоверчиво уставились на машину, от которой шел однообразный и даже какой-то печальный гул. Ничего не происходило.
— Жив, ищейка? — голос карлика хотя и сохранял прежние визгливые интонации, звучал спокойно.
— Ага, — грязь пахла машинным маслом и, конечно, рыбой, — но не скажу, что мне очень удобно.
— А это уж сам виноват, — он отпустил мою голову, которую до сих пор старательно вжимал в жуткое месиво, и вразвалочку зашагал к машине.
— Что это было? — я провел рукой по лбу и с тоской понял, что просто так оттереться не получится.
— Сказал бы, что моя гордость, да момент неподходящий, — алхимик присел на корточки между величественных колес. Критически оглядев паромобиль, Карл удовлетворенно кивнул.
— Не рванет. Вот же курва — все перепробовал, но не едет вверх, хоть тресни. Вперед, назад, влево, вправо — куда хошь. А встретил горку какую — хоть на руки бери, не поедет. Везет тебе, — он посмотрел на меня с невеселой ухмылкой, — раньше котлы взрывались. А тут вода кончилась, и весь пар в гудок ушел. Вот летел бы ты сейчас на небо. И хорошо, если весь. А то искал бы потом голову где-нибудь в Эскападе. Вроде ж не дурак. Чо выставлялся?
— Ну, ты тоже не такой псих, каким хочешь казаться, — я пошарил в напрочь отсыревшем внутреннем кармане и выудил пачку сигарет, — но зачем-то ведь притворяешься?
— А это, милый мой человече, уже не твое собачье дело, — назидательно сказал Карл, — говори-ка ты лучше, счастливчик, кто такой есть и зачем меня искал.
Я наконец-то выудил одну из немногих сигарет, которая была хотя бы похожа на сухую, и зашарил по карманам в поисках спичек.
— На, — он протянул металлический кубик. Хорошая зажигалка, жаль мне такие не по карману. Впрочем, судя по стертым напильником бокам, карлик ее тоже не купил. Я глубоко затянулся и отдал поделку обратно.
— Я — частный детектив. И тебя мне посоветовала Карина.
— Ха, — он обнажил желтые, но крепкие и крупные зубы в ехидной усмешке, — и чо, правда, притворялся? Сразу бы сказал, что от Головастика, по-другому бы говорили.
— Если бы ты на меня не набросился, я бы и говорил по-другому! Необычное у тебя «здравствуйте», знаешь ли.
— Вот ты ж глянь, какая благородная девица у нас тут в грязи валяется, — восхитился Карл, — как я сразу не разглядел? Глина на роже, небось, помешала.
— А пошел ты! — заорал я, — топчись оно все вороным конем! Твою мать…
Я резко развернулся и пошагал в сторону города. Ну, знаете ли, у меня тоже есть свои пределы. Карина, не Карина — с этим уродом я точно никаких дел вести не собираюсь.
— Эй, ищейка, куда почесал? — голос карлика звучал устало и безобидно. Задор исчез. Я хотел было ответить, но часть разума, отвечавшая за здравый смысл и отлетевшая в сторону при нервном срыве, вдруг со щелчком встала на место. Я со свистом втянул носом воздух, с шелестом высморкнул залетевшие внутрь капли дождя и развернулся.
— Чего?
— Слышь, я чо… Помоги агрегат до гаража дотолкать, а? Что-то сам я притомился, а вдвоем мы мигом.
Я смерил его взглядом. Вздохнул еще раз. И пошел помогать.
К счастью, старый склад, служивший паровому монстру гаражом, стоял неподалеку. Толкать пришлось недолго.
— И много приходится возиться?
— Всегда заканчиваю раньше, чем они просыпаются, — карлик запер массивную деревянную дверь и сотворил неопределенный жест над головой, — так что проблем никаких.
— Даже со взрывами?
— А что взрывы? Здешний народец сладко спит и под менее приятные звуки. Тут иной раз подолгу помирают… или блюют — на слух ничуть не лучше. Если бы я волоком тащил свою малютку по мостовой, вряд ли бы кто пошевелился. Одна опасность — могут на запчасти разобрать. Вот без гаража и никак, — Карл запыхтел и бухнул в петлю громадный замок. Я с недоверием уставился на произведение слесарного искусства — вместо одной скважины для ключа на ржавой поверхности виднелись сразу три. Тронутый погремел связкой и, ухмыляясь, выбрал соответствующее число.
— Да ты глаза-то не кругли. Вряд ли кто, конечно, полезет, но лучше перебдеть. Особенно если сидишь так близко к порту. Ну… Вроде бы все.
Я оглядел склад снаружи. Без окон и лишних дверей, обшитый крепкими и, судя по трещинам, древними досками, он вполне мог бы служить крепостью еще в Войны Хаоса.
— Эй, детектив. Так ты че хотел-то? Поговорить?
— Да. Есть пара тем.
— Ну, не тут тогда. Пошли ко мне, потолкуем в тепле. Да и поедим, если ты заплатишь.
Я думал не слишком долго.
— Куда же мне в таком виде соваться? — я ткнул пальцем в густую грязь, покрывавшую плащ Хидейка и мое лицо. — Найдешь, где почиститься — с меня ужин… завтрак.
— Принято. Я знаю, чем тебя удивить.
Удивляться мне не хотелось, но направление разговора казалось приятным, и мы вернулись в «Свиное рыло». Удивительно, но без приключений.
Еще одной причиной для радости стало отсутствие в питейном зале давешних игроков. Мы спокойно вошли и направились на второй этаж мимо клевавшего носом стойку портье. Сонный голос догнал нас на второй ступеньке:
— Эй, Карл, хозяин просил поторопить. Завтра ждут несколько кораблей.
— Газету сохранил? — буркнул вместо ответа мой спутник.
— Ага. У тебя под дверью, если никто не спер.
Тронутый рыкнул нечто, наверное, непристойное, и разборчиво добавил:
— Пару завтраков нам сообрази. Этот платит, — он дрогнул клочком бороды в мою сторону.
Я заплатил довольно скромную сумму, которая обещала еду вряд ли изысканную, но обильную, и двинулся за карликом.
Карл снимал комнату в самом дальнем конце коридора второго этажа. И под дверью действительно лежала газета.
— Сейчас, — бормотал цвергольд, шуруя очередным ключом в замочной скважине, — сейчас посмотрим, чего еще наворотили великие умы. А ты входи, детектив, располагайся. Стульев нет, зато есть кресло и кровать. Выбирай что угодно. Пока вода согреется.
Первым делом Карл направился к стене, из которой — высунувшись из горбатой фанерной обшивки — торчал здоровенный железный рычаг. Карлик налег на него всем телом и с трудом наклонил к полу.
— Все, греется. Ждем, — он задвигался из угла в угол. Каждая конечность цвергольда, казалось, жила своей жизнью — руки что-то подкручивали и перещелкивали, ноги не просто ходили, но прицельно пинали какие-то предметы и рукоятки прямо на полу. Голова — моя — быстро начала кружиться. Я с трудом отвел взгляд и осмотрел помещение.
Да, в комнате были и кресло, и кровать. И было там еще много всего — настолько много, что я моментально почувствовал себя лишним и совершенно, абсолютно чужим. Комната алхимика была маленьким, но самостоятельным мирком, никак не связанным с Архипелагом. Начиная от двери, которая с внутренней стороны совершенно не походила на створку, впустившую нас сегмент назад. Изнутри она была обшита прочным листовым железом, в которое повсюду, в разных направлениях, были намертво вцарапаны формулы и памятки. Среди монументальных формул встречались и простые клочки бумаги, прилепленные неизвестно на что, с записками «третьего числа седьмого месяца хозяину — восемь бутылей» или серьезными заявлениями вроде «Зейл — дурак». Дверь была самым обыденным предметом в аккуратно упорядоченном хаосе. Остальные предметы творили с разумом что-то странное. Они не поражали его, нет. Сами по себе вещи были вполне обыденными, но в каждой было нечто неуловимо чуждое. К примеру, книги. Их было на удивление много и все они, как полагалось, стояли на полках на видном месте. Правда, полки эти находились не в шкафу. Они, не заботясь о традициях, свободно висели, прибитые гвоздями, непосредственно на стене. Не рядами, как принято было в богатых домах, а немыслимыми фигурами. Деревянные планки изгибались сами, и книжные ряды послушно изгибались в такт. Кровать, которую карлик как раз обнаружил, пока я, раскрыв от удивления рот, любовался дверью и книгами, была настоящей кроватью — со спинкой и ножками. Только мгновение назад она была частью стены, и привычные аксессуары были компактно сложены. Деловито сновавший по комнате Карл в очередной раз пересек обманчиво тесное помещение. Мой взгляд, который никак не отрывался от его деловитых пассов, уперся в металлический сундук с очередным замком. Этот не был навесным, но, подобно дверному, располагался прямо в крышке. Та, в свою очередь, тоже старалась поразить меня оригинальностью — вместо того, чтобы, как подобает уважающим себя крышкам, откинуться назад, она плавно отъехала в сторону. Тронутый пошарил внутри и добыл маленький продолговатый футляр. Я был готов ко всему, но алхимик извлек из коробки самые обычные очки с толстыми стеклами. Я посмотрел на них внимательнее и, к вящему удовольствию, не обнаружил отклонений. Это были просто очки, и они немедленно заняли подобающее место на мясистом носу.
Передышка оказалась краткой. Я отвел глаза и увидел Аппарат.
Подобрать точное определение тому, что громоздилось в темном углу у дальней стены, не получалось. Я робко шагнул вперед и вгляделся в великое нечто. Лабиринт стеклянных трубок разной толщины тут и там прорастал спиртовками с обгоревшими фитилями, колбами и пробирками. Некоторые из них надежно оплетала проволочная сетка. Вот и все, что я мог описать привычными словами. Остальное, боюсь, мне не определить никогда. А в тот момент я просто потерял дар речи.
— …куда-нибудь, что ли, — голос карлика вырвал меня из ступора. Хозяин комнаты, не обращая на меня внимания, увлеченно листал газету.
— Что? — я испуганно воззрился на одушевленного, который, предположительно, мог мне помочь.
— Присаживайся, говорю, детектив. Куда-нибудь. Кресло видишь?
Да, теперь увидел. Кресло оказалось, слава Порядку, самым обычным. Ну, спинка, подлокотники…
— Специально для гостей его держу.
— И много их тут бывает?
— Бывает, — уклончиво пробормотал Карл, судя по всему, глубже и глубже погружаясь в чтение. Брови его оживленно двигались.
Я аккуратно снял плащ, — на пол посыпались комочки подсохшей грязи, — уселся в кресло и уставился на Аппарат. Спрашивать, что это, не хотелось. Карлик мог ответить, а я не был уверен, что готов к подобному рассказу. Поэтому просто сидел, уставившись в мешанину произведений стеклодувного искусства, и старался думать о чем-нибудь важном… но мысли словно растекались по трубкам Аппарата и добросовестно путались вместе с ними. Слипались глаза.
Низкому потолку приходилось нелегко. Крыша здания немилосердно текла, и штукатурка пестрела затейливыми, но уродливыми желтыми кляксами, как матрас парализованного старика. Иногда дождю прискучивала настенная роспись, и он нагло лез внутрь — у самого окна, где побелка вздувалась пузырем, с потолка деловито падали мутные капли. Не долетая до пола, они вливались в звонкий хор предшественниц и поднимали легкое волнение в объемистом жестяном ведре.
Все, что оставалось в моей крови от выпитого в «Жабьей пасти» кофе, бесследно испарилось, и алкоголь решил взять свое. Вялое воспоминание о цели моего прихода выбило из головы ритмичным звоном капель о воду. Веки смежились, и я принялся самым бесстыдным образом погружаться в пучину сна.
Разбудил меня громкий хохот карлика:
— …Орден!
Несколько мгновений я потратил на бесцельное, моргающее оглядывание по сторонам. Пока разум уныло плескался в глубинах забытья, ничего не изменилось. Кроме Карла. Тронутый яростно тыкал пальцем в газетную страницу, ехидно вопя «Орден! Всем по ордену!» Вот он, словно приглашая разделить злобное веселье, воззрился на меня и наткнулся на полное непонимание происходящего. Объяснения не заставили себя ждать.
— Нет, ищейка, ты послушай такое: «…ученые Эскападского Технологического Института утверждают, что постигли природу звука. Их гипотеза гласит, что любое слово одушевленного, любые звуки, издаваемые животными и одновременно любые звуки, слышимые в неживой природе, имеют одинаковое происхождение и представляют собой колебания воздуха, порождаемые движениями особых органов живых существ. Фактически, это утверждение опровергает прежнюю гипотезу, гласившую, что речь одушевленных генерируется в голове и, подобно другим материальным субстанциям (например, слюне), выделяется через слизистую оболочку горла. Новая гипотеза отрицает материальность слова и называет звуки не самостоятельным объектом, а сложным явлением, порождаемым сочетанием мысли и движения.
Если теория будет доказана, это откроет необычайный простор для развития как магии Воздуха, так и новейших отраслей технических наук. Сейчас на кафедрах органической и механической технологий идут оживленные дебаты сторонников старой и новой теорий…» Мусор!
— Что? — зачитываемый отрывок я воспринял довольно неважно.
— Мусор, говорю, все эти их дебаты. Ладно, спорят они об очевидном. Понятно, у них работа такая. Но какого, спрашивается, хрена, устраивать шумиху? Теория, едри ее, доказывается на «раз-два-три»! — он пошарил вокруг себя, вытащил из груды хлама на кровати тонкий металлический прут и со свистом им взмахнул. — Слышишь?
— Слышу что?
Карлик махнул прутом еще раз. И еще. Железка исправно свистела.
— Доказательство теории! По которой они там дебаты устраивают! Чего, белёна мать, им непонятно? Трясешь воздух — рождается звук. Да наш брат открыл эту теорию в тот самый день, когда первый камень пролетел мимо его головы! Ха, им не в газеты надо было статейки строчить. Им хвосты надо было поджать от стыда, что раньше не догадались. Интересно, что в следующий раз откроют? Что море — мокрое и соленое?
Всегда неловко, когда кого-то подхватывает такой ураган чувств. Особенно, если не можешь поддержать разговор. И пусть суть проблемы была в общих чертах понятна, на сей раз я не собирался ввязываться в спор с полоумным Тронутым. Во-первых, это было ни к чему, а во-вторых он определенно знал, о чем говорил. Поэтому я честно смотрел в глаза карлику, а тот, распаляясь от внимания, на чем свет стоит, костерил автора заметки, ее персонажей и науку Материка в целом. Принесли ужин, который я невольно называл завтраком, и мы начали есть — положив на колени засаленные тетради, оказавшиеся вполне годными подставками для тарелок. Но даже когда тарелки опустели и скромно притулились у двери, Карл продолжал ворчать и осыпать меня высокой наукой.
Драму оборвал лишь мелодичный звон, чуждый словесному хаосу цвергольда.
— О, можно идти, — Карл прекратил тираду, словно ее и не было. — Вода согрелась.
Воинственность вмиг сменилась равнодушием. Меня перекосило. Обалдевший и покорный, я безропотно последовал за Карлом… в окно. У «Свиного рыла» оказался внутренний дворик, попасть в который со второго этажа можно было через единственный проем, и тот оказался не дверным.
— Осторожно, тут ступенька прогнила, — поучал проводник, — не убьешься, но грязи нахлебаешься. А вот тут перила скользкие, лучше не браться. Эй, гляди, куда ступаешь…
Да, ступать туда, где закончилась лестница и начался, собственно, покрытый густым слоем грязи двор, действительно не стоило. Неловким прыжком я перемахнул опасное место и оказался лицом к морде с ожившим кошмаром.
— Карл… — я боялся говорить громко и даже шевелить губами, — это ж… волк!
Зверюга, заметно крупнее своих лесных сородичей, серьезно смотрела мне в глаза, и негаснущие желтые круги казались средоточием смысла Мироздания. Клянусь, я с места запрыгнул бы на второй этаж, да ноги внезапно стали ватными, а тело онемело от ужаса.
Карл, как и следовало ожидать, покатился со смеху.
— Я рад, что тебе так весело, мастер Райнхольм, но меня, кажется, пора спасать.
— От кого? От Гора? Успокойся, детектив. Зверюга страшная, но пока ты со мной — не тронет.
— Но как?..
— Это не ко мне. Хозяин «Рыла» прикормил, приручил, натаскал — его и спрашивай. Мне неинтересно. Главное, что меня Гор знает, и народ к ваннам пропускает, чего ж еще?
С трудом поборов оторопь, я не дыша миновал продолжавшего безучастно наблюдать за мной волка, вошел в бетонную коробку и ступил на новую лестницу, которая, судя по крутости спуска, уводила под землю. Грубые дощатые двери, гостеприимно распахнутые карликом, обрамляло несколько дюжин блестящих труб, выходивших прямо из бетона. Они посвистывали и нехотя выдували густые белые облака.
Я еще раз оглянулся на неподвижного зверя и шагнул под землю.
Воспоминания рождались за глазами. Кажется, еще чуть-чуть — и они станут реальными, и тогда он увидит желанные и такие неизвестные моменты из детства, которое не просто ушло, но сбежало, затворило за собой все возможные двери. Не пробиться к нему, не добраться. Остался только этот раздражающий, прерывистый звон в голове, и в когда он особенно громок, ты сделаешь что угодно, лишь бы прекратились зуд и жужжание. В такие-то моменты он и посылает за отцом.
Отец бывает любым: высоким или низким, толстым или худым, причесанным снобом или лысым неряхой. Воспоминания никогда не добираются до глаз, настоящий облик отца утонул в памяти, только торчат из мутной трясины мелкие, смазанные, туманные черты. Вот, кажется, так он улыбался. А может, нет. Не так. Пусто на поверхности, ни единого образа. Только смутная, бесформенная фигура из времен, когда можно было протянуть руку к самому горизонту. С тех пор прошло, наверное, полтора десятка лет, и многие зовут его гением. Три ватаги таких же оборванцев, как он сам, заглядывают ему в рот… Хотя какие они оборванцы. Прошло, бесследно исчезла эпоха, когда обноски были для них не одеждой, а даже роскошью. Сейчас — только по делу. «Дяденька, подайте медячок, сестрица совсем помирает!..» — и обязательно рядом, полулежа, сестрица — оборванная, глаза запали, мордаха грязная. Да и сам просящий все утро старательно грязью мазался. Как такому не подать? А ты глянь, что с ним потом будет. Никогда больше сироте и монетки не бросишь.
Да куда тебе, глянь… Не догонишь, не выследишь. А встретишь сирот на улице в нерабочее время — не узнаешь. Рубашечки чистенькие, брючки аккуратные, ботиночки новенькие. Не богатеи, но семья точно не бедствует. Семья. А ведь правда, они — его семья. А он им — отец. Настоящий отец, пусть некоторые детишки лет на двадцать постарше будут. Зато у него есть ум, который вымостил дорожку от лохмотьев до рубашечек с брючками, да ботиночки не забыл. Тот ум, за который он расплачивается воспоминаниями. А как иначе это объяснишь? За пару сегментов придумать, как прямо из гостиницы увести у богатого дяди чемодан с хорошим барахлом, да в то же время этого дядю на улице раскрутить на пару серебряных, да еще и повесить ограбление на гостиничную прислугу, пару недель назад шуганувшую забежавших погреться детишек — легко. А вернуться на полтора десятка лет назад — никак. Рождаются воспоминания за глазами, да к самим глазам не подходят. Лишь одно. Где-то за горизонтом смутно маячит он. Отец. Большое, неясное пятно. Голос, гулкий и далекий, говорит только одно слово: «прощайте». И пропадает. Все. Пустота. Зато… Зато если бедная побродяжка подбежит к богатею со слезами на глазах — обязательно не доходя до самой гостиницы, чтобы прислуга не отогнала, — да умолит слезно, протараторит о братце, что грозится из дому выгнать, если сейчас же выпивку не добудет, а подельник ее в то же время по нагревательной трубе в комнату этого богатея заберется, да чемоданчик вскроет, то и ему времени хватит, и ей что-нибудь, да обломится. Вот как просто. А потом грязь… Вот грязь он помнит, да. Когда отец ушел, ее стало много. Мать его, должно быть, попросту выкинула. Да кто теперь скажет… Ее он не винил. Насмотрелся на страшных бабищ с опухшими, испитыми или избитыми рожами, заросшими коростой. Улыбнется тебе такая — неделю просыпаться будешь среди ночи в страхе. Да, насмотрелся он на таких. Так хорошо насмотрелся, что никак до сих пор не забудет пищащие комки мяса на руках, пиявками присосавшиеся к разбухлым грудям, серым, как осиные гнезда. И это тоже были матери. Когда он думал, что одна из них могла вскормить и его, справиться с дрожью было трудно. Да, мать правильно сделала, что избавилась от него. Не могла иначе. Ему хочется верить, что она нашла что-то лучшее, что ее не было среди тех тонущих в скверне и нечистотах тел, грязной взвесью копившихся в портовых закоулках.
Пусть все думают, что сиротой жить хорошо. Иначе нельзя. Не только они должны в это верить, но и себя он убедил, что так впрямь лучше и для него, и для детей.
И все равно у них есть один отец. Тот, что поможет в трудную минуту и не уйдет, не размажется пятном по зыбкой памяти. Не сделает жизнь невыносимой и не оставит в наследство бесконечный зуд за глазами.
Но иногда он остается один, и постоянные размышления сменяются мучительной пустотой. Едва различимое прозрачное пятно наползает из глубин памяти и застилает разум. Тогда он посылает за отцом. За тем, что однажды махнул рукой, прощаясь, и навсегда покинул семью. Так ли уж важно, какую? Главное, что он — это отец. И он очень хочет с ним поговорить. Унять звенящие голоса и незримые образы в голове. После разговора они действительно на время успокаиваются. Вот сейчас они вспыхнули со страшной силой. Так что отца привели очень кстати.
Потирая ноющий висок, он подходит к дальней стене и протягивает руку к замку.
— Привет, папа.
Да, он войдет и повторит приветствие — уже отцу. Который, конечно, надежно привязан к стулу. Но это будет не сейчас. Сначала — дело. Расторопный Бурк уже на пороге, преданно заглядывает сверху вниз в глаза. Вот ведь, туша тушей, а бегает, как угорелый, и хоть бы запыхался.
— Бурк, у нас тут из Мышей кто есть?
— Так… ща… — верный мальчишка старательно морщит покатый лоб, от чего с кожей происходит что-то неописуемое, — этот, Корбрун внизу сидел, видел, потом Лемора тоже где-то крутилась, Катрасса и Бортум тоже что-то возле дома мутили… И еще этот, толстый, с чубом, никак не запомню!
Все хороши. Но он выберет только одно имя. И ясно, какое. Если бы Бурку каким-то чудом удалось запомнить еще десяток имен, а их обладатели дружно покорились бы лени и сидели прямо за дверью, выбор не изменился бы. За золотой можно — и нужно — поручать дело лучшим.
— Лемору зови.
Она справится. Она — молодец.
И еще красивая.
Он давно уже стал мужчиной. Когда к тринадцати годам пылавший внутри жар перестал гаснуть под собственными руками, мальчишка знал, куда ему податься. В борделях, где его мальчишки подрабатывали зазывалами (только мальчишки — маленьких девчонок ставить было глупо, а повзрослее — опасно), ему были рады, а цены оказались вполне по карману. Осознание собственного мужского естества оказалось подобно урагану, но разум и здесь не подвел, не дал раствориться в новом развлечении. Просто у жизни вдруг открылась новая грань, которая влекла, но не тянула силой. И это его устраивало — раз-другой в неделю он продолжал навещать «свои» бордели.
И никогда не думал так о подопечных.
Но появилась Лемора и перевернула мир вверх ногами. Большеглазая красавица с туманным прошлым, тридцати одного года отроду, — почитай, его ровесница, — в отличие от других детей пришла к Астану сама около полутора лет назад. Незаметно проникла в кабинет и буднично потребовала место в банде. Гибкая и сильная девчонка со склонностью к огненной магии — она идеально бы смотрелась среди самих Мух, но он, удивленный наглостью и пораженный ловкостью, не решился оставить такую при себе. Первый же взгляд в карие глаза, едва раскосые, будто рука Творца чуть дрогнула, дописывая их контур, — и Астан погиб. Душа накалилась бешеным желанием, да таким, что жар затопил с ног до головы, налил щеки густой краснотой. Не на шутку испугавшись самого себя, он едва не погнал девчонку прочь, но оцепеневший было разум очнулся и снова победил — Лемора отправилась к Мышам. Изящное решение всех проблем — ей, маленькой и проворной, на роду было написано проникать в запертые помещения и заметать следы, а виделись они при этом достаточно редко. Но, сам того не сознавая, он постоянно искал случая, чтобы вновь заглянуть в широченные, почти взрослые глаза, на дне которых скрывались тайны не меньше его собственных.
Сомнений нет, сколько бы имен ни назвал Бурк, выбор уже сделан. Конечно же Лемора.
У тела мнение свое — оно-то не имеет предрассудков, его дело малое и простое, привлечь другую плоть, умножиться. На какие только уловки не толкает могучий и древний инстинкт — разум временами даже не догадывается, что странная дрожь в мышцах вот-вот развернет спину в горделивую позу самца, а на лице густо расцветут следы закипающей страсти. Спохватывается разум — ба! Да что ж вы тут учудили? Исправить бы успеть… Да поздно.
Он как раз пытается принять вид скучающий и независимый, когда Лемора затворяет за собой дверь. Усилие рвет душу, тело-предатель не хочет повиноваться, искренне не понимает, как можно не демонстрировать выгодные стороны — но он все же отворачивается к окну.
— Привет. Звал?
Она же, вроде, альв. Ей положен негромкий и высокий голос. Такой притягательный, даже когда она лениво цедит всего два слова. А вот мурашкам по его спине бежать не положено.
— Да. Есть дело.
Потирая снова занывший висок, он поворачивается. Скорее выдать задание, да бегом к отцу. К серьезному разговору и долгожданному облегчению.
— Слышала про принца Тродда?
— Конечно.
Проклятье, да не смотри ты так. Отведи глазищи, прикрой их густотой ресниц.
— Хорошо. Знаешь об этом что-нибудь?
— Немного и не проверяла. Но знаю, кого спросить.
— Прекрасно. Спроси. И еще. Вообще, надо было звать кого-нибудь из Лис, но вряд ли они справятся лучше тебя. Нужно разыскать одного нищего. Очень необычного нищего… — он делает паузу, наслаждаясь моментом, и разом мстит за свои переживания, — альва-попрошайку. Слыхала о таких?
— Никогда! — ага, вот и вспыхнула. Отрицай свой род, не отрицай, а против крови не попрешь. Разве поверит альв в то, что соплеменник способен опуститься, да еще и на самое дно? Смех. Любой народ, даже Вторичный, может понять падение ближнего, но только не альв.
Только не Лемора.
Потому и надо было поручить это ей. Чтобы… Ну просто чтобы и ей жить было не так легко.
Он ожесточенно трет висок.
— Есть четкие сведения, что в городе работает один попрошайка, и он — альв. Думаю, этого хватит?
— Вполне, — гляди-ка, даже губу закусила. Становится чуть легче.
— Ну и иди тогда… Да, кстати, надо будет Лис подпрячь — не сомневайся, подпрягай. Кто будет возникать — шли ко мне. А так будешь главной по этим делам.
— Договорились.
— Заметишь что-то необычное — сразу ко мне.
— Вроде альвов-нищебродов?
Неужто острит?
— Ага. И, кстати, учти — заказчика зовут Уилбурр Брокк. Он детектив. Так что если увидишь, что он с тобой копает в одну сторону — не пугайся, но и не светись особенно.
— Да, Астан.
Хаос на тебя, девчонка! Он яростно мнет висок, в котором безумствует отбойный молоток — старый и дребезжащий. Теперь не видать ему покоя — снова и снова будет в ушах звенеть ее голосом собственное имя. Все, разобраться с папашей — и в бордель. Так правильно.
— Свободна.
Он невольно провожает ее взглядом. Черное ей идет, даже такое непонятное и чуть мешковатое.
Мельком взгляд в зеркало на стене. Глаза покраснели. Пора, пора.
Он отпирает дверь.
— Здравствуй, папа.
И широко улыбается, являя тому, кто в страхе смотрит на него из темноты, почти чистые зубы. О времени можно забыть. Разговор будет долгий и, конечно же, болезненный.
…Пол-оборота спустя он откладывает нож и повторяет улыбку. Кровь, еще жидкая, нехотя ползет по ладоням, по до сих пор не расправленным предплечьям, собирается в тягучие капли и веско падает на пол. Он чувствует, как счастье заполняет его с ног до головы, и улыбка перерастает в радостный, торжествующий смех. Звонкую радость довольного мальчишки.
Ленивая струя из рукомойника уносит алое с ладоней. Пусть течет в канализацию. Эдакая жертва первому осознанному дому, который он бросил пять лет назад.
Руки постепенно обретают привычный цвет, светлеют — и то же самое происходит с душой. Тревоги, волнения и проклятая головная боль исчезают, и на их месте разгорается теплое сияние плавно вернувшегося разума, который в очередной раз зацепился за тихое светлое счастье. Вытираясь свежим полотенцем, он выходит из комнаты в свой кабинет, привычно направляется к столу.
Пожилой альв с ослепительно-белыми волосами встает из-за стола, и, плавно перехватывая улыбку, произносит:
— Здравствуй, сынок.
Дело никуда не делось. Сколько бы я не прятался под толщей теплой пузыристой воды, как бы не позволял мышцам раствориться во всеобъемлющем тепле, все равно за плечом надсадно кашляла нудная тень работы. А в голове, под хруст костей маленького доктора, скользил по мыслям пропавший принц Тродд.
Лениво приоткрыв глаз, я окинул полувзором массивные ванны. Пуповинами рыжеватых железных труб шесть массивных корыт вросли то ли в одну чудовищную махину, то ли в хаотичную мешанину разнородных конструкций, в которой кое-где угадывался и паровой котел. Я в мыслях не держал спрашивать Карла, как все это работает — скучавший в ванне по соседству мастер Райнхольм мог и впрямь ответить. Да и не было в таком вопросе смысла — понятно было, что гигантский агрегат у стены делал все, что я ощущал собственным телом — грел воду, подавал ее в определенные ванны, поддерживал температуру и, что привело меня в особенный восторг, создавал в воде вихрь пузырьков.
В тщетной попытке прогнать из мыслей работу я попытался обманом загнать их в иное русло. А что если к такой системе подключить целый дом? Вроде как к котлу отопления. В каждой квартире всегда будет горячая вода, и никому не придется бегать по вашему поручению, а вам — ждать, когда, наконец, прибегут. И не нужно будет спешить, пока вода не остыла.
Да нет… Никто на это не пойдет. Кому охота отдавать внушительный кусок жилища под неохватное корыто, которым и пользуются-то от силы раз в два-три дня? А сырость, вечный спутник ванных комнат? Пускай уж лучше как есть — каждый жилец, вселяясь в дом, вместе с ключом получает и собственное место в расписании аудиенций у гордой, величественной и правящей единолично ванны в подвальном помещении, где даже плесень чувствует себя на своем месте.
Чувствуя, что мысль заканчивается, я сделал последнее отчаянное усилие перевести ее на возможность уменьшения размеров корыта и отведения под него отдельной комнаты, но быстро осознал бесперспективность подобных фантазий. Пришлось нехотя вернуться к реальности.
— Карл, — напрямую спросил я, — чем в этом городе можно взорвать целый дом?
Корявое тельце Тронутого дернулось в ванне так, будто машина внезапно подала крутой кипяток.
— Ничего ж себе вопросики! Тебе зачем? И как взорвать, красиво, или незаметно?
— А что, можно взорвать дом незаметно?!
— Ха. Конечно можно. То есть как, дом, естественно, развалится в хлам, это-то все заметят, но никто не поймет, что он взорвался. Потому что ни шума, ни огня не будет. Типа, стоит себе дом — и вдруг бац! — складывается, как шалаш.
Умение удивляться сонно потянулось и открыло глаза.
— Твои познания, мастер Райнхольм, поистине удивительны и любопытны. Нет, взрыв уже был. Обычный, мощный — у деревянного дома сдуло мансарду и добрую половину потолка, а хозяина разорвало пополам и распределило по окрестностям.
— Ого! — каждое слово разжигало в глазах Карла такой интерес, что мне стало как-то неловко, — подробнее, подробнее.
— Так, собственно, все. Остальное я надеялся узнать от тебя.
— Ох, сейчас узнаем… Хотя нет. Так, детектив, давай, домывайся, да пошли туда.
— Куда?..
— На развалины! Етить, я уж бояться начал, что твое дело государственной важности — это парить задницу в моей ванной. Типа, не можешь спасать принца с грязной рожей. А тут совсем другой разговор! Давай, давай уже, хорош париться.
— Да погоди. Взрыв — не главное. Я с тобой хотел поговорить о… другом… — видимо, горячая вода очистила не только тело, но и разум. Уши Хаоса, взрыв — это же… — Стоп! А взрыв-то и впрямь важен, что это я? Тебе действительно это интересно, мастер Райнхольм?
— Я, вроде, так и сказал.
— Ага. Что ты можешь узнать на месте взрыва?
— Экий ты странный, Брокк. Много чего. Тебе конкретное что-то?
— Все, что можешь сказать. Даже… нет, особенно то, о чем я бы не догадался спросить.
— Ха. Это типа был ли вообще взрыв?
— Как это?
— Да так. Взрывы — они разные бывают. Иногда с них все начинается, а иногда ими все заканчивается. Ты, как видно, ждешь второго варианта. А я — так просто мечтаю об этом. Но всегда есть возможность, что сначала загорелся огонек, а потом что-то трескнуло. Типа, в бочонок со спиртом залетела искорка от вовсю полыхающего пожара. Или шторы полыхнули, а все снаружи увидели язык пламени, и решили, будто взрыв.
— Нет, это вряд ли. Говорю же, у дома начисто снесло крышу.
— Дык может не только у дома, но и у хозяина. Кто его знает, что он там на чердаке хранил, вдруг оно при пожаре и рвануло? Всяко может быть. А, Хаос меня забори, чего разлегся-то? Давай, детектив, давай, одевайся, пойдем! Я же сейчас помру от нетерпения прямо здесь.
Согласиться — значило распрощаться с мечтой о сне, ибо до утра оставалось всего ничего. При мысли о том, чтобы вылезти из тепла и уюта в наполненный унылой серостью и мокрой тоской внешний мир, меня передернуло. Ну-у…
— Да, конечно. Пошли. Сначала на Мазутную.
Нет, серьезно. Упустить шанс получить столько ответов разом? Никогда. Спать будем потом.
— Эй, детектив! — Карл ожесточенно тер полотенцем клочья бороды.
— А?
— Ты не отвлекайся пока, — определенно, Тронутый возжелал получить удовольствие по полной программе, — рассказывай, о чем сначала-то хотел спросить?
— О чем ты?
— Ну как же, ты пришел с вопросами о похищении принца, потом вдруг вспомнил про какой-то взрыв, но говорить о нем не хотел. То есть, это не то дело, с которым ты пришел, принца не касается. А потом вдруг понял, что это важно. Но потом. Значит, сначала хотел поговорить о другом. Выкладывай. Жизнь-то, гляди, становится интересной.
Рассуждения были понятны и логичны, но как-то не ожидал я услышать их от Тронутого цвергольда. Кажется, только сейчас я по-настоящему понял, что и гигантский паромобиль, и сложнейший алхимический аппарат, и эта ванная комната родились и выросли как раз по ту сторону этого безумного взгляда, а воплотили их испещренные ожогами и шрамами руки мастера Райнхольма. Вопрос выскочил сам собой.
— Карл, а зачем ты притворяешься идиотом?
Стыдно не было, но и на что рассчитывать я не знал. Ждал ли тайком, что Тронутый вдруг посмотрит на меня, и в глазах его внезапно разойдутся дурашливые шоры? Расскажет, как прячет интеллект, чтобы не привлекать внимания? Поведает о трудности Тронутого бытия? Подспудно я действительно ожидал чего-то подобного. А получил взрыв визгливого хохота.
— Идиотом? Ну ты выдал. Детектив, честное слово, никем и ничем я не притворяюсь. На хрена мне? Я такой, какой есть, каким сотворила меня природа… с полного одобрения Хаоса. Вот и все. Это мое естество, сечешь? Я таким родился, таким и помру — и меня это вполне устраивает. Да, кстати, а еще я не обидчивый.
— Извини, — наверное, щеки у меня все-таки затлели. Отвернувшись, я принялся натягивать сорочку.
— Я что сказал? Не-о-бид-чи-вый. Опять решил, что притворяюсь? Нет. Когда-то давно — да. Притворялся. Хотел быть как все. А потом решил — а ну его все в дырку. Если пробуешь косить под других — ничего не меняется, а в голове постоянно молотом — «бум! бах! Балда! Сам! Себя! По-терял!» Бр-р-р. Пожил я так пару десятков лет, да завязал. Не, я не как эти, которые… ну… Которые, типа, всем в глаза лезут со своим естеством. Я не требую принимать меня как есть. Я просто есть… как есть. Понял?
— Думаешь, правильно? — я попробовал аккуратно заправить сорочку в брюки.
— Не думаю. И никого к тому не принуждаю, — карлик коротко гыкнул, — это есть, понимаешь? Меня это устраивает. И все. Ясно?
— Ясно.
— Ну вот и отлично. Готов?
— Один момент. — я справился с ремнем и даже накинул короткий альвийский плащ. Осталось только расправить шляпу Хидейка и отряхнуть ее от грязи.
И тут входная дверь мягко и ненавязчиво хлопнула, втолкнув во влажный полумрак волну холодного воздуха улицы и, как мне показалось, стройную девицу в черном цирковом трико.
Нет, не показалось.
И правда, девчонка-альв. Совсем юная, но уже активно заявлявшая права на фигуру. Только было на ней не трико, а вовсе даже наоборот: просторный рыбацкий комбинезон поверх рыбацкой же водонепроницаемой куртки. И то, и другое — черное.
Я не знал, что и говорить. А Карл знал.
— Ты погляди, кто пожаловал. А чего так внезапно, без сигнала и предупреждения? Эй, да что такое? Случилось что?
— Случилось, дядька Карл, — девочка мазнула по мне пустым взглядом, как будто и не заметила. Снова посмотрела на Тронутого. Э-э, а глаза-то у нее на мокром месте, того и гляди разревется, — случилось… Еще как… Их всех… того…
— Кого «того»? Почему всех?
— Всех… И Астана, и всех. А я поздно пришла. Я занята была, он меня отослал…
— Стой, стой, стой. Так, детектив, у нас тут обсто…
Договорить он не успел. Запруду прорвало. Девчонка часто завсхлипывала, вдруг вжалась в карлика, нырнула носом в бугристое плечо. Слезы хлынули ручьем.
— Ну… и зачем я вытирался? — ошеломленно вопросил Карл, осторожно поглаживая судорожно дергавшийся в такт рыданиям затылок внезапной гостьи. — Ты это, ищейка, иди, подожди меня… Хотя нет. Пойдем ко мне, разговор будет для всех. Чего-то мне кажется, что тут скорее по твоей части. Если кого-то «того».
Я, всем видом подчеркивая собственную незначительность, кивнул и тактично продолжил отряхивать шляпу. К моменту развязки — то есть, когда сотрясения тела уже не мешали альвийке самостоятельно передвигаться — подкладка цилиндра водянисто хлюпала, но тулья стала заметно чище.
Жаль, у времени не было желания течь помедленнее, и подъем на второй этаж оказался довольно долог. Девчонка, прорыдавшись, впала в безразличие и обмякла, а мы оба оказались недостаточно жестоки, чтобы ее торопить.
В жилом кабинете Карла хозяин хитромудро развернул несколько трубок и колб Аппарата, распалил спиртовки и сварил на удивление приличный кофе. За окном вовсю рассвело. Классика Вимсберга — серое на сером.
С последним судорожным всхлипом гостья начала рассказ. И, едва поняв, о чем идет речь, я отринул все, что творилось по обе стороны окна, и постарался стать воплощением слуха и незаметности.
— Блудные дети. Потомки невообразимо глупых родителей, расплата за омерзительные решения. Сидите по сточным канавам, жметесь к теплым кучам дерьма. А едва в руках оказывается шанс все исправить, выйти наверх — прорываетесь, как нарыв! Ты, малолетний идиот, делаешь вид, будто весь мир пляшет под твою дудку. Да ни шиша подобного! Ты — лисеныш, которому еще материну сиську сосать и сосать, но гляди ж ты! Наш червяк гордо воротит морду и просит мяса. Знаешь, что бывает с такими несмышленышами? Они давятся и дохнут. Вот и ты разинул рот не на свой кусок, понимаешь? Укусишь, да не переваришь.
Каждое слово ударяет по самолюбию, больно бьет в разум и сыплет по душе стеклянным крошевом. Он сидит в собственном кресле, а седовласый альв ходит перед ним из стороны в сторону, и на лице нет и тени приветливой улыбки — исчезла сразу после приветствия. Вместе с ней сгинула и земля под ногами Астана Болзо.
Умиротворение от встречи с очередным отцом бесследно испарилось, едва ушей коснулось приветствие:
— Здравствуй, сынок.
Он мучительно хотел ответить. Сердце заколотилось о грудь, разум потерял равновесие и зашатался на краю черной пропасти. Сразу же принявшись бороться, истошно кричать, убеждать: «Зови на помощь!» «Сматывайся!» «Беги как можно дальше!» Вотще. Пауза оказалась недолгой — альв потерял улыбку и принялся говорить.
— Зачем ты все это устроил, а? Хотел показать, что можешь жить как взрослый? О, ты показал. Худшей демонстрации самодостаточности и представить себе нельзя. Что, не понимаешь и половины? Неграмотный недоросль! Да тебе в школу надо — там из тебя весь мусор выбьют и знаниями набьют! Ну что, что ты на меня уставился? Останешься… без обеда!
Сопротивляться не получается. Разум все сильнее раскачивается, склоняясь ближе к зовущей черноте. Поток слов беловолосого, не теряя ни капли, низвергается прямо в сердце и закручивается там яростным смерчем. Дрожит в груди, трепещет, болит, ходуном ходит. Вот и до головы добралось: явилась в виски старая знакомая — боль. Кто этот альв? Чего он хочет? Зачем говорит с ним, как… отец с сыном? Отец. Разговор с отцом обычно притупляет боль, прогоняет ее далеко и надолго. А сейчас? Кто-то говорит с ним, как с сыном. Отец? Но не может же быть. Эта мысль… Как же она там? Ну, так просто… Ах, да: он альв, а ты — человек. Он никак не может быть твоим отцом. Но почему же он так разговаривает?
— Ты, негодный мальчишка, совсем стыд потерял! Одушевленных убиваешь? Полицию подкупаешь? Ну погляди-ка ты, какие мы взрослые и самостоятельные! Стыдоба, молодой человек, стыд и позор. Ремня давно не пробовал? И смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Не смей отворачиваться!
Разве не так говорят настоящие отцы? Те, в подвале, никогда ничего подобного не произносили. Только и знали, что скулить от боли или просить пощады. А эти речи, словно кирпичи в руках умелого строителя, ложатся ровно на свои места.
Он… давно ждал этих слов?!
С тоскливым воплем разум низвергается в пропасть.
— Ну же, молодой человек, пора, наконец, повзрослеть. Смотри, ты же такой большой, а все играешь в какие-то дурацкие игрушки. И с кем ты водишься? С такими же шалопаями, как сам?
Голова клонится к груди под грузом вины. Щеки пылают от стыда. Ну и дел он натворил. Ох, влетит ему теперь, ох и влетит…
А ну-ка, прекратить! Этот седой — не отец и не может им быть! Он альв! А ты — человек! Уже душа ходит ходуном, но тело все еще недвижимо — как старик заговорил, все, что ниже шеи, куда-то исчезло. Глазам-то видно: вон грудь, вон живот, а вон и руки-ноги. Да только беда — он, кажется, забыл, как всем этим пользоваться.
— Ты же знаешь, как я не люблю тебя наказывать. Ты способный мальчишка, умный, прилежный. Симпатичный. Девчонки, наверное, стадами бегают. Зачем ты так со мной поступаешь? Зачем вынуждаешь идти на крайности? Ты ж подумай: убил человека! Здесь, в собственном доме! И главное за что?
Я думал, что это ты, отец… Нет! Не сметь! Не отец!
А мыслей почему-то остается все меньше.
— …Ножом! Безобразие. Запереть бы тебя в той же каморке до самого вечера. Вот и подумал бы над поступком, да поискал потерянный стыд. Авось где-то там завалялся?
…Если это не папа, то почему, почему он так говорит?
Взгляд ловит каждое движение. Руки альва словно живут своей жизнью; они не останавливаются ни на момент. Миг — и его палец, прервав одно движение, перетекает в другое — наставительно тычется Астану в лицо.
— Ты и твоя шантрапа — отвратительные маленькие бандиты. Возите и без того испачканный мир в грязи. Сосунки, королями себя мните? Да что у вас есть, кроме гонора? Но куда там, нас не трожь, мы такие грозные, что сами себя временами боимся. Пфе!
Снова кровь приливает к щекам. А ведь седой прав, мысль о том, что все вокруг неправильно, уже появлялась. Впервые в жизни осознав себя, он понял, что живет в канализации среди отбросов, нищих и крыс. То, что он не умер во младенчестве от какой-нибудь заразы, которой в сточных трубах копилось больше даже, чем дерьма, было просто чудом. А путь наверх? Это ли не волшебство? То, что он, вечно голодный оборванец, сейчас отдает приказы куче мальчишек и девчонок и живет в собственном теплом доме… Тогда, давным-давно, он поставил перед собой четкую цель — чтобы Вимсберг не пожрал Мух, Мухи должны владеть Вимсбергом. В городе, где правят сильные, они станут сильнее всех. И с того самого момента, как его маленькая шайка впервые собралась у южной стены, все их помыслы и устремления служили только этой идее. Они здорово преуспели.
Правда, до этого он почти ничего не помнит. Почему-то память тщательно бережет секреты.
Пытаешься вернуться — перед глазами моментально возникает знакомая мутная картинка. Воспоминания? Отбросы воображения? Не разберешь, сплошные пятна.
Но у каждого пятна есть свое настроение и свой запах.
Например, большое светлое и мягкое пятно — всегда теплое и пахнет едой. Весь день перетекает с места на место где-то рядом, звучит, и от его звуков становится уютно и спокойно. Иногда он кричит, и пятно подплывает, обволакивает, утоляет голод и прогоняет страхи.
А если напрячься, то вспомнится и второе пятно. Хотя в его появлении он всегда винил, как раз, фантазию. Второе пятно тоже было светлым, очень светлым…
— Я, между прочим, добра тебе желаю. Наказание — оно не для того, чтобы мне было хорошо, а тебе плохо. Тебе, сын, д
…да, очень светлым. Как лицо и волосы этого незнакомца… Или, все-таки, отца?..
— Ма-ало я тебя порол, ох, ма-ало… Так, сынок. С сегодняшнего дня начинаем жить по-новому… Станешь у меня человеком.
…Альв. Человек. Альв. Человек… Тот, в ком он уже почти видит отца, постоянно переходит с места на место. Шум в висках становится громче, давит изнутри. Белая фигура плывет и перетекает из формы в форму. Как глина. А ведь это и есть глина. Протяни руку — и вылепишь что угодно. Что захочешь, то из податливой приречной грязи и получится. Хочешь — чужак, а хочешь — свой. Озарение, словно вспышка: альв? Протяни руку, станет человеком. Отцом.
— Станешь человеком… Стань. Человеком.
— Что?
— Хочу, чтобы ты был человеком. Отцом.
— Я и есть…
Разочарование.
— Нет…
— Что?
Боль бьется в виски.
— Нет…
— Да ты, никак, отцу перечишь?!
Говорить трудно.
— Ты… мне… не отец.
— Что-о-о?
— Не отец… Мразь… Я почти поверил… Я хотел… Я верил… Протяни руку — и станет отец. Как из глины.
Слезы.
Что случилось с седым альвом? Он не движется. Застыл, смотрит внимательно, молча. Взгляд цепкий, впивается в лицо, заставляет поднять голову.
Сморгнуть влагу с ресниц.
— Сволочь… Я думал… отец, а… а ты… Я почти поверил! — голос таки срывается на крик, — почти, понял? А ты… Не стал человеком. Не вылепился.
Ч-чего он лыбится, гадина? А глаза-то, глаза — на губах улыбка, а в глазах — ничего. Пустота.
— Восхитительно. Просто превосходно. Нет, у меня положительно нет слов!
О чем он бормочет? Чего ему надо? Кликнуть бы Бурка, он уж ему покажет, эггрище-то. Но ни сил, ни желаний не осталось. Только черная тоска, проникшая во все уголки души. Он поднимает взгляд на беловолосого, ожидая, что брызги тоски плеснут из глаз на эту сволочь. Нет, нет выхода мерзости — забралась вглубь, заперлась в самой сути, когти выпустила — хрен выгонишь.
— Так что же тебе показалось, мальчик мой? — странно, но теперь из голоса альва пропали отеческие нотки, и слушать его не так больно. Все равно. Тоска-то никуда не делась. Он не злится, просто вспоминает, как злился сегмент назад.
— Отвянь, гад, отстань! Вали отсюда…
— Нет, малыш, не пойдет. Не хочешь ты, чтобы я уходил. Ты сейчас сам не знаешь, чего хочешь. Ты растерян и тебе очень, очень тоскливо. Будто остался один на всем свете, лишился всего сразу, а взамен что-то получил, да только вот непонятно, что. Правда?
— Не знаю!
Да. Так и есть. Но тебе-то какое дело?
— Знаешь. Только не хочешь говорить. Я тебе немного помогу.
— Да на кой хрен ты мне сдался, дядя?
— Тише, тише. Я не разрешения прошу, а готовлю тебя.
— К чему?
— К этому.
Глаза альва непроницаемо черные. Завораживающие. Глубокие. И в этой глубине… И все ближе…
— Что это?.. Что?!
Крик. Чей? Его.
А кто он?
Астан. Его зовут Астан. Он — главарь Мух. Мухи — банда таких же мальчишек как он. Они — важные одушевленные этого города. Город большой и страшный. Они должны стать страшнее него. Чтобы не Вимсберг сожрал Мух, а Мухи — Вимсберг.
Так и будет.
— Нет, сынок, будет не так. Будет гораздо больше. И лучше. Но только для тебя. Ты увидел глину — и вылепил из нее свое счастье. Только ты. Для остальных, боюсь, ничего не изменится. Понимаешь меня?
— Да… папа.
И с улыбкой глядит на отца. В одной только этой улыбке обожания и радости — он сам столько не видел с тех пор, когда началась его память. Но только в улыбке. В глазах — ничего. Пустота.
— …Потом он позвал остальных. И Бурка, и Корсу, и Лапида… И толстяка того, не помню, как звали, мы не говорили никогда, тоже позвал. Все, короче, кто в доме был, пришли. Не могли не прийти же. Он им не просто другом был, он же… он же как отец всем… Хотя и самый младший. Если Астан бы сказал камень на шею привязать и в море прыгнуть — пошли бы и прыгнули. Знали бы, что добра желает. А тут… Не то что-то было. Не то! Он всех позвал, седой каждому в глаза посмотрел, и все ушли.
— Так что же не так? — В улыбке Карла искренности было — как пресной воды в море. Глаза Тронутого с потрохами выдавали стремительно росшее волнение. Девчонка не замечала — ресницы слиплись от слез, да и головы она почти не поднимала. С тех пор, как мы вернулись в комнату, она вцепилась в подлокотники кресла и держала мертвой хваткой, словно только они удерживали ее от падения в исполненную бесконечной жути пропасть. Чтобы взять у Карла чашку кофе, ей пришлось приложить серьезные усилия.
— Может, они с этим стариком о чем договорились, да пошли… как это у вас зовется… на дело?
— Дядька! Ну ничего ты не понимаешь. Ни на какие дела Астан сам не ходит никогда! Он же главный, ему дома сидеть. И Бурка не отпускает далеко, — глаза девчонки прижмурились, а губы снова запрыгали, — лучше бы я попозже с докладом пришла, ничего б не видела… А у меня мой половинчик на соседней улице живет, я че, виновата?.. — ну вот, опять всхлипывает. — Да я же говорю, этот седой такое плел, такое! Что-то про то, мол, что он Астану отец…
— Гм. Астан же, вроде бы, человек? — негромко спросил я, прекращая прятаться за чашкой с кофе, — а гость, как ты говоришь, альв? Что-то не сходится.
Эк она на меня сразу уставилась! И взрослые-то альвийки так не смотрели, когда я отказывался принимать гонорар иначе, чем деньгами.
— Ты, говорят, сыщик, дядя? И какой же ты, на хрен, после этого сыщик? Альвини много видел? Че, все на альвов похожи? Не знаешь, чо сказать — заткнулся бы вообще!
Последним взглядом она словно добила поверженного на лопатки меня. Отвернулась и молча, сердито завсхлипывала. Карл укоризненно таращился поверх очков, но все равно я догадался не сразу. Ну да. Уши скорее человеческие, сложение хрупче — плечи широковаты, фигура коренастее, чем следует, но совсем чуть-чуть. Не приглядываться — не заметишь. Но если все-таки присмотреться, да приложить к результату реакцию на вопрос о полукровках… Ясно. Но вины я не ощущал — с чего бы? Никто не озаботился предупредить меня о больных местах ранимой беспризорницы — откуда тут взяться мукам совести? Альвы, как я уже говорил, крайне редко живут на улицах. Встретить одну из представительниц гордого народа, особенно столь юную, и узнать, что ее стезя — облегчение кошельков богатых аристократов, — событие достаточно невероятное само по себе, чтобы не заниматься дополнительными изысканиями.
— Хорошо. Извини, продолжай. Итак, ты решила, что Астан — альвини.
— Без тебя знаю, чего я решила, — буркнула девчонка. Прерывисто вздохнула, прошершавила ноздри рукой от кисти чуть ли не до локтя, снова воззрилась на меня. — Это ведь ты к нему приходил вчера? Фамилия — Брокк, так?
— Есть и такая вероятность.
— Да харэ вертеться, я тебя видела. А ты меня, кстати, нет, понял? — Она говорила, а недосохшие слезы сбегали по щекам и скатывались с губ. Шмыгая порозовевшим носом, словно расставляя ударения в доверху налитых бравадой словах, она выглядела особенно трогательно. — Ну, короче, к тебе у меня тоже разговор есть, — одинокая капля сползла на крыло носа, свесилась блямбой — девчонка яростно мотнула головой, стряхнула. — Короче, вот. Астан был сам не свой, отвечаю. Я его давно знаю. И седой этот с ним что-то такое сотворил, от чего старшой съехал с катушек. Его надо спасать. И ты, сыщик, мне поможешь, понял? Потому что твой заказ Астан отдал мне. И я знаю, с кем и о чем говорить, а ты — нет.
Не то чтобы уела…
— То есть, ты хочешь, чтобы я бросил свое дело и принялся за твое?
— Вот именно. И попробуй только отказаться. Будешь делать мое дело — получишь свое.
— А ты понимаешь ли, девочка, что у меня попросту нет столько времени?
— А кого оно колышет, твое время-то? Баш на баш.
К лицу прилила кровь, толчком в скулу напомнила о недавних побоях, и я невольно коснулся больного места. И попробовал успокоиться.
— Я уже платил деньги за твою работу.
— Да ну? Чем докажешь? Я твоего золота не видела.
Ага. И не видела именно золота.
— Так. То есть, ты сейчас намекаешь, что подтвердить это может только Астан? Но ведь сама сказала, что именно он поручил тебе мое дело.
— Я? Да ни в одном глазу.
— Карл?
Но Тронутый был настолько погружен в бессмысленное вращение некой рукояти на Аппарате, что до него было никак невозможно достучаться. Понятно. Дело ваше.
— Так. Сейчас, наверное, я поскриплю зубами, поверчу глазами, а потом начну в лучшем случае молить тебя о помощи и обещать все, о чем ты попросишь, а в худшем — сразу соглашусь на твои условия. И будет по-твоему. Правильно?
— Ух, какой догадливый — несмотря на пятна грязи, расчерченные дорожками от слез, ее лицо вдруг стало очень радостным, — именно так и будет. А то не видать тебе моей помощи, как своих ушей.
— А вот и неправильно, — возразил я. — У меня есть еще один вариант. Во-первых, помощи, как ушей, не увидишь именно ты. Во-вторых, сейчас я встану, надену шляпу, открою дверь и уйду отсюда навсегда. Меня с вашими детскими бандами и игрушечным начальничком не связывает ничего, кроме твоего драного заказа. А он останется на твоей совести. Нет, я непременно запомню и расскажу толпе знакомых, как астановы ребята держат слово, выполняют приказы и забывают о деньгах заказчиков. Уж в этом можешь быть уверена. А заказ я отдам другим. Взрослым. Которые, конечно, вашему брату в подметки не годятся, но, по крайней мере, плату отрабатывают несмотря ни на что. Хотя в одном правда твоя — я действительно буду скрипеть зубами от злости. Пусть это тебя утешит.
Я предугадал ее реакцию, но не скорость, поэтому не только выжил, но и обзавелся чудным неровным порезом на подбородке. Рана была вряд ли глубже царапины и слегка пощипывала, но эта мелочь меня не волновала. Быстро перехватив тонкий и острый нож вместе с хрупким кулачком, я изо всех сил сжал пальцы, чуть повернул, грубой силой лишая противницу преимущества в ловкости. Миг — и нож глухо ударился об пол, а полукровка забилась в моем захвате, яростно пытаясь пнуть меня в колено и выше, но размаха ей никак не хватало.
— Хватит! — заорал вдруг Карл и бросился ко мне, но тщетно. Сильный толчок отправил беспризорницу в кресло, а я предусмотрительно наступил на нож.
— Так вот, мелюзга, — продолжил я, не обращая внимания на вмешательство цвергольда, — есть предложение, которое устроит нас обоих. Ты навоевалась, или хочешь… — я оборвал речь на полуслове и обернулся — творилось что-то не то. Комнату заполонил очень низкий и тихий гул, от которого по спине дробно пронеслось стадо паникующих мурашек.
— Что это?.. — начал, было, я, но ответа не получил. Девчонка рухнула в кресло и каменно, неестественно застыла. Гудение перешло в полный страдания стон. Медленно, судорожными рывками, полукровка подняла голову. Один взгляд — и я с проклятием отшатнулся. Ее глаза горели. Буквально! Под широко распахнутыми веками бились языки пламени, стекали по ресницам, превращали лицо в одновременно ужасающую и прекрасную маску. Пламя рождалось прямо под кожей, шевелило ее, рвалось наружу… Альвини широко раскрыла рот, словно пыталась закричать, и с багрово-огненного языка сорвались ослепительно белые раскаленные сгустки. Скованный ужасом, я не мог пошевелиться…
… Тронутый всем телом врезался в меня и опрокинул на пол. Девчонка взорвалась: пламя брызнуло из нее, вспучилось яростным облаком и также стремительно опало, подпалив несколько книг и газет, да разметав по полу мусор. До нас стихия не дотянулась.
Еще одна деталь простейшей головоломки встала на свое место — девчонка оказалась Измененной. Дела были очень и очень плохи.
— Лемора! — Карл, пошатываясь, вскочил на ноги и кинулся к обмякшей в обуглившемся кресле девчонке.
Ага. Стало быть, Лемора.
Пока он пощечинами возвращал отродье Хаоса в реальность, я затушил полой плаща разгоревшуюся бумагу, прикурил от тлеющей обложки некоего объемистого тома, подошел к окну и вгляделся в затянутое тучами утреннее небо. Комья пропитанной грязью небесной ваты доказывали мелким дождем, что на время года и суток им глубоко плевать. Но воплощенное уныние радовало — если я мог его видеть, значит, смерть и впрямь прошла стороной.
Вот же шутка судьбы — наткнуться на хаотического мага, да еще и такого взрослого. Сколько бы ни было лет этой Леморе и как молода бы она ни была для своих корней, факт остается фактом — Магическая полиция успешно прошляпила и уже лет как бы не двадцать не в силах найти одно из опаснейших порождений Хаоса. Существо, не способное контролировать связанную с ним стихию. Тварь, у которой магия привязана не к разуму, а к эмоциям… Вообще, мне следовало немедленно искать своего расторопного инспектора и, не раздумывая, сдавать девчонку с рук на руки.
Я быстро обернулся и встретился с двумя парами внимательных и перепуганных глаз. А ведь доложи я магполам про Лемору, Карл тоже попадет под раздачу — за укрывательство. И Астан… И все, кто ее знал. Девчонка — живой топор, висящий над шеей каждого, кому посчастливится узнать ее тайну. Я снова уставился в окно.
— Ты понимаешь, что ты такое? — спросил я.
— Я не знаю… — голос ее снова изменился. Интонации исчезли напрочь, но за ними ушла и подростковая задиристость. Остался лишь бесполый и бесплотный голос хаотического мага. Я старался думать о… существе только так. Было проще.
— Достойный ответ. А что я сейчас должен сделать — знаешь?
— Представляю… Но учти — меня ведь не догнать.
— Наверняка. Даже такая выжатая, в забеге ты меня сделаешь. Вот только при этом крепко подставишь всех, кто тебя знает.
— Тогда я убью тебя.
— Не смеши. С ножом ты хороша, но не лучше меня. А я тебя сейчас одним щелчком прибью. Или хочешь еще раз поколдовать?
— Детектив, ты что же, гад?.. — слабым голосом начал карлик.
Сейчас он скажет что-нибудь ненужное.
— Помолчи, мастер Райнхольм, — я постарался сохранять ту же ровную интонацию, — мой долг — выдать Магической полиции опасное для общества и мирового равновесия существо.
— Да засунь…
— Послушай, Карл, — чуть повышу голос, — вдруг лучше дойдет, — слушай и вникай. Очень надеюсь, что до сих пор ты был не в курсе. То, что тебе кажется милой девочкой, такой же Тронутой, как ты, на самом деле гораздо худшее. У нее на мозгу шишка, и пока она на своем месте, у тебя над головой, считай, скала, которая в любой момент рухнет прямо тебе на б
— Да ты издеваешься?..
— Я? Нет. Ее же не уничтожат, не запрут…
— Просто сделают идиоткой! Овощем! — О, глядите-ка, кто заговорил.
— А ты заткнись, пока старшие разговаривают.
Вот так. Примолкла, глаза — по золотой монете. Пусть переваривает, хоть помолчит. Я вперил грозный взгляд в испуганную парочку Тронутых.
— Карл, ответь, зачем ты ее защищаешь? Не понимаю.
— Да и не поймешь, ищейка, — Тронутый смотрел мне в глаза, довольно-таки успешно сохраняя на лице спокойствие, но по лицу бешеной лисой металась паника, — о доверии-то, небось, только в книжках читал.
— Он меня спас, Брокк. Нашел на улице, и не дал помереть с голоду. И пристроил потом.
— В банду беспризорников? Все лучше и лучше.
— А куда ей еще было идти? Да отдай я ее в хороший дом, тут же вызнали бы секрет, да сдали синим — за вознаграждение.
— И были бы правы. Она… Ладно. Ты прав. Я все равно вряд ли пойму. Пускай время покажет.
— Что? — кажется, они спросили одновременно.
— Время, говорю, покажет. Сейчас вы оба мне нужны. И ты, — я ткнул пальцем в сторону карлика, — и ты. Похищение Астана, если, конечно, это и впрямь было похищение, вполне вероятно касается и моего дела — не зря же твой блондин объявился сразу за мной. Да и заказ отменять не с руки. А пока мы будем делать дело, я, милостью Творца и Его Порядка, попробую понять, как можно доверять такому опасному существу как ты, Лемора. Советую меня не разочаровать. Очень советую. Ну, или попробуй еще разок меня убить.
Демонстративно глядя в окно, я честно выждал целый сегмент. Молчание.
— Превосходно. И еще кое-что. У меня есть дела с Магполом. Если вдруг мне придется пообщаться с кем-то из синих, твоего духа чтобы и рядом не было. Но по первому оклику ты возвращаешься. Не теряйся. Мы нужны друг другу.
Настал момент истины. Сейчас меня или убьют, или они заглотят наживку и пойдут на мировую. Честно говоря, я блефовал. С бесполезным кинжалом, не выспавшийся и усталый, я мало что мог сделать против полукровки, даже не будь с ней крепкого карлика. А вдвоем бы они… Ох, не хотелось мне этой войны. Я был готов отпустить Тронутого и даже девчонку — ну какой она, в сущности, монстр, угроза обществу? Чем дальше душа отходила от встряски, тем яснее становилось — если даже в гневе и отчаянии девчонка выдала лишь жалкую вспышку, от такого чудовища Мироздание вряд ли сильно пострадает. Измененные, конечно, вызывают у меня дрожь отвращения от пяток до кончиков волос, но я не фанатик-муэллист, чтобы с пеной у рта требовать очищения мира от «скверны воплощенной». Пусть живут.
— Собирайтесь. Скоро на улицах будет много народу, хорошо бы до того осмотреть развалины. Еще бы немного поспать, вот только в сказки мы не верим, правда? А пока хозяин дома собирает потребный ему инвентарь, ты, Лемора, расскажи подробнее о нашем седовласом объекте.
— Это чего, например?
— Для начала подумай, не встречались ли вы раньше. Напрягись как следует. Если альв так запросто общался с Астаном, может, это была не первая их встреча?
— Не… Я бы запомнила. Рожа у него такая, необычная. Бледный, как мертвец, борода — до штанов, вся в косицы перевита. Усы не помню, кажется, просто щеткой. Но не, такого точно раз встретишь — не забудешь.
— Одет?
— Костюм весь белый, ни пятнышка. Палка была, ручная.
— Короткая, длинная?
— Короткая. Ну, с такими богатые гуляют.
— Трость?
— Во, точняк. На верхушке — шар.
— Обычный шар?
— Ну.
— Ясно. Еще что-нибудь?
— Да все. Я еще подумала, почему кругом дождь, грязь, а он, сволочь, весь чистенький такой. Маг, наверное.
— Возможно. Вполне вероятно. Хорошо. Карл, готов?
— Погодь, детектив, сейчас тут кое-что прикручу. — За время нашего короткого общения с Леморой, Тронутый обзавелся внушительным рюкзаком и повесил на шею толстые лабораторные очки на кожаном ремне с хитрыми пряжками. Сейчас он целеустремленно брел вдоль стены и вдумчиво поворачивал невидимые доселе вентили. Возле каждого Тронутый останавливался и проделывал короткий ритуал, включавший подсчет щелчков рукояти и повороты колеса в разные стороны. Наконец, удовлетворившись, он показал большой палец, обошел Аппарат сзади и вытащил из-под верстака две пузатых бутыли.
— Вниз надо закинуть. Пошли.
Жирдяй внизу вообще не заметил, что нас стало трое. Он молча принял у Карла бутылки, — «За две недели вперед», — предупредил Тронутый, — мазнул по мне равнодушным взглядом, — оценивающе задержал его на Леморе и вновь отвернулся. Без посетителей, перед которыми стоило заискивать, его дар речи беспробудно спал.
— Значит, смотри сюда, детектив, — цвергольд говорил сухо, смотрел в сторону, лишь изредка тыча в меня подозрительным взглядом. — У меня в сумке все, что для дела потребуется. Должно хватить. Как будем на месте, соберу образцы и подумаю, где ими заняться. Если что, у тебя есть открытое место и, желательно, рядом вода?
— Знаю. Но придется поговорить с хозяином… гм… открытого места.
— Это с кем?
— С моим… — я покосился на Лемору, вспоминая, что малолетние бандиты считают Хидейка мертвым, — …давним знакомым.
— Ясно. Знакомый, так знакомый. Ну да надеюсь, что не пригодится. Давай, веди, детектив.
Все старательно делали вид, что ничего не произошло. В том числе и я. Очень хотелось верить, что новые товарищи по работе не прибьют меня при первой же удобной возможности, но… я же сам недавно сказал, что в сказки мы не верим.
И тут вдруг Лемора, по-детски забыв о горестях и потрясениях, восторженно взвыла и подпрыгнула на месте. Мы обернулись туда, где море только еще освещалось лучами восходящего солнца, и невольно охнули от величия открывшегося зрелища.
Сверкая драгоценными металлами, ощетинившись десятками пышущих паром труб и широко расставив высоченные гребные колеса, в порт медленно, рисуясь, словно красавец в обжитый Тронутыми трактир, входил исполинский корабль. Карл охнул еще раз. Я прикрыл глаза растопыренной пятерней — защитить их от ослепляющего великолепия, и душа моя замерла. Нос корабля венчал серебряный щит, а в центре его горел еще ярче, пусть это и казалось невозможным, золотой молот.
Царь Борг и впрямь прислал своих сыщиков.
У всего на свете есть предел. Разговоры, чувства, вещи, жизни — однажды все они минуют некую границу и бесследно исчезают. Вот только что одушевленный корчился от ярости, а мгновение спустя уже стоит, с головой нырнув в меланхоличное отупение и безучастно глядит на предмет раздражения. Когда все прекратилось — неизвестно. Мгновения — они разные бывают. Не верите? Так проведите один миг под дождем, а второй — у теплого очага. Чуете разницу?
Но когда речь заходит о карликах и их изделиях, малые величины быстро теряют смысл. Метры кажутся ничтожно малыми, а обороты пролетают незаметно. Корабль, прибывший с далекого Боргнафельда, казался неимоверно огромным, и само время застывало, пораженное его величием.
Стальная громада пересекла незримую границу, отделявшую равнодушный океан от бурлившего страстями Вимсберга. Ослепительный молот размеренным ударом парировал бьющий по всем чувствам сразу выпад Морской Столицы, засел в ее теле, внушительно качнулся и замер, успокоился.
Укрывшись от дождя под ближайшим карнизом, мы наблюдали, как обшитые медью борта пароплава, словно края стоящей на огне кастрюли, захлестнула кроваво-красная со стальными прожилками пена. Гулко и внушительно ухнули о причал тяжелые сходни. Пенная шапка затряслась, шевельнулась, хлопьями поползла вниз. То на богатых паромобилях, изукрашенных драгоценными камнями и деревянными панелями работы знатнейших миррионских плотников, съехала на грязную набережную личная гвардия Его Величества — царя Борга Пятого.
Когда появился этот отряд — во Время ли Безумия, сразу ли после него, цвергольды не рассказывали, а остальные, естественно, не знали и стеснялись спрашивать. За три века суровые крепыши, добровольно обрезавшие бороды до этически-непристойной длины, превратили себя (или своих потомков, если не дожили сами) в невероятно сплоченную вооруженную силу. Около века назад эти два десятка бойцов поразили весь мир, устроив показательное выступление на центральной площади Эскапада. История утверждает, что это случилось на празднике по случаю дня рождения тогдашнего Хранителя. Мне доводилось видеть в архивах газетные репортажи — небрежные литографии трудно было назвать наглядными, а текст был написан эмоционально, но подробностями не изобиловал. И одиннадцать из дюжины прочитанных после статей мало отличались от первой. А вот автором двенадцатой был боргнафельдский карлик, и здесь цветистость языка и отсутствие подробностей уступали точности формулировок и, что неудивительно, некоторому самодовольству. «Буде кто еще в нашем мире замыслит неладное», делал вывод бородатый журналист, «ему стоит помнить, что у Боргнафельда есть достойный ответ на подобные выпады. Царская гвардия Боргнафельда отныне и навек пребудет на страже своего сюзерена и всего мира».
Думаю, когда через полтора года на Материке вдруг появилась Рука Хранителя, а на Миррионе, почти месяц в месяц, — Лесная Дружина, никто не удивился. В первую очередь — сами цвергольды. Мысль о том, что Боргнафельд нарочно продемонстрировал Гвардию при дворе, чтобы подтолкнуть остальные государства к тому же, плавала на поверхности, и топить ее никто не торопился. Озвучивать, что характерно, тоже, хотя намеки проскальзывали то тут, то там.
За последнюю сотню лет отряды почти не увеличились, а цель их создания так никто и не назвал. Вопросы тянулись цепочкой все выше и выше по чинам, но вязли, не добравшись до конца, и тонули в недосказанности.
Гвардейцы всех государств нарочито отличались от простых телохранителей или бойцов-профессионалов — они носили особые мундиры, ярчайшими из которых стали, как ни странно вовсе не тускло-зеленые одежды альвов, а красные с золотом униформы карликов. Глубоко символичный фасон как бы говорил о добровольно принимаемом и почитаемом за честь бремени, а также готовности сражаться до последней капли крови.
Карлики-гвардейцы до сих пор обрезали бороды — чтобы вероятному противнику было не за что ухватиться.
Конечно, из-под карниза не было видно даже лиц, не то что растительности на них, но мундиры я узнал. А потом на вершине трапа появился некто в одеждах настолько белых, что с первого взгляда я его попросту не разглядел. Но чин, похоже, был преизрядный.
Я мельком глянул на своего Тронутого спутника. Карла обуревали мысли, далекие от тоски по родине. Он буравил глазами съезжавшиеся в определенный порядок паромобили и тихо поскрипывал зубами.
Лемора же, к моему изумлению, откровенно скучала. Впрочем, она постоянно ошивалась в окрестностях Рыбацкого квартала и наверняка успела повидать разных гостей Материка. Обычно визитеры такого ранга высаживались в Гостеприимном порту, но и сюда, в Торговый, интересные суда заходили не так уж редко. И тем не менее прибытие Гвардии Боргнафельда — не такое зрелище, что случается каждый день и успевает приесться. Если на то пошло, некоторым за всю жизнь даже не предлагают увидеть нечто подобное, и они искренне переживают, читая в газетах о показательных выступлениях карликов в красных мундирах на ежегодном празднестве у Хранителя Равновесия.
Вот же глупости…
Для тех, кто оказался в тот день в порту, будь то угрюмые рабочие доков, ленивые грузчики, или обычные вимсбергские тунеядцы, день выдался удачный. С борта деревянно-стальной посудины на берег вальяжно скатилась жирная пища для слухов, пережевывать которую городу предстояло не меньше недели. Обочины улицы Возрождения, первый из трех главных проспектов города, который вытекал из порта и впадал в бурлящий омут Центральной площади, так скоро и так обильно усыпали зеваки, что унылый день вдруг превратился во внеплановое народное гуляние.
На земле паромобили образовали ровный квадрат, и он с лязгом перегородил проезжую часть от тротуара до тротуара. Расстояние было слишком большим, чтобы слышать что-то помимо общего гомона, и достаточно малым, чтобы не напрягать глаза. Тучная матрона под соседним навесом громко сокрушалась, «как бедные бородатики под таким-то дождем все в железе-то». Карл от такого сюсюканья стал кислее уксуса и громко шикнул на сердобольную бабу, моментально превратив поток соболезнований в водопад оскорблений по адресу «хренова оборванца».
Толкая плотный вал низко стелющегося дыма и низкого гула, паромобили проехали мимо нас. Проплыли за стеклами сосредоточенные лица гвардейцев. Глаза в сплетенных из морщин гнездах были неподвижны, на застывших лицах — спокойная уверенность в собственных силах и полное отрешение от мирской суеты. Очень стары они были, эти карлики, некогда отказавшиеся от всего ради неведомой цели. Неведомой всем, кроме них и царя.
Нам никогда не понять Боргнафельд.
Гвардейцы ехали ровно и неумолимо, и мои надежды на спокойное расследование таяли, как отработанный пар.
— Карл, Лемора, у нас проблема.
— У нас? — девчонка изумленно покосилась на меня.
— Да, у нас. Всех. У всего Вимсберга. Если дело окончательно передадут Гвардии, тряска начнется жесткая. И, думаю, все мы теперь в одной лодке. Скорее всего, они дадут местной полиции один-два дня на служебное рвение, а потом вывернут город наизнанку, и мало не покажется никому. Кроме, боюсь, похитителей.
— Это еще почему?
— Потому что до сих пор они вели себя разумно, если не попались даже Магполу, а значит, наверняка предусмотрели подобный расклад, — я проговаривал мысли вслух, и настроение медленно поползло в бездонную пропасть. Вдруг подумалось, что, наблюдая за новоприбывшими, я совсем позабыл о бренных тяготах внешнего мира. Тяжелая голова со страшной силой напоминала о необходимости поспать. Проклятье на Проклятых, и ведь именно сейчас спать никак нельзя — по той самой причине, что сегмент назад начала внушительное шествие к центру города.
— Придется начинать сразу с посольства. Хрен с ним, с салоном.
— Каким салоном? — говорил Карл, но недоуменно смотрели оба.
— Я же… А, нет, не успел. Там слезы разлились. Короче, был еще один взрыв, но это теперь уже не важно.
— Как это…
— Некогда, Карл, я серьезно. Начнем с посольства, а если надо будет — и ко вторым развалинам отведу.
Когда боргнафельдцы начнут собственное расследование, все пропало. Если мирскую полицию они и могли бы оставить для вида, то вмешательство в их дела гражданского будет вообще немыслимо. А кроме того у них ничего не получится, и они точно спугнут похитителей. Сколь бы ни были круты престарелые бойцы, это просто не их стезя. Пускай любой гвардеец походя отвинтит башку десятерым преступникам в открытом бою. Только причем тут открытый бой? Обсмеяться можно.
Нет. Нельзя. Не до смеху.
Кто это там, на другой стороне улицы, неотрывно глядит на процессию? В светлом бежевом плаще и высоком цилиндре кирпичного цвета? В животе испуганно булькнуло. Цилиндр, одежда, словно сшитая из лоскутного одеяла… Это был давешний щеголь, чьего компаньона я пустил в расход у дверей «Любимицы судеб». Теперь, при свете дня, я разглядел его гораздо лучше. Что-то неладное творится в этом мире: уже второй альв за последнюю неделю, чей облик откровенно попирает все миррионские традиции до единой. Нет, тонкая бородка клинышком и напомаженные волосы в полном порядке, но с одеждой — совсем беда. Чтобы подобрать элементы костюма, настолько неподходящие друг другу, потребуются изрядные усилия. Щеголь постарался от души.
Мимо как раз проплывал центр процессии, и в центральном, отделанном золотом внушительном паромобиле, я увидел древнего, но могучего и кряжистого старика. Он стоял, опершись о церемониальный посох, в ослепительно белом мундире с темным золотым шитьем и черных, как подземные пещеры, солнцезащитных очках. Середина окладистой и прекрасно ухоженной бороды свободно ниспадала до самого живота, а по бокам две объемистых косы уходили за спину и там, словно горные реки, впадали в забранную в хвост гриву. За спиной чиновника подпирал белоснежную фуражку круглый щит с изображением золотого молота — куда царскому посланцу без герба родины?
Я глянул на толпу. Попугаистый альв во все глаза таращился на высокого гостя. От волнения он едва дышал. Это был шанс.
— Ждите здесь, — бросил я Леморе, ибо видел, что Карл с головой погрузился в обдумывание моих слов. Мысли он перемежал со злобными взглядами в сторону процессии, и потому вид имел немного рассеянный. Девчонка рассеянно кивнула и положила руку на плечо товарища.
Было людно. Зеваки, особенно совсем юные, выжидали для порядка пару мгновений, а потом, держась поодаль, пускались вслед за процессией. Я ускорил шаг и точно выверенным движением ввинтился в толпу. Получил пару ожидаемых толчков, один неожиданный удар и, наконец, оказался на другой стороне улицы. Потер ушибленное ребро, на котором наверняка останется след чьего-то недовольства, и быстро направился туда, где только что находилась цель.
Попугай остался на месте — отрешившись от толпы, он увлеченно строчил в блокноте. Я надвинул цилиндр на глаза и постарался притвориться отставшим зевакой. Азартно подпрыгивая, торопливо направился к щеголю и походя задел плечом, вложив в толчок максимум артистизма и грубой силы. Альв зашипел от неожиданности и вознаградил меня за труды — на страницу плюхнулась и принялась стремительно набухать жирная клякса, ручка дернулась и упала в размешанную десятками ног грязь. Я немедленно наклонился, протягивая руку к дорогой вещице.
— Простите, — бормотал я, тайком посматривая на улицу. Никого не было. На той стороне остались только Карл и полукровка, которые о чем-то оживленно болтали.
— Да ты охренел, что ли, быдло? — взвыла жертва моего произвола. Альв оттеснил меня в сторону, сунулся в грязь сам и судорожно зашарил в серо-бурой жиже. — Я с удовлетворением отметил знакомый бас, который подходил владельцу еще меньше, чем аляповатые одежды. Последние сомнения развеялись, и, развязав себе руки фигурально, буквально я сцепил их в замок и прилежно объединил получившуюся конструкцию с подбородком опускавшегося на корточки негодяя.
Беднягу слегка приподняло над землей. Альв, добавив мути в широкую лужу, тяжело рухнул в жидкую грязь. Я разбросал по сторонам еще несколько внимательных взглядов, — никто нас не видел, — ухватил бесчувственную жертву подмышки и поспешно втащил в подворотню. Слишком близко был квартал Порядка, чтобы подобные проделки считались невинными шалостями. А милый дворик с очень удачно разросшимися кустами как раз пустовал.
Под уютным, непроницаемым на вид сводом ветвей перемазанный в грязи альв напоминал пьяного бродягу, которого внезапно сморил сон. Можно было немного расслабиться. После встречи с Карлом сигарет уцелело мало, а после его зажигалки — еще на две меньше. Тоскливо вспомнилось, что в окрестностях нет ни одной приличной табачной лавки, а поход на бульвар Поющих игл откладывается на неопределенный срок. Я тяжело вздохнул, достал очередной бумажный цилиндрик и повторил вздох еще раз. Спичек все так же не было, а изобретательный урод с полезными карманами в тот миг общался с товаркой по несчастью, и бежать за ним было бы неразумно. Догнав количество вздохов до тройки, я вдруг поймал любопытную мысль и осторожно захлопал по бокам и бедрам жертвы. Та не торопилась возвращаться из мира грез.
Может, курение меня когда-нибудь погубит, но тогда вредная привычка оказалась весьма полезной — в поисках огня я изъял у альва не только непромокаемую, снабженную отдельным чиркалом коробку спичек. Под клоунским плащом обнаружились два стальных кастета и длинный стилет, а в рукаве — хитрый, но простой в использовании механизм, который, стоило только владельцу особым образом изогнуть кисть, выстреливал длинной и очень-очень острой иглой. Саму машинку я не тронул, а вот иглу отстрелил в кусты. Для предстоящей беседы наличие у собеседника столь радикального средства прекращения разговора не годилось. Продолжив мысль, я для верности связал теперь уже полноценному пленнику руки его же брючным ремнем и перевернул на живот. И лишь тогда выжидательно уставился на профиль нелепого альва и закурил.
Полсигареты спустя я успел пожалеть, что врезал ему так сильно, но тут тело подало первые признаки жизни — словно смертельно больная корова задала последний вопрос мяснику. Возможно, удар повредил шею — едва наметив поворот головы, попугай злобно зашипел и, бормоча что-то откровенно анатомическое, заново сунулся носом в податливую грязь. Скрюченные пальцы заскребли по земле, просеивая полные горсти. И вот, наконец, он попробовал встать.
Я опустил ботинок на успевший приобрести совсем уж гнусный окрас плащ. Под ним сдавленно захрипело, завозилось и вновь упало на мокрую, осклизлую землю. Для щуплого альва ваш покорный, но не подобный пушинке слуга, был серьезным поводом внять голосу инстинкта самосохранения.
— Куда дергаешься-то? — ласково пожурил я, слегка усиливая нажим, — лежи, лежи, дорогой. Поговорим — тогда и встанешь. Или не встанешь. Знаешь, у карликов есть поговорка: «Говори, чтобы править»? Ну вот ты сейчас почти карлик. Будешь говорить — правление не обещаю, но жизнь, глядишь, останется при тебе. Главное, не лезь в изобретатели — пойдем с тобой по накатанной дорожке. Я спрашиваю, ты — отвечаешь. Идет?
Придавленный снова заворочался, но слабо — момент для подвигов был неудачный, и он, кажется, это понял. Я торопливо огляделся. На балконе второго этажа какая-то бабушка-человек размеренно вешала на веревку одни необъятные панталоны за другими. Наши взгляды на миг скрестились и тут же разошлись каждый своей дорогой — кусты надежно скрывали все, начиная от моего пояса, а мирно курящие мужчины пока еще не являются хорошей темой для сплетен или достойной мишенью для ругани. Я прикрыл рот сигаретой.
— Не слышу. С голосом что-то случилось?
В ответ пленник лишь яростно запыхтел, захлюпал ногтями по грязи и в очередной раз попытался вывернуться. Я надавил покрепче, но вдруг почувствовал, что противный влажный ветерок усилился и начал откровенно наглеть. Бесплотная воздушная ладонь хлопнула меня по щеке, пробежала по шее, толкнула в грудь и вполне осязаемой петлей скрутилась вокруг попирающей негодяя ноги. Дернула раз, другой и принялась тащить.
— А вот это ты зря, — я продолжал сохранять безмятежное выражение на лице, хотя удержаться на месте становилось все труднее. Бабка развернула очередную пару панталон, широченных и покрытых такими пышными кружевами, что они закрыли ее полностью. Сейчас! Я быстро наклонился и нанес альву сокрушительный удар в правый висок, ближе ко лбу, туда, где у всех магов особенно чувствительная область…
Не прогадал.
Ветер стих, а жертва осталась в сознании. Правда, ни о каком самоконтроле речи не шло — глаза на перепачканном лице закатились, а зубы судорожно сжались, пропуская лишь сдавленное шипение и тонкие потеки то ли слюны, то ли прихваченной в луже грязной воды.
А кто тебя, идиота, просил колдовать?
— Говорить-то умеешь?
— Ты… тебе каюк, понял? Все, понял? Крышка, не жить тебе, — прежним его басом подобные угрозы звучали бы действительно страшно, но сейчас, видимо от боли, альв сорвался на стремящийся ввысь тенор, — ты, сволочь, еще не знаешь, на кого полез. А ну, слезь с меня, и беги быстрее, да молись сдохнуть раньше, чем я тебя найду.
— Смотри, грозный какой, — без тени веселья хмыкнул я, — ты потише давай. А то голова сильнее заболит. К разговору готов?
— Пошел в дырку!
— Не готов, — констатировал я, на миг убрал ногу со спины бедняги и вонзил носок ботинка ему в ребра. Легкий хруст не слышался, а, скорее, ощущался.
— А теперь?
— Да чего тебе надо? — так, поосторожнее с развязыванием языка. Судя по хрипу, переусердствовать будет несложно.
— Да так, ничего. Захотелось немного тебя побить.
— Что?
— Побить, говорю. Понимаешь, гляжу на тебя там, в толпе, и понимаю — если не побью этого гаденыша, день прожит зря. Вот. Бью.
В подкрепление своих слов я еще пару раз толкнул его ногой — вряд ли больно, скорее обидно. В челюсть. Он клацнул зубами, выплюнул, сколько смог, грязи и заскрипел на зубах ее остатками.
— Эй, ты чего? Сдурел? Стой! Тьфу! Э, мужик, стоп, говорю, — альв старательно ворочал непослушным языком, но голова работала — он начинал всерьез бояться, — хрен с тобой, давай говорить-то, я готов, слышь?
— Слышу. А что ты можешь такое рассказать, чтобы мне стало интереснее, чем сейчас?
Шлеп.
— Ай! Да откуда я знаю? Ты что хотел услышать? Я скажу, только хорош! Не надо!
— Не надо так?
Шлеп.
— Или так?
Бац.
— Ох! Никак не надо! Ну хватит, пожалуйста! Денег тебе дам, перестань только!..
Плачет, что ли? А тогда, под фонарем, соловьем разливался, пока меня так же корежили. Очень занятно наблюдать, как одушевленный, для которого собственная сила стоит во главе угла, сталкивается с непреодолимым препятствием и моментально сгибается под его напором. Тем плоха выстроенная на тщеславии самоуверенность, что опора у нее постоянно тает. Дыры появляются — только успевай латать. Не успеешь — будешь вот так валяться в грязи и отчаянно бояться за свою ничего, как выяснилось, не стоящую жизнь.
— Хватит скулить. Звать тебя как?
— Гист…
— Гист кто?
— а… а-Манн. Гист а-Манн.
— Да ну? И чего ж тебе в своем поместье не сиделось, господин а-Манн, чего к нам пожаловал?
— Я… Без поместья.
— Как это? А чего тогда акаешь?
— Лишен… наследства. Слушай…
— Слушаю.
— Ты бы ногу…того… убрал, а? Дышать… больно, говорить трудно.
— Да ладно тебе, хорошо же беседуем. Меня все устраивает. А тебя нет? Может, подушку поправить?
— Не… не надо…
— Вот и чудно. Ну так расскажи мне, господин а-Манн, за что же тебя лишили наследства и что ты делаешь так далеко от Мирриона?
— Я… Не могу… сказать…
— Почему?
— Нельзя… Будет плохо.
— Тьфу ты. Не скажешь — будет хуже.
— Хуже… не бывает, друг… Кха… Бывает больнее.
— Это ты о чем?
— Боль — не самое страшное. Бывает и похуже.
— Тебе, гляжу, полегчало. То есть, если ты мне все расскажешь, тебя убьют?
— Убьют? Кха… Нет. — Он зашелся в надсадном кашле, выхаркивая воздух прямо в полетевшую жирными брызгами грязь. С трудом повернул голову, сплюнул в сторону. — Да скажи я хоть слово — и о смерти на коленях умолять придется… если, конечно, колени к тому времени еще будут.
— Внушает. Аж мурашки по коже. На кого же это ты такого страшного работаешь?
— Что в лоб, что по лбу. Друг, ты не понял? Я на эти вопросы не отвечу, и лучше уж ты меня прибей, чем потом он мной займется. Давай, убивай быстрее, — наверное, если бы я не так сильно вдарил ему по голове, он и впрямь попытался бы встать, — тело под подошвой зашевелилось чересчур целеустремленно.
— Договорились. Но прежде, чем я тебя убью, ответь на два вопроса. Предпоследний: зачем вам понадобился Хидейк?
— О чем ты?
— Не о чем, а о ком. Альв с бульвара Поющих игл. Насколько я понимаю, урода подослал тоже твой страшный хозяин?
— А, этот Хидейк… О. Вот как. Ну что ж, это расскажу, — шевеление прекратилось, и он обмяк, недвижно распластавшись в грязи, — только дай-ка мне на спину перевернуться. Грязь уже в рот затекает. Не будь свиньей, друг.
— Не буду. Но и перевернуться не дам. Пока ты моего лица не видишь…
— Да поздно уже, — только сейчас я вдруг осознал, что жертва уже некоторое время не хрипит и не пытается восстановить дыхание. А теперь еще голос поверженного врага вновь превратился в глубокий бас — будто ветер в печной трубе завыл — и страх из него напрочь исчез. Это могло означать лишь одно… — Ты, детектив, достаточно сказал, чтобы я тебя по голосу узнать успел. Что, бедный рыбак на лов не выйдет? Ну да ничего. — Его голос зазвучал так же, как ночью, — мастер Брокк, я сожалею, что вы не вняли предупреждению. Придется вам умереть.
Тело господина а-Манна вдруг резко раздалось во все стороны. Как упругой подушкой меня подбросило на несколько метров вверх и обрушило в ту же грязь, откуда медленно восставал поверженный альв. Черты его едва различались — хотя странная волна стряхнула с него втершиеся крохи мокрой земли, лицо Гиста напоминало покрытый складками сдутый резиновый шар, с которым как следует поиграли дети. Словно… Словно он и правда стал резиновым.
Я уперся ладонями в грязь, ощутил прикосновение жестких крупинок и помотал головой. Нет. Так не бывает. Если только…
Ох.
И этот лишенец Тронутый?!
Концентрация уродов в моей жизни превысила допустимые пределы. Складчатое лицо постепенно разглаживалось, и на нем все шире и шире растягивалась издевательская улыбка. На опору тщеславия легла крепкая заплата.
Впервые порадовавшись малой длине хидейкова плаща, я попытался провести подсечку, и без труда попал в цель. Гист даже не уклонялся — стоял на одном месте, усмехаясь, и ждал, пока я выдеру ноги из его похожего на тесто тела. Потом он дунул — щеки раздулись парусами, а струя воздуха, ударившая изо рта, показалась мне видимой — как будто ворох мутной прозрачной ткани пролетел по нетронутому магией воздуху и со страшной силой влепился мне в лицо. От затылка к вискам побежал тихий колокольный перезвон, и я с трудом осознал, что снова лежу на спине, распластавшись в грязи полудохлой рыбой после отлива. Сходство усиливалось еще и от того, что я судорожно пытался продавить воздух в ставшие вдруг непослушными легкие. Быстро же меняются роли актеров в пьесе под названием «Жизнь».
Второй удар угодил в живот. Этот а-Манн оказался очень хорошим магом, к гадалке не ходи — чтобы так быстро восстановиться после удара в самую его магическую суть, нужно многое уметь. Хотя… Откуда мне знать, что он берет от Хаоса?
Третий удар. Мужчины так не бьют. Зато бьют так только мужчин. Я скорчился в грязи, зажимая руками больное место. Гист издевательски заржал, но смех перешел в кашель. Я приоткрыл глаза. Пожалуй, я тоже сегодня молодец — альв сплюнул кровавый сгусток в грязь. Прокашлялся еще раз и снова сплюнул — уже на меня. Я присмотрелся и испытал еще один приступ гордости — правую скулу неестественно растянутого лица в том месте, где его несколько раз коснулся носок моего ботинка, расплылся кляксой зелено-коричневый кровоподтек. Прокашлявшись, а-Манн с ненавистью уставился на меня.
— Да ты, падла, мне ребро сломал, — зарычал он, — за это ответишь отдельно. Помнишь, я тебе говорил, что смерть надо заслужить? Начинай думать в этом направлении, — он нанес еще один удар в полюбившееся место. Я застонал.
— Что, падла, больно? Ну, что ты там плел про скулеж-то? Хорош, говорил, скулить? Ну так сам не скули, чо ты?
Еще удар. Если так дальше пойдет, маленьких Брокков мир не увидит никогда.
— Вот же ты сволочь, — простонал я, старательно заглядывая ему в глаза, — вот же гадина трусливая. Сделай это как мужчина, зверек во фраке, убей меня, глядя в глаза, ну?
— Не-э-эт, Брокк, так ты смерть не заслужишь. Но попытка засчитана. Вот тебе приз! — я почувствовал, как уплотнился воздух. Невидимые руки ухватились за плечи, дернули вверх — и вот я уже стою, не в силах пошевелиться, прямо перед бешенным и предположительно Тронутым альвом, физиономию которого разукрасил пинком пару сегментов назад. Ох и нерадостные рисовались перспективы…
Тело Гиста снова начало раздуваться. Приз ожидался ценный. Его лицо округлилось, стало на миг приятным и улыбчивым, даже глаза превратились в милые щелочки. Но вот оно уже становится отвратительной пародией на живое существо, каким-то хоблингским тотемом без глаз и ушей, скрывшихся в потрескивающей массе тянущейся плоти. Повеяло холодом, а дышать стало трудно — воздух всасывался в смешную и такую опасную тушу со свистом, исчезал в недрах тела, раздутого магией, которой ни при каких условиях не полагалось влиять на тело одушевленного… Я понял, что сейчас случится. И понял, что нужно делать. Вот только возможность была всего одна.
И когда отвратительная пасть с блестящими растянутыми губами отворилась, обе догадки подтвердились одновременно — незримые путы на плечах ослабли, и раздался тихий свист, — неуместно ласковый и уютный, словно где-то вдалеке закипал чайник.
Я рванулся что было мочи. Поток воздуха, который должен был расплющить мое лицо и унести голову в Эскапад, задел лишь плечо — но и без того меня крутануло волчком. «Вот и все», оборвалось что-то внутри, но, к счастью, вращение длилось долю мгновения — когда я открыл глаза, ветер из пасти твари, звавшейся Гистом а-Манном, еще даже не иссяк. А сам альв уже сдувался. Не видя, что жертвы нет на месте, он старался выпустить весь свой запас, и потому из шара быстро превращался в пустой бурдюк для воды. А когда вой ветра превратился в слабый хрип, когда я понял, что еще момент — и обтянутый обвисшей кожей скелет передо мной вернет себе объем, я изо всех оставшихся у меня сил вдарил в то место, где должно было быть солнечное сплетение, лишая врага последней надежды на вдох.
Гист издал тихий всхлипывающий звук. И моментально умер.
То, что осталось от тела, можно было скатать в рулон, и он поместился бы в карман упавшего плаща. Выпустив весь воздух, тело само себя выжало, лишившись заодно и жидкости — я так и не смог разобрать, где у продолговатой морщинистой гадости было лицо, а где руки или ноги. Если у дома был садовник — в чем я сомневался, глядя на буйство местной растительности, — оставалось надеяться, что у него крепкие нервы.
Мысли в голове бродили самые гадкие, и вовсе не из-за драки. Все, что я говорил и делал, издеваясь над лежащим в грязи Тронутым, было настолько мерзко, что душа словно извалялась в одной грязи с покойником. Пусть импровизированный допрос и принес плоды, а значит прав я был, применяя грубую силу, но зануде-совести этого не хватало.
Плащ, кажется, пришел в негодность, но выбрасывать было жалко и стыдно. Я кое-как отряхнулся и полез в кусты искать цилиндр. Шляпа в целости и сохранности висела на ветке, куда ее сбил первый же воздушный удар Гиста.
В узкой щели между домами виднелся неровно обрезанный лоскут улицы, где остались Карл и Лемора. Интересно, ждут ли они? Я протер запачканное стекло хронометра и с удивлением понял, что провел наедине с господином а-Манном какие-то жалкие три сегмента. Старушки на балконе не было видно, и оставалось надеяться, что она благополучно пропустила окончание нашего с альвом разговора.
Шаг по направлению к проспекту Возрождения — и пах пронзила резкая боль. Скривившись, я чуть расставил ноги, сбавил скорость и постарался идти медленнее. Ох, веселый денек… И ни просвета впереди, ни постели.
Со стоном я вытиснулся на проспект, добавив на плащ рыжий росчерк задетой кирпичной стены. И гости, и жители города окончательно растворились вдалеке, смытые мутной пеленой дождя. Небо рыдало навзрыд, долбило по полям шляпы редкими, но увесистыми, словно аргументы завзятого спорщика, каплями. Боль в чреслах не собиралась униматься. В поглощенной ею голове мелькала лишь слабая надежда, что необоримое выражение муки встречные примут за обычную хмурую гримасу.
Карл вплыл в пределы видимости и уподобился зеркалу, обратив ко мне не менее сумрачную рожу.
— Детектив, ты чо там говорил про поторопиться? Может, все-таки поторопимся?
— Всенепременно. Туда и пойдем. — я говорил нарочито тихо, без выражения, страшась услышать себя в полный голос, — Самое время.
— Что, за нами уже гонятся? — вскинулась Лемора.
— Уже нет, — загадочно заявил я и порылся в кармане. — Карл, выдай огоньку, будь добр.
— А гнались?! — не отставала вредная девчонка, поблескивая подозрительно сузившимися глазами, — куда тебя, вообще, носило?
— Отлить, — пряча за напускной безмятежностью приступ накатившей от боли тошноты, заявил я, прикурив и возвращая зажигалку хозяину. — Вы уж извините за грубость, юная госпожа.
Она, слава Творцу, промолчала.
Боль отпустила достаточно быстро, чтобы медленно закипавший Карл не начал извергать струи пара, и уже после пятой затяжки мы зашагали по дороге, усеянной самыми разнообразными отходами, которые так любит оставлять не желающее тратить время на пробежку до ближайшей урны или место в собственных карманах стадо одушевленных.
Между тем добравшиеся до Ратуши паромобили остановились, гвардейцы образовали бдительный и бесстрастный коридор, красные стены которого надежно отделили высокопоставленного гостя от толпы зевак. Та, естественно, не думала рассасываться, а жадно, до капли, сосала впечатления, подбирала последние крохи события, запасалась пищей для сплетен на много дней вперед.
Но мы, не дошедшие до Центральной и по улице Зовущих дождь свернувшие к площади Порядка, на дальнем краю которой жалким каменным трупом горбилось нагромождение выщербленных плит и обгорелых бревен, этого не видели.
Полицейский цеплялся за ручку зонта, как корабль за якорь. При каждом порыве ветра его подобное мокрому лимону лицо решительно кривилось, и шишковатые суставы белели от напряжения. Он выхватил пропуск из моих рук и затащил под матерчатый купол, который тут же опустил так низко, что сквозь ткань пробугрилась вершина полукруглого шлема.
— Порядок, — через мгновение прогнусавили изнутри, и бледная рука вернула мне бумажку с подписью Гейнцеля.
— Так, — сразу же затопал к руинам Карл, на ходу засучивая рукава, и внезапно извлек откуда-то из-под бороды оправленный в дерево монокль, — раз у нас все так срочно, делайте, что хотите, но ко мне не лезьте и не мешайте. Лемора, гони-ка ты в Актерский переулок, разыщи там паршивую рыгаловку под названием «Выеденное яйцо», загляни внутрь, и если за стойкой будет Андерс Кривой — ты его сразу узнаешь, прозвище он не даром носит, — так вот, скажи ему, что мастер Райнхольм просил не запирать заднюю дверь до ночи. Если заленишься нас ждать, возвращайся, мы сегментов через шесть-семь освободимся…
— Момент, момент, — вмешался я, — шесть сегментов? Не маловато ли на…
— На что? Ты, детектив, много про взрывы знаешь? Вот и молчал бы. Не бойся, пол-оборота нам с лихвой хватит, чтобы и центр найти, и пробы взять. Ты пойми, что главная работа у меня не на развалинах будет, а потом. Так что ты, Лемора, беги в «Яйцо», не задерживайся. А ты, детектив, когда захочешь вопрос задать, сначала убедись, что мы отсюда уже ушли.
И, оставив меня выбираться из пучины назиданий, Карл целеустремленно проник в уцелевший, хотя и здорово закопченный дверной проем.
Мухи становились мухами. По-настоящему.
Бледные, покрытые редкими прыщиками щеки юноши со странным взглядом изредка подергивались, выдавая тщательно скрываемое волнение. Ох, как не хотелось, чтобы отец — новообретенный, самый настоящий, пришедший из ниоткуда, чтобы остаться, отец, — заподозрил его в трусости. Он не боялся. Просто… все было новым. И интересным.
Сначала они погрузились в карету. Те, кого еще недавно он называл друзьями, брели так медленно, что он даже пару раз прикрикнул на них, не желая, чтобы они разозлили отца. Это не помогло, и тогда он, рассердившись, принялся подталкивать их, обильно раздавая пинки и тычки, но тщетно. Он ушиб руку и весь вспотел, но результат был нулевой. Дверцы большой, богато украшенной повозки были распахнуты, и ящер (отец потом сказал, что его зовут Сиах) принялся методично заносить туда безвольных мальчишек. Он складывал их в задней части салона, словно дрова, и они лежали тихо и недвижимо. Ему стало смешно. Он пару раз ткнул мальчишку-эггра, некогда служившего у него посыльным, но в ответ не дождался ни звука, ни движения. Он еще пару минут забавлялся тем, что толкал и трогал дышащие, но неподвижные тела, пока отец не прикрикнул, что недостойно одушевленному его положения заниматься такими глупостями с сырьем.
Он моментально переключился на новые темы и принялся расспрашивать отца, что такое сырье и какое у него, Астана, теперь положение.
— Со временем, сын, ты узнаешь все и обо всем. Я дам тебе те знания, которых ты был лишен с детства. Ты поймешь, зачем что-то происходит и почему иногда лучше, чтобы это не происходило. Я научу тебя всему, обещаю. Но сейчас некогда. Сейчас мы должны сделать кое-что по-настоящему великое.
— Что?
— Какой ты хитрый, — среди седых усов сверкнула искорка веселья, — хочешь знать все и сразу? Смотри, голова распухнет.
— Не распухнет! Ничего не распухнет. Вдруг я смогу помочь?
— Конечно, сможешь. Да ты уже помог, хотя и не подозреваешь об этом. Ну хорошо, — Астан состроил такое умоляющее лицо, что альв вновь не удержался от улыбки, — вот тебе первые ответы.
Его брови чуть двинулись, будто лопасти, сгоняющие мысли в единый поток, рука плавно потянулась к бороде, огладила седые пряди. Отец откинулся на мягкое сиденье и заговорил:
— Поверишь ты мне, сынок, или не поверишь, но всех одушевленных можно разделить на два типа.
— Плохие и хорошие?
— Не перебивай. Нет таких вещей, как «плохое» или «хорошее». Слова есть, а вещей нет. Вот смотри. Видишь ты какого-то типа, и он тебя страшно злит, бывало такое?
— А как же…
— Ну вот подходишь ты к нему, и даешь по зубам так, что он падает. Это хорошо?
— Конечно. Теперь перестанет мне надоедать.
— Конечно. А теперь представь, что это ты кого-то взбесил, и по зубам дали тебе, и лежишь тоже ты. Как оно? Хорошо, или плохо?
— Плохо, конечно. Чего уж хорошего.
— Вот. Видишь? Одно и то же действие может быть и плохим, и хорошим — все зависит от того, с какой стороны кулака находишься ты. Понимаешь?
— Да вроде бы да…
— Ну так вот. Все одушевленные делятся на два типа. Первые все делают. А вторые решают, с какой стороны кулака их поставить. Без этих вторых мир бы не знал, что и как надо делать, не понимал бы, почему то, что хорошо в одной ситуации, плохо в другой. И вторые им это объясняют. Говорят, куда поставить ногу, куда повернуть голову. Мы с тобой, сынок, из этих вторых. Мы решаем, что правильно. Понимаешь? Не хорошо, не плохо, а правильно.
— А что такое сырье?
— Ты молодец, Астан. Вовремя повторил вопрос. А значит, сам уже понял ответ. Запомни — никогда не бойся говорить то, что думаешь. Молчи не тогда, когда говорить страшно, а когда говорить не хочется. Потому что все, что ты говоришь, — истина, и все что ты хочешь — правильно. Итак, что такое сырье?
— Они, да? — он ткнул пальцем назад, туда, где лежали живые, но безучастные тела его недавних товарищей, — они… сырье? То есть, те, первые, правильно?
— Правильно, сынок. Молодец. Они нужны для того, чтобы делать то, о чем мы думаем. Только для этого.
— Значит, мы главные?
— Да. Мы главные. Но не только поэтому. А потому, что будь иначе — и мы бы стали делать. А вот они думать, боюсь, ни за что не научатся.
— Такие тупые?
— Нет, такие трусливые. Им страшно, сынок, понимаешь? Попросту страшно. Поэтому ты должен всегда делать то, чего хочется. И все будет правильно. Потому что ты так сказал. Ты, главный. А если ты прекратишь это делать — станешь таким, как они. Да, сын. Второй может стать первым, первый — вторым. Вот только опуститься до этого стада легко, а подняться обратно — почти невозможно. Я очень рад, что тебя заметил. Ты сильный, ты можешь повелевать скотом. А скот… Скот — он на то и скот…
— И никто мне не указ?
— Решать тебе. Если не хочешь кого-то слушать — не слушай.
— Что, даже тебя, папа?!
— Дурачок… Конечно, да. Если не хочешь слушать меня — не слушай. Ты можешь прямо сейчас приказать Сиаху остановить карету и выйти. И жить так, как тебе вздумается. Поверь, ты далеко пойдешь. Но ты уверен, что сам этого хочешь? Что готов отказаться от того, что я могу тебе рассказать?
— Что ты, папа, что ты! — он не на шутку перепугался, замахал руками, — я не уйду! Я просто так спросил! Не всерьез!
— Никогда не отказывайся от своих слов. Ты задал правильный вопрос и получил на него исчерпывающий… полный ответ. Теперь ты знаешь, что в любое время можешь уйти. Но не уходишь, потому что не хочешь. И остаешься свободным. Вот и вторая причина, почему мы главнее сырья — мы свободны, а они нет. Они добровольно заковывают себя в цепи, лишь бы только сохранить эту неволю, они бросают конец поводка на землю — поднимите, хоть кто-нибудь, лишь бы подняли, лишь бы взяли на себя все решения. И мы берем. Мы оказываем им услугу тем, что лишаем их права голоса, понимаешь?
— Уже не совсем…
— Еще поймешь, сынок, еще поймешь. У нас много времени.
Потом они долго ездили по городу. Один раз их остановил орк-полицейский, — нервный толстяк с мясистой харей, сизые прожилки на носу которого будто убегали глубоко в глаза и обвивали желтоватые белки. Он бормотал, что сталеплавильня закрыта, но отец засмеялся, показал ему какую-то бумажку, дал денег и строго приложил палец к губам. Астан знал, что это такое, он сам неоднократно проделывал эту операцию в своей прошлой жизни. Полицейские были сырьем, это он, казалось, давно знал, только не мог правильно подобрать слова. Потом угрюмый человек в замызганном комбинезоне прямо на голое коричневое тело долго о чем-то разговаривал с альвом, торгуясь и пряча лицо за вонючей сигаретой. Получив деньги, он поманил за собой Сиаха и они вдвоем перетащили в карету два объемистых деревянных ящика, которые устроились рядом с безразличным сырьем в задней части салона.
— Деньги, сынок, это такой же конец поводка, как и многие другие. Главное, узнавать их, когда видишь. Выдуманная ценность, в которой, если подумать, нет ничего ценного — но думать они не станут. Тебя ждет очень веселая игра, сын мой. Мне даже завидно, что я к ней уже привык — ты дергаешь за одни ниточки и получаешь другие. И их все больше, больше, ведь старые никуда не деваются. И каждая ниточка, каждый конец поводка, действует по-разному. Дернешь одну — получишь слезы, другую — смех. Если ты держишь поводок — сырье делает все, что ты скажешь.
Распрощавшись с рабочим, они въехали в Рыбацкий квартал и, некоторое время пропетляв по узким улочкам, оказались у старой, но опрятной церквушки.
— Приехали, сынок. Пойдем.
Темнота под сводами жила своей жизнью, полнилась длинными, изменчивыми тенями. Гротескный перегонный куб, словно спящий пьяница, о чем-то бормотал, всхрапывал, выпуская белесый дым из замысловато изогнутых трубок, побулькивал нутром реторт и сливал накопившуюся в холодильниках влагу. Пол был весь усеян опилками и кусками ящиков, очень похожих на те, что пыхтя, словно чайник, тащил от повозки тощий ящер. У дальней стены виднелась какая-то темная громада. Астан долго вглядывался туда, но лишь однажды показалось, что бесформенная куча пошевелилась. Ему стало страшно, но отец крикнул громадине:
— Гист не возвращался?
И та ответила. Еле слышное «нет» прошелестело, подобно услышанному за стеной ветру, протащившему по вымощенной булыжником дороге сухой кленовый лист. Темнота отвечала, темнота не нападала — и, значит, не была опасной. Это он уже понимал.
Потом отец позвал так до сих пор и не вышедших пассажиров. Сиах раздобыл где-то длинную скамью, поставил ее у стены, и рассадил безучастных мальчишек. Потом, по команде седого альва, ящер и Астан вдвоем раздели их до пояса и, вооружившись бритвами и пахнувшим благовониями мылом, принялись брить сырью головы.
По одному лишь слову седовласого беспризорники впали в глубокий сон. Сиах засновал в темноту и обратно, и постепенно в помещении церкви появились дюжина столов и много блестящих железных инструментов, которые незамедлительно пошли в ход…
Астан понял, что некоторые откровения этого дня появились в его жизни слишком рано. В голове раздался громкий щелчок, и откуда-то из глубин сознания выплыло облако густого тумана, почти полностью скрывшее все, что происходило дальше. Он оставался в сознании и даже, кажется, помогал отцу, что-то подносил, что-то придерживал, что-то вытирал. Вот только четко в памяти отложилось лишь несколько моментов.
— Надрез! Следующий! Надрез!
Альв переходил от одного стола к другому, и за ним тенью следовал нескладный и длинный ящер, в руках которого таинственно поблескивали хирургические инструменты. Двенадцать раз прозвучал приказ, и двенадцать обритых наголо лбов украсились темными полосами.
— Астан, контейнеры! — и он в полузабытьи потянул указанный заранее рычаг, запуская движущуюся ленту. Пар повалил сильнее, и появились контейнеры — маленькие, стальные, со стеклянной крышкой. Каждый можно было бы назвать произведением искусства, не будь они столь откровенно чужды всему живому. Тончайшие трубки из гибкого металла переплетались под днищем идеальной вязью, недоступной ни одной белошвейке, свиваясь в петли там, где проходили тонкие, пробивающие поверхность насквозь, полые иглы, образовывавшие загадочный узор. В завершение конвейер вынес два длинных ящика с деталями, благодаря которым Мухам предстояло выполнить свое новое предназначение.
— Первый!
Чешуйчатая лапа ухватилась за крышку первого черепа и с треском отделила ее от головы, обнажая влажную трепещущую массу.
— Гист… А, проклятье… Астан… Впрочем, ты еще не готов. Ладно, мне не мешать! Сиах, умоляю, — в голосе седовласого альва слышались неподдельные переживания, — продолжай, но не урони ни одного, ты мне слишком дорог!
И он шел за ящером, аккуратно извлекая темные комки из голов, помещал их в контейнеры, что-то прилаживал, что-то подкручивал… Что-то щелкало, что-то хлюпало…
После альв вооружился пипеткой, а Сиах набросал в топку угля и запустил станок. Полетели искры.
— Двенадцать! — кричал отец, и лицо его наливалось кровью, — точи двенадцать ячеек, тупое пресмыкающееся! Ты считать умеешь?! Вот и точи! И смажь шарниры! Да где же этот проклятый Гист? — Но ни на мгновение он не останавливался, ведь началась завершающая стадия этой чудовищной хирургической операции.
…Когда все закончилось, перед ним были новые Мухи. И эти творения рук гениального одушевленного имели куда большее право так называться, чем искореженные тела, аккуратным рядком разложенные на измазанном чем-то густым и красным столе.
Тончайшие жестяные крылья с бритвенно-острыми краями крепились к блестящим конусообразным корпусам мельчайшими шарнирами, позволявшими легко менять угол взмаха и поворота. Изящные жвала, способные легко прокусить лист металла, бесцельно — пока! — вращались в пазах, окруженные с двух сторон полукруглыми щелями ртов, которые каждые несколько мгновений испускали тончайший, едва слышимый визг. Покрытые особой металлической сеткой шары служили новым Мухам глазами и ушами одновременно. Отец что-то говорил о недавно обнаруженных свойствах звука, и эти шары, насколько понял Астан, ощущали все искажения воздуха и передавали их внутрь корпуса, туда, где под округлым куполом из твердого стекла находилось средоточие души и чувств его бывших друзей. Каждый из этих морщинистых серых комочков, объяснил альв, мог заставить двигаться целое тело одушевленного, а уж тела Мух, оснащенные лишь самым необходимым, были для комочков идеальным средством передвижения.
Что и говорить, Мухи действительно были превосходны. Астан мысленно сравнил их новое бытие с прошлым, и пришел к выводу, что сырье ничего не потеряло. Он повернулся к отцу, который, взяв в подручные Сиаха, обтирал губкой лежавшие на верстаке тела. Заметив его взгляд, альв благодушно улыбнулся.
— Заставить безмозглое тело служить очень легко. Подтолкни его в правильном направлении — и оно с удовольствием примется выполнять твой приказ, ведь ты избавляешь его от необходимости пытаться думать и выбирать самостоятельно. Теперь ты делаешь это за него, и сырье тебе только благодарно. Куда сложнее заставить работать деятельный мозг сырья, которое считает себя чем-то большим! Нужно выжидать, искать нужные рычаги, — а это, доложу тебе, кропотливая работа! — чтобы потом, разом за них ухватившись, направить мысли мозга в нужном тебе направлении. Но уж если тебе удастся это, результат будет поразительным — мозг станет делать то, что хочешь от него ты, при этом полностью убежденный, что действует самостоятельно. Но работа здесь нужна куда более тонкая, этого не отнять. Вот почему тела мы оставили напоследок.
И опустевшие головы покрылись металлом, ощетинились иглами и вмятинами, сталь засверкала в глазницах и укрепила кости. В грудных клетках забились мертвые сердца, погнали в миниатюрные котлы лучшее топливо, а ребра обвила и потянулась по телу хитрая паутина трубок и шлангов. У Мух появились надежные носители.
— Так, кажется, я начинаю понимать, — добытым неизвестно откуда крохотным совочком карлик сосредоточенно скреб груду горелого мусора, превращенного настойчивым дождем в почти однородную массу. — Видишь, — он неопределенно кивнул на какие-то ему одному видные следы, — ударная волна пошла снизу. — Пропитанный несмываемой грязью толстый палец дернулся туда, где среди груды мокрых черных досок зиял крайне унылый провал. — Думаю, бочки там загорелись, и тогда уже полыхнуло все. Крепкое вино пьют шишки, хоть в том молодцы. Крепят, небось… Детектив, угости-ка сигареткой.
За все недолгое время нашего знакомства, я ни разу не видел мастера Райнхольма курящим. Но вопросов задавать не стал и протянул карлику пачку. Алхимик выбрал трех наиболее сухих «лейтенантов» и принялся самым непочтительным образом вытряхивать из них табак. Я скривился, памятуя о недавно подпрыгнувших ценах на курево, но промолчал — его деловитая суета выглядела достаточно убедительно.
Вернулась Лемора. Тихо прошмыгнула в дверь, утвердительно кивнула на вопросительный взгляд алхимика и скромно притулилась у стены.
Освободив сигареты от смысла, Карл, аккуратно держа бумажный цилиндрик двумя пальцами, ссыпал в него пепел со скребка. Скрутил кончик так, что дорогая сигарета мигом превратилась в дешевую, набитую чем-то подозрительным самокрутку, алхимик чиркнул по фильтру угольком и направился дальше. Повторив процедуру у самого входа в подвал — на сей раз фильтр украсился двумя отметинами, — он наклонился перед дырой.
— Есть, чем посветить?
Я протянул зажигалку.
— Да перестань, детектив. Я это — он поболтал в воздухе «самокрутками», — не для потребления делал, а для долгого и всестороннего анализа. Ну, посветить есть чем?
Фонарей у нас, конечно же, не было.
— Я могу… — Лемора, исподлобья, равно перемешав во взгляде нерешительность и дерзость, уставилась на меня. — Если надо — спускайте меня.
Я опешил.
— С ума сошла, Измененная? — перехваченное горло изобразило какое-то гусиное шипение. — Средь бела дня решила устроить показательный взрыв? Да нет, что уж там, давай, разнеси посольство еще разок. Хуже не будет.
— Хорош тебе, детектив, — устало дернулась перепачканная сажей физиономия Карла, — девчонка-то дело говорит, с ней и впрямь сподручнее будет.
— Я же сказал…
— Ага. И правильно сказал, — ухмыльнулся карлик, — развалинам в любом случае хуже не станет. Даже копоти не прибавится. Послушай, — его голос внезапно стал резким, — хватит уже, да? Серьезно, детектив, я ее уже, почитай, лет двадцать знаю, и ничего страшнее того хлопка у меня дома ни разу с ней не было. Брокк, я тебя как наделенного душой прошу — хватит нервничать. Не любишь нашего брата — ну и не люби на здоровье, но мозги-то терять не надо! Лады? Ты сказал — мы все в одной лодке. Вот и не топи ее!
В чем-то он был, конечно, прав. И, хотя у меня с языка так и рвался широко развернутый и едко приправленный ответ, я смолчал, мысленно пожелав отродью Хаоса взорваться в подвале насовсем и избавить меня от душевных страданий. Молча я отступил на шаг и выдал девчонке едва заметный кивок.
Гибкая черная фигурка тягучей капелькой тьмы стекла по обгоревшим доскам и исчезла в глубине уничтоженного погреба. Мгновение спустя изнутри стайкой, один за другим, вырвались лучи света, яркие, словно воплощение моего недавнего желания. Сердце споткнулось и, выравнивая шаг, сделало несколько быстрых скачков.
Но все было в порядке. Из ослепительного свет быстро превратился в ровное неяркое свечение, и напряженный голос Леморы позвал:
— Спускайтесь быстрее.
Стараясь не обращать внимания на застывшую у входа девчонку, спеленатую коконом света, я быстро огляделся и понял, что долго нам здесь задерживаться не стоит.
— Да тут все на соплях держится, — не рискуя касаться стен и балок, я опасливо смотрел на прогнувшийся возле дыры потолок.
— Вот и не трогай, не марай ручки, — хихикнул погруженный в работу Карл, нос которого как будто намертво прилип к полу. Алхимик деловито ползал у центра подвала, соскребая с него копоть, которая, судя по всему, нравилась ему куда меньше той, что обнаружилась сверху.
— Что-то вырисовывается?
— Угу, — невнятно промычал мастер Райнхольм, — выришовываетша, — он вытащил скребок изо рта и приложился им к полу, наполнив, наконец, еще одну сигарету. — Я, конечно, еще проверю как следует дома, но уже ясно, что никакой это был не пожар. Выгоняйте полицию с работы.
— То есть как — не пожар?
— Взорвали твое посольство-то, детектив. — Карлик лучился самодовольством, и я внезапно ощутил какое-то ребяческое желание сбить с него спесь.
— Вообще, посольство скорее твое, чем мое, если уж говорить откровенно…
— Отставить шуточки, — Тронутый и впрямь посерьезнел и даже разозлился, — остряков тут развелось. Короче, вот тут была взрывчатка, а тут стояли бочки. Причем глянь, что от днищ осталось, и как доски размочалило.
— Ага. То есть, бочки стояли кругом посреди подвала. Необычное расположение.
— И я о том. Кто-то их сюда подтащил.
— Погоди. А в бочках точно было вино, — мысль начала раскручиваться, подавая варианты, — или, может, тоже взрывчатка?
— Не-не-не, точно вино, — Карл повертел в руках какую-то щепочку и сунул ее в карман. — Будь тут больше взрывчатки, нам бы спускаться было некуда, от дома бы только воронка осталась. Вино в бочках было, но, как я и говорил, крепленое. Вона как полыхнуло.
— То есть, получается следующее: кто-то пробирается в подвал, стаскивает бочки в кружок, посередине кладет взрывчатку, поджигает фитиль и разносит половину посольства. Вторая половина благополучно сгорает сама, отлично скрывая следы от полиции…
— …Но не от настоящего алхимика. То ли поджигатель был любителем, то ли ему не нужно было скрывать следы надолго.
— Ты хочешь сказать, он знал, что его обнаружат?
— Или хлопал ушами и надеялся на авось. Кстати, зная нынешнюю шпану, я бы не отметал второй вариант. Вообще, завтра я тебе все расскажу куда точнее — когда с этими образцами разберусь, но пока картинка у нас получается и так четенькая.
— Отлично. Осталось только выяснить, кто и где в Вимсберге мог добыть столько взрывчатки. Ее, вроде, не использовали открыто с тех пор, как достроили железную дорогу, а с тех пор, почитай, уже лет тридцать прошло.
— Ну кто — это ты, детектив, сам ищи, а вот где — наводку дам. Карлики свою камнеломную смесь на Материк не возят, значит, скорее всего, ищи в деле лапы Союза.
— Какого еще союза? Неужто Вольных алхимиков?
— Его, родимого.
— Эй… мужики… — голос Леморы слегка подрагивал, — вы бы там поторопились, а? Что-то у меня все тело зудит.
— Нет уж, ты потерпи, — строго прикрикнул Карл, — вызвалась фонарем работать — не торопи, у нас тут дело ответственное. Дыши глубже.
Девчонка что-то недовольно буркнула и притихла.
— Так, постой, но Вольные же в городе не показываются? — само выражение карлова лица стало лучшим подтверждением давней истины, что Вимсберг подобен плесневелому пирогу из множества слоев — до самых глубоких дотрагиваешься только от безысходности. — Ясно. Рассказывай все, что знаешь.
— Ну, если я все начну рассказывать, мы из этого подвала еще пару лет не выйдем, так что…
— Отставить шуточки — вернул я окорот, — с чего бы Союзу продавать кому-то взрывчатку в таких количествах?
— Ну, если знать нужную душу, всегда найдешь, что ищешь. Видать, у кого-то такая в Союзе нашлась.
— А у тебя такая душа там есть?
— Это с чего вдруг?
— Да вид у тебя больно уверенный.
— Есть, — не стал запираться карлик, — но…
— Хорошо, — оборвал я, — Карл, у меня для тебя есть поручение.
— И я его выполню, потому что…
— Потому что ни на мгновение не забываешь, какая пыль поднимется, если Гвардия Борга начнет перетряхивать Вимсберг и его Тронутых.
— Это ты меня, конечно, подловил, — помрачнел Карл, — ладно, убедил.
— Отлично. Тогда отправляйся в Союз к этой своей душе и узнай…
— Слышь, мастер Брокк, ты уж не серчай, да только я и сам знаю, о чем мне кого по этому делу спросить. А ты, боюсь, и слов таких не знаешь, которыми мы с моим знакомцем перебрасываться будем. Но сначала я пойду в тихое место и попытаюсь там эти слова найти, верно говорю?
— Верно, — это он грубо, но по существу. — Что ж, тогда отправляемся. Мне тоже нужно навестить пару… кое-кого. Ах, да… — я порылся в кармане и протянул цвергольду части кинжала. — Сумеешь зарядить?
— Вот говно-то, прости Творче, — лицо Карла перекосило так, словно он говорил буквально, — зачем тебе эта халтура? — Ответ карлику был не нужен, да я и не пытался его найти, — ладно, давай сюда, гляну, если будет время.
— Буду крайне признателен, — я рассеянно приподнял шляпу и пошагал прочь, озираясь в поисках извозчика.
— И еще, — эхо цвергольдова голоса догнало меня через десяток шагов уже на улице, — до завтрашнего вечера обо мне и думать забудь. А потом приходи в «Выеденное яйцо», будем рассказывать друг другу сказки на ночь.
«Или на утро», подумал я, пытаясь наметить в голове планы на ближайшее будущее. Получалось, честно говоря, с трудом.
— Вы, мастер, как хотите, а только я вас все равно к господину Хидейку не пущу!
— Да ты, друг мой, просто самородок! Что ты заладил, не пущу, да не пущу?! Я на твоего господина, между прочим, тоже работаю, и если ты…
— Вы работаете, а мы служим! И уж чего-чего, а дело свое знаем! Не пущу и все. Как доктор-покойник сказал? Не беспокоить. А у вас на лбу написано — сейчас, мол, войду, и господина тревожить буду.
— Вот же ты бестолочь…
Перепалка длилась уже добрый сегмент. Пожилой слуга в алой ливрее готов был насмерть стоять за господский покой. Едва подтвердив, что Хидейк почти что сразу после моего ухода пришел в себя и уже второй день самостоятельно ест, старик перешел в решительную контратаку. Напор был столь силен, что мне оставалось только уйти или, заткнув рот совести, наплевать на почтение к сединам и применить силу. К моему глубочайшему расстройству, лакей был эггром, пусть и не из крупных.
— Арбас, ты чего шумишь? — Дверь за спиной старика вяло мотнулась на петлях. В проеме бледной тенью колыхался хозяин дома — тускло-салатовый с лица, с сизыми кляксами вокруг глаз. Впрочем, ноги Хидейка уверенно стояли на земле, по крайней мере, ниже щиколоток.
— Вы, господин, как хотите, — в запале завел было старик привычное, — а только…
— Что-о-о? — прошипел Хидейк, и перепуганный лакей моментально осекся, — а ну-ка, пшел вон!
Эггра как ветром сдуло.
— Входите, мастер Брокк, — утомленно, но дружелюбно улыбнулся альв и тяжело заковылял первым.
Перешагнув порог, он тягучим, полуобморочным движением рухнул на диван бесформенным комом, почти что слившись с грудой скомканных несвежих одеял.
Я невольно поморщился — комнату, должно быть, едва проветривали. Вряд ли прислуга часто оставляла без внимания хозяйский ночной горшок, но при законопаченных наглухо окнах в воздухе повисало каждое мгновение их нерасторопности.
— Душновато у вас тут, — осторожно заметил я, стараясь дышать ртом.
— Не то слово, — угрюмо буркнул Хидейк, — но доктор сказал…
— Доктор, знаете ли, умер. Стоило ли принимать его последний совет, как завещание? Знаете, моя домовладелица как-то заявила, будто нет лучшего лекарства для больного, как воздух, даже если ты в Рыбацком квартале. Но вам-то до порта ой как далеко.
— И впрямь, — слабо ухмыльнулся альв, — пожалуй, житейская мудрость мне сейчас пригодится… Да и знаете, что? — внезапно воодушевился он, — вы правы. Уж лучше дышать Вимсбергом, чем собственным дерьмом. Брокк, а не будете ли вы так любезны…
— С удовольствием, — не покривив душой, я подошел к окну, с усилием отодвинул портьеру и радостно распахнул тяжелую оконную створку. Запахи сырости и надвигающейся ночи хлынули в комнату, быстро растворив духоту.
— Да, — довольно прохрипел с дивана Хидейк. Ввалившиеся глаза на заострившемся, как у покойника, лице блаженно жмурились.
— Так как вы себя чувствуете? — я, не смущаясь, сел в ближайшее кресло.
— Вполне себе, вполне себе, — глаза открылись, и я, впервые за вечер встретившись с ними взглядом, обнаружил, что они полны жизни. — Все кости, конечно, ломит, озноб порядком утомил, но голова, хвала Творцу, уже не пытается свалиться с плеч при первой же возможности. Ходить, вроде бы, тоже могу. Сегодня решил прогуляться до лисьего загона…
— Успешно?
— Как сказать. Добрался до самой лестницы, прежде чем слугам удалось меня поймать. Честно говоря, я даже рад, что получил такую взбучку. Сделал несколько ценных выводов. Да к тому же появилось время спокойно посидеть и подумать. Отдохнуть от бренности бытия, в конце концов. Но вы, я так понимаю, не об этом?
Я обвел комнату взглядом, собираясь с мыслями, и невольно вздрогнул, сообразив, что нас в ней трое. Немигающие желтые глаза с узкими прорезями зрачков не выражали ничего, но я и без того знал, что второго промаха Шаас не допустит.
— Да, я немного о другом, — пожалуй, мне удалось подпустить в голос спокойствия. — У вас, я так понимаю, немало друзей в высших, так сказать, слоях общества.
Альв молчал, слегка кивая, и неотрывно смотрел мне в лицо, словно слушал великую мудрость, комментировать которую было бы форменным кощунством.
— Вы были на том самом приеме, после которого посольство взорвалось?
— Конечно. Принц пригласил всю городскую знать, благо площадь позволяла. Знаете, посольство на посольство не приходится. Вы бы видели, где ютятся дипломаты половинчиков — не покои, а форменный спортзал. А почему у вас такое удивленное лицо, мастер Брокк?
— Думал, что вы станете отнекиваться.
— Да полноте, с чего бы?
— Профессиональная привычка — аристократы редко что-либо признают, даже если ответ не опасен лично для них. Рад, что вы не из таких. Тогда ответьте на пару вопросов. Во-первых, знаком ли вам некто Артамаль ил-Лакар, наставник принца Тродда?
— Ну, приятелями нас, конечно, не назовешь, — Хидейк никак не мог понять, польщен он моими словами, или озадачен, — но в лицо мы друг друга знали и при встрече раскланивались.
— Хорошо. Вы говорили на том приеме?
— Скорее, перебросились парой фраз, чисто из вежливости. О погоде, о падении столичных нравов… Ну, знаете, такая вежливая чепуха, что обычно горами ложится на алтарь общественной этики.
— Я слышал, посреди приема советник исчезал из комнаты, и его пару оборотов не было. Помните что-нибудь такое?
— Боюсь, вы знаете об этом куда больше моего. Я не следил за Артамалем, ибо страшно скучал, а общение с пожилым земляком тоску не лечит, а даже, скорее, наоборот…
— То есть, вы не знаете, куда бы он мог пойти?
— Не имею ни малейшего понятия.
— А где вы были в момент взрыва?
— Сам момент не припомню, все произошло внезапно. А вот мгновение спустя я уже был где-то между вторым этажом и землей, летел вниз с одной юной особой.
— С этим ясно. Но Хидейк, попробуйте вспомнить, не уходил ли кто с вечера помимо советника, не пропадал ли…
Альв яростно замахал руками.
— Брокк, послушайте, я действительно был на том приеме, но пришел туда как гость, и был, уж простите, исключительно гостем. То есть ел, пил и развлекался изо всех сил. К сожалению, я и не думал следить за другими. Но знаю пару душ, которые могли бы помочь.
— Представите им меня?
— Одному — да. Со вторым, боюсь, мне придется говорить лично. Этот сноб терпеть не может низшие сословия — умоляю, без обид. Он хороший альв, но совершенно невозможный тип, когда речь заходит о классовых различиях.
— Но вы…
— …всеми силами стараюсь сбежать из тюрьмы, в которую меня пытаются заключить слуги. Я, конечно, не настолько жив, как мне бы того хотелось, но клянусь, в этой духоте и скорби в себя мне не прийти! У меня страшно болит голова и тошнит при мысли о магии, но ходить я могу. К тому же, ваш совет отлично сработал — воздух и впрямь идет мне на пользу, а значит, прогулка вообще поставит на ноги. — Последнее утверждение вызвало у меня определенные сомнения, но высказывать их я не стал, да Хидейк и не дал мне возможности, вернув разговор к своему знакомому. — Поступим так. Я поеду к нему завтра же утром…
— Постойте, — не выдержал я, — Хидейк, я должен вам кое-что сказать.
— Что же?
— В городе ходят слухи, что той ночью вы погибли.
— Какой ночью? В посольстве? Не может…
— Да нет же, при покушении.
Лицо альва застыло.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Слышал из заслуживающих доверия уст.
После пары тягучих мгновений молчания мой клиент внезапно просиял.
— Но это же чудесно!
— Простите? — опешил я.
— Прекрасная новость! Благодарю вас, Брокк. Вы только что дали мне еще пару дней свободы. Конечно, когда послезавтра не состоятся похороны, все всё поймут, но пока что у меня есть время отдохнуть и кое с чем разобраться. Хотя сначала займемся нашим с вами вопросом. Итак, завтра утром я отправлюсь к своему приятелю, а вы пока отоспитесь, как следует позавтракаете и… смените-ка гардероб. Что это за тряпье вы нацепили? И кто вам дал мой плащ?!
— Однако… — оскорблено начал я, но Хидейк тут же перебил:
— Неважно. Пусть вас обмеряют и сошьют что-нибудь. Я тотчас же распоряжусь, чтобы портной принимался за работу. В спешке, конечно, ничего вечернего не сошьешь, но мы с вами и не на бал собираемся, а костюм выйдет всяко лучше этого недоразумения. И не спорьте, — сердито закашлялся он, глядя на мои попытки возмущенно возразить, — считайте это надбавкой к жалованию. В конце концов, ваш образ тоже работает на меня, пусть и покойного для многих. Не спорьте, я вас прошу! Уважьте больного одушевленного.
Я прекратил. У богатых свои причуды, а новый костюм, да еще и от хорошего портного, будет всяко лучше любого из тех, что лежали сейчас в дорожном чемодане.
— Итак, — продолжал Хидейк, — вы дождетесь моего возвращения и приведете себя в порядок. А потом мы вместе отправимся к одному достойному орку.
— Вместе?
— Как я и говорил, прогулки пойдут мне на пользу. И поверьте, я не стану вам обузой. К тому же, со мной Шаас.
Я осторожно скосил глаза в сторону книжного шкафа. Черная тень все также неподвижно маячила у полок, устремив в пространство золотистые искорки. И впрямь, «к тому же» было внушительное. Ну что ж, возражения в этот вечер не имели никакого смысла.
В недрах каждого большого города есть свои лабиринты — маленькие кварталы, намертво сплетшиеся в причудливый узор, — которые с большой неохотой впускают и с еще большей выпускают случайных прохожих. Но те, кто прожил там поколение — а то и не одно, — никогда не поймут, как можно здесь заблудиться. Спросите любого из них — и узнаете, что нагроможденные неровными рядами дома вовсе не безлики. У каждого есть своя история, которую собеседник, если вопрошающий сумеет расположить его к себе, поведает в красках столь ярких, что мало-помалу серый клубок старого квартала на глазах распустится и ляжет ровной, яркой нитью истории, которая всегда выведет познавшего ее туда, куда ему нужно.
В квартале Стихий, почти в самом центре Вимсберга, тоже притаился такой лабиринт, и вход в него — по традиции грязный и неприметный — скромно выглядывал из-за мастерской реквизита в Актерском переулке.
— Наступай осторожно, а то вся угваздаешься, — скомандовал Карл, протягивая Леморе руку. Девчонка с сердитым недоумением воззрилась на Тронутого и молча, одним быстрым прыжком, перемахнула здоровенную лужу. Алхимик только крякнул и грузно пошагал дальше. В наступающей темноте даже у привыкшей к прогулкам по крышам альвини череда одинаковых дощатых стен и дверей начала сливаться в единое пятно. Наверное, когда укрепившиеся после Раскола местные жители всерьез взялись за отстройку города, этот его кусок то ли забыли, то ли обошли стороной, окружив плотной коробкой каменных зданий. Чем-то деревянные улочки напомнили Леморе Рыбацкий квартал, но если там все дышало ненавистью и упадком, здесь ощущалось лишь холодное безразличие. Будто кусочек прошлого не просто замер посреди Морской столицы, но покрылся холодным серым льдом.
Но у Карла улица не вызвала никаких переживаний. Сегмент спустя он свернул в какой-то неприметный проулок и уверенно направился к двери, в которой, конечно же, не было ничего необычного.
Четыре быстрых удара. Пауза, один тяжелый удар. Короткая дробь из трех ударов. Карл отпустил молоток и ободряюще подмигнул юной воровке.
— Слышь, ты не бойся только, никто тебя не обидит. Главное — ничего не трогай и молчи.
— Вот уж радости-то, — не вынырнув до конца из раздумий брякнула Лемора, но осеклась — за дверью раздались шаги, створка приоткрылась, и неприветливый женский голос спросил:
— Райнхольм? Ты, что ли?
— А то не видишь, — гоготнул карлик. — Пропусти уже, здесь темно и холодно.
— Не помрешь. Кто это с тобой?
— Боевая подруга.
— Да ты сдурел, что ли? Какая еще подруга? Ты понимаешь, куда пришел?
— Понимаю, Ларра, понимаю. Но дело срочное. Я бы просто так не пришел, ты же меня знаешь.
— Знаю, — буркнула невидимая Ларра. Ненадолго в переулок вернулась тишина. — А ты ей глаза завязывал, когда сюда вел?
— Смеешься? Да она уже не помнит, как сюда добралась, правда, Лемора?
— А то… — полушепотом пробормотала заробевшая девчонка.
За дверью вновь замолчали, и надолго, но через несколько мгновений раздался едва слышный скрип, и в темной стене нарисовался еще более темный прямоугольник.
— Входите. Но учти, Райнхольм, за нее отвечаешь головой.
— Только это и учитываю, — огрызнулся карлик, яростно моргая в поглотившем их полумраке.
Они стояли в прихожей столь просторной, что ее с полным правом можно было бы назвать гостиной, не будь обстановка так бедна. Диван в облезлом чехле соседствовал с нелепой вешалкой для шляп, а в углу притулился книжный шкаф — пустой, если не считать двух-трех тонких брошюрок неясного содержания, сиротливо привалившихся друг к другу на верхней полке. Больше в комнате не было ничего.
Альвийские глаза Леморы быстро привыкли к полумраку, и она увидела Ларру — средних лет орчанку в строго покроя платье и переднике. Серьезные глаза, поджатые губы — неискушенному одушевленному вроде юной альвини она показалась бы уважаемой экономкой, но кто-то бы наверняка обратил внимание на слишком дорогую заколку в тугом пучке волос и золотой медальон на груди. Знак Вольных алхимиков — объятая пламенем реторта — делал своего обладателя поистине важной персоной в определенных кругах, однако Лемора и впрямь ничего не знала о тайном обществе фанатиков от науки, и потому просто помалкивала, навострив уши. Карл же немедленно перешел к делу:
— Ларра, а Файра не в городе?
Глаза «экономки» расширились.
— Не наглей, Райнхольм. Госпожа не покидает поместья, а если бы и решилась на такое, то никак не ради поездки в Вимсберг.
— Вот уж прямо… Многого ты не знаешь про свою госпожу, девочка. Да ладно тебе, ладно, — он примирительно воздел руки, глядя как исказилось лицо орчанки. — Кто за нее?
— Талита.
— Да ну? Вот повезло. Зови ее сюда.
— Знаешь, цвергольд, работать с тобой — истинное удовольствие, да простят меня сестры. Но разговаривать…
— Брось, Ларра. Тебя, помнится, саму было не заткнуть. Что с тобой стало?
— Повзрослела, — буркнула орчанка, прожигая карлика взглядом. Тот только вздохнул.
— Иногда я жалею, что Творец отмерил нам время такими разными стаканами. Ну, и не дал мне еще хотя бы метра росту.
— Захлопнись, — голос оставался суровым, но глаза Вольной потеплели. — Сиди тихо, я узнаю, захочет ли Талита лицезреть твою рожу.
Даже острые глаза Леморы не ухватили момент, когда Ларра сделала что-то со стеной, но внезапно в той появился ярко освещенный дверной проем. Растворив темный силуэт орчанки, дверь так же беззвучно и стремительно исчезла.
Лемора вытерла выступившие на заболевших глазах слезы.
— Дядька Карл…
— Нет, малыш, — тут же оборвал ее цвергольд, — все вопросы потом. Пока продолжай делать вид, будто тебя здесь нет. Но не отходи от меня ни на шаг.
Они едва присели на диван, когда комната вновь осветилась. Из сияющего проема высунулась орчанка и мотнула головой:
— Талита согласна встретиться. С тобой. А девчонку оставь здесь.
— Не могу, — заявил Карл. — Она — моя ученица. Перспективная.
— Ты ведь понимаешь, — нахмурилась Ларра, — что я могу проверить твои слова, причем быстро?
— Понимаю, — не моргнув признал цвергольд, — но попытаться должен был. Не хочу ее здесь оставлять.
— Да все путем, дядька Карл, — подала голос Лемора, — что мне тут сделается в пустой-то комнате? Переживу я без тебя оборот-другой.
— Я очень надеюсь, что меньше, девочка, — виновато проворчал Тронутый, жмурясь от яркого света. — Очень надеюсь.
Дверь вновь исчезла, отрезав Карла от пустой комнаты и оставшейся в ней альвини.
— Слушай, что вы с ней сделали? — Карл на мгновение остановился, изучая ставшую ровной стену с другой стороны. — Здесь же пять лет назад было здоровенное железное колесо, которое скрипело и кашляло, как старый дед.
— Магия, — лениво обронила Ларра. — Полозья и петли встроены прямо в стену и заряжены магами Земли и Воздуха. Сначала требовалось много энергии, но когда мы добавили преобразователь и охлаждающие трубки…
Уже двинувшийся было дальше карлик снова застыл, как вкопанный.
— Чи-иво? Так вот чем сейчас занимается Союз? А как же…
— Не нужно так орать. Прогресс не стоит на месте, Райнхольм, и как ты не пыжься, останавливаться он не собирается.
В коридоре было темно, лишь по краям застеленного железными пластинами пола змеились наполненные зеленым светящимся газом трубки. Яркости хватало, чтобы разглядеть дорогу, но стены — если они были — скрывались во мраке. Кое-где мерцающие линии гнулись или прерывались, отмечая повороты и перекрестки, но цвергольд и орчанка никуда не сворачивали.
— Но вы смешали магию и алхимию?!
— И что тебя удивляет? Если ты не заметил, Наука подчиняет один закон мироздания за другим. Если она обратилась к магии — значит, настала пора в полной мере использовать первоэлементы.
Стало светлее. Из мрака проступили высокие гладкие стены, в которых местами виднелись залитые непроглядной тьмой ниши и подобия дверных проемов.
— Вообще, я удивлена, — пробормотала Вольная. — Не думала, что ты — такой консерватор.
Борода Карла досадливо дрогнула, но ответить он не успел. Темнота окрасилась багровым, и они, наконец, свернули в другой коридор — короткий и залитый ровным красным светом. Он закончился тупиком, но цвергольд ничуть не удивился, когда часть стены отъехала в сторону и пропустила их в покои одной из самых преданных делу алхимии женщин Архипелага.
Лишенная, как и все Вольные алхимики, родовой приставки и фамилии, эта худая альвийка преклонных лет служила нынешней главе Союза так давно, так верно и так успешно, что личность следующей Файры не вызывала сомнений ни у кого из посвященных. Она была первой, кто не боялся мешать преданность Науке с бытовой смекалкой, и благодаря этому внесла немалый вклад в процветание общего дела, заслужив не только благоволение старой Файры, но уважение, — а кое-где и неприкрытую зависть — коллег.
При виде посетителей ее ресницы усталыми бабочками порхнули с глаз, открывая вошедшим взгляд, полный спокойного любопытства.
— Талита! — Карл придушил в зародыше нерожденный спор и радостно всплеснул руками. — Сколько лет, сколько зим!
— И не говори, Карл, — легкая хрипотца придавала низкому и все еще глубокому голосу альвийки какую-то таинственность. — Я уже начала тебя забывать.
— Да брось, — ухмыльнулся Карл, — мы же оба знаем, что это невозможно.
— Вот тут ты прав, — вернула улыбку Талита. — С чем пожаловал на сей раз?
Цвергольд немного замялся.
— Ты не поверишь, но с вопросами.
— И правда, верится с трудом. Никаких невероятных прожектов? Внезапных озарений? Великих идей? На тебя не похоже.
— Все меняется, Талита, все на свете. И, как я погляжу, не только у меня, — он потыкал пальцем куда-то в направлении двери, стараясь делать это не слишком резко. — Так уж вышло, что сегодня меня к вам пригнал не поиск ответов на вопросы вселенной, а обычная любознательность.
— Любопытство.
— Как скажешь. Вот оно и пригнало.
Губы альвийки смешливо дрогнули.
— Ну довольно, довольно вилять, Райнхольм. Помни, что я вижу тебя насквозь, и задавай свои вопросы.
— Легко. Вопрос первый. Давно ли Союз якшается с моими мерзкими родственничками?
— Что-о-о? — голос альвийки внезапно растерял теплые нотки и стал почти враждебным. — Ты в своем уме, Карл?
— В своем, но…
— Зато не в своем деле! Тебя это не касается.
— Талита, постой. — Тронутый успокаивающе выставил ладони. — Глазами лучше на врагов сверкай. Мы сколько уже друг друга знаем? Два десятка лет? Или все три? Я тебе хоть раз вредил?
— Так все же на свете меняется, правда?
— Уела, ничего не скажешь. Но послушай… говорю откровенно, от души — от твоих ответов зависит очень многое.
— Это не откровенно, цвергольд, это громко. Но я тебе все равно ничего не скажу… да подожди ты, — нетерпеливый взмах руки оборвал протестующую болтовню Карла, — дело тут не в доверии. Помнишь, я звала тебя в Союз?
— Ах вот оно что… — Тронутый против своей воли широко ухмыльнулся, но запястье альвийки снова нервически дернулось.
— Нет. Наоборот. Я хотела сказать, что если бы ты даже согласился, обсуждать заказы мы все равно бы не стали. Подобные вопросы решаются так высоко, что даже выскочка вроде тебя за два десятка лет до них бы не добрался… Что здесь смешного?
Карл лишь не отказал себе в удовольствии хихикнуть еще раз.
— Так это ж совсем другое дело! Давай тогда просто вычеркнем вопросы про Боргнафельд. Пусть хоть весь свой поганый остров разнесут, мне плевать. Сейчас в беде не они, а Вимсберг. И ты, кстати, раз не можешь отсюда убраться. Сыщики из цвергольдов, конечно, аховые, но алхимики совсем не слабые, и когда они пороются на пепелище, то — ставлю остатки бороды — непременно подумают о вас. Думаешь, я не прав?
— Нет, пытаюсь разобраться в твоей тираде. О каком взрыве речь?
— Скажи мне, дражайшая Талита, ты в последние дни вообще газеты читала? Весь город на ушах, а ты не в курсе, что посольство Боргнафельда взлетело на воздух?
— Не глупи. Конечно, я в курсе. А вот ты, похоже, не знаешь, что этот взрыв не был единственным, иначе понял бы мой вопрос.
— О… — Карл немного смутился. — Что ж получается, это я тут не читаю газет?
— Не падай духом, — мелькнула милостивой улыбкой альвийка, — об этом особо и не писали.
— И что рвануло?
— Какой-то притон. Кстати, недалеко от Рыбацкого. Хм… — внезапно тень набежала на лицо Вольной, — кажется, я начинаю понимать, что происходит. Но все равно ничего не могу тебе рассказать. И вообще, мастер Райнхольм, каким, все-таки, боком в эту мутную историю угодил ты?
— Да каким боком? По самые уши угодил, Талита, по самые уши. В последнее время жизнь такие фокусы вытворяет, что не знаешь, куда завтра заведет. Вот и завела. Кстати, не только меня, а весь город — нынче утром с Боргнафельда приперлась Гвардия, Магпол тоже на ушах стоит, так что мало теперь никому не покажется. Вот я и согласился помочь одному детективу…
На ровном лице альвийки появился бледный намек на удивление.
— Какому еще детективу?
— Есть тут одна ищейка, из наших, вимсбергских. Копается в этом деле, принца ищет. Если найдет — и Гвардия, и синие утихомирятся. И еще раз говорю — они не только для нас, Тронутых, опасны. Им сейчас любая тайна — как красные порты для быка, так что вам тоже достанется.
— Не пугай пуганную, Райнхольм. И не таких отваживали. Но ты прав. Мне нужно немного подумать, а ты посиди пока в прихожей. И скажи Ларре, чтобы нашла что-нибудь поесть тебе и девчонке, а потом пусть идет ко мне.
— Вот это дело! — повеселел цвергольд. — Надеюсь, едите вы тут не реагенты, потому что в брюхе у меня урчит давно и убедительно.
Красные лампы словно заливали коридор кровью. Рыжая борода Карла казалась в их свете едва ли не белой, а синий передник прислонившейся к какой-то трубе орчанки — багровым.
— Ну что, — Ларра закрыла маленькую книжицу, отправила ее в карман передника и качнулась прочь от стены, — уже уходишь?
— Не дождетесь, — ухмыльнулся карлик, — сообрази-ка нам с Леморой пожрать, а потом иди к Талите на инструктаж. Она как раз решает, что нам всем делать. И не затягивай — особенно со жрачкой, — он хитро подмигнул закипающей ученой, — а дорогу я сам найду, чай, не впервой впотьмах гулять.
И, оставив задохнувшуюся от подобной наглости орчанку переваривать его слова, улыбающийся до ушей Тронутый растворился во тьме.
Злорадно усмехающаяся Ларра с подносом еды, вид которой был куда хуже, чем запах, встретила его, печального и согбенного у закрытой двери.
— О ваших новомодных штучках я как-то позабыл, — виновато сообщил цвергольд. — Ты уж прости. Зашутился.
— Да брось, — развеселилась она, — ради такого выражения на твоей физиономии можно было и потерпеть.
— Дядька Карл!
Дверь отъехала в сторону, и Лемора, успевшая заскучать и встревожиться, радостно вскочила с дивана. Карл заулыбался.
— Все в порядке, малыш, я же говорил. Сейчас мы с тобой поедим, а там что-нибудь, да произойдет.
…Они доедали последние куски, когда в сияющем проеме показалась сама Талита и двое незнакомых Карлу юношей в фиолетовых мантиях. Пожилая Вольная приветливо кивнула Леморе и щелкнула пальцами. Один из молодых людей в несколько движений соорудил за ее спиной некую сложную конструкцию.
— Думаю, Карл, — альвийка изящно опустилась в получившееся кресло, — я нашла решение, от которого выиграем мы все. Я расскажу тебе о порохе, дам подозреваемого твоему детективу и приложу руку к сохранению репутации Союза.
— И ффе это ты придумала фа фтоль короткое время? Я даже доефть не уфпел, — восхищенно прочавкал цвергольд и сглотнул. — Кстати, для любителей ядов и взрывов у вас слишком вкусная кормежка.
— Подожди паясничать, Райнхольм, слушай внимательно, — построжела Вольная. — Не так давно, за пару дней до взрыва в посольстве, нас ограбили. Скажу по секрету, Союз и впрямь доставил в город… немного пороха. И кто-то сумел не только пронюхать об этом, но и ополовинить один из бочонков. Цыц! — прикрикнула она открывшего было рот Карла, — шутки кончились. И да, несколько бочонков пороха — это немного. Но даже одного бы хватило, чтобы превратить в труху каменное двухэтажное здание. Сдается мне, что и притон в Рыбацком взорвали тем же порохом. Наверное, вор оставил немного себе — может, на продажу, а может, еще для чего, — но где-то просчитался. Я отправляла туда двух своих искателей — они видели останки. Смотреть было особенно не на что — так, пятно сажи и пара пальцев. Судя по татуировке на запястье, это был один из портовых грузчиков, орк.
— То есть, уцелело еще и запястье?
— Да, к нашей удаче. Хотя зрелище было то еще. Скорее всего, кто-то подкупил мерзавца, но тот не донес часть ноши до склада, а заодно и до заказчика, на чем и погорел.
— Удачно сказала. Но как же, скажи на милость, вы его опознавали? Неужели Союз знает всех портовых грузчиков наперечет? Или вы просто ходили по городу и тыкали всем встречным в нос жареной рукой?
— Райнхольм, даю тебе честное слово: еще раз попробуешь повернуть разговор на какую-нибудь чепуху, он будет окончен.
Цвергольд осекся.
— Прости, — в его голосе звучало неподдельное раскаяние. — Что-то я сегодня сам не свой, башка так и пляшет. Видать, нервы шалят.
— Хаос в тебе шалит, — буркнула Талита, но продолжила. — То, что посольство взорвали нашим порохом, ясно было сразу. Мертвый грузчик убедил нас в этом окончательно. Но работал на кого-то, и мы, кажется, знаем, на кого.
— Я — само внимание.
— Мы зовем его Альбиносом. Он альв, причем очень старый. Рядом с ним даже такая старуха, как я, почувствует себя студенткой. Его волосы белы, как лунный свет, а глаза — черны как беззвездное небо. Когда он пришел сюда, мне было не по себе. А ведь ты знаешь, меня нелегко пронять.
— Знаю.
— Так знай и то, что именно Альбинос пришел покупать у нас порох. И говорил он от имени принца Тродда.
— Что?! — Карл выпучил глаза.
— Именно так. Ты прав, — Боргнафельд действительно собирался купить у нас взрывчатку. Но не получил ни мешка.
— Потому что Тродд пропал?
— Нет. Потому что мы уверены, что именно Альбинос украл наш порох.
— Поясни, — нездоровое карлово веселье наконец-то иссякло, и он слушал внимательно и серьезно. — Если ваш альбинос говорил от имени Тродда, то с чего вы взяли, что принц с этим не связан?
— Принц молод, но далеко не дурак. Он не первый раз обращается к нам, и не стал бы портить отношения. С Альбиносом же я до сих пор не встречалась, и, если бы не рекомендательное письмо от Тродда, разговор вообще бы не состоялся. Но все было как полагается — гербы, печати. Правда, никаких имен не называлось — просто «Подателю сего», но мне, признаться, и того хватило — узнавать покупателей еще ближе не в моих правилах. После того, как договор был подписан, мы отправили корабль за партией «Пещерного грома», но что произошло при разгрузке я уже говорила. А после взрыва в притоне Альбинос заявился снова. Я обвинила его в краже, и он почти не отпирался, словно ему было плевать на мой гнев и свою репутацию. Принялся юлить, а потом вдруг предложил продать ему порох по старой договоренности. И даже бровью не повел, когда я задрала цену. Нужно было тогда насторожиться, но нет — я была зла и хотела побыстрее со всем покончить. За что и поплатилась. Оборота после его ухода не прошло, как кто-то увел еще один бочонок.
— Как?
— Просто. Использовал магию. — Талита скривилась, словно заново пережив отчаяние той ночи. — Охранников было двое, так один до сих пор клянется, что поскользнулся, а второй после долгих расспросов смог припомнить только что в трюм задувал сильный ветер и прямо-таки сбивал с ног.
— Проще говоря, кто-то вырубил охрану и приделал пороху крылья.
— Проще и вернее. Пропажу обнаружили только наутро, но когда я отправила искателей, взорвалось посольство, и на улицах стало тесновато. Пришлось засунуть гордость поглубже и затаиться.
Полсегмента Карл молча шевелил морщинами на лбу.
— Итак, маг Воздуха по прозвищу Альбинос…
— Нет. Альбинос отмечен Водой.
— Не понял…
— Он — маг Воды, — терпеливо повторила альвийка, — воровал бочонок кто-то другой, но я готова поклясться, что этот кто-то работал на старика.
Карл выбрал прядь бороды подлиннее и отер им проступившие на лбу виноградины пота.
— Как мог бы сказать один мой знакомый детектив, хотя я никогда от него ничего подобного не слышал, а где же ваши доказательства?
— А тебе мало?
— Конечно, мало! — воскликнул Карл. — Мы тут, ясное дело, не в суде, но…
— Да подумай! — вскипела Талита. — Кто бы еще нашел нашу шхуну? Кто мог знать, что бочонок в трюме? Да кто вообще мог знать о существовании еще одного бочонка, как не одушевленный, который сам же его заказал, а потом передумал выкупать, сославшись на недостаток золота в посольстве?!
В отличие от сжавшейся в незаметный комок Леморы, Карл воспринял крик Вольной хладнокровно и внимательно. Словно и впрямь отвечая на каждый вопрос, он задумчиво кивал, и, наконец, поднял голову.
— Стоп. Вот она, нестыковочка. На пепелище я нашел следы только одного бочонка.
— Значит, — глаза Талиты сердито сузились, — второй все еще у него. Порох — вещь в хозяйстве полезная.
— Верю, — легко согласился цвергольд, — значит, будем считать, что останавливаться на одном взрыве он не собирается. Ладно, кроме того, что он альв-альбинос, что еще ты знаешь про вашего вора?
— Он любит одеваться в белое. На первую встречу приехал в костюме-тройке, на вторую — во фраке, причем ни разу их не обляпал даже в порту. Уж не знаю, магия это, или аккуратность. При нем белая же трость с простым шаром-набалдашником. А, и вот еще. С ним ящер.
— Ого…
— Обожди. Ящер какой-то странный — когда Альбинос поднимался на борт, тот ждал его у повозки.
— И впрямь странно. А кто же вынюхивал по углам врагов?
— Вот именно. Никто. Ну что, хватит тебе особых примет?
— Вполне, — при оставшихся нахмуренными бровях радостная улыбка Карла выглядела довольно сурово. — Слушай, Талита, еще просьбочка…
— Подожди немного. Я обещала тебе рассказать о порохе, дать подозреваемого и очистить нашу репутацию, помнишь?
— Та-а-ак? — глаза цвергольда подозрительно забегали.
— Так вот, очищать наше светлое имя отправится Ларра. И отправится она с тобой.
— А я-то думал, — обескуражено начал цвергольд, — куда она делась.
Воздух за его спиной дрогнул, и в комнате на миг стало очень светло.
Карл, обернувшись к двери в некотором смятении, закончил поворот полностью потрясенным, ибо у дверей стояла Ларра, но в каком виде!
Волосы орчанки, забранные в строгий пучок, спрятались в недрах фривольной шляпки без малейших следов вуали, на тулье которой удобно устроились впечатляющие алхимические очки с затемненными стеклами, столь же необходимые в лаборатории или мастерской, сколь вызывающе чуждые вне ее. Пошитое по последней моде особо смелых женщин платье цвета лаванды, начисто лишенное рукавов, от пояса и ниже превращалось в довольно пикантную юбку, смело облегавшую бедра, которая лишь у земли вспоминала о целомудрии и колокольчиком расходилась в стороны. Где-то посередине примостился вкривь и вкось зашнурованный корсет из толстой кожи, который крайне небрежно подходил к утягиванию талии, зато служил отличной прослойкой между спиной Ларры и еще одной необычной деталью ее костюма — объемистым округлым ранцем, по странной прихоти украшенном рюшками, нелепыми кружевными подушечками и милыми, но неуместными до нелепости ленточками и шнурками. С его правого бока свисал длинный фиолетовый зонтик, при каждом шаге бившийся о скромный, нацепленный лишь из уважения к традициям турнюр, к которому владелица, судя по одервеневшей спине, не привыкла.
— Творец всемогущий, — едва слышно выдохнул пораженный до глубины души Карл. — Ларра! Ты… Позволь спросить, коего проклятия…
— Ты же слышал, я отправляюсь с тобой, чего тут непонятного? — процедила орчанка, с неловкой гримасой пытаясь найти удобное положение для спины. — Не скажу, будто сейчас описаюсь от счастья, но приказы не обсуждаются.
— Да, но какого ляда ты так вырядилась?!
— А что не так? — янтарные глаза союзницы обиженно сузились.
— Вежливо говоря, все! Ну ладно, я не полезу в вопросы приличий — уж тут мне ли говорить! — но зачем тебе на улице защитные очки? И что за чемодан у тебя за спиной? Да мы там будем, как бесплатный цирк! Как, спрашивается, искать кого-то…
— Райнхольм, ты чего раскричался? — голос Талиты звенел от почти не скрываемого веселья. — Неужели ты не понял, как Ларра должна защитить честь Союза? Найти и примерно наказать мерзавца, укравшего порох, который, заметь, все еще при нем, при этом учтем, что цель отлично управляет водой, а в подручных у нее ходят ящер и маг воздуха. По-твоему, моей сестре надлежит отправляться с голыми руками?
— Я — специалист-взрыватель, Карл, — все еще хмуро буркнула орчанка, — и с огнем на «ты» безо всякой магии. Но только когда при мне этот арсенал, и потому вне этих стен мы с ним не расстаемся. Девушкам в Вимсберге никак нельзя без защиты.
— Талита! — несчастным голосом возопил Карл. — Ты знаешь, как я ее люблю и обожаю с ней работать, но неужели нельзя оставить наши отношения в лаборатории?!
— Нет, Райнхольм, никак нельзя. Союз всегда называл тебя своим другом, так что пора бы познаться в беде, которая, между прочим, и твоя тоже.
— Мощно задвинула, — проворчал Карл, высверливая взглядом дыры в снаряжении Ларры. — Ну, хоть зонтик взяла, будет, чем прикрыться от любопытных взглядов… и меня от дождя прикрыть, если что. А то заколебало мокнуть, бороду хоть выжи…
— Ты, Карл, извини, но от дождя я тебя спасать не буду, — внезапно ухмыльнулась союзница. — Талита, проверка оборудования.
— Разрешаю, — степенно кивнула пожилая альвийка.
Ловко цапнув зонтик через плечо, орчанка вытащила его из едва заметных пазов и, подняв шпилем к верху, нажала кнопку на рукояти. Вопреки ожиданиям карлика, зонт не раскрылся кружевным куполом. Вместо этого сверкнула искра, и стержень, оказавшийся полым, изрыгнул длинную струю пламени. В комнате резко потеплело.
В ту ночь луна решила отдохнуть и завернулась в толстое одеяло, сотканное ветром из густых грозовых туч. Закрыв единственный глаз, она сладко спала, оставив город мертвенно-синим взорам уличных фонарей. Мерный шорох и перестук тысяч водяных капель оттеснили прочь, задушили остальные звуки, завладев городом до самого утра. Впервые за долгое время Морская столица спокойно спала, и даже молнии далекой грозы не решались ее будить, сверкали робко и наспех, а гром рокотал тихим беззлобным ворчанием большого пса, прикорнувшего там, в укрытом чернильной пеленой океане.
Спал особняк Хидейка. Нервно, чутко — где-то тихонько суетились припозднившиеся слуги, где-то чертил и кроил снявший с меня не меньше сотни мерок портной, тискал краснеющую кухарку усталый повар, — но дрема душно и плотно наваливалась на дом, смежала веки, тянула вниз подбородки. И скоро все стихло, лишь змеились по саду бесшумные тени сторожевых лис.
Спал и я. Оставив в медном корыте грязь, пот и следы засохшей крови, бросив пришедшую в негодность одежду у порога, завернувшись в неимоверно мягкое одеяло и отпихнув раскаленную грелку — спал, да так крепко и вдохновенно, что старые знакомые, — мрачные грезы, — расползались прочь, не в силах меня потревожить.
Остался лишь дождь. Он щедро омыл Вимсберг, растворил смог и грязь, до блеска отмыл мостовые… И ушел прочь на недолгий покой, предоставив город самому себе.
…Мелкими затяжками я набивал горло едким дымом и смотрел вдаль, бездумно скользя взглядом по застывшим волнам утреннего тумана. Крыши Морской столицы щербатой акульей челюстью уходили к побережью. Прожигая белесое покрывало, они, одна за другой, выплескивали из труб густой дым разгоравшихся каминов и чадивших спросонья печей. Сизое марево, с которым не всегда справлялся и проливной дождь, не глядя расправилось с нежными хлопьями рассветной дымки и привычно растеклось по улицам.
Просыпаясь, оставшийся без ночи город всеми силами противился подступавшему утру, но тщетно — легкое розовое сияние на горизонте уверенно превращалось в дневной свет. Вскоре оборону держала лишь труба сталеплавильного завода. В отчаянном порыве вернуть небу блаженную темноту, она изрыгнула клуб черной мглы, но его разодрали в клочья порывы налетевшего с океана ветра.
Я старательно повозил останками сигареты в деревянной пепельнице и, дрожа от холода, вернулся в комнату. Пока я спал, вделанные в стену крючья обросли вешалками, на одной из которых висел неброский, но добротный с виду коричневый костюм, а на второй — мои плащ и шляпа, чистые до неузнаваемости.
Старый добрый плащ, верно служивший мне в горе и в радости, украшала крупная, хотя и удачно подобранная заплата. Я горестно поцокал языком, оценив трагедию — вещь была безнадежно испорчена, но о покупке нового в ближайшее время думать не приходилось. Когда по звонку прибежал слуга, я уже был полностью готов и нетерпеливо вертел в руках шляпу.
— Хозяин не вернулся?
— Никак нет. — Заспанный лакей поставил на столик крохотную чашку укрытого паром кофе. — А вы, мастер, никак уходить собрались?
— Точно. И знаешь, что? Дуй-ка ты, милейший, за извозчиком.
Хидейк вернется лишь к обеду, Карл обещал освободиться не раньше вечера. Мне оставалось сидеть и чахнуть от тоски в роскошном и очень скучном особняке альва, или воспользоваться случаем и получить ответы на пару пусть и не главных, но от того не менее острых вопросов.
— Куда прикажете? — слуга безропотно развернулся к двери.
— К Университету! Эй, стой! — паренек, едва начав разгон, резко остановился. Вот это выучка… — Погоди. Как хозяин вернется, передай, чтоб не волновался — я скоро буду. А сам вот что — когда я уеду, сгоняй в Актерский переулок, найди кабак «Выеденное яйцо», спроси там цвергольда Карла Райнхольма. Запомнишь?
— От чего ж не запомнить, — пожал плечами слуга, — памятью Творец не обидел. Карл Райнхольм, кабак «Выеденное яйцо», Актерский переулок. Что сказать?
— Скажи, что я буду не раньше… Хотя знаешь, что? — я решил не рисковать. — Передай ему записку. Не найдешь самого карлика — отдай кабатчику Андерсу… Кривому. Пусть он передаст. Запомнишь?
— Говорю же — памятью не обижен. — Парень внезапно поскучнел и задумался, почесывая подбородок. Ну что ж, его правда — следить за благополучием гостя — одно, а бегать для него по городу — совсем другое.
— Держи, — я протянул пару медяков, — чтоб не зря бегал.
Слуга изогнулся, перемешав поклон с разбегом, и рванулся было к двери, но я цапнул его за шиворот.
— Да стой ты, торопыга. Записку забыл.
Верный блокнот стал на страницу тоньше, и слуга, наконец, умчался прочь, унося в кармане простое, но понятное послание: «Иду по следу. Если не приду вечером — жди дольше. Брокк.»
Взъерошенное спросонья небо ворочалось наверху, выставляя в просвет между крышами то косматую тучу, то случайную улыбку солнечного луча. Я прижимался лбом к оконному стеклу и, позволив взгляду свободно гулять по чужим балконам, мечтал, чтобы поездка длилась как можно дольше. Что бы там ни говорила озабоченная благополучием подопечных Карина, мысль о падком на Тронутых подростков профессоре вызывала лишь омерзение, и я представления не имел, как начать разговор с отвратительным мне заранее субъектом.
Спокойная тишина Восточного простенка мало-помалу наливалась шумом толпы — повозка приближалась к проспекту Надежды. Сверкнул, слепя, солнечный луч, запутавшийся прутьях балконной решетки. Пока я отчаянно моргал, рокот булыжников под колесами сменился ровным шорохом брусчатки. Ресницы быстро справились со слезами, за которыми вовсю мельтешила уличная жизнь. Рабочее утро было в самом разгаре, но горожане, торопясь урвать кусочек радости от редкого солнечного дня, находили множество причин выйти на улицу. Четыре девчонки-ткачихи, оживленно болтая, чересчур внимательно смотрели на просвет новый кусок тонкого белого сукна. Городовой в коричневом мундире привалился к газетному киоску и блаженно жмурился под козырьком фуражки. Его пальцы, которым в кои-то веки было тепло и сухо, лениво перебирали красные кисти на эфесе сабли. Даже студенты, что прятались в тени раскидистого каштана и раз за разом пускали по кругу бутыль с чем-то мутным, разрывались между страхом разоблачения и желанием в полной мере насладиться неожиданным даром природы.
Я еще раз как следует проморгался, выгоняя из глаз последние светлые пятна, и полистал блокнот. Интересно, почему Молтбафф перестал наведываться в цирк? В избавление от порока я не верил — только не в Вимсберге. Если только что-то не изменило жизнь профессора, не перевернуло ее с головы на ноги… Но версия с бегством пожилого сластолюбца казалась сильнее. Неведомо, какие еще необычные страсти владели его душой. А за любую похоть приходится платить, и как знать, не получил ли профессор такой счет, что пришлось бежать из города? Я даже начал придумывать причины для бегства, сочинив несколько совсем уж жутких историй, но быстро себя оборвал. Тратить время на бесполезный плач по нравам не хотелось.
Колеса вновь мелко затряслись, запрыгали по булыжникам. Камни для брусчатки были дороги. Некогда Ратуша предоставила гостям города выбор — платить налог на въезд монетой, или же камнями для городских мостовых. Не знаю, рассчитывали ли они на такую прибыль, но дороги от нового закона выиграли куда больше, чем казна.
Через боковые окна я видел лишь заскользившие вдоль повозки стены домов — кажется, мы въехали в один из Гостиничных переулков. Через недра местных кварталов, где строилось большинство приличных городских гостиниц, за две сотни лет прошло несметное количество приезжих богатеев. Но близость Университета сыграла свою роль — уютные скверы и тихие дворики облюбовала подрастающая городская интеллигенция. Полицейское управление уже не первый год собиралось увеличить число городовых в переулках, да всякий раз находило личному составу задачи поважнее. Студенты, конечно, любили пошуметь, но в целом были безобидны.
С непривычки меня растрясло. В висках возникла и покатилась по черепу боль. Я раздраженно мотнул головой, но тщетно — ни новых мыслей, ни облегчения. Тягучий свист за окном превратил страдания в настоящую пытку — какой-то юнец с початой бутылкой вольготно развалился в милой маленькой беседке. Его добрые соловые глаза умиленно щурились на высокородную альвийку с комнатным лисенком на поводке — ее замысловатая прическа как раз проплывала перед окном повозки. И если дама словно не заметила нахала, то зверек разразился таким писклявым и заливистым лаем, что я, не думая о вежливости, дернул вниз завизжавший кожаный полог. Солнечный день солнечным днем, но я внезапно соскучился по дождливой тишине.
Все звуки мира сжались до глухого стука колес и легкого поскрипывания колымаги. Я закрыл глаза и откинулся на сиденье, усилием воли прогнав мысли о предстоящем разговоре. Хватит. Решу все на месте. Успокоенный этой простой по своей сути мыслью, я как-то незаметно задремал.
Нарастающий шум за окном деликатно проник в дремоту и уничтожил ее изнутри. Моргнув, я потянулся к противоположной стене, осторожно приоткрыл полог и снова зажмурился — от бежавшего снаружи узора зарябило в глазах. Две слезинки спустя веки согласились открыться, и затейливое переплетение железных кружев превратилось в университетский забор — мы были почти на месте. Повозку качнуло, и за окном, стремительно удаляясь, замелькала спина хидейкова слуги. Юный хитрец проделал большую часть пути на запятках моей же повозки.
Я охлопал карманы. Блокнот с собой, кошелек тоже. А вот оружия не было, так что если Молтбафф полезет в драку… Хотя с чего бы ему? И к тому же, зачем мне нож в драке с простым преподавателем?
Извозчик получил плату и уехал прочь, а я как следует потянулся, расправил затекшие плечи и вдоволь похрустел костями, от чего прохожую старушку аж передернуло. Огляделся.
С закрытием городских ворот иссяк поток приезжающих и уезжающих одушевленных, и проспект Спасения опустел. Редкие прохожие с закрытыми зонтами наизготовку поглядывали на безоблачное небо и недоверчиво качали головами. На другой стороне, прячась за угол, двое студентов-прогульщиков спешно курили одну на двоих сигарету, жадно затягиваясь и судорожно пихая чинарик в руки товарища.
Я надвинул шляпу поглубже и направился к переплетению трех невообразимо искривленных арок. По крайней мере, на первый взгляд казалось, будто их именно три. Проходя под невозможно изогнувшимися сводами, я на мгновение ощутил, что заблудился на крохотном пятачке неведомого пространства. Направление вдруг потеряло всякий смысл, а чувство времени резко притупилось. Но еще один шаг — и ощущение прошло. Университет стоял передо мной во всей красе.
Несмотря на то, что главный корпус был широк, приземист и покрыт гладкими наростами аудиторий, первыми в глаза все-таки бросались высоченные иглы факультетов Стихий. Четыре башни прокалывали основное здание строго по сторонам света. По правде говоря, я не помнил, какая стихия какому направлению соответствовала, но нимало по этому поводу не переживал. Пытаясь разложить спутавшиеся мысли по полкам или хотя бы утрамбовать их, я дошел до входа и ничуть не удивился, когда дверь открылась будто бы сама собой.
Университетский вахтер гордился своими пышными усами — заслуженно и очень деятельно. Все время, пока я шел к нему от дверей до уютной конторки темного дерева, он оглаживал и поправлял эти произведения парикмахерского… да что там, подлинно архитектурного искусства. Пару раз он, изумив меня сверх возможного, полуукрадкой пробежался по ним миниатюрной расческой. И следовало видеть, как этот в высшей степени достойный одушевленный, не испытывая, очевидно, никаких затруднений, умудрялся выполнять и прямые свои обязанности. Не останавливая рук, он разбрасывал по сторонам цепкие взгляды, щедро одаривая ими всех входящих и праздношатающихся одушевленных — только искорки вспыхивали на стеклах очков, полускрытых козырьком форменной фуражки.
До последнего мига я был уверен, что такие усы могут быть лишь у альва, но вахтер оказался ярко выраженным человеком.
— Утро доброе, милейший, — прежде чем подарить улыбку усачу, я вспомнил о том, как хорошо выспался, и напитал ее воспоминаниями о пережитом счастье. Получилось крайне дружелюбно.
— Добрейшее, — важно согласился вахтер, но развивать тему дальше не соблаговолил и решительно повернул к делу. — Чем могу?
— Сейцелем Молтбаффом, — сыграл я словами. — В какой аудитории его можно найти?
— Боюсь, — усы нерадостно дернулись вниз, — ни в какой. Профессор Молтбафф в отпуске. А вы, прошу прощения, с какой целью интересуетесь?
— С самой что ни на есть важной, — я напустил на лицо соответствующее выражение и пошарил в кармане. — Только позвольте мне ее не озвучивать. Уж слишком тонкая и серьезная… — раскрытое удостоверение легонько хлопнулось о стол бдительного охранника, — …ситуация.
Едва взглянув на синие печати, вахтер сурово свел брови на переносице.
— Частный детектив, значит? Неужто мастер Молтбафф взялся за старое?
— Смотря о каком старом речь, — осторожно уклонился я.
— Ну… я, право, — усы нервно задрожали, — в самом деле, как же… Знаете ли, ходили слухи…
— Полноте, милейший, — я спешно выпустил на лицо ободряющую улыбку, — уж мне-то вы можете сказать все, что угодно.
Впервые за последние дни мне встретился одушевленный, который и впрямь что-то знал.
— Ну, знаете ли… Только учтите, — и без того румяные щеки вахтера стремительно темнели, — я-то лично никуда со свечой не подглядывал, просто слышал… всякое.
— Смелее, — во всем мире в тот момент не было слушателя внимательнее и участливее меня. — Что же говорят в народе?
Лицо вахтера приобрело мятущееся выражение.
— Вы же понимаете, сведения эти крайне деликатные…
— Я, поверьте, с другими и не работаю.
Усы на мгновение застыли и вдруг взорвались отчаянным шепотом.
— Ну что ж, скажу, но уж вы, мастер… — он еще раз скользнул прищуром по удостоверению, — Брокк, не подведите. Чтоб никому ни-ни, вы же понимаете… Дело деликатное. Сколько я мастера Молтбаффа помню, все время он был строгий такой, с женским полом — скромен, даже чересчур. Студентов держал в узде, они при нем чуть ли не по струнке ходили. Но ведь поди ж ты — пронесся тут намедни слушок…
— Намедни — это когда? — уточнил утомленный анонсами я.
— Намедни — это намедни, — нахмурился вахтер, почесывая лоб. — Точно не упомню, но с месяц, а то и полтора назад кто-то обмолвился, будто профессор вечерами девиц легкомысленных посещает, да не простых, а Тронутых!
— Фу! Не может быть! — Я без труда подыграл ему, изобразив на лице крайнее отвращение.
— Может и не может, — азартно сверкая глазами продолжил вахтер, — а только против молвы мастер Молтбафф не выстоял. Да не сказать, чтобы очень уж он и пытался — руки опустил, лицо сделал постное и отрицать ничего не стал, так что, считай, признался. Сверху на него стали смотреть косо, снизу — студенты, то есть, — со смешками. Пару недель профессор держался, давил тоску, а потом запил. Мое-то дело маленькое — за входом присматривать, но ведь у входа-то все поговорить и останавливаются, — усы вспушились, прикрывая затаенную гордость, — вот я и слышу… всякое. — Вахтер остановился перевести дух, и я немедленно заполнил паузу.
— Так что же, лекции он больше не читал?
— Читал, — откашлявшись, махнул рукой усач, — только реже. Его же к молодняку пускать перестали… Постойте! Вы к кому?
Пока он, одарив меня извиняющимся взглядом, чинно шествовал к новому незнакомому посетителю, я достал из кармана блокнот и принялся спешно покрывать бумагу выжимками из сбивчивого вахтерского рассказа. К возвращению собеседника я вусмерть расчеркал целую страницу, но свел-таки слова усатого привратника со скупым на подробности рассказом Карины. Выходило, что профессор прекратил визиты в цирк как раз когда в Университете узнали о его пристрастиях. Если бы у шантажа был запах, сейчас бы ощутимо засмердело.
— Прошу великодушно извинить, — чем-то довольный вахтер, демонстративно не заглядывая в блокнот, обошел меня и принялся степенно оглаживать усы. — Работа превыше всего.
— Прекрасно вас понимаю, — рассеянно ухмыльнулся я. — Так вернемся же к разговору. Итак, месяц назад…
— Да-да, месяц назад. В общем, мастер Молтбафф, позвольте сказать личное, отреагировал на скандал недостойно. Он как будто вообще перестал следить за собой. Не буду говорить о небритом лице и помятом сюртуке, но от него, прошу прощения, воняло! Каждый раз мне не хотелось пускать профессора в Университет, но лекции же никто не отменял. Конечно, как я уже сказал, преподавать в младших группах запретили напрочь, но старшие классы и факультативы он худо-бедно вел.
— Лучше ему, я так понимаю, не становилось?
— Правильно понимаете. Угасла душа, на глазах угасла. Появлялся все реже, выглядел все хуже, хотя казалось бы — куда дальше? А поди ж ты… Заговариваться начал — подчас мог стоять по пол-оборота, глядеть в стенку и бормотать что-то. И это только здесь. Представляю, как он чудил после работы. Хотя… кто-то его, говорят, видел в порту, вроде, у какого-то кабака. А может и в самом кабаке — кто ж признается, что внутрь заходит?
— А что он бормотал вы, конечно, не слышали?
— Когда со стеной-то разговаривал? Не слышал, — печально подвигал бровями вахтер. — Но как-то он и со мной заговорил. Ух, я и натерпелся…
Я закончил царапать в блокноте «замечен у кабака в порту» и вскинулся.
— Так-так? Он вас напугал?
— Не то слово! Я как раз на смену заступил, вышел с первым ударом колокола, едва, почитай, глаза продрал. Сторожа проводил, только дверь закрывать собрался — а тут мастер Молтбафф вваливается не пойми откуда. Уж на что я не из пугливых, и то едва не подпрыгнул, а он дверь рукой подпер и смотрит. Я сказать что-нибудь пытаюсь и не могу от страха — он же будто спит, только с открытыми глазами. И лицо — у мертвецов и то румянца больше. Поцарапанный какой-то весь, в синяках… Хвала Творцу, в гляделки мы недолго играли, он, все-таки, в штате, я его пропустить обязан.
— А когда это было, точнее не припомните? — я говорил негромко и осторожно, опасаясь случайно спугнуть вахтерское вдохновение. Впрочем, это сделали за меня.
— Момент, детектив, служба зовет. Любезнейшая! Вы к кому? — Он резво метнулся к некоей растерянной даме в светлом плаще.
Я нетерпеливо побарабанил пальцами по конторке. Экая же выпала удача — нужные сведения лились потоком, да еще и без надобности разговаривать с заочно неприятным субъектом.
— Так когда же все это случилось? — Я едва не рванулся навстречу возвращавшемуся вахтеру, но сдержался.
— Когда… Неделю-полторы назад. Вроде того.
— И мастер Молтбафф в то утро никак не объяснил свой ранний визит?
— Нет. Болтал он много и на редкость громко, только знаете, мастер Брокк, лучше бы он молчал, а то и вовсе не приходил. Напугал до колик, честное слово.
— Но вы же запомнили, что он говорил?
— Запомнил, как не запомнить. Я этот его голос еще долго вспоминать буду, уж поверьте. Стоял профессор прямо здесь, где вы стоите, смотрел на меня своим мертвяцким взглядом, а потом спрашивает: «Что, мол, и ты, Рикард, меня сволочью считаешь?» А Рикард — это, стало быть, я. Ну, я и отвечаю: «что вы, мастер Молтбафф, как можно?», а он: «да брось, я по лицу вижу». Представляете? Что он там у меня на лице разглядел, если я изо всех сил не дышать пытался? Мало того, что он мне, простите, тыкал, так еще и эдакое панибратство! Я, право, не знал, что сказать. А он понес какую-то уж совершенную околесицу. Все твердил, что какой-то альв его уничтожил. То ли увел, то ли погубил его лучших учеников.
— Что же за альв такой? — карандаш стремительно терял грифель.
— Вы не поверите, мастер, а я его о том же и спросил. Уж не знаю, с чего вдруг меня любопытство разобрало, только я возьми, да ляпни: «что же это за альв такой?» — усы испуганно дернулись, — а мастер Сейцель как заорет: «О-о-о, это страшная душа!» и давай злиться и поминать Проклятых. Тут у меня внутри со страху как что-то оборвалось, и слушать я перестал. Так что не знаю, кто там, и знать не хочу. Но знаете, что я вам скажу, детектив? Понятия не имею, что за злодей мастеру Молтбаффу жизнь испортил, но если та шайка к нему ушла — туда бы им и дорога.
— Куда? — я слегка запутался в скомкавшейся на миг речи вахтера.
— А куда подальше от нашего Университета. Видели бы вы их — кошмары ночью и то краше снятся. Смотрят на тебя — и понимаешь: ненавидят. Таким дай волю — они нас, нормальных, со свету вмиг сживут.
— Нас — нормальных? — насторожился я, — так что же, его лучшие ученики…
— Все сплошь Тронутые! — закивал вахтер. — О том и речь. Мастер Сейцель только и делал, что с ними возился. Факультатив специальный для них организовал. Я, помнится, раз пять видел, как он кому-нибудь рассказывал, какие они молодцы. Вот только сдается мне, не магии он их учил. Ну, или ей тоже, но только для отвода глаз.
— Тогда чему же? — Я на мгновение переложил карандаш в левую руку и несколько раз быстро сжал и разжал пальцы.
— Жить он их учил. Приспосабливаться. Как-то им аудитории не досталось, так они прямо вон там и сидели, — он показал на длинную скамью у гардероба, — я и услышал кое-что. Мастер Молтбафф долго говорил, и совсем не об учебе — хорошо говорил, аж за душу брало. Что, мол, недуг каждого — настоящий дар Творца, испытание свыше. О кротости говорил, о смирении… Как же там было… Вроде бы «каждая душа тянется к прочим, и препятствовать ей — худший грех для одушевленного». Ну, или как-то так. Я, мастер Брокк, таких речей с самой воскресной школы не слыхал. Еще б ему слушателей подобающих, а не этих…
Знаете ведь, как бывает? Вот есть Тронутые — даже Измененные, — нормальные. Ведут себя тихо, скромно, забываешь порой, что у них души набекрень или рук больше чем надо. А эти — настоящее хулиганье! Особенно одна парочка — Гист и Хротлин, с ними вообще никакого сладу не было. Оба перестарки, поступили поздно, учились медленно — мне их физиономии надоели хуже горькой редьки. Говорят, что проклятого альвеныша собственная родня наследства лишила и к нам прогнала. И, небось, за дело. Прошу… Ох…
Глаза усача округлились, и он вновь заскользил к дверям, но на сей раз как-то неуверенно. Я посмотрел ему вслед и вздрогнул. В плохо освещенном университетском вестибюле синий плащ магпола казался случайно залетевшей в помещение тучей, в лоскутах которой поблескивала текучая молния маски. Безразличный взгляд из ее глубин походя столкнулся с моим и, описав полуокружность, вернулся к вахтеру, который, старательно прямя спину, уже тараторил нечто подобострастное.
Я постарался выкинуть слугу Порядка из головы и быстро дописал в блокнот: «профессор — Трнт и Изм., факультативы, особая группа». Подумал и приписал «Гист и Хротлин». И мысленно хлопнул себя по лбу.
Возвращение вахтера я встретил, едва не поскуливая от нетерпения.
— Прошу прощения, но вы сказали «Гист», я не ослышался? Альвеныш — это он?
— О том и говорю. — Речь усача стала какой-то рассеянной. Он то и дело косился на вход, где, впрочем, из синего остался только гобелен, затейливая вязь на котором повествовала, кажется, о становлении факультета Воды. — То есть… да. Гист. А дружок его, Хротлин, — тот из орков. Парой все время ходили. Альвеныш задирает кого-то, а орчонок на подхвате. Псих он, этот Хротлин, вот что я вам скажу. Уф, — усы на мгновение взъерошились, но тут же опали под стремительным взмахом расчески, — как его вспоминаю, так вздрагиваю. Взгляд у него был такой… тяжелый, недобрый. Смотрит — и понимаешь: этот убьет — недорого возьмет. Вот от души говорю — хорошо, что классу этому особому конец пришел. Они, конечно, студенты, хотя и Хаосом меченные, но что-то их давно не видно. То ли господин Сейцель правду про того альва говорил, то ли прознали в деканате об их безобразиях, да отчислили, наконец.
— Ага-а, — промычал я, замирая от восторга и выводя «факультет прикрыли». — А остальных студентов Молтбаффа не припомните?
— Ой, да куда мне? Я и не запоминал никогда. В лицо помню, я почти всех студентов помню, а вот по именам…
— Что, неужели так много? — Гист мертв, с Хротлином я, к счастью, не знаком, но если они все — одна компания, хорошо бы знать, с кем еще придется столкнуться.
— Куда там… Четверо их было сначала, потом пятый присоединился. Юный мастер Фейгерт, тяжелой судьбы парнишка. Измененный, причем тряхнуло-то его, когда совсем уже в разум вошел. Беда, ох, беда…
— А еще двое?
— А еще двое, видать, лучшими не были. Как их зовут — не припомню, но на лекции они до сих пор ходят, и, кажется, по учителю не скучают.
— Позвольте вашу руку, Рикард, — радостно сказал я. — Если бы вы знали, как сильно сейчас помогли! — Я вдруг понял, что кипевшая в жилах ядреная смесь нетерпения и счастья была тем самым рабочим азартом, который, как мне казалось, уже несколько лет задыхался на задворках души под гнетом рутины.
— Ну что вы, право слово! Очень был рад… — смущенный вахтер неловко помял мне ладонь и сделал вид, что страшно занят. Я залихватски махнул шляпой и бодро зашагал к дверям.
Инспектору хватило такта дать мне отойти на сотню метров от выхода и только потом устроить очередное вторжение в мою жизнь. Над аккуратным газоном кляксой проступил синий плащ, и, пока я удивленно моргал, магпол сделал несколько скупых и резких пассов, зримо всколыхнувших воздух вокруг нас.
— Прошу за мной, — бесстрастно прошелестела маска, — инспектор ждет.
Под покровом невидимости мы неторопливо прошествовали к знакомому паромобилю.
— Доброе утро, Брокк, — широкая спина пришла в движение задолго до того, как массивная туша повернулась ко мне лицом. — Как продвигается расследование?
Я не стал ничего скрывать. Загадка Хидейка оставалась неразгаданной, а в деле о пропавшем принце магическая полиция могла оказаться ценным союзником. Поэтому я удобно устроился в паромобильном кресле и, периодически поглядывая в блокнот, пересказал инспектору рассказ вахтера.
— Что планируете делать теперь?
— Для начала — встретиться с Хидейком и обсудить дальнейшие планы, а позже поговорить с парой информаторов…
— Хорошо, Брокк, я вас понял. Поступим так — чтобы не терять время, профессора найдем мы. Уверен, он расскажет все, что знает о загадочном недоброжелателе и своих… необычных учениках. Я постараюсь прислать вам весточку, если вдруг обнаружится что-то полезное. Что-то не так?
Я опомнился и убрал с лица глупое удивление.
— Не знаю, с чего начать. Может, с вашего внезапного дружелюбия?
— Брокк, — по маске пробежала легкая рябь, — не знаю, что вы себе напридумывали, но мы вам не враги и никогда ими не были. Откровенничать, конечно, не стану, просто знайте — мы не меньше вашего ждем возвращения принца и сделаем все возможное, чтобы оно состоялось. Примите это к сведению и верните себе деловой вид. Ну, и расскажите, что за дела у вас с Тронутым цвергольдом и его юной подружкой-воровкой?
Сердце екнуло. Я не сомневался, что нахожусь под колпаком, но до сих пор не представлял, какой он узкий.
— Они тоже копают это дело… с другой стороны.
— Сегодня их видели у вимсбергской штаб-квартиры Вольных алхимиков, — кажется, инспектор даже не издевался. — Насколько я понимаю, цвергольд задействовал профессиональные связи. Да успокойтесь вы, наконец, Брокк. Тронутые алхимики нас не интересуют. Мы занимаемся Тронутыми-магами и только ими. И примите дружеский совет — когда в следующий раз захотите соврать — не нужно. Ни к чему хорошему это не приведет.
Значит, про девчонку он знает, а про ее секрет — нет. Ощущая себя преступником, я подавил сильнейшее желание немедленно выложить всю правду и понуро кивнул.
— Вот и ладно, — басовито прожурчала маска. — Ну что ж, не смею вас задерживать. С вами свяжутся.
Пару раз подпрыгнув на расшатавшихся булыжниках мостовой, паромобиль умчался прочь, а я, попрощавшись с приподнятым настроением, отправился на поиски извозчика. Вдыхая густой и влажный воздух, я вдруг понял, что дождь вот-вот вернется. И угадал — не прошло сегмента, как небо набухло тучами и привычно залилось холодными безразличными слезами.
Путь был недолог, но Хидейк, решимость которого была куда сильнее изможденного тела, успел насчитать лишь десяток мерных покачиваний кареты, прежде чем сон исподтишка обволок его и утащил на окраины мира грез. Там, в слепяще-едких клубах серого дыма, альв брел по бесконечной дороге среди невидимых деревьев, а где-то в ветвях змеился кошмар с лицом недавнего убийцы. Из пустых глаза мертвеца сочился мутный туман, а ввалившийся рот раздирали беззвучные проклятия. Больше всего на свете Хидейку хотелось опустить голову, но он понимал, как понимают лишь спящие, что шея не послушается. Ничто не ждало впереди, и ничто не могло его спасти.
Кроме, пожалуй, толчка кареты, возвестившего об окончании поездки. Тоскливый дымный лес бесследно растворился в вечернем воздухе, и альв, опершись на вовремя возникшую руку кучера, сошел на мягкую, влажную от дождя лужайку, которая казалась родной сестрой его собственной. Что, конечно, было немудрено, ведь за обеими ухаживал один и тот же садовник. Хозяин усадьбы с давних пор дружил с Хидейком и очень ценил установившуюся промеж них традицию одалживать особо одаренных слуг.
Громоздкий посох остался в карете, а на его месте в руке юноши возник строгого фасона, хотя и чуть округлый зонт. Чуть впереди сумерки пугливо обтекали блестевший от воды черный плащ Шааса. Казалось, телохранитель застывал без движения, но проходило несколько мгновений — и он оказывался в ином месте, в иной позе и смотрел на мир под иным углом. После третьего рывка альв почувствовал, как в голове становится пусто и гулко.
— Шаас… — старательно укрощая собственный голос каркнул он. — Ты не мог бы… не так мелькать?
Ящер даже не подал виду, что слышал хозяина, и Хидейк, головокружение которого грозило перерасти в тошноту, до половины прикрыл лицо зонтом и двинулся вперед по тропинке, освещенной уютными фонариками. Чья-то педантичная рука расставила крохотные светильники на равном расстоянии друг от друга и сделала все, чтобы ни одна сила этого мира не поколебала гармонии мерцающих линий. На столбах, основания которых покрывал искусный орнамент, висели старшие товарищи фонариков, намертво сросшиеся с едва заметной паутиной газовых трубок. Чем ближе подступала ночь, тем ярче освещалась дорога, и вскоре молотка на двери усадьбы коснулась сначала непомерно длинная тень, а чуть позже и бледная рука позднего гостя.
Подобострастный слуга, лучась счастьем, проводил избавленного от намокшего-таки плаща юношу в зал, где навстречу ему из кресла плавно восстал хозяин дома — столь же молодой альв в белой рубашке и таких же белых, но уступавших ей чистотой штанах для верховой езды. Черные и блестящие волосы были забраны в длинный хвост, лишь расплескалось по плечам несколько прядей, немного не дотянувшись до кончиков длинных, свитых в по-восточному тонкие жгуты усов. Его можно было бы назвать болезненно худым, но каждое скупое движение дышало затаенной силой и прытью дикого зверя, сытого и спокойного до тех пор, пока он лежит, отдыхая, в своем надежно защищенном от тягот внешнего мира логове.
Но дикие звери лишены разума, а значит и друзей. У хозяина дома же было и то, и другое. Хидейк улыбнулся, пожимая протянутую руку.
— Добрый вечер, Хамед.
— Хидейк. Рад вас видеть. Хотя, признаться, вы застали меня врасплох. Я сейчас же прикажу поварам что-нибудь состряпать.
— Оставьте, любезный мой Хамед, я вовсе не голоден.
— Вот уж, право, оставьте сами. Вы посещаете меня так редко, что глупо будет не распить за встречу что-нибудь старое и крепкое, что невозможно подать без правильного окружения. — Он дернул за едва заметный шнур и, приглашающе махнув рукой, направился вглубь дома, туда, где едва тронутый газовыми лампами полумрак коридора растворялся в теплом каминном свете из дверей гостиной. Мимо него едва заметной тенью скользнул по стене ящер, но хозяин дома лишь привычным движением посторонился. — А пока мы будем ждать, не желаете ли чашку чаю?
— Лучше кофе, — сдержанно улыбнулся Хидейк. — Признаться, в последние дни я сам не свой. Бессонница.
— Вы и впрямь изрядно бледны. А я было отнес это на счет мерзостной жижи, которую в этой клоаке зовут воздухом, — Хамед бросил полный ненависти взгляд на город за окном, но тут же вернул лицу спокойный и безразличный вид. Хидейк приблизился, и какое-то время они молча смотрели, как погружается в пелену сумерек недвижный вокзал. Мокрые черные громады паровозов, сиротливо съежившись, встречали подступающий мрак.
— Этот дождь здесь, кажется, прижился, — заметил Хидейк, когда капли с новой силой принялись чертить неровные линии на стекле.
— И не говорите. На моей памяти солнце над Вимсбергом в этом году появлялось дважды, и эти дни я как раз провел в Ратуше.
— Кстати, как себя чувствует Наместник? Вся эта кутерьма с послом не сильно на нем сказалась? Я слышал, у старика слабое сердце.
— Да что вы, Хидейк. У этого старика прыти хватит на десяток молодых. Не знаю, как ему удается держать себя в такой стати, но поговаривают, будто его предки родом из Альм-Реаля, а вы же знаете этот Восток с его чудесными гимнастиками и подозрительными зельями. Кто теперь скажет, не получил ли он в наследство от бабушки тайный рецепт…
— Или комплекс упражнений, — вставил Хидейк, и оба засмеялись.
Смех и улыбки Хамеда ал-Сиэля, вечно сдержанного и подтянутого молодого альва, затрагивали только его губы. Это здорово смущало незнакомых с ним одушевленных. Не решаясь говорить в открытую, за спиной они нередко обвиняли владельца крупнейших вимсбергских виноградников в отсутствии чувств и даже неискренности. Что было, как однажды узнал Хидейк, полнейшим вздором: строгий взгляд Хамеда происходил от перенесенной в раннем детстве болезни, намертво сковавшей мышцы верхней половины его лица. Впрочем, винодел не только не унывал, но и успешно пользовался своим недостатком — вечная серьезность вызывала определенное уважение у деловых персон, и они сразу прощали собеседнику молодость.
Хидейка же никогда не волновал возраст тех, с кем сводила его жизнь. За непроницаемым выражением хамедова лица он быстро разглядел острый и живой ум, недюжинное чувство юмора и страсть к поиску ответов на сложные вопросы. Замечательные даже поодиночке качества вместе так восхитили наследника богатого миррионского политика, что он немедленно предложил ал-Сиэлю дружбу, с которой, как не раз потом показало само время, не прогадали оба.
Молчаливый эггр-слуга вкатил в комнату столик, на котором стояла деревянная коробка и миниатюрная кофейная пара. Украшенные по ободу затейливой золотой вязью чашки исходили паром, питая воздух горьким бодрящим ароматом.
— Говоря о Востоке… — Хамед жестом пригласил Хидейка к столу, куда лапищи слуги ловко и почти беззвучно поставили пару стульев.
— Сигару? — хозяин дома отпустил слугу и открыл коробку, добавив к кофейному аромату несколько новых терпких ноток. Взгляду гостя предстал початый ряд толстых коричневых цилиндров.
— Пожалуй, не откажусь, — задумчиво промолвил Хидейк. — Признаться, я мало что знаю о востоке Материка. Пока что мне не удается убраться даже с его треклятого западного побережья, — он коротко и с досадой хохотнул.
— Понимаю вас, понимаю, — покивал Хамед, вновь глядя в окно и запивая увиденное маленькими глотками кофе. — Сколько живу на Материке, а все никак не пойму, что же с ним происходит? Вы только вдумайтесь, Хидейк: здесь, в вотчине самого Хранителя творится столько зла, что впору говорить о новом пришествии Хаоса. Вам не кажется, что это как-то чересчур?..
— Мне кажется, Хамед, что вы лукавите сами с собой. — Хидейк запыхтел сигарой, повесив над столом несколько сизых клубков. — Тот Хаос, что вы видите, создан руками одушевленных. И, кстати, — он скривился, — не в последнюю очередь руками альвийскими. Стыдно сказать, но мы… да что там, и цвергольды тоже, сбрасываем сюда, в этот котел народов, весь свой мусор. А потом удивляемся, что похлебка воняет? — Альв пропустил через себя еще одну порцию дыма, втянул немного кофе и подержал во рту, словно пытаясь растворить слишком живой образ.
— Иногда я думаю: а что если Время Безумия не закончилось? Мы — все тот же сошедший с ума, расколовшийся на части мир, тонущий в Хаосе, вот только теперь мы все это чувствуем. Живем этим. Приспосабливаемся.
— Довольно мрачные мысли.
— Но согласитесь, Хидейк, логика в них есть. — Хамед поерзал на стуле и перекинул через плечо густую гриву черных волос, перехваченную в нескольких местах ремешками. — Вы же не первый день в Вимсберге, подумайте о том, что нас окружает. Повсюду Тронутые всех форм и размеров, леса на юге до сих пор под запретом. А помните, как целый отряд магполов сгинул у Спирального озера?
— А разве не это позволяет надеяться на лучшее? Ведь озеро тогда очистили, Тронутые учатся быть частью общества, а леса…
— Про леса стараются лишний раз не вспоминать. Все это, — винодел прикурил и неопределенно покрутил сигарой в воздухе, — спектакль отчаявшихся душ, которые изо всех сил убеждают себя, будто победили Хаос. Жалкое зрелище. Взять хотя бы Тронутых. Сколько высоких слов и щедрых жестов из Эскапада — до сих пор восторгаюсь одним громким заявлением: мол, жертвы ошибок прошлого не должны страдать в настоящем. Слова сильные и… пустые. Общество никогда не примет уродов. Оно кое-как смирилось со Вторичными, милостиво впустило их в себя, наградив унизительным прозвищем, но Искаженные — совсем другой разговор. Чем сильнее ты отличаешься внешне — тем больше окружающим хочется гнать тебя прочь.
— Полноте, Хамед, но разве это не естественный процесс? Мы не всегда выдерживаем даже себе подобных, что уж говорить о встречах с новыми народами? Да, Вторичных признали, но с каким скрипом? Муэллисты до сих пор нервно стонут по углам о неполноценности наших так называемых потомков и избивают орков и хоблингов в темных подворотнях. А тут каждый Искаженный — как новый вид. Всему есть предел, немудрено, что общество не может выдержать столько культурных шоков сразу.
— Так я и не спорю, Хидейк! Никак не спорю. Только главная беда в том, что отворачиваясь от уродства формы, мы напрочь забываем об уродстве сути. Пока одни воют от тоски, не в силах выпустить свой нормальный, в общем-то, разум из уродливой клетки, в которую заключила его злая судьба, другие спокойно бродят среди нас, неотличимые с виду, но чуждые внутри. — Винодел неторопливо выдохнул, и в воздухе задрожало несколько дымных колечек. — Мне ненавистно видеть, как все вокруг отворачиваются от опасности, уверенные, что Время Безумия прошло и дело идет на поправку, мир становится только лучше… Ха. Мир просто убеждает себя в этом, словно чумной бродяга, сидящий среди кусков собственной гниющей плоти и твердящий, что он полон жизни и сил. Нам бы остановиться, обернуться на себя и осознать, в каком болоте увязли наши ноги. Но нет, Архипелагу суждено шагать вперед, пока самая его макушка не скроется в трясине.
Хидейк залпом допил начавший холодеть кофе.
— Честное слово, Хамед, я вас не понимаю. Это спокойствие… Вас не пугают собственные жуткие теории?
— Конечно, пугают. В отличие от вас с этим вечным скепсисом, я в свою теорию верю. Просто чем дольше я о ней думаю, тем лучше понимаю, что в одиночку не смогу сделать ровным счетом ничего. Мой удел — прожить долгую и бесполезную жизнь. Предаваться размышлениям на виноградниках и не забывать вовремя отправлять покупателям вино — вот и все мои планы на ближайший век.
— Зачем мы тогда вообще заговорили об этом? — Хидейк недоуменно уставился на хозяина дома. — Конечно, беседа вышла крайне занимательная, но неужели нельзя было поддержать ее более… мирно?
Хамед расхохотался.
— Наболело, друг мой. Жизнь в одиночестве располагает к подобному занудству. В конце концов, к чему все эти размышления о судьбе мира, если не с кем поделиться надуманным? К тому же, как ни крути, а вы не только слегка моложе, но и гораздо подвижнее меня, и оседлая жизнь вас пока не привлекает.
Раздался короткий стук, и эггр, успешно справляясь со своим ростом, ловко заменил один столик на другой, заставленный подносами и тарелками. Смешавшись с табачным дымом, аромат стряпни ал-сиэлевых поваров превратил атмосферу гостиной в нечто в высшей степени замечательное.
Хамед с удовольствием отрезал кусок рыбы и принялся с наслаждением жевать. Десяток мгновений спустя он отложил вилку и назидательно воздел палец.
— Знаете, как я решил заняться виноградом? Внезапно. Просто проснулся в одно прекрасное утро и понял, что все, хватит. Отпутешествовался. Не хочу больше интриг, опасностей, открытий… Большую часть юности я провел на ногах, и теперь то, что от нее осталось, хочу посвятить поискам наивысшего комфорта. Так что если кому и менять мир, так это вам. Обдумайте мои слова на досуге, и как знать, быть может, в следующий раз в вашем взоре будет больше сочувствия.
— Да я и в мыслях…
— Перестаньте, право слово. Я прекрасно понимаю, что мои разглагольствования пристали, скорее, дряхлому старику. Да, они не похожи на то, что ныне выдают за истину. То, что раньше казалось немыслимым кощунством, сегодня называют смелостью, а кое-где даже поощряют. Конечно, я знаю, что частица Хаоса всегда была в одушевленных, — такими нас создал Творец, — но предполагалось ведь, что именно в борьбе с ней, со внутренним злом, мы достигнем просветления души. А мы вместо этого начинаем все охотнее ему потакать. Подумайте об этом на досуге, Хидейк. Но не сейчас. Долой с лица это озадаченное выражение! Я слышу, как снова дрожит пол под ногами добрейшего Гуго, а значит, сейчас подадут вино. Как жаль, что мы не в имении Сиэль. Я предложил бы вам отужинать на виноградниках.
— О, не забудьте об этом предложении, когда город снова откроют, — ухмыльнулся Хидейк, который стремительно расправился с душевным смятением и теперь, балансируя на грани этикета, яростно атаковал нежнейший пудинг, — я с удовольствием составлю вам компанию.
— Ловлю на слове, ловлю на слове, — закончив трапезу, Хамед удовлетворенно откинулся на спинку стула. — Кстати, как ваша голова? Не беспокоит?
— В последние дни — нет, — осторожно ответил Хидейк, прекращая жевать.
— Жаль.
— Вам жаль?!
— Конечно, жаль. — На лице хозяина дома царила совершенная безмятежность. — Неделю назад я получил особую посылку из Альм-Реаля.
— Но причем здесь мое самочувствие?
— Теперь у вас нет законного основания разделить со мной ее содержимое.
Слабым огненным росчерком за толстой пеленой туч солнце робко плелось за каретой вдоль горизонта, и лишь когда мои ноги коснулись брусчатки бульвара Поющих Игл, устало рухнуло за крыши домов и древесные кроны.
Хидейк ждал в саду. Тяжело навалившись на трость, альв недвижно застыл перед разоренным прудом, который до сих пор приводили в порядок расторопные слуги. Глядя на его сгорбленные плечи и немигающие глаза я вдруг представил себе ворона, которого шаловливая детвора поймала на улице и притащила в дом. Слуга, что переминался с ноги на ногу поблизости и бдительно следил, не изволит ли хозяин грохнуться в обморок, подходил для роли птицелова возрастом, и напряженным выражением лица. Вид у Хидейка был самый что ни на есть нахохленный, худые руки цеплялись за набалдашник трости, а фалды фрака уныло обвисли, подобно крыльям прощающейся со свободой птицы. Но стоило мне окликнуть хозяина усадьбы, как иллюзия рассеялась — его лицо ожило, и он, приветливо улыбаясь, направился мне навстречу.
— Эх, мастер Брокк, если бы вы знали, как восхитительно я провел время! Клянусь, ни одна сила, ни одна магия в этом мире никогда больше не заставит меня безвылазно сидеть дома.
— Но ваше здоровье… — подал встревоженный голос маленький слуга.
— К проклятым здоровье! — отмахнулся альв, жизнерадостно ковыляя мимо. — Пойдемте, детектив, нас ждут дела.
— Быть может, для начала поделимся узнанным?
— В карете!
— Но как насчет обеда? Я с утра…
— На месте! Поверьте, дражайший мастер Брокк, вы еще возблагодарите Творца за пустой желудок, когда отведаете стряпню супруги мастера Зура.
— Кого? Ах, да… — Я изо всех сил старался поспеть за Хидейком, и это было совсем непросто — альв изо всех сил старался с процентами возместить потерянное время.
— Мы едем к поистине замечательному каору, друг мой, и у меня на этот визит большие надежды.
— Позвольте, — мы уже залезли в карету и я скромно притулился на скамье, глядя, как напротив пыхтит, устраиваясь поудобнее, мой наниматель, — но как же много вам удалось узнать, что вы так…
— Ничего! — ухмыльнулся Хидейк. — Ничегошеньки я не узнал у милейшего господина ал-Сиэля. — Хотя вру. Кое-что известно, но само по себе это знание не даст нам ровным счетом ничего. Мой дорогой друг Хамед и впрямь привез в город несколько бочек вина для того бала… о, прошу прощения, я ведь не говорил вам, кого навещал! Но это, в общем-то, и неважно. Главное, что вино и впрямь отправилось в посольство, но кто его повез — Хамеду неизвестно. За отгрузкой он не наблюдал.
— А сколько он продал бочонков — он не говорил?
— Проклятье! — огорчился Хидейк. — Ну почему же он такой сноб? Не отгородись он от мира своей глупой надменностью, я непременно бы захватил с собой вас, и разговор прошел бы куда продуктивнее. Впрочем, признаюсь вам честно, я не жалею о поездке. Давно так не отдыхал. — Альв пожевал губами и непонимающе воззрился на меня. — А причем тут количество бочонков?
— Здание взорвали порохом, — объяснил я, — а первый взрыв случился как раз в подвале, где хранили вино. Полагаю, по пути от дома вашего друга до посольства количество бочонков увеличилось на один. Но наверняка мы этого уже не…
— Узнаем, — оборвал Хидейк. — Как я уже и говорил, все, что сказал мне Хамед, несущественно. Потому что сейчас мы с вами едем к одушевленному, который лучше всех осведомлен обо всем, что происходило в посольстве и в тот злосчастный вечер, и во многие другие вечера. А теперь довольно о моих развлечениях. Не томите же, рассказывайте, что удалось вызнать вам. Бьюсь об заклад, вы сработали куда продуктивнее…
…После того, как я, — выбросив, конечно же, из рассказа магполов, — пересказал все, что узнал от усатого вахтера, карета еще два-три сегмента скакала по мостовой, а мы молча думали каждый о своем. Временами по лицу Хидейка скользила довольная улыбка, и я понимал, что мысли его заняты вовсе не делом принца Тродда.
Хозяин открыл дверь сам и, высунувшись наружу одной только лысой головой и мохнатыми бакенбардами, сурово сверкнул на гостей холодными льдинками прозрачных голубых глаз.
— Доброго вам дня, мастер Зур, — приподнял цилиндр альв.
— Да какой там день! Почитай, вечер вовсю гуляет, — ворчливым голосом буркнул полуорк, но тут же внезапно заулыбался, не в силах удержать напускную суровость. И каким бы жутковатым ни казалось с первого взгляда его темное вытянутое лицо, в котором неуловимо проглядывало что-то волчье, эта честная и открытая улыбка мгновенно смела первое впечатление, скомкала и выбросила вон. — Проходите, господа хорошие, уже, почитай, целый оборот вас ждем, жена с угощеньицем расстаралась, рагу на кухне истомилось, поди! — Льдинки весело сверкали и уже совсем не казались холодными. Я в пол уха слушал его размеренное и бесконечное бормотание, с некоторым удивлением глядя на Хидейка.
— Я послал весточку еще днем, — правильно понял меня альв. — Думал, вы вернетесь раньше.
— Да проходите же, — суетился хозяин, уводя нас вглубь дома по узкой прихожей. — Вы, господин Хидейк, чай, не впервой у нас, сами знаете, куда что поставить, а вы мастер…
— Брокк.
— Весьма рад, дорогой мой, весьма рад! Разрешите представиться — Листаг Зур, и давайте уже с вами без мастеров, пусть званиями да титулами высокородные давятся. Да, господин ал-Тимиэль? — он задорно хохотнул. — Вы, Брокк, шляпу и плащ сюда давайте, а ботинки вот, на приступочку извольте. О, один момент, позвольте, сперва подам вам домашние туфли.
Мастеру Зуру повезло — хотя его маленький особнячок стоял близ мясной лавки, вонь подтухающего за ночь мяса сюда не долетала, оседая в кронах деревьев уютного скверика. Но мне казалось, что если бы мерзкий запах и сумел доползти до любого из двух этажей, он непременно затерялся бы в море драпировок, которые оставляли лишь догадываться о наличии стен, или заблудился бы среди множества маленьких и милых безделушек, кои стройными рядами усеивали многочисленные и вездесущие полки. Всяческие статуэтки, поделки и сувениры явно ручной работы присутствовали в доме мастера Зура в таком количестве, что с первого взгляда было понятно: хозяева не бедствовали. Мне стала понятна простота, с которой каор обращался к моему пусть и взбалмошному, но все-таки знатному спутнику — до звания «господин» ему оставалось всего ничего, а убранство зурова дома намекало, что через год-другой торговец вполне мог бы сравнять дистанцию.
За узким коридором обнаружилась просторная гостиная с высокими окнами, которые были прикрыты гардинами так, чтобы вид открывался исключительно на блестевший от дождя сквер. Ни мясной лавки, ни скопившихся в небе сизых облаков видно не было. Помимо бесконечных полок с безделушками, здесь среди драпировок на стенах висело несколько картин с панорамами Вимсберга. Вряд ли их рисовали местные художники — город выглядел чересчур чистым, ухоженным и сухим. Среди моих знакомых — а в их круг входили самые разные души, в том числе не чуждые творческих порывов и талантов, — никто не стал бы так немилосердно перевирать действительность.
Посреди гостиной стоял широченный овальный стол, слишком просторный для троих, и хозяин жестом предложил устроиться ближе друг к другу с одного его края. На бежевой скатерти с кружевными оборками стояла лишь откупоренная бутылка вина и приготовленные загодя бокалы, но едва мы поерзали, устраиваясь поудобнее на мягких стульях, как неизвестно откуда возникла стройная пожилая дама человеческого рода. Глаза ее казались строгими, но в уголках рта пряталась улыбка, отблески которой придавали лицу добродушное и приятное выражение. Не говоря ни слова, она расставила на столе несколько столовых приборов, а сегмент спустя вкатила маленький столик, уставленный подносами и соусниками. От запаха рагу на глаза наворачивались слезы счастья. Мы кратко возблагодарили Творца за обед, который скромный Зур одарил эпитетом «скудный», и принялись за ту часть встречи, которая не требовала слов. Впрочем, расправившись с первой тарелкой, Хидейк не сдержал чувств.
— Мистрисса Агнита, вы просто великолепны!
Тронутые прозрачной паутинкой морщин щеки женщины порозовели.
— Ох, что ж вы, господин ал-Тимиэль, право слово, смеетесь над старой женщиной?
— И в мыслях не имел! Пожалуй, я завтра же пришлю к вам своего повара, пускай научится трюку-другому. Такое рагу не стыдно было бы подать и при дворе Его Величества Короля альвийского!
— Хидейк, помилуйте, если вы не перестанете осыпать мою супругу любезностями, то еще, чего доброго, сманите ее у меня, — хохотнул Зур, воспринявший наш аппетит с чисто отеческой радостью, — или, чего доброго, приключится с ней удар, — вон, как покраснела, — я же умру здесь в тоске. — Каор подмигнул еще более смущенной сомнительным признанием в нежных чувствах супруге. — Итак, друзья мои, чем могу быть полезен? Еда едой, но Брокку, гляжу, спокойно не сидится. — На сей раз он подмигнул мне, и уж я-то ощутил определенное стеснение ума. Неловкое мгновение, полное попыток подобрать вежливый и осмысленный ответ, я совместил с пережевыванием наполненной с горкой ложки тушеного в специях картофеля, острых овощей и неизвестного мяса. Стряпня мистриссы Агниты и впрямь была превосходной. По-домашнему простой, но более чем вкусной и, — в этом я мог быть уверен, — куда более сытной, чем те сомнительные бутерброды, которыми я обычно восполнял силы в рабочее время. Немного неожиданно для самого себя, я протестующее замахал свободной от ложки рукой.
— Да шут с ним, с делом, Листаг! Уж если оно ждало столько времени, подождет и еще сегмент, не исчезнет. Я с удовольствием отдам должное столь замечательному угощению. Кстати, что это за мясо? Никогда не пробовал ничего подобного.
— Волчатина, — улыбка мгновенно ушла из глаз полуорка, судорогой застыв на губах. — В минувшие выходные на охоте завалили целый выводок. Повадились, твари, в Тарвилль, совсем местным житья не стало. Сперва скотину резали, а потом как-то пьянчуга тамошний с гулянки шел, да заблудился. Наутро только клочья и нашли.
Я по-новому посмотрел на съежившийся в ложке бурый от соуса комок.
— Мы как раз в те места по три-четыре раза в год с дружками на охоту выбираемся. Вот местные и пожаловались… Ну, мы лис захватили, арбалеты, да в деревушке и заночевали — поутру, да по росе следы искать сподручнее. Эх, надо было тогда же и идти, — полуорк совсем потемнел лицом и примолк, уставясь в стену.
— Ой, снова ты за свое, — помрачнела вслед за ним и жена. — Все бы вы там ночью и сгинули.
— Цыц, женщина. Поучи еще мужика охотиться, — добродушия в голосе хозяина дома поубавилось, но он быстро приходил в себя. — Самец ночью на охоту вышел. А девчонка мелкая, дуреха набитая, упокой Творец ее невинную душу, — с подружками у края леса заигралась. Он на них и выбежал. А что с волка взять, если он уже крови живой попробовал? Так и будет душегубствовать, не остановится. Вот и бросилась зверюга на детей. — Листаг шумно засопел, махнул рукой супруге, и та тихо исчезла, — все к деревне побегли, а девчушка, видать, отстала. Или споткнулась, кто ж теперь поймет. — Голос его все-таки дрогнул и сломался. Было слышно, как Агнита на кухне хлопает дверцами шкафов. Мы молчали. — Эти засранки сначала ведь даже не сказали ничего, боялись, влетит, что к лесу ходили. В общем, утром нашли мы, что от нее осталось.
Вернулась Агнита с поджатыми губами, хорошо початой бутылкой чего-то едко пахнущего и тремя рюмками. Поглядела на нас с тщательно недоприкрытой скорбью и удалилась. Хозяин налил до краев, выпил залпом, крякнул и закончил:
— С тех пор вот и пью, как вспомню. Отпускает помаленьку. Логово мы утром быстро отыскали, там след кровавый остался, а лисы у нас натасканные. Хорошо, что не только гончих взяли, но и ищейка была — та к норе и вывела. Больших зверей мы сразу постреляли — самец с болтом во лбу еще прыгнуть на нас пытался, а волчица — так та ищейке горло вырвала и троих наших подрала, пока ее на палаши не подняли. А потом в нору заглянули — двух щенят нашли. Не знаю, чего так мало, видать, год выдался не очень. Или папаша пожрал, у них это бывает, говорят, сплошь и рядом. Обоих прибили. Хотели сжечь, как старших, но тут дружок мой, Саргос, сказал, будто волчатина в тушеном виде хороша, а у щенят, небось, и шкура еще не так воняет. Тут я и подумал — раз вы, сволочи, наших детей жрать затеялись, так у нас руки и развязаны. Вырезал себе добрый шмат, — Зур мрачно повозил по тарелке последний кусок, подцепил его на ложку и отправил в рот.
И вновь за столом воцарилась неловкая тишина. Я задумчиво глядел в тарелку, думая, что после такой истории должен бы, по идее, пропасть аппетит, и гадал, можно ли считать меня бездушным чудовищем за то, что мне вовсе не претит мысль покончить с остатками рагу.
Скорее всех опомнился Хидейк.
— Соболезную, мастер Зур, — грустно выдохнул он и отодвинул тарелку. — Вы сделали доброе дело. Вот только бросайте корить себя за то, чему не могли помешать. Деревня спасена — это хорошо. Смерть ребенка — это всегда ужасно, но поймите, всех детей в мире не спасет один храбрый торговец. Да что там, такое не под силу ни одному королю. Уверен, в Тарвилле еще долго будут благодарить небеса за то, что в Торговом союзе есть такие хорошие охотники.
Полуорк только и хмыкнул, покачав головой. Впрочем, печаль в его прозрачных глазах стремительно растворялась в прежнем добродушии.
— Храни вас Творец, Хидейк, с вашим сочувствием. Я и сам понимаю, что вины нашей нет, но все время грызет это «а вдруг?» Но довольно, — широкая ладонь решительно хлопнула по столу. — Хорош мне сопли распускать. А то ишь, как не работаю — совсем размякаю. Вы-то с чем пожаловали?
— Вот это я понимаю, усмехнулся альв. — Вопрос у нас простой — это ведь как всегда вы, мастер Зур, подбирали слуг для того памятного приема, с которого исчез принц Тродд?
— А кто же еще? Конечно я. Хотя вот тут-то меня ничего не грызет. Политиканы — та еще сволочь, кнутом я никого не гнал, так что все, кто там погиб, мне сниться не будут. Такое бывает, — на мгновение добрые льдинки стали холодными и бесстрастными. — А вам-то в них какой интерес?
— А интерес наш, мастер Зур, самый прямой. Мой друг, мастер Брокк, это дело расследует, а я вызвался ему помочь.
По счастью, я так и не решился продолжить поедание отпрыска волка-живоглота, так что поперхнуться было нечем, но дыхание на миг перехватило. Ловко.
— До нас, — продолжал Хидейк, — дошел слух, будто на таких балах каждая душа наперечет, и не только гости, но и слуги. Вот тут я подумал — уж если у кого есть список наемной челяди, так это у вас. Ведь насколько я помню нашу встречу у входа в посольство, — Хидейк непринужденно проигнорировал мой грозный взгляд, — нужных одушевленных подбирали вы.
— Так и было, — кивнул слегка насторожившийся полуорк, — но что вам с того? Я обслугу расставил, наказы раздал, управляющему всех представил, да пошел себе. Был у меня, конечно, список душ, даже два — один в карман положил, другой управляющему отдал. Но тот, что в кармане был, полиция забрала, а тот, что в посольстве, вместе с управляющим и сгорел, прими Творец его грешную душу, — Зур рюмкой сотворил перед собой круг и залпом допил ее. — Извините уж за прямоту, но ничем я вам не пригожусь.
— Ну почему же, — ввязался наконец в беседу и я, — вы уже помогаете. Но если соблаговолите ответить еще на пару вопросов, то очень нас обяжете.
— Я, конечно, завсегда, особенно для друга господина Хидейка, но не представляю…
— Да что там представлять, — махнул я рукой, — главное, вспоминайте. Наверняка ведь вы потом, после взрыва, узнавали, кто уцелел, а кто нет. Были выжившие?
— Нет, — Зур скрипнул зубами. — Что-то у нас с вами, друзья мои, невеселый какой-то разговор выходит, все о покойниках. — Он пожевал губами, внимательно изучив клочок вечерней темноты за окном и вновь повернулся ко мне. — Насколько я знаю, уцелело всего-то трое гостей, не считая господина Хидейка с его спутницами.
Альв и ухом не повел.
— А вот из моих подопечных, — продолжил Листаг, — никто не уцелел, кроме… Впрочем, тут история темная.
— С удовольствием послушаем, — благожелательно промурлыкал я, чувствуя, как ускоряется сердце. — Темные истории — мой, можно сказать, конек. Кто же этот таинственный уцелевший?
— Тут, мастер Брокк, еще бабушка надвое сказала, уцелел он или нет. Был там один мальчонка, альвини. Его тела так и не нашли. Легавые вчера, как про это узнали, так чуть не уписались от радости, побежали к нему домой. Говорят, что раз он единственный уцелевший, да к тому же пропал, значит, он и виноват. А я вот уверен что не так это, и опять наши черномундирщики воду на безрыбье мутят. Жив тот пацан, или нет, а не стал бы он посольство взрывать, уж вы мне тут поверьте. Да что там мне — будь советник принца жив, он бы тоже вам подтвердил.
— Как это? — хором удивились мы.
— Да вот так. Артамаль этому мальчонке, почитай, пропасть не дал. И тот ему по гроб жизни был бы благодарен.
— Вот это уже совсем интересно, — пробормотал я, — не томите же, Листаг, расскажите обо всем подробнее.
— Да что тут рассказывать, — начал Зур со слов, которые часто предваряют самые долгие истории, — полюбил один знатный миррионец нашу вимсбергскую швею, да заделал ей, извините за прямоту, дите. Родился мальчик. От вашего, господин Хидейк, рода ему всего и досталось-то что глазищи, рост да шевелюра. Зато папаша-альв в нем души не чаял. Папаша тот, кстати, не из последних в Королевстве был, притом вдовец, так что отцовства не скрывал, и как мать Гаэля — это мальчонку так звали, Гаэль Тиффенхолд, фамилию все же материну оставил, противу приличий не попер, — так вот, как мать его от лихорадки преставилась, папаня договорился со своим приятелем Артамалем, чтобы тот пацана пристроил куда-нибудь. Тот и пристроил — к нам, в Торговый союз. Гаэль этот даром что избалованный был, — все же, благодаря папаше жил небедно, — но добрый и расторопный. Виночерпий из него получился просто на загляденье. Ловко он все успевал, я как-то увидел — залюбовался. То сюда метнется, то туда — и вино разливал, и другими слугами командовал, если кто вдруг растеряется и копошиться начнет. Его уже узнавать начали, в хорошие дома приглашали. Года за три парень сколотил неплохое состояние и выкупил целую квартиру на Вокзальной. Жаловался еще, что паровозы иногда по ночам шумят, но все равно рад был донельзя. А что — из Рыбацкого через рельсы не лазят, богатые улицы — в двух шагах, жилье высоко — на третьем этаже, с видом за стену. Тут самое время было жениться, и Гаэль не прогадал. Нашел хорошенькую девчушку людского рода, год ее обихаживал, и вот, пожалуйста — готова семья.
Так вот, всем этим он обязан был папаше и Артамалю, который ему не раз еще помогал и с нужными душами сводил. Я их обоих знал, и точно говорю — не стал бы Гаэль такое учинять. Он и драться-то не любил! Все переживал, что кому-нибудь больно сделает, а уж взорвать столько народу, да своего благодетеля — нет. Хоть режь, но в такое не поверю. Думается мне, что все было не так, как мечтает наша доблестная полиция. Подозреваю я, что мальчонка в погреб просто не вовремя спустился, и его или завалило совсем, или вообще в клочья разнесло. Говорят ведь, что рвануло в подвале, — а он туда бегал часто. Да. Вот так-то.
За столом воцарилось напряженное молчание. В полной тишине Хидейк взял одну из оставшихся рюмок и налил себе листагова целительного зелья.
— Значит, так, — медленно протянул я. — Значит, говорите, не мог.
— Не мог, — подтвердил впавший в меланхолию Зур. — На том стою и стоять буду.
— Я так понимаю, — подал голос и Хидейк, — вам Гаэль тоже не был чужим.
— Конечно не был, — утвердительно качнулись бакенбарды. — Когда за него советник просил, я еще подумал — вот мне заноза в глаз, привалило счастьице-то, но спорить с такой важной шишкой, понятное дело, не стал. А потом что-то глядел-глядел, как парнишка работает, да и зауважал его помаленьку. Слово за слово, как-то сдружились. Так что я знаю, что говорю. Гаэль тут ни при чем.
— Уверен, так и есть, — спокойно согласился я. — И думаю, нам удастся это доказать, даже не отвлекаясь от дела.
— Вы это о чем?
— Ну, учитывая, что мы ищем тех, кто стоит за взрывом, стоит нам достичь цели и показать всем, что это вовсе не Гаэль, — завернул я, но каор моментально все понял.
— А и верно! — воскликнул он. — Ну, раз так, помогу, чем смогу. Вот только, собственно, чем?
— Думаю, если вы расскажете нам поточнее, где проживал Гаэль, этого хватит. Как знать, нет ли у него дома более явных доказательств невиновности. К тому же, его жена…
— Вот только с Тришей вы там полегче, — вновь построжел воодушевившийся было полуорк. — Она и так немало вынесла, да еще и полицейские ей, небось, всю душу выполоскали. Полегче там.
— Мы со всей деликатностью, — заверил его Хидейк. — Это я вам обещаю как друг и как дворянин.
— Ну хорошо, коли так, — Зур проводил нас до дверей и на прощание крепко пожал обоим руки. — Езжайте на Вокзальную, 12. И… Пусть все у вас будет в Порядке.
Когда мы, тяжелые животами от обильной еды и головами от обретенных знаний, медленно брели к выходу, я разглядел нечто, прежде избежавшее моего внимания. К одной из стен прижался, почти врос, длинный, но какой-то скромный и незаметный шкаф темного дерева. На полках стояли вовсе не модные фарфоровые пастушки, но бесконечная вереница книг в коже с золотым тиснением. Перспективы Зура и впрямь не вызывали сомнений, — такое количество серьезной литературы (за богатыми переплетами никак не могла скрываться дешевая бульварщина) можно было уверенно назвать роскошью. Я вздохнул. Моя скромная библиотека помещалась в единственном чемодане, что пылился под кроватью в недрах хидейковых хором. Лежала там, правда, и пара любовных романов, но, скажу честно, моей вины в том не было. К некоторому собственному конфузу, я их даже как-то прочел, не преминув предварительно выразить возмущенное «фи» некой вертлявой особе, которая однажды утром навязчиво забыла эти, с позволения сказать, книги на моем письменном столе.
Помнится, в тот вечер я от нечего делать размышлял о причинах, побудивших мироздание породить подобную чушь. И внезапно сделал открытие: когда мужчины полтора века строят новый мир на развалинах старого, а потом еще столько же раздирают недострой на части, жадно стремясь урвать побольше и устроиться помягче, времени на высокие чувства к спутницам жизни у них хватает едва ли.
Конечно, едва книжные лавки осмелились приткнуть в уголках витрин напечатанные на плохой бумаге пухлые тетрадки с интригующей пометкой «В поисках страсти» над громкими заголовками, как изголодавшиеся по сильным чувствам женщины, не иначе, как по наитию, расхватали весь тираж. Непривычная манера изложения настолько впечатлила высший свет двух столиц (до Альм-Реаля лавина не дошла — столкнулась с восточными нравами и рассыпалась мелкой пылью), что по Материку прокатилась волна очень пикантных скандалов. Уже через месяц Церковь и Хранитель обнаружили, что кое-кто воспринимает страстные фантазии как руководство к действию. Весь жанр немедленно запретили именем Порядка, но чуть позже Хранитель дал слабину, и его особым указом книги о «поисках страсти» оказались в библиотеках. Там строгие мастера и мистриссы с поджатыми губами и суровыми взглядами долго разглядывали просителя, решая, достиг ли он подходящего возраста, и ни в какую не желали верить молоденьким служанкам, что те пришли по господскому поручению, а сами ни-ни, что вы, вот еще глупости…
Но вернемся к сути явления, наделавшего столько шума. То есть, к его содержанию, которое открылось мне однажды вечером.
Чтиво оказалось на удивление легким. В первой книге герои, — юные альвы, — влюблялись где-то в глубине миррионских лесов, среди покрытых дремучим лесом развалин, а во второй все случалось до Раскола, когда души были еще чисты и наивны. Антураж был писателю неважен. В сущности, не было до него дела и читателю — то есть, мне. Жизнью автор наделял лишь самих героев, а вокруг них легкой рукой щедро разбрасывал мертвые декорации. В этих картонных лабиринтах им предстояло искать обещанную страсть друг в друге, а найдя — упоенно ей предаваться.
Истинным чудом было то, что осилив обе книги за один вечер, я вдруг узрел будущее. Мне стало ясно, что однажды, лежа на смертном одре и сожалея, что не могу задержаться на этом свете еще немного, я с ужасом вспомню, как провел несколько самых бессмысленных оборотов в своей жизни. В тот же миг я начну представлять, сколько пользы я мог бы принести за это время миру, но лишь наполню последние мгновения горечью и отчаянием.
Проще говоря, в книгах была пустота, обернутая яркими словами. Больше я и думать не хотел об этом безобразии, хотя в голове крепко засели две сцены, — по одной на каждую книгу, — которые отличались лишь именами героев и бесподобно отвратительным реквизитом.
В обеих сцены герои плакали от избытка чувств и, замерев, смотрели друг на друга, омываемые струями проливного дождя. Как коренной житель Вимсберга, где с неба вечно что-то лило, я был крайне возмущен. Как можно плакать под дождем, не скрывая слез? Что лучше скроет влагу на щеках, чем омывающий их ливень? Да что там говорить — попробовали бы эти горе-писаки замереть и улыбаться, когда на голову и за шиворот тебе не течет, нет, но капает ледяная вода!
Помню, как несколько дней спустя Алма, та самая вертлявая особа, случайно поскользнулась и попала под паромобиль. Так говорили в народе. А врагов — да и друзей ее — я не знал. И расследовать было нечего, да никто и не стремился. Но на похоронах я стоял у края толпы, чуть поодаль, и смотрел, как деревянный ящик сантиметр за сантиметром уходил под землю, покачиваясь на лениво скрипевших грубых веревках. А струи ливня, честное слово, отлично скрывали редкие слезы и бодрили, не позволяя совсем расклеиться.
С тех пор я так и не решился выбросить дурацкие книги, полные пустых и громких слов.
— Брокк? — выудил меня из омута воспоминаний голос Хидейка. — Да слушаете ли вы?
— Виноват, задумался, — слегка сконфузился я. — Нервы, понимаете ли, душа не на месте.
— Заметно, — осклабился альв, — вы очень убедительно кивнули на вопрос о наших дальнейших планах. Кому-то этот ответ показался бы исчерпывающим, но у меня слишком пытливая натура. Поэтому рискну переспросить: так каковы наши дальнейшие планы?
Я скорбно поджал губы — печаль из прошлого, эхом отозвавшаяся на жуткую историю Зура, никак не хотела уходить, и сарказм альва показался ужасно обидным. Но в то же время он отрезвил и растолкал слегка затуманенные мысли — действительно, самое время было решить, что делать дальше. Я попытался сосредоточиться, но внезапно все разрешилось само собой.
— Ага! — воскликнул я и ткнул пальцем в табличку на ближайшем доме. — Это же Десять фонарей! Отсюда рукой подать до Актерского переулка!
— И что с того?.. — поднял бровь Хидейк.
— Я, пожалуй, навещу своего… напарника, — слово никак не хотело прилепляться к Карлу, но другого почему-то не нашлось.
— О, вы работаете с помощником, — поразился Хидейк. — Никогда бы не подумал.
На всякий случай я смерил нанимателя подозрительным взглядом, но не уловил и намека на иронию.
— Использую все доступные средства, — ответ вышел достойным, но вымученным.
— Я пойду с вами, — заявил Хидейк, почти не задумываясь.
— То есть как это — со мной?
— Вот так. Послушайте, — быстро заговорил альв, напористо глядя мне в глаза, — время для нас нынче опаснее даже похитителей принца. Давайте не будем с ним спорить и задействуем, как вы изволили выразиться, все доступные средства! Я могу быть полезен вам, мастер Брокк, не меньше, чем вы полезны мне, а так как вы работаете на меня, от сотрудничества выиграем мы оба.
— Но вы… ваше здоровье! — захватал я ртом воздух, но Хидейк лишь отмахнулся.
— Поверьте, друг мой, я и без магии кое на что гожусь, а уж с Шаасом за спиной становлюсь просто незаменимым членом экипажа.
— Хидейк, поймите меня правильно…
— …Прошу прощения, что перебиваю, но, как я уже говорил, время нам далеко не друг. Да, я вас понимаю, и подозреваю, что правильно. Обещаю, что всецело положусь на ваш опыт, и последнее слово всегда будет за вами. Что скажете?
— Но с чего вдруг вы решили…
— Мне ужасно скучно, — в обезоруживающей откровенностью улыбнулся альв. — Я три дня провалялся прикованным к постели, и мне очень, очень не хватает сильных чувств.
— Попробуйте любовные романы, — вырвалось у меня, но он лишь ухмыльнулся, оценив шутку недостаточно высоко. И это, в сущности, было справедливо.
Ловить экипаж мы не стали, — так далеко от центра, да в столь поздний час поиски могли затянуться до утра, — и отправились в Актерский пешком. Альв, истощившись в споре, сохранял задумчивое молчание, а о присутствии ящера забыть было проще простого, — телохранитель точно растворился в вечернем сумраке. И эта тишина, которую нарушал лишь шорох наших шагов, пришлась кстати — до встречи с карликом и его подружкой оставалось немного, и я увлеченно репетировал их знакомство с Хидейком.
Может, отбросить ненужные витийства? «Позвольте представить вам Хидейка, нашего нанимателя…» Но возникает резонный вопрос: с какого перепугу он стал нашим? Альв нанимал только меня. «Это — Хидейк, мой клиент, прошу любить и жаловать». Мало того, что звучит глупо, так еще и нагло — мы с Карлом и Леморой не настолько близки. Ну что ж, пусть будет «Карл, Лемора, это Хидейк, мой наниматель. Хидейк, это Карл и Лемора, мои…» Мысль споткнулась о попытку записать в напарники еще и нахальную взрывоопасную Тронутую, ради которой мне, к тому же, пришлось пойти на самое настоящее преступление. Нет, «напарники» не пойдут. «Помощники», вспомнил я меткое словечко Хидейка. Пусть будут помощниками. Я вынырнул из раздумий и уткнулся взглядом в резную вывеску с изображением рваного полукруга. Ничего более похожего на выеденное яйцо окрест не наблюдалось, и я, пожав плечами, взялся за ручку двери и нырнул в густую тучу табачного дыма. Пивные в Актерском переулке редко пустовали.
Старый эггр за стойкой повел мохнатыми бакенбардами, как-то неловко повернул голову, натужно щурясь в нашу сторону, и я вдруг понял, что левый глаз у него затянут молочно-белым бельмом. Огибая забитые до отказа столики, мы подобрались ближе и я, перекрикивая тяжелый от винных паров гомон, проорал:
— Андерс, правильно?
— Ага, — буркнул здоровяк, — чем могу? Промочить горло, согреть постель, накормить, искупать?
Фраза казалась настолько двусмысленной, что мое воображение в панике взвыло.
— Не… не надо, — хрипло выдавил я, — мы к кха… Карлу Райнхольму. Он должен был предупредить.
— Какому еще Райнхольму? Вы кто вообще есть? Как звать?
— Брокк. Частный детектив.
— Детектив? — эггр зашарил ручищей по стойке, оставляя жирные пятна на покрывавшем ее пестром перламутре пивных клякс и прочих потеков, думать о происхождении которых было бессмысленно и неприятно. В древней гавани у берегов пересохшего кофейного озерца обнаружилась изрядно напитавшаяся вином бумажка. Эггр засопел, громко вчитываясь в непривычное слово «детектив».
— Это ты, вроде как, ищешь всякое?
— Вроде как, — покладисто улыбнулся я. — А ты что-то потерял?
— Жену. Пока не нашел, — хохотнул трактирщик, отряхивая бумажку и еще сильнее сощуривая единственный зрячий глаз. — Найдешь?
— Посмотри в театре, — напряженно осклабился я, — он тут недалеко. Туда, говорят, убегают целые толпы романтичных красоток, главное — успеть раньше, чем их воздушные замки развеются…
Кажется, собеседник потерял меня уже после первого предложения.
— Ага, Брокка вижу. Человек, лет сорок, нос длинный. А эти двое что? Про альвов с ящерами никто не говорил.
— А эти со мной. Я их нашел, — хмуро проворчал я.
— А, понял, — заулыбался эггр. — Как детектив, вот и нашел.
Я лишь вздохнул. Кривой проводил нас куда-то в подвал и оставил перед крепкой дверью, которую кто-то осторожный укрепил массивными железными пластинами. Подумать только, а ведь вздорный цвергольд не был чужим и в этом заведении.
За дверью оживленно спорили — сквозь толстые доски прорывались громкие, хотя и неразличимые голоса, кто-то шумно что-то двигал и чем-то звенел.
«Карл, Лемора», мысленно затянул я снова, «это…»
— Это… что у вас тут такое происходит?! — вырвалось у меня вместо того.
Стрелка манометра постоянно убегала к дальнему краю шкалы и принималась безудержно содрогаться, пытаясь вырваться на свободу. Астан уже и не помнил, сколько раз ему приходилось всем телом повисать на тяжелом и скольком от его собственного пота рычаге. Со свистящим хохотом рвался наружу одуревший от свободы пар, громоздкий механизм сухо взревывал и останавливался на мгновение, а после громко и зло выл, раскручивая маховик исполинской машины. Сиах, глаза которого выпучились от натуги, подвозил к лотку одну стальную пластину за другой. Пластины были разные, и когда попадалась большая, мальчишка стравливал пар вне очереди и, пока котел набирал давление, сломя голову мчался помогать. От жары кожа ящера пахла резко и неприятно, и, пока они тащили к лотку очередной металлический прямоугольник, Астан старался дышать как можно меньше. От этого здорово страдала его внимательность и Сиах, который злобно шипел при каждом опасном крене тяжелой ноши.
Машина с грохотом обрушивала на стальные листы тяжелую болванку, что-то лязгало, и на несколько мгновений механизм стихал. Ящер шипел, мальчишка стравливал пар и бежал на помощь.
Зал старой церкви было не узнать. Весь пол покрывали бухты прочных, но гибких шлангов, мотки проволоки, какие-то трубы и ящики, а у дальней стены… Туда Астан старался не смотреть. Пусть в его душе и не осталось места сомнениям, какой-то темный, неясный комок в самой ее глубине при каждом взгляде на дюжину неподвижных тел, что завернутые в куски мешковины лежали на столах, начинал шириться и сдавливать нутро.
Хлопнул пресс, взвизгнул резак. В последний раз завыл пар, и машина остановилась. Но отдыхать было рано — едва переведя дух, мальчишка и ящер взялись за инструменты, и работа закипела с новой силой — со скрежетом вставали на место болты, щелкали, сгибаясь, скобы, хрустели кожаные ремни. Когда же настала пора браться за напильник и обтачивать две дюжины новеньких, только что отлитых петель, Астан чуть не заорал беспомощно похлеще давешнего пара. Но сдержался и целых два оборота проклинал собственную слабость, чувствуя, как тяжелеет напильник и немеют руки.
— Последние штрихи к первому портрету нового мира! Ну-ка, ну-ка, собрались! — Астан еще не видел отца таким веселым… нет, счастливым! — Радость старика почти озаряла жаркий полумрак. — Все помнят, что нужно делать? Если забыли — смотрите на кожу, я все метки расставил. Нужно быть совсем тупым, — голос на краткое, едва заметное мгновение напитался злобой и яростью, — чтобы промахнуться. Шланги тоже помечены. Ай, молодцы! — он подбежал туда, где широкой звездой распялились в стороны двенадцать стальных лепестков, каждый из которых трудолюбивый сын снабдил парой петель у широкого основания. — А я еще гадал, нужно ли тащить так далеко эту махину. Ну вот, пригодилась же! — он весело подмигнул помощникам. — А то бегали бы вы с тачками по коридору.
Звук, раздавшийся из дальнего угла, пропитал последние слова, обволок их и растворил. В этом всхлипывающем стоне погребальной песней смешались живой вздох и скрежет разгибающегося стального обруча.
— О! Слышу, слышу, пора, — заулыбался шире прежнего старик и припустил к застывшей в тенях живой громаде. — Чего встали? — донесся его суровый голос мгновение спустя. — А ну, за дело!
И они взялись за дело. Сначала на крюках опустился огромный котел. Скобы с остро заточенными краями прошли в специально приваренные ушки и, не задерживаясь, пронзили едва дрогнувшую плоть. За последние дни тело Хротлина разрослось. Астан, хоть и старался лишний раз не глядеть наказанному орку в лицо, все равно несколько раз мазнул самым краешком глаза по расплывшимся чертам, и едва не вывернулся наизнанку от отвращения. Серая блестящая кожа где-то шла буграми и наростами, где-то висела, как гриб-паразит висит на березе, а в некоторых местах покрылась совсем уж тошнотворными влажными язвами, по краям которых выступала гадкая белая пена.
Скобы намертво соединили плоть с металлом, и по приказу старика ящер принялся крутить ручку лебедки. Забряцали, натягиваясь, цепи и поползли вверх. С губ существа, которое никто уже не причислил бы к какому-либо известному виду, сорвался легкий, едва слышный стон, но больше оно не проронило ни звука.
Отец поджал губы и нетерпеливо, быстро-быстро захлопал в ладоши. Астан вздрогнул и стремглав помчался к стене, где на удобной, выносливой тележке стоял широкий металлический конус. Его вершина была словно срезана, и вниз, до самого основания, спускался полый металлический цилиндр. От вершины к округлой нижней панели шла дюжина крепких ребер, между которыми протянулись крепкие рыбацкие сети.
Вскоре тележка оказалась под безвольно повисшими в воздухе ногами. По команде Сиах ослабил нажим когтистых лап, и рычаг принялся раскручиваться в обратную сторону.
— Тише ты! — прикрикнул старый альв, и они с Астаном толкали и тянули спускавшееся тело до тех пор, пока его ноги полностью не погрузились в цилиндрическое гнездо, а стальной обруч на поясе Хротлина не звякнул о своего близнеца в верхней части трубы.
— Хорошо! — похвалил отец, и работа закипела с новой силой. Все трое носились вокруг тела, прикручивали шланги к котлу, а другие их концы втыкали прямо во влажно зиявшие язвы. Высокий Сиах притащил стремянку, вытянулся во весь рост на ее вершине и скобами закрепил у орочьего подбородка несколько пружин и ремней.
— Будет немного больно, — предупредил дирижер этого безумного концерта, и ящер потянулся за клинком. Что-то мокро чавкнуло, и об пол, брызнув темной кровью, шмякнулся кусок разбухшей плоти, узнать в котором руку было бы нелегко. — Тащи, быстрее! — прикрикнул отец, и расторопный Астан мгновение спустя уже вез вторую тележку, на которой лежала достойная замена бесполезной живой конечности. И вновь захлюпали шланги, напряженно заныли пружины, заскрипели ремни…
Когда все закончилось, Астан не мог вымолвить ни слова. То, что заполняло сейчас тени в дальнем углу оскверненной церкви, ничем не напоминало былую гору беспомощного мяса, хотя по сути ушло от нее недалеко — приклепанный, пришитый, а кое-где и просто воткнутый в тело металл оставался безжизненным и неорганическим. То, что некогда звалось Хротлином, стало изощренным издевательством над природой — уродливым и нелепым комом железа и плоти. Временами плоть мелко подрагивала, и прикрытые веки живой скульптуры напрягались, силясь сжаться плотнее.
— Почему он не смотрит? — прошептал Астан.
— Боится. Бедняга давно разучился видеть собственными глазами. — Отец, затаив дыхание, полными обожания глазами глядел на порождение своего разума. У Астана на миг перехватило дыхание — сквозь радость на лице альва вдруг проступило нечто иное, чужое, страшное… Но вот старик тряхнул головой, и отвратительная гримаса вновь сменилась улыбкой. — Ну что же мы! Некогда, пялиться, некогда, пора заканчивать. Сиах!
Ящер скользнул во мрак и вернулся с маленьким столиком, на котором, намертво схваченная серебряными тисками, замерла реторта с яркой синей жидкостью.
— Астан!
Мальчишка, закусив от напряжения губу, извлек из полумрака затейливый ком бронзовых щупалец. Металлические трубки разных длин и диаметров сплетались вокруг пронзавшей весь клубок широкой воронки. Одни врастали в стенки длинного и тонкого патрубка, другие лишь огибали и поддерживали под края широкий раструб.
— Ставь сюда, — скомандовал отец и начал прилаживать к одной из трубок маленькую резиновую помпу. — Вот так. Теперь закрепляем.
В шесть рук они быстро справились с задачей. Гибкие шланги, уходившие в вены Хротлина, соединились с трубками хитрого устройства. Вздохов больше не было, лишь иногда пробегала по раздутому телу легкая дрожь.
— Да свершится чудо! — Словно опытный дирижер палочкой, старый альв взмахнул последним свободным шлангом. Длинная толстая игла азартно подрагивала, впитывая возбуждение отца.
— Астан, эликсир!
И мальчишка аккуратно, едва дыша, откупорил реторту и быстро перевернул ее над воронкой. Забулькала, разбегаясь по лабиринту трубок синяя жидкость.
— Сиах! Приготовься.
Ящер положил руку на помпу.
— Раз… два!
В звенящей тишине затерялся свист иглы, которая с размаху вонзилась в сердце Хротлина.
Несколько немых мгновений, — и под сводами старой церкви заметался оглушительный, полный мучительной боли вопль, из которого, подобно щупальцам из тела гидры, вычленилось мерзкое влажное хлюпанье. Сталь, бронза, резина и живая плоть текли, плавились, мешались между собой. Сиах давил на помпу, загоняя новые потоки эликсира в содрогавшуюся гору плоти, и где-то там, внутри, вторило мерным толчкам уже не живое, но так и не омертвевшее до конца сердце.
— В сторону! — раздался восторженный вопль. Альв подскочил к ящеру и сильным толчком отогнал его прочь. — Только я! Только я!
Под аккомпанемент воплей страдания задвигались тонкие руки, выгоняя из насосов остатки эликсира, втискивая их в переполненные вены рождающегося существа. Придавленная вздыбленными усами улыбка старика застыла безумной гримасой на половине изгиба, глаза открылись так широко, что, казалось, заняли все лицо, а лоб расчертили зигзаги блестящих дорожек пота.
Взгляд Астана будто приклеился к этой влажной паутине, заметался из стороны в сторону, но лишь упал на руки отца, давившие помпу, словно гигантского жука. И голос — нет, не голос, но почти бесплотный шепот, — проник в самое его естество, минуя уши.
— Дай мне ее. Пожалуйста. Искупление.
— Дать что?! — закричал было он, но внезапно все понял — перед глазами мелькнул и мгновенно отпечатался в душе образ. Развеялись все наваждения, и мальчишка, вспомнив, что у него есть ноги, метнулся к дальнему верстаку, протянул наугад руку и — удача. В темноте пальцы уверенно ткнулись в сухую растрескавшуюся кожу.
Хрип и стоны стихали — превращение почти завершилось, но Астан отчаянным усилием бросился назад, протягивая искомое дрожавшему сгустку мрака. Рука — нет, уже не рука, но длинная металлическая клешня вылетела ему навстречу, перехватила бережно вожделенную ношу и вознесла к наполненному мраком стеклянному куполу, в основание которого уже врастала сетка отливавших металлом вен. Последнее, что увидел Астан, были два огненно-желтых глаза, что распахнулись в темноте и исторгли поток золотого света. Лицо почившей в муках Росцетты Гримп накрыло новую голову Хротлина и уродливой кляксой растеклось по ней, но свет не исчез. С новой силой он хлынул в зал, когда отвратительная маска открыла глаза и рот, заходясь в первом крике новорожденного.
Чистый, лишенный любых чувств кроме радости, смех отца внезапно утонул в мягком омуте тишины, а глаза заволокло уютной пеленой. Теряющий сознание мальчик вдруг очень ясно, совсем не по-детски, осознал, что пути назад для него больше нет. Почему-то от этого было радостно и спокойно.
Он не слышал, как вскоре стихли вопли Хротлина, сменившись чередой ровных вздохов и механического пощелкивания. Живая плоть и сросшиеся с ней механизмы говорили друг с другом, привыкая к общему телу.
Он не видел, как над ним склонились альв и Сиах. Не видел, как ушло из отцовских глаз отрешенное счастье, как его место заполнилось лаской и заботой.
— Теперь мы совсем с тобой сроднились, Астан. — И этих слов мальчишка конечно же не слышал. Вот только много позже, когда он очнется, он непременно обнаружит их в глубине души. — И пора бы отцу научить тебя семейному ремеслу.
— Разбудить? — угодливо всхлипнул ящер.
— Пустое. Просыпаться для первого урока ему совсем необязательно.
— Что у вас тут происходит?!
Я будто вновь погрузился в обугленную утробу посольства. Куда ни глянь, повсюду виднелись пятна копоти — на беспорядочно надорванных обоях, потолке, грубой мебели… да что там говорить, черные разводы украшали даже каждую стекляшку в груде алхимической посуды, что нелепой пирамидой громоздилась на низком столике. Колбочки, трубочки, огоньки спиртовок заполняли промежутки между выпуклыми боками прозрачных штуковин, названия которым я не просто не знал, но не мог и придумать. На полу виднелось несколько пятен, которые могли быть только следами от взрывов.
— У нас тут, — незнакомая орчанка сурово отразила тусклую лампочку плоскими стеклами очков, — эксперимент. А вам какое дело, и кто вы такие?
— А! Детектив! — цвергольд вынырнул из плотного дымного облака, и кусок его лица, свободный от еще больших очков, располовинила широченная улыбка. — Мы тут все поняли и кое-что тебе нарыли. А кто это с тобой?
— Мой наниматель, господин Хидейк, — представить молчаливого телохранителя мне и в голову не пришло. — А где Лемора? И кто, простите, вы?
— Я — Ларра, — орчанка строго, как-то не по-женски кивнула, легким подрагиванием колен намекнув на книксен, и отвернулась.
— Ларра, детектив, — тот самый ум, которого два — лучше, — лихо завернул Карл. — Она из Союза и любезно согласилась нам помочь.
Я беспомощно оглянулся. Хидейк был совершенно счастлив. Но хотя глаза его порывались округлиться от восхищения, альв изо всех сил удерживал на губах улыбку, а на лице — галантную доброжелательность. Зрелище было презабавное, но борьба длилась недолго — истинные чувства взяли верх.
— Позвольте, — воскликнул он, — из того самого Союза? Для меня великая честь…
— На этом и остановимся, господин, — Ларра одними губами изобразила сухую улыбку. — Союз никого волновать не должен. Я помогу вам вернуть принца, а вы мне — поймать вора. Потом наши дороги разойдутся.
Затемненные стекла очков скрывали глаза орчанки. Мое воображение рисовало их холодными и отрешенными.
— Дядька Карл, я принесла… ой!
Можно было не оборачиваться.
— Привет, Лемора. Познакомься с господином Хидейком…
— Всецело рад встрече, мистрисса… Что с вами? О!
Я покосился в их сторону. Альвини, одетая, как и в прошлую нашу встречу, лишь в черное обтягивающее трико, застыла перед моим клиентом, как вкопанная. Ее щеки стремительно бурели.
— Я… простите! — пискнула девчонка и молнией унеслась в соседнюю комнату.
Ларра хмыкнула и, сдвинув очки на лоб, отправилась за ней.
— Эй, погоди. Сейчас подберем тебе что-нибудь… женское. Ох уж эти благородные…
— О! — Повторил благородный Хидейк. Вид девушки в штанах его не удивил, хотя и заметно покоробил. Но тень гримасы отвращения на его губах испарилась, не успев проявиться. Вежливо игнорируя жаркий леморин шепот, бормотание орчанки и пощелкивание сумочных замков из-за двери, альв обратил все внимание на Карла.
— Очень рад знакомству с выдающимся алхимиком, мастер…
— Райнхольм. Но вы уж зовите меня Карлом, господин Хидейк, так оно быстрее будет. Раз уж вы, извиняюсь за прямоту, решили сунуть нос в сам процесс, то, я так понимаю, пробудете с нами долее пары оборотов?
— Нет-нет-нет, — немало удивил нас обоих альв. — Честно говоря, я никак не ожидал застать здесь столь оживленное действо, так что, как полный профан в алхимии, пожалуй, откланяюсь.
— Хм! Ну, с алхимией, как раз, все, — мясистая пятерня цвергольда крабом пробежала по затылку. — Мы выяснили все, что хотели и могли. Так что, как ни крути, а лишние головы как раз лишними не будут, звиняйте за каламбур. Тем более что вы, как я понял, командуете всем этим парадом, — он указал в мою сторону подбородком.
— Это существенно меняет дело, — с неподдельным облегчением вздохнул Хидейк. — Если никакой алхимии не будет, я с удовольствием поучаствую в гонке идей. И позвольте поблагодарить вас за разрешение…
— Ай, оставьте, — недовольно сморщился Карл. — Я же сказал, что лишняя голова всегда пригодится. И давайте без этих ваших этикетов…
Он оборвался на полуслове, когда из соседней комнаты, все еще бурая, как спелый каштан, вышла Лемора. Рабочий костюм воровки то ли сменила, то ли прикрыла длинная юбка удивительно невыразительного сизого цвета, подол которой тихонько заметал следы девчонки на грязном полу. Сверху юбку дополняли не более яркая блуза и скромный поясок. Непослушные волосы альвини были коротковаты для полноценного пучка, но чья-то решительная рука умудрилась стянуть дерзкие космы в некое его подобие. Две рыжие пряди, не выдержав издевательств, выпали наружу и теперь пугливо льнули к скулам.
— Лемора, к вашим услугам! — срываясь на шепот, пробормотала она, неумело приседая в стремительном книксене.
— Рад знакомству, мистрисса Лемора, — вежливо улыбнулся альв. — И, право слово, тронут твоим уважением к этикету.
Пока полукровка решала, провалиться ли ей сквозь землю или просто упасть в обморок, он отвернулся, кашлянул и вернулся к разговору:
— Думаю, Карл, я с превеликим удовольствием устрою с вами гонку идей. Нам с мастером Брокком тоже удалось кое-что узнать, так что, думаю, давайте-ка для начала поведаем друг другу о минувшем дне.
Времени на рассказы ушло немного — все говорили быстро и по существу. Карл, с несвойственной ему сдержанностью, коротко сообщил, что некий альв-альбинос покупал у Союза взрывчатку, да всех обманул. Ларра не преминула заверить, что если мы поможем найти негодяя, то взамен можем рассчитывать на ее всесторонню помощь в деле и благодарность Союза…
— Позвольте, — оживился Хидейк, — я всецело признателен Союзу за неоценимую помощь в виде вас, но нельзя ли пояснить, что понимается под его благодарностью?
— Я скажу вам «спасибо» от лица всех Вольных алхимиков, — строго и немного удивленно посмотрела на него орчанка.
…пусть и не подкрепленную материально.
— Так, Карл, а что ты говорил про телохранителя? — я силой увел собеседников с меркантильной дорожки.
— Это не я, это Ларра. То есть, говорил я, но видела она. И, кстати, это ящер, так что у нас проблемы.
— Так точно, — кивнула орчанка. — В ту ночь, когда пропал порох, я возвращалась на корабль и видела его карету. Возница был в плаще, но капюшон раздуло ветром, так что я видела лицо. Это точно был ящер.
— Это не телокх-хранитель.
Тихое шипение прошелестело по комнате — будто ветер коснулся палой осенней листвы.
— Что? — сбился с толку я, — кто это сказал?
— Это с-скх-асал я, — также негромко прошипел… Шаас! Ящер, которого я доселе воспринимал немногим разумнее, чем письменный стол Хидейка, внезапно оказался говорящим. Хотя что значит «оказался»… Конечно, ящеры умеют говорить, просто… я никогда не думал…
— Телохранитель не с-сядет на кх-оз-слы. В кх-арете он всегда рядом с-с хозяином. Ты видела дехс-са.
— Дех-кого? — изумилась Ларра.
Тонкий гибкий язык стремительно пробежался по выпуклым глазам рептилии. Жесткая кожа на челюсти задергалась, обнажая острые зубы, собралась тугим узлом меж прорезей ноздрей, и ящер с натугой вытолкнул непривычное слово.
— Вы-род-кх-а. Они уходят и не возвращаютс-са.
— То есть, он Тронутый?! — у Хидейка тоже округлились глаза, — такое бывает?
— Да. — Коротко ответил ящер.
— И вы тоже высылаете их сюда, в Вимсберг? — голос Карла был спокоен, но кулаки сжались так, что побелели костяшки, — если кто-то из ваших меняется, вы его прогоняете?
— Они укх-ходят, — повторил Шаас и отвернулся. Цвергольд скрипнул зубами.
— То есть, — Хидейк был само внимание, — этот, прошу прощения, выродок — не боец? Мы можем надеяться на победу?
— Скх-олькх-о он училс-ся, покх-а не потерял с-себя? — ящер пожал плечами.
— Вот значит, как вы это… — заорал было Карл, но Ларра цыкнула, и разозленный Тронутый умолк.
— Я понял, — улыбнулся альв, словно ничего не произошло. — В таком случае не осталось ни одной причины, чтобы мне не отправиться с вами.
Если вас интересуют чувства рептилии, ее морда вам совсем не помощник. Так что выражение крайней досады, искоркой утонувшее в глазах Шааса, мне просто привиделось.
Воцарилось неловкое молчание, и им немедленно воспользовалась Лемора, которая, краснея и упорно глядя в пол, подтвердила, что Астан и его приближенные до сих пор не вернулись. Никто из ее компаньонов ничего о них не слышал.
— Волнуются наши. Если дальше так пойдет, как бы кто глупостей не натворил. Хорошо еще большие не узнают, что б тут началось…
Воровка поежилась. Наверное, представила, что будет, если взрослые, матерые бандиты прознают о проблемах малолеток. Я был уверен, что молодняк просто заберут под крыло, да прижмут к ногтю, так что ничего страшного не случится. Но девочку-подростка, которая видела в сверстниках семью, а во взрослых — источник бед и заработка, подобный исход и впрямь не мог обрадовать.
Завершил разговор наш с Хидейком краткий пересказ загадочной истории пропавшего мастера Гаэля.
— …Таким образом, — поерзал на шатком стуле я, — единственный одушевленный, который мог бы что-то знать, без вести пропал.
— Еще он мог бы что-то взорвать, — задумчиво ввернул Карл. — Как выглядел этот расторопный юноша? Уж не альбинос ли он? Или, — он с легкой ехидцей зыркнул на орчанку, — хотя бы блондин?
— Альбинос — старик, — возразила Ларра, — к тому же, он определенно альв.
— Но мальчишка мог на него работать, — пробормотал Хидейк.
— А как быть с уверенностью мастера Зура? — покосился на него я.
— Мастер Зур — добрейшая душа, он склонен видеть в окружающих только хорошее. Конечно, провести его нелегко, как и любого опытного торгаша, но тот, кто спланировал нечто подобное, должен был очень серьезно подготовиться.
— То есть?
— То есть мальчонка, если он был исполнителем, и должен был вызывать подобные чувства у Листага, Артамаля и всех, кто мог его в чем-то заподозрить. Удобно прятать гадюку под носом жертвы, если та считает ее простым ужом.
Мы замолчали. Лишь изредка тишину надламывало тихое кряхтение Карла, чей мощный разум, подобно могучей машине, не мог работать бесшумно. Лемора сидела тише мыши, бросая на нас взгляды равно робкие и скучающие.
Пару сегментов спустя, покашляв для пущей значимости, цвергольд вышел на середину комнаты и, стряхнув рукава с запястий движением опытного дирижера, заявил:
— Ну что ж, а теперь начнем гонку идей. Пойдем, так сказать, сверху вниз. Господин Хидейк?
— Мое предложение, — энергично подхватил альв, — наведаться к мастеру Гаэлю и поговорить с его супругой. Думаю, у меня получится, не бередя раны бедной женщины, узнать о судьбе пропавшего.
Карл скривил губы в непонятной гримасе, подержал их в таком виде пару мгновений и расплел.
— Детектив?
— Хм… — я был немного обескуражен, ибо собирался предложить то же самое, — в конце концов…
— И я, — перебила Ларра, — думала о том же. Да давайте уже начистоту — выбор у нас невелик. Кроме этого беглеца нет ни единой зацепки.
Я вспомнил о спившемся профессоре Университета, но промолчал. У бедняги сейчас были собеседники, куда более искушенные в мастерстве допроса.
— Хаосом его… Я ведь и сам о том же думал, — растерянно буркнул цвергольд. — Поразительное единодушие. Ну, тогда не вижу причин нам и дальше тут торчать. Двинули!
Лемора, спросить которую забыли, облегченно выдохнула.
— Ах, да! — Карл резко остановился и сунул руку за пазуху, — детектив! Я тут поколдовал малец… — он извлек из-под рубахи и сунул мне сверток коричневой оберточной бумаги.
— Это… — я немедленно зашуршал ей, пробираясь к содержимому, — это же!..
Кинжал выглядел, как новенький. Клинок крепко держался в рукояти, а кнопка упруго торчала из гарды.
— Будет работать лучше прежнего, — алхимик отобрал у меня оружие, — смотри, кнопку нажимаешь — железка полетит. Потом вот это колесико до щелчка крутанешь — назад вернется. Понял?
— Да. Не очень понял, как…
— Да неважно, — отмахнулся цвергольд, — некогда трындеть, детектив, давай-ка в темпе.
Он и орчанка быстро собрали громоздкий ларрин ранец.
Лемора, пылая лицом и шеей, что-то прошептала союзнице на ухо и, благословленная кивком, метнулась в дальнюю комнату. Мгновение спустя она выскочила обратно и не менее стремительно пихнула в рюкзак ком черного тряпья.
Я покачал головой и постарался ничего не заметить.
— Поторопимся, друзья, — Хидейк уже стоял у выхода. — Прежде всего, нужно найти извозчика. Как бы не пришлось брести по грязи до самой Центральной.
Мне доводилось несколько раз ездить на паровозе. Эти воспоминания я держу очень далеко от полки с приятными событиями, и не зря. Какими чуждыми казались бы на ней холодные нити встречного ветра, бешеная тряска и хмурые рожи неприятных попутчиков! Лишь в последнюю свою поездку в Эскапад, когда расставание с Вимсбергом казалось делом решенным и неминуемым, я позволил себе некоторую вольность. Существенно облегчив кошелек, я купил билет достаточно дорогой, чтобы сменить все ужасы шарабана на пусть сомнительный, но все же уют купе второго класса. Конечно, попутчики приятнее не стали, зато исчез пронизывающий ветер полей и лесная сырость по утрам, выбивавшая дробь на костях как на ксилофоне. И все-таки, как следует поразмыслив, окончательно перебираться в Эскапад я решил паробусом. Пусть это сулило не два, а все три дня дороги, зато ночевал бы я в гостиницах, самые захудалые из которых стократ уютнее жесткой скамьи в поезде, которая, в зависимости от сложенности одеяла, называется то сиденьем, то кроватью.
Все эти воспоминания преследовали лишь одну цель — отвлечь меня от дикой тряски, которая не прекращалась вот уже пятый сегмент. Извозчик, пообещав домчать до Вокзальной короткой дорогой, не обманул, вот только рванул такими закоулками, что о мостовых на время пришлось забыть.
Из необъятного клубка дождевых струн выпуталась и растеклась по небу над нами черная клякса вокзала. С трудом угадывались в ней молебно протянутые к небу трубы вставших без дела локомотивов. Грустно молчали составы. Их едва видные силуэты напоминали дряхлых зверей, что почуяли хладное дыхание за спиной и гадают — почудилось, или пора забиваться под куст? С тускло, но равномерно освещенной улицы казалось, будто их поглотила непроглядная чернота — свет на путях не горел, да и зачем? Где-то впереди, у вокзальных ворот, через которые поезда уходили из Вимсберга, наверняка тучей роились охранники из обеих полиций, но здесь была тишина.
Извозчика Хидейк не отпустил, посулив бедняге двойную плату за ожидание, и уже направился было в туман, как…
— А ну-ка притормозим, дамы и господа хорошие, — раздался насмешливый голос, и пухлый полицейский, похожий в полукруглом шлеме на перезрелый черный желудь, приветливо помахал нам взведенным арбалетом. — Никак ищете кого-то? Может, я смогу помочь? Он поглядел на Хидейка, потом на Карла, и взгляд его изменился. Оружие прекратило выписывать в воздухе загадочные узоры и застыло, вперив в нас серый зрачок наконечника стрелы. — А может, это вы мне поможете? Вот вы, господин хороший, — болт дернулся и указал на Хидейка, — назовитесь-ка немедленно.
Тусклого света фонарей вполне хватало, чтобы увидеть темнеющие от гнева щеки альва. Я видел, как судорожно сжались его пальцы на посохе, и слышал, как с той же силой сжалось его горло, едва протолкнув раздраженное
— А по какому это праву…
— По праву чрезвычайного положения, господин хороший. Нынче ваши чины нам не помеха. У нас приказ самого Наместника: делать что должно во что бы то ни стало.
— И ваши полномочия…
— Я б на вашем месте, господин хороший, такие вопросы при себе оставил. Отвечу — совсем загрустите. Да и что вы, в самом деле, упираетесь? Все же просто. Назовите себя, наконец, да покончим с этим!
— Хидейк ал-Тимиэль, — выплюнул альв. Подумал и прокашлял вслед издевательское «к вашим услугам».
— Ал-Тимиэль? — пухлые щеки дрогнули и лицо полицейского немного расслабилось. — Не Тиффенхолд?
— С чего это вдруг мне быть Тиффенхолдом? — высокомерно осведомился мой клиент.
— Да показалось, вроде, похож… жи. А ну, давайте-ка еще одну проверочку…
— Идиот, — сквозь зубы прошипел разозленный Хидейк и добавил громче: — что вы там собрались проверять? Извольте вести себя подобающим образом, иначе…
— Иначе будет, когда принца найдут. А к тому времени вы меня и не вспомните. Да не сердитесь вы, господин хороший, — парень добродушно ухмыльнулся, — знали бы вы, что за суета у нас в последние дни творится, — может, поняли бы. А так хотите — жалобу на меня в управление накатайте. В письменном виде. А что, ваше право.
— И ее рассмотрят? — Для аристократа Хидейк довольно быстро свыкся с мыслью, что тратить время на перебранку с этим нахалом — пустое дело.
— А как же! — улыбка, ширины в которой было столько же, сколько и наглости, будто проткнула щеки, оставив радостные ямочки.
Продолжая держать нас на прицеле, полицейский шагнул к стене, и я только сейчас увидел разложенный возле нее маленький походный столик, почти закрытый массивным черным чемоданом. На его крышке примостился термос — лучший друг одушевленного, которому по долгу службы приходится торчать на улице в промозглую ночь. Одной рукой парень бережно поставил посудину на мостовую. Щелчок замка, умерший в зародыше тихий скрип петель — и наш подобный злому желудю собеседник то снова напряженно глядит на лицо Хидейка, то всматривается во что-то, скрытое от нас откинутой крышкой.
— Ну что ж, господин хороший, обознался. Прощения просим, проходите по своим делам, — толстяк церемонно приподнял шлем. — Вопросов больше не имею.
— Зато у меня парочка найдется, — сверкнул зубами Хидейк. — И раз уж мы так чудесно разговорились, не изволите ли на них ответить?
— Да о чем разговор? — Слуге закона нравилось болтовней разгонять хмарь ночного дежурства. — Вы спрашивайте, а я и решу, изволю, или нет.
— За кого вы меня приняли? — без новых витийств начал альв.
— Так за беглеца же нашего, конечно, — ответил полицейский, — Гаэля Тиффенхолда. Газет не читали? Его как раз сегодня в открытый розыск объявили. Говорят, это он принца украл.
Я про себя поклялся, что отныне каждое утро буду начинать с покупки свежей газеты. Даже, пожалуй, до завтрака.
— Ну вот, а тут вы выходите среди ночи, компания — странная, рядом — карлик, сами вы — альв. Я же на память этого Гаэля не помню, а на картинку смотреть некогда — вдруг вы сбежите или драться полезете. Вот и спросил… Сказали ждать альва — я и жду. Правда, тот, говорили, полукровка, но…
— Я понял, — оборвал его Хидейк. — Пожалуй, тут я вас понял. Но позвольте еще вопрос, даже просьбу: с чем вы таким меня сравнивали? С каким-то портретом?
— Ну я же говорю, с картинкой. Есть у меня тут личико этого Гаэля, нарисовано по семейному портрету и со слов его безутешной супруги.
— А нельзя ли на него взглянуть?
— О чем разговор, господин хороший. Завтра этот портрет во всех газетах будет. Был бы сегодня, да чего-то там нарезать не успели. Ну, короче, карандашник в управлении что-то такое говорил, я ничего не понял.
Он вновь откинул крышку чемодана и протянул альву кусок плотной бумаги в тонкой реечной рамке.
— Хм-м-м. — Только и сказал Хидейк. И повторил. — Хм-м-м. — Его глаза от изумления расширились до невероятных размеров. — Поразительно. Просто поразительно! — воскликнул он несколько мгновений спустя, — Но как же никто не заметил?!
— Чего не заметил? — насторожился толстяк.
— Нет… ничего, пока ничего. Мистрисса Ларра! Мгновение вашего внимания, будьте добры.
Удивленная орчанка приблизилась.
— Взгляните. Вам незнакомо это лицо?
— Нет, — уверенно выпалила та, но вдруг осеклась. Брови ее резко подпрыгнули. — Хотя… кажется… постой! Это же…
— М-да. Так я и думал. Ну что ж, друзья, уходим. Поговорим по дороге.
— Эй, эй, господа хорошие, — заволновался полицейский, которому не очень вежливо сунули в руки портрет, — вы куда? Если что-то знаете, обязаны доложить…
— А как же, — обернулся Хидейк, — непременно доложим. Прямиком в управление. В письменном виде. — Он вежливо приподнял шляпу и, вернув ее на место, вдруг наставил на полицейского палец. — Кстати, не подскажете ли, тела погибших в посольстве все еще в вашем морге?
— Понятия не имею, — пробормотал запутавшийся парень. — Я туда не суюсь.
— Ну что ж, тогда и вопросов больше нет. Премного благодарен. — Он вновь притронулся к полям цилиндра, повернулся спиной к растерянному полицейскому, и мы зашагали к повозке.
— Итак, — еще на ходу начал Хидейк, — кое-что вдруг стало почти понятным. Осталось только сделать последние штрихи. Ларра, кто был на том портрете? Тот самый Альбинос?
— Не совсем, — пожевала губами орчанка, — но очень на него похож. Вот только Альбинос — старик, а этот — совсем мальчишка. Но похожи они до жути. Может, это его сын? Или внук?
— Нет. Думаю, все гораздо проще. Хотя что там «думаю», — альв задорно ухмыльнулся. — После ваших слов я прямо-таки знаю наверняка, кто же такой этот загадочный Альбинос, который приезжал к вам в порт по поручению, что очень важно, Боргнафельда. И кто так заботливо пристроил на службу принцу паренька, как две капли воды похожего на него самого.
Думаю, в тот момент ясно стало всем, кроме Леморы, которая не столь потеряла, сколь с самого начала не нащупала нить разговора.
— Наш пропавший Гаэль, — Хидейк посмотрел в глаза каждому из нас, удерживая эффектную паузу, — вылитый советник и учитель принца Артамаль ил-Лакар, только лет на полтораста моложе.
— При определенной нелепости этой идеи, вынужден признать, что более логичного объяснения нет и у меня, — завернул я, не в силах унять изумление.
Хмурый извозчик, продавший надежду поспать за полторы «змеи», нетерпеливо осведомился: «Так куда едем-то, хозяин?»
Хозяином был, конечно же, Хидейк, который исправно держал слово о накладных расходах.
— А давайте на Зовущих дождь, — встрепенулся альв, с трудом выныривая из пучины раздумий. — Только не до площади Порядка, а пораньше, ближе к Центральной.
— Это где телеграф, что ли?
— Да-да, — покивал Хидейк, — как раз к телеграфу мне и надо. Время позднее, но если поторопитесь, кого-нибудь мы там застанем.
— А что, — задумчиво покосился на него я, когда извозчик прекратил орать на сонных лошадей, и копыта недовольно задребезжали по булыжникам, — на Зовущих дождь есть телеграф?
— А вы не знали?
— Понятия не имел. Я ведь даже жил там неподалеку, но всегда бегал на угол Попутного и Возрождения.
— Как чудно, мастер Брокк, не правда ли? Гость города удивляет коренного вимсбергца познаниями в городской географии.
— Вы отвлеклись, — бесцеремонно встряла в разговор орчанка. На скуластом лице четко проступила недовольная гримаса. — Говорили же про Альбиноса. Так как мы собираемся его искать?
— Ах, да, — встрепенулся я, — и впрямь, вернемся к делу. В общем, чем дольше я размышляю о недавних словах господина Хидейка, тем сильнее уверяюсь в их правоте. Артамаль ил-Лакар и впрямь подходит на роль нашего преступника лучше, чем кто бы то ни было. Во-первых, как утверждает Хидейк, он полностью сед, — альв согласно кивнул, — хотя и не может считаться альбиносом в подлинном, научном значении этого сло…
— Так мы пытались вывести его из себя, — нетерпеливым голосом вставила Ларра. — Старик слишком самоуверен, и мы думали, что маленькая, но навязчивая острота сделает его податливее. — Орчанка пальцем раздвинула шторы и задумчиво водила обтянутым тканью ногтем по плывшим мимо домам.
Я неодобрительно хмыкнул.
— Это, конечно, добавляет веса нашей теории, но… Ларра! Позвольте, если вы скрываете от нас еще какие-то ведомые только Союзу подробности или где-то еще поиграли со словами…
— Нет, — спокойно ответила Вольная, — больше ничего. Я и об этом-то молчала не специально, просто не подумала сразу рассказать о такой мелочи.
— Любая мелочь сейчас важна, — напыщенно воздел я палец. — В общем, в пользу того, что наш главный подозреваемый — именно Артамаль, говорит и еще кое-что. Насколько я помню, он профессор, чуть ли не доктор наук, верно?
— Доктор Водяной магии, — кивнул Хидейк.
— Ага. И я уверен, набрать студентов-Тронутых в Университете ему было проще простого. Негодяй просто блеснул авторитетом. Кстати, Хидейк, вы не в курсе, с чего вдруг уважаемому профессору вот так пускаться во все тяжкие?
— Пока что нет, но хочу выяснить не меньше вашего, — протянул альв. — Для этого-то мы и едем на телеграф.
— Ах, да, — за окном промелькнул мрачный шпиль Ратуши, — я, пожалуй, сойду здесь. А потом вас непременно нагоню. Вы собираетесь ждать ответа, Хидейк?
— Непременно.
— Ну, тогда мне точно хватит времени. Здесь же всего квартал, а разговор у меня будет, думаю, короткий.
— С кем же это?
— С полезным старым знакомым.
Я успел вовремя — замминистра уже занес ногу над ступенькой служебного паромобиля.
— Господин Ройм! — заорал я и припустил к нему. — Пару слов, господин Ройм! — Даже издалека было видно, как скукожилось узкое личико Гейнцеля, будто в ложке сладкой, рассыпчатой каши ему попалась весенняя маккола. Но ногу со ступеньки чиновник все же убрал.
Дюжий эггр, который вряд ли был простым охранником при Ратуше, двинулся было ко мне, но замминистра досадливо махнул рукой. Здоровяк недовольно засопел, но остался на месте.
— Брокк, я ведь вас просил! — заголосил было Ройм, но его высокий голос пробежал по пустой площади, окреп и писклявым эхом вернулся обратно. Гейнцель пугливо втянул голову в плечи и сбавил тон. — Что вам нужно? И что с вашим лицом?
Я машинально дотронулся до щеки и синяк, — напоминание о давешней встрече с наймитом покойного господина Гиста, — глухо отозвался болью.
— Пустяки, — выдохнул я, — не обращайте внимания. Лучше ответьте на пару…
— Нам и у меня-то в кабинете не стоило встречаться, — зашипел он, — а уж подбегать открыто, да еще и с воплями — это, Брокк, какая-то уже запредельная наглость. Говорите быстрее и проваливайте!
— Право, Гейнцель, проявите хотя бы капельку уважения к моему упорству и дайте мгновение отдышаться, — засипел я, отчаянно всасывая тяжелый от влаги воздух.
— Брокк, беспринципный вы негодяй, меня дома ждет семья! Если вы намереваетесь вновь завести шарманку про вашего проныру ал-Тимиэля, так лучше и не думайте об этом! Мне весь день пришлось общаться с цвергольдами, а это… это как целый день общаться с цвергольдами! — Он продолжал сверлить меня горящим взором, но тон все же сбавил и даже пару раз стрельнул глазами по сторонам.
— Всего один вопрос, — пропыхтел я, примирительно выставляя ладони, — но очень важный, Гейнцель. Если ответ поможет, то очень надеюсь, что вам больше не придется общаться с Гвардией, а мне — бегать ночью по лужам и донимать вас.
— Ну же!
— Почему поссорились принц и его учитель?
— Эк вы хватили! Думаете, я сейчас вспомню? Покойный господин ил-Лакар, сохрани Творец его душу в Порядке, пытался что-то доказать принцу… что-то… Нет, Брокк, не помню. Что вспоминается, так это как Тродд честил его на все корки.
— Постойте, так это принц ругал наставника?
— Да, разве я не говорил? У цвергольда был страшно недовольный вид. Я бы даже сказал, он был крайне раздражен.
— Но чем? Гейнцель, вспомните, это очень важно!
— Да подите вы к Проклятым, Брокк, — зарычал замминистра, — не смейте меня тормошить! Принц выговаривал ил-Лакару… Да чтоб его! Что-то насчет слишком частых отлучек.
— Как так? Разве учитель не постоянно был при Его Высочестве?
— Нет, с чего вы взяли?
— Мне казалось…
— Неправильно вам казалось, Брокк. Не знаю, как там было на Боргнафельде, но в Вимсберге господин ил-Лакар постоянно колесил по городу.
— Где он бывал, конечно, неизвестно?
— Известно. В порту. По крайней мере, там его замечали чаще всего. Но именно что замечали — так, мелькнет в толпе и сразу же исчезнет. Проследить за ним было невозможно — да никто этим специально и не занимался, кроме, разве что, газетчиков, да и тем быстро наскучило.
— Но вам, тем не менее, докладывали о его перемещениях?
— Рутина, Брокк. И вообще, не ваше дело. Ах, да! Завод!
— Что, простите? — Я немного опешил.
— Тродд вопил что-то про завод!
— Кому?
— Да Артамалю же! Судя по их перепалке, тот уговаривал подопечного выкупить старый сталеплавильный завод для царя Борга и даже оформил бумаги, но принц ни в какую не хотел их подписывать и требовал объяснений, а Артамаль открыто обозвал его безмозглым юнцом, недостойным такого учителя. Потом он понес что-то про настоящих учеников, которым принц в подметки не годится, но тут мне стало не по себе и я ушел. А дальше я уже говорил — когда советник вернулся, они снова болтали, как ни в чем не бывало. Может, отложили спор на потом, да только «потом» уже не случилось.
— Гейнцель… Дорогой вы мой… — у меня аж дух захватило, — это же чудесно! Вы просто молодец!
— Э-э-э… — замминистра привык к таким водопадам чувств еще меньше, чем я. — Рад был, так сказать, помочь… Э-э-э… Я, пожалуй, пойду?
— Конечно, господин Ройм, конечно, — я радостно улыбнулся, — вы очень помогли, и, смею надеяться, нам обоим.
Паромобиль надсадно закашлял, и чиновник, рискуя прищемить дверью полы пальто, резво ввинтился в его недра. Кашель перешел в мерное урчание, машина вздрогнула и покатила прочь.
Я почти бегом миновал квартал, отделявший меня от улицы Зовущих дождь, выбежал под ее яркие фонари и зажмурился от резанувшего по глазам света. Заозирался, силясь сквозь мельтешение ресниц разобрать, где же все-таки этот неведомый мне телеграф. И внезапно увидел Карла.
Тронутый стоял у неприметной двери со столь крохотной вывеской, что я моментально обнаружил причину собственного неведения. В этом районе Вимсберга я бывал так редко и так мимолетно, а оформление конторы было столь скромным, что ничего удивительного в нашем незнакомстве не было.
Но сразу подумалось, что незаметный телеграф, хорошо известный таким темным личностям из высшего света, как мой наниматель, может в рекламе и не нуждаться.
А потом… потом передо мной был уже Карл.
— Ну? — цвергольд нетерпеливо дернул головой, от чего с жестких вихров пролился небольшой водопад, — выяснил, куда нам двигать дальше?
— В морг. А потом в порт, — задумчиво буркнул я. — И я уже уверен, что искать там мы будем именно Артамаля.
— С чего вдруг такая уверенность?
— По дороге объясню. Где остальные?
— Альва ждут. Внутри. Ему, вишь, приспичило ответа дождаться. А мне — подышать.
— Все, все, — дверца отворилась, и изнутри выскользнул ящер, к спине которого едва не прилипал Хидейк, а позади того виднелись опасливо нахмуренные лица наших спутниц. Снаружи Ларра немедленно раскрыла над собой зонт, и я вдруг обратил внимание, что от его рукояти к рюкзаку за спиной орчанки тянулось два белых шланга в мизинец толщиной, а на острие насажена массивная пробка.
— А мне сказала, что от дождя защищать не будешь! — почему-то обиженно забурчал Карл.
— Так я и не буду, — холодно обронила Вольная.
— Итак, в морг! — воодушевленно провозгласил я и захлюпал по лужам к повозке. На улице не было ни единого мало-мальски раскидистого дерева, и бедные лошади насквозь продрогли под куцыми дождевиками, но поделать ничего не могли. Когда холодные капли разбивались об незащищенные носы, животные лишь тоскливо фыркали.
Мы вновь набились в повозку.
— В Мирское управление, будь любезен, — постучал посохом в стену Хидейк и уставился в окно.
— Так что же, дождались ответа? — вкрадчиво спросил я.
— Дождался.
— Поделитесь?
— В свое время — непременно.
— И когда же оно настанет, свое-то время? — в глубине души я начинал злиться.
— Мастер Брокк, — альв повернулся, и я немного сбавил обороты — его вечная усмешка куда-то делась, и на лице проступила самая настоящая растерянность, — даю вам честное и благородное слово, что как только я сумею понять, что мне только что сообщили, так сразу же поделюсь информацией с вами. У телеграфистов такая… особая манера выражаться, вы же знаете. Сразу и не разберешь. Надеюсь, в морге хоть что-то прояснится.
Я пожал плечами. Хотя я и не сомневался во врожденной изворотливости сына миррионского дипломата, сейчас оставалось только поверить ему. Причин скрывать нечто полезное для расследования у моего клиента вроде бы не было.
— Отлично. — Я отвел взгляд от нанимателя и обвел им остальных. — Ну, тогда говорить буду я. В недалеком прошлом — а точнее в самый день взрыва, на балу в посольстве моему хорошему знакомому стало известно, что советник боргнафельдского принца Артамаль ил-Лакар за спиной своего ученика и патрона проворачивал некие дела, которые, судя по всему, ни принца, ни его отца не касались.
— Внушает, — покивал цвергольд без тени иронии, — вот только что это были за дела?
— Закупка пороха, — наморщила лоб Ларра. — Альбинос говорил, что делает это по воле Боргнафельда, но верительных грамот с него никто на моей памяти не требовал. Я, конечно, не того полета птица, чтобы интересоваться такими вещами, но Старшая сестра знает о местной политике куда больше моего. Уж если она поверила ему без лишних бумажек, не знала ли она, с кем говорит?
— Эх, не спросили, пока могли, — досадливо сморщился Карл, — но теперь уж поздно. Не тащить же за собой всю компанию. А звучит-то разумно.
— Верно. — Я понял не все, но суть уловил. — В историю с порохом Артамаль вписывается слишком уж хорошо. Добавим сюда еще одну историю, которую рассказал мне знакомый — о том, как за какой-то оборот до взрыва Его Высочество устроили Артамалю взбучку за то, что тот без его ведома решил купить наш старый добрый сталеплавильный завод. К несчастью, никаких подробностей я так и не получил. Но, согласитесь, наблюдается определенное сходство в манере действовать…
— И наглости, — угрюмо кивнула орчанка.
— Это все? — спросил Хидейк, чьи брови насмерть сошлись в борьбе за переносицу.
— Нет, — я не смог подавить возбужденную улыбку, — во время той же ссоры Артамаль совсем вышел из себя и заявил Тродду, что у него есть и другие ученики, куда лучше принца!
Все притихли.
— То есть, — осторожно подал голос Карл, — в морг можно и не ехать? Мы нашли злодея?
— Боюсь, что ехать нужно, — пробормотал Хидейк. — Пусть сомнений почти не осталось, но избавиться от них нужно полностью.
Оброненная Гейнцелем крошка информации насытила нас на долгое время — в салоне повозки воцарилось молчание. Сквозь шум дождя было слышно, как скрипит о ворчащую деревянную скамью прорезиненный дождевик — извозчик ерзал, устраиваясь поудобнее. Звуки мешались меж собой, сплетались в скучную и удивительно уютную мелодию, которая обволокла меня мягким одеялом и понесла прочь…
Колесо повозки угодило в щербину. Булыжник — хорошее оружие в драке, всегда близкое, когда под ногами мостовая. На проспекте Возрождения даже слепой бы понял, как долго ему добираться до порта — чем тяжелее и солонее становился воздух, тем больше дыр зияло в дорожном покрытии. Дрались здесь часто и с удовольствием. Дрались враги, друзья и даже деловые партнеры — у морского люда добрая зуботычина подчас заменяла рекомендательное письмо.
Впрочем, в бурлящем котле портовой жизни был свой островок спокойствия, от которого шумный народ держался подальше, и звался он скромно — кварталом Порядка. Здесь не только преступники, но и более-менее честные граждане теряли разговорчивость и стремились скорее вновь нырнуть туда, где под ногами не хватало булыжников, а грязь местами переливалась оттенками красного и зеленого.
Виной тому было вовсе не полицейское управление — мрачное здание из крашенного черным кирпича, с крикливой желтой эмблемой над входом. Нет, туда-то темные личности заходили легко. Не любили, конечно, но и в особенный трепет не впадали перед некогда могучей силой, ныне растерявшей зубы в стараниях откусить побольше от всего без разбору.
Нет. Не мирской закон пугал прохожих, но белая с затейливым синим орнаментом на стенах башня, с силой пронзавшая плаксивое небо. В народе штаб-квартиру Магической полиции звали Безнадегой, и это ее зловещий силуэт заставлял ежиться плечи нечистых совестью одушевленных.
Но к счастью, наш путь лежал именно в полицейское управление, и подлая щербина в мостовой, что вырвала меня из мирной дремы, была всего в десятке метров от стоянки повозок. Нимало не колеблясь, извозчик ловко направил лошадей к узкому проему между двумя широкими паромобилями.
— Не думаю, что стоит лезть туда толпой, — хриплым спросонья голосом сказал я. — Карл, Лемора, останьтесь здесь.
— Это почему? — вскинулся цвергольд.
— Чем больше народу, тем больше болтать на входе. Да и что вам двоим там делать? Хидейк знает Артамаля лично, Шаас от него не отходит, Ларра видела Альбиноса. Они узнают и сравнят личность.
— А ты?
— А я веду это дело, знаешь ли, — я пошарил за пазухой в поисках верного блокнота. — Чем больше вижу и слышу, тем больше понимаю.
— Резонно, — подал голос Хидейк. Он уже вылез из повозки и теперь щурился на яркие фонари, в изобилии наставленные вокруг участка. — Позвольте, — альв галантно подал руку Ларре и та с подчеркнутым безразличием на нее оперлась. Лемора быстро дернулась следом и движением опытной воровки цапнула из ранца орчанки темный сверток. Я придержал шляпу и двинулся вслед за компаньонами.
— Кроме того, — заявил я, зачем-то продолжая разговор в отсутствие Карла, — я — единственный, кто может провести вас внутрь без лишней суеты и притом на законных основаниях.
— Как это на законных? — удивился Хидейк.
— Вот так. Мой добрый друг Гейнцель Ройм из Ратуши столь сильно любит канцелярский язык, что временами в нем тонет.
— Мастер Брокк, довольно этих загадок! Неужели вам кажется, что нам их мало?
— Прошу прощения, — я понял, что и впрямь переборщил с самодовольством. — Проще говоря, чиновник, что выдал мне разрешение на осмотр развалин посольства, допустил очень ценную неточность.
Ларра не проявила к моим излияниям ни малейшего интереса, и я протянул бумагу сразу альву.
— «…Позволяется осмотреть последствия взрыва», — вслух прочел Хидейк последнюю строчку и просиял, — великолепно! С этой бумагой вы можете сунуть нос куда угодно!
— И не только свой, — вновь довольно ухмыльнулся я, с силой грохая в дверь кулаком. — На пепелище нас пропустили с Карлом и Леморой. Но сейчас мне бы не хотелось вести их за собой. Бумага бумагой, но соваться в полицию с Тронутым и воровкой — перебор даже в столь исключительных обстоятельствах.
— Я вся горю от счастья от вашей находчивости, — едко процедила орчанка. — Но, по-моему, эту бумажку не худо бы предъявить, — ее подбородок дернулся в сторону хмурого регистратора, что выглянул на мой стук и моментально съежился под козырьком двери. Косматые брови раздраженно подрагивали, а нос морщился, словно собирался вот-вот чихнуть. Дождь настолько досаждал бедняге, что он удовольствовался внимательным чтением бумаги и моего имени в паспорте, а мои спутники удостоились лишь нетерпеливого взмаха руки. Едва мы вошли в теплый, пропахший чернилами и дешевым паркетом вестибюль, полицейский резко влетел за нами и с грохотом захлопнул дверь.
— Что за последствия-то? — вместо приветствия сгундосил регистратор и нервно зашарил по карманам. На кончике его носа появилась и принялась набухать прозрачная капля.
— Тела. Мне нужно, чтобы эти двое опознали пару тел.
Капля дрогнула и навалилась на густые усы. Полицейский так резко сунул руку в очередной карман, что я испугался, как бы она не воткнулась ему под ребра.
— Вовремя вы, — раздраженно фыркнул он. — Там сейчас как раз маски лепят. Завтра хоронить повезут.
Тут лицо его озарилось радостью. Из недр очередного кармана он жестом фокусника выдернул и встряхнул хорошо попользованный носовой платок, наметил на нем чистое место и нанес докучливой капле и ее затаившимся товаркам трубный решительный удар.
— Вам в подвал, — довольным голосом пробубнил регистратор, не отнимая платка. — Там прямо и четвертая дверь налево. Это перед самым… поворотом. — Он еще раз прочистил нос, любовно сложил отяжелевший клочок ткани, и в тот же миг меня покинуло порожденное его манипуляциями оцепенение. — Не ошибетесь, холодина там страшная.
— Благодарю, — кивнул я и украдкой оглянулся на спутников. Хидейка подташнивало. — Пойдемте, друзья мои.
Не знаю, почему борец с простудой не упомянул об этом сразу, но найти в подвале морг оказалось еще проще — на него указывало несколько надписей и стрелок, нарисованных прямо на стене. А вот холод и впрямь был ужасен. Я почувствовал, как безудержно дергается челюсть, выбивая зубами нервную дробь, и невольно попытался крепче запахнуться в плащ. Ларре и Хидейку тоже приходилось несладко.
И только парочка людей, — единственные обитатели просторного, уставленного молочно-белыми столами зала, которые могли похвастаться умением дышать, — чувствовали себя вполне вольготно. Оба были по самые ноздри закутаны в плотные красные ватники. Один, круглолицый румяный толстяк, держал на отлете будто сведенную судорогой левую руку, а в правой сжимал чашку обильно парившего кофе. Лицо его напоминало озеро сонного блаженства, по ровной глади которого нет-нет, да и пробегали волны напряжения. Покосившись на нас, он глазами указал на распахнутую книгу, куда я послушно вписал наши имена.
Физиономия второго, напротив, сжалась от крайнего усердия — от напряжения он даже высунул язык. Склонившись над покойником, он тщательно втирал ему в щеки некую жирно блестевшую мазь. Мертвецы на соседних столах уже имели вид столь же блестящий.
— За… ходите, — дружелюбно пригласил нас толстяк, — будьте… как дома, — он радостно хохотнул собственной шутке. — Хотите кофе — чашки вон… там, в серванте, — он дернул головой в нужном направлении. И тут я понял. Скрюченная рука, медленная речь, перерытая внезапными паузами — перед нами был местный холодильник за работой. Маги такой силы встречаются редко — не каждый ухитрится поддерживать жуткий холод, сохранять при этом осмысленное выражение в глазах, да еще и предлагать кофе посетителям.
— Благодарю, — я кое-как протолкнул слова сквозь стучавшие зубы, — но мы спешим. Нам бы посмотреть на тело Артамаля ил-Лакара…
— Это там, — натужно просипел скульптор, который быстро покончил с мазью и теперь яростно вращал деревянной палкой в стоявшем у изголовья трупа жбане, — среди безнадежных.
— Каких? — удивился Хидейк.
— Безнадежных. Ну, у которых маску лепить уже не с чего. — Палка показалась наружу и оказалась изрядных размеров ложкой. Скульптор принялся зачерпывать ей белую массу и лить на лицо мертвеца.
— Если за трупом не пришли, — принялся объяснять он, разравнивая стремительно густеющий материал, — мы делаем маску на случай, если родня опоздает к похоронам. Ну, а когда от лица остается мало — тут уж извиняйте. Да вы идите, там бирки на столах, не промахнетесь.
— А что, родня за ним не ожидается? — тихо спросил альв. — Весть на родину не посылали?
— Посылали… — влез в разговор холодильник, — а… как же. Всегда посы… лают. Ответа пока… нет. Но они… бывает… долго идут. Да…
— Ага, — непонятно высказался альв и примолк. Мы направились к дальней стене, туда, где в полумраке тоскливо прятались самые неприятные экспонаты выставки мертвецов.
Табличка на столе недвусмысленно поясняла, что перед нами — Артамаль ил-Лакар собственной персоной, альв в возрасте 268 лет, аристократ с острова Миррион.
Я вдруг понял, что кроме легкого головокружения в душе не было ничего. Ни страха, ни отвращения. Хорошо пропеченная картошина с заполненными горелой плотью дырами на местах глаз и носа, которая криво ухмылялась белоснежными зубами, ничем не напоминала одушевленного.
— Но как же вы поняли, что это — именно господин ил-Лакар? — спросил я.
Скульптор в последний раз огладил белую массу и осторожно отнял руки от лица покойника. Палец за пальцем он аккуратно стащил и положил на стол перчатки.
— Ну, для начала, — в тусклом и холодном свете ламп его высокий и тощий силуэт выглядел жутковато, — по костюму.
Человек приблизился к нам и откинул простыню. Я невольно зажмурился, но тут же заставил себя открыть глаза. Выглядеть лучше тело, конечно, не стало, но врач был прав — к обугленной плоти кое-где намертво пристали большие клочья некогда белой, а ныне грязной и истлевшей по краям ткани.
— Согласно показаниям знакомых господина ил-Лакара, он был единственным на том приеме, кто носил белый костюм. Остальные предпочли более… классический стиль.
Я немедленно пометил это в блокноте.
— А во-вторых, я сумел нарисовать вот это, — глаза анатома блеснули, когда он вытащил из-под головы мертвеца лист бумаги, на котором карандашом был начертан схематический, но очень притом живой портрет. — Моя собственная техника, — гордость в голосе человека даже не пряталась, — восстановление лица по структуре черепа. Его знакомые подтвердили сходство.
— Это чудесно, — встрепенулся Хидейк, — но откуда вы взяли усы и бороду?
— Так те же знакомые и подсказали. Конечно, техника пока не совершенна, но в целом дает неплохие результаты.
— То есть, — не унимался дотошный альв, — усы вы дорисовали потом, по словам знакомых покойного. А какие еще поправки вы вносили потом?
— Ну… Глаза чуть увеличил, — смутился анатом, — пару морщин добавил — все-таки, покойный был стар…
— Стало быть, — я оторвался от блокнота, — вы не знаете, были ли у трупа усы, борода и морщины?
— Выходит, не знаю, — талантливый художник приуныл. — Но опознание ведь для того и существует, чтобы по словам родственников и знакомых…
— Кстати, о знакомых. Вы не запомнили, кто приходил по его душу?
— Не очень. Точнее, я помню двоих — господина Визершпица из Ратуши и мистриссу Лагель, прачку, — у нее еще такой забавный восточный акцент. Но тут все просто — один постоянно мелькает в газетах, а вторая, по удивительному стечению обстоятельств стирает… стирала белье не только господина ил-Лакара, но и мое. А вот третьего я как-то подзабыл. Какой-то юноша-альв, из богатых. Можно посмотреть в журнале посетителей.
— Буду очень обязан, — воодушевился я. — Ларра? Ты что-то нашла?
— Пока нет, — протянула орчанка, вглядываясь в труп, — но… скажите, мастер…
— Поммель. Гастаф Поммель, прошу меня простить.
— Мастер Поммель, скажите, тело вскрывали?
— Никак нет, мистрисса… — орчанка не обратила внимания на паузу, и слегка обескураженный врач продолжил. — Никто и не думал о вскрытии, ведь причина смерти каждого здесь вполне ясна…
— Да ну? — бросила Вольная, и брови ее грозно изогнулись.
— Конечно, — удивился Поммель. — Все они погибли при взрыве, а значит, смерть наступила или от удушья, или от ожогов.
— Гениально, — процедила Ларра. — Как точно, а главное, как все грамотно обосновано!
— Не понимаю, к чему насмешливый тон, — поджал губы анатом. — Он мне не нравится.
— Как мило, — улыбнулась орчанка. — А мне, милейший, совсем не нравится ваша лень. Как можно не отличить ожог алхимический от следов огня?
— Что? — несмотря на страшный холод, лицо врача мгновенно запылало.
— Да вы только взгляните на пораженные ткани! Огонь оставляет иные рубцы. Это тело сначала хорошенько полили кислотой, а только потом бросили в огонь. Хотя похоже на то, что и в огонь-то его не бросали — так, оставили тлеть в удачном месте, да упала на спину пара горящих балок — вот здесь и здесь ребра перебиты. Подозреваю, что и позвоночник…
— Кто-то не хотел рисковать? — воскликнул я, и карандаш с удвоенной силой забегал по бумаге. — Кто-то сделал все возможное, чтобы лицо мертвеца нельзя было опознать наверняка…
— А зачем это могло кому-то понадобиться? — с видом доброй учительницы спросила Ларра.
— Чтобы каждый, кто видит труп, был уверен, что перед ним — Артамаль ил-Лакар, — мрачно подытожил Хидейк. — Насколько я помню, настоящий Артамаль и ростом был повыше. Хотя ручаться не стану.
— Да что там ручаться, — Вольная принялась засучивать рукава. — Гастаф, дружочек, а притащи-ка ты нам свои инструменты.
— Но… позвольте, — в голосе мастера Поммеля прорезался откровенный ужас, — я не могу допустить, чтобы вскрытие проводили посторонние лица!
— Успокойся, вскрытие я проводить не буду, — махнула рукой орчанка, — мне всего лишь нужно открыть ему рот.
— Зачем? — Кажется, ужаснулся не только несчастный анатом, но и мы с Хидейком.
— Да что с вами, мужчины? Вы видели его челюсть? Она же перекошена, ее явно ломали. Стоит узнать, зачем, как вы думаете?
Меньше сегмента спустя она аккуратно отжимала зубы мертвеца длинным скальпелем.
— И вот… Ну конечно, — орчанка победно указала свободной рукой на темный провал рта. Да что вы, как неженки, давайте ближе!
Гастаф Поммель, который, в отличие от неподготовленных обывателей, не сделал шаг назад после первого же хруста костей бедного трупа, склонился над телом.
— Подумать только, — обескуражено пробормотал он, — ну и дела…
Любопытство оказалось сильнее, и вскоре мы присоединились к изумлению анатома, разглядывая отверстие почти ровной треугольной формы, зиявшее в нёбе покойника.
— Его убил не огонь, — начала Ларра, и уязвленный Поммель немедленно подхватил:
— Это сделал одушевленный, вооруженный длинным острым предметом…
— …Предположительно стилетом, — с ухмылкой срифмовала орчанка, — который проткнул…
— …Мозг этого господина, после чего…
— …Его нарядили в костюм Артамаля и для верности сожгли лицо сильной кислотой.
— То есть, это не господин ил-Лакар, — врач неуверенно мусолил края портрета, — но кто же тогда?
— А не сохранилась ли копия рисунка до того, как всякие доброхоты заставили вас подогнать его под образ ил-Лакара? — спросил я, пожевывая карандаш.
— Нет, конечно. Я рисовал только один раз.
— Нет нужды в копиях, — перебил Хидейк, — я и так вижу, кто на портрете. Мастер Поммель, можете без колебаний записать, что на этом столе лежит Гаэль Тиффенхолд, виночерпий и… добрая душа. Да примет его Творец и простятся грехи его. Друзья мои, думаю, нам пора. Мы все выяснили.
Согласилась даже суровая орчанка.
— А портрет, выходит, опять в мусор, — грустно вздохнул анатом, но Ларра хищно улыбнулась:
— Ну что вы, мастер, он еще может принести немалую пользу, — и она ловким движением выхватила помятый рисунок из рук анатома.
Конечно, перед уходом я заглянул в журнал посещений. Отлистав несколько дней назад, я нашел всех упомянутых анатомом посетителей и совсем не удивился, узнав, что третьим гостем лже-Артамаля был некто Г. а-Манн.
Карл ждал нас, глядя на мрачную громаду Безнадеги, и, пока башня дырявила небо, он изо всех сил пытался просверлить взглядом ее.
— А где Лемора? — спросил я.
— Переоделась и ушла. Сказала, встретит нас в порту — не хотела лишний раз светиться перед знатным господином в рабочей одежде.
Хидейк неопределенно хмыкнул.
— Должен признаться, — сменил он тему, — мне нравится идея забрать у анатома рисунок. Уж если артамалев посланец так постарался добиться полного сходства, нам не придется думать, как объяснить одушевленным, кого мы ищем.
— Зато, — веско обрубила Ларра, — нам предстоит решить, у кого об этом спрашивать. Порт, знаете ли, не маленький.
Никто во всей Морской столице не стал бы с ней спорить. Даже сейчас, когда рыболовный сезон прогнал из города почти что всех жителей окрестных районов, порт кишел жизнью и суетой, растекался тайнами и опасностью, бурлил страстями и порывами. Если бы доски и камни могли говорить, то у каждого квадратного метра набережной хватило бы историй, чтобы занять слушателей на долгие годы. Впрочем, пришлась бы тем по нутру столь густая смесь интриг, преступлений и обманутых надежд? Но ничего другого не поведали бы старые, прогнившие доски и отполированные тысячами сапог булыжники. Ведь начни они рассказывать о сделках, что заключались здесь каждый день — кто стал бы слушать такую скукоту? А за обычными житейскими историями любопытным стоило бы обратиться в Рыбацкий квартал — и идти бы пришлось недалеко.
В ночное время здесь было куда больше жизни, чем на прочих улицах Вимсберга. Ведь коли ты привык к сырому морскому воздуху, то мелкий дождь тебя не испугает, а от сильного ливня легко укрыться под любым из уходящих в бесконечность пирсов. Да что там, в хорошие дни у причалов, бывает, стоят такие стальные гиганты — гномьи грузовики или миррионские пассажирские лайнеры, — что их борта могут скрыть от небесной влаги сразу десяток душ.
В тот день в порту был лишь один такой великан, — тот, что привез делегацию с Боргнафельда. Кокетливо сгрудились невдалеке от него несколько яхт местной аристократии, да устало прикорнула на мелкой волне старая баржа.
— Ларра. — Мы справедливо рассудили, что поиски могут занять довольно долгое время, и пока альв отпускал извозчика, я пробежался взглядом по набережной. — Пожалуй, нам не помешает твоя помощь.
Пусть кораблей в той части порта было и не много, зато от народа на набережной было не протолкнуться. Неторопливо бродили туда-сюда наемные грузчики, выставив напоказ мокрую рельефную мускулатуру. Лениво покрикивали на быстро полнившуюся толпу ночных гуляк шулеры-зазывалы и торговцы сувенирами. Жались к фонарям сонные потрепанные шлюхи, а их сутенеры сидели за аккуратными столиками и, раскинув над головами широкие зонты, азартно резались в домино. Питая ночь и дождь вкуснейшими ароматами, шкворчали под навесами мангалы и жаровни, на которых вертелись, блестели жирными боками, разбрасывали отраженный свет фонарей аппетитные ломти мяса, переложенные овощами. О, да, порт был переполнен жизнью. И в этом была определенная беда.
— М-да? — орчанку всецело поглотила суета ночной набережной. Она с трудом отвела взгляд от веселой толпы и попыталась сосредоточить его на мне. — Какая помощь?
— Дело это, понимаю, деликатное, — немного замялся я, — но не могла бы ты показать, где стоит ваша лодка… заметь, — как только брови Ларры поползли вверх, говорить пришлось быстрее, — не саму лодку! Не нужны нам ваши союзные тайны. Просто ты посмотри только, — я двинул рукой в направлении портовой суеты, — мы же не станем ходить по толпе и показывать всем портрет. Я предложил бы поспрашивать у местных торгашей, причем там, где твой Альбинос наверняка побывал.
Ларра нахмурилась.
— Вот только моим его не нужно называть, ладно?
— Виноват. Но в остальном согласна?
— Возразить точно нечего. Пошли.
Место, вполне ожидаемо, оказалось в дальнем углу порта, там, где к последнему пирсу прижалась небогатая гроздь яликов, ботов и мелких яхт, а дальше до самой городской стены простирался унылый лес деревянных свай, к которым между сезонами привязывали лодки вимсбергские рыбаки. Из десятка скромных лавчонок в этом районе восемь торговали рыбой, а оставшиеся две были намертво заколочены. Но вездесущее веселье проникало и сюда — на моих глазах из одной лавки вышла хихикающая парочка. Жуликоватого вида человек в просторных штанах и полосатой фуфайке держал под мышкой здоровенный сверток, из которого торчала мясистая бурая клешня. Другой рукой он уверенно обнимал раскрасневшуюся дамочку-альвини. У матроса выдался удачный день, и он был полон решимости достойно его закончить. Маленькая, но очень шумная компания прогрохотала по скрытому во мраке пирсу и вынырнула на свет. Мгновение спустя она с визгом и хохотом обступила благодушного и ленивого шулера с двумя колодами карт, и тот немедленно затянул привычные прибаутки.
— Ну что ж, — с некоторой тоской проговорил Хидейк, — пожалуй, стоит начать с торговцев рыбой.
— Погодите… А там кто живет? — Я указал на прижавшийся к городской стене крохотный и какой-то нелепый даже не квартал, а какой-то ком плохо отстроенных домов.
— Работяги. Приезжие, — Карл задумчиво смотрел на неровную груду бараков. — Хотели подзаработать — ну и подзаработали.
— Как-то слабо они подзаработали.
— Слабо, конечно. Ну а что с них возьмешь? Они же деревенские мужики. Услышали где-то, что в столице жизнь цветет, вот и набежали, чтобы урвать свой кусочек. А оказалось, вишь ли, что жизнь у нас не только цветет, но и пахнет. А для чужаков так и вовсе воняет. У нас ведь как — пока ты тратишь деньги — ты свой. Как только начинаешь их забирать — сразу чужак.
— А разве не везде так? — удивился я.
— Понятия не имею. Я всю сознательную жизнь в Вимсберге прожил, — помрачнел Карл и намертво замолчал.
Я еще раз посмотрел на безжизненные дома вдалеке. Если рабочие постоянно ошивались в порту, могли они что-то видеть? Как знать. Прогуляться к стене? Хорошая мысль. Но для начала предстояло догнать моих спутников, которые только что исчезли в недрах ближайшей лавки.
Следующие несколько сегментов разварились в кашу из гадливого отвращения и застарелой рыбной вони. С портретом Артамаля наперевес мы заходили в один магазинчик за другим, и в каждом нас встречали недоуменными взглядами и пожатием плеч. Чешуйчатая тоска и смердящее уныние почти поглотили меня, и в шестой по счету лавке я не выдержал.
— Хозяин! — безумие туманом заволакивало уголки моих глаз, когда я устремил их на очень уж низкорослого, слепого на один глаз хоблинга в блестевшем чешуйчатым серебром фартуке.
— Ась? — зевнул тот. В его широченную пасть втянуло столько воздуха, что запах на мгновение отступил, и мне хватило дыхания на вопрос:
— А те работяги из халуп у стены, они часто здесь гуляют? Могут что-нибудь знать?
— Каких халуп? А, тех… Не, говорить некому. Давно там никто не живет. Почитай, года три уже, с тех пор, как старый завод закрыли, и работяги прочь подались. Кто спился, а кто на вольные хлеба уехал. Но спилось больше, — старый хоблинг пожевал тонкими синеватыми губами, усиленно морща низкий лоб. — Там же тока люди да эггры трудились, а у них к этому делу не страсть, а страстища целая. Чуть что — сразу горе залить надо, мол, никчемные мы, никто нас не ценит. Зря так, да. Щас бы и пригодились, раз цеха опять продали, — он вперил взгляд когда-то ярко-зеленого, а теперь блеклого и подернутого мутной белесой пеленой глаза в меня. Моментально преисполнившись отвращения, россыпью холодного пота брызнувшего по телу, я отвернулся, бросив все силы на то, чтобы не покинуть рыбную лавку как можно скорее. О, как я потом благодарил Творца за струйку свежего воздуха, чудесным образом пронзившую духоту и коснувшуюся моего носа. Ведь если бы не она, если бы мой разум на кратчайшее мгновение не очистился от смрадных миазмов рыбацкого промысла, то мизерный клочок недавних воспоминаний, мимолетная мысль, ставшая для меня ключом к разгадке тайны, вполне могла бы и ускользнуть.
— Кто? — завопил я, стремительным поворотом головы бросая себя в водоворот мерзостных испарений, — кто и кому продал завод?!
…И кожей ощутил три недоумевающих взгляда.
— Во ты спросил… — старик изобразил достоверное подобие ехидной усмешки. — Может, тебе еще рассказать, кого Наместник в кровать вечерами укладывает? Или, того, сам Хранитель? В душе багром не скребу, кто и кому завод продал. Наше дело маленькое — рыбу ловить и продавать. Рабочие могли сказать, да и то вряд ли. Их же начальство разгоняло, а у того начальства — свое начальство со своим начальством, — он ухитрился произнести эту скороговорку довольно бойко, восшепелявив только один раз, — и хрен пойми, кто наверху отдал главный приказ. Кто закрывал, кто продавал… Знать не знаю и знать не хочу, кто чего кому продает. Я вот продаю рыбу. Остального знать, говорю, не знаю. Идите уже отсюда.
— Идем, идем уже, дед, — тонкий налет вежливости на моем сознании окончательно растворился в смраде товаров старика, и я, старательно зажав нос, с наслаждением выпал в столь знакомую и, как оказалось, не самую отвратительную реальность. Делать внутри было больше нечего: последняя деталь головоломки со щелчком встала на свое место.
— Он все-таки сделал это! — непонятно пояснил я спутникам, которые терпеливо ожидали моего возвращения из мира пахучих кошмаров, — он все-таки купил завод! Бумаги — простая формальность.
— Кто? О чем вы, Брокк? — глухо спросил Хидейк сквозь плотно прижатый к лицу надушенный платок.
— Да, детектив, ты не передышал ли тухлятинкой? — поддержал альва Карл. Ларра молчала, но и в ее глазах читался похожий вопрос.
— Артамаль. Он все-таки купил наш сталеплавильный. Ему не хватало подписи принца, но он все равно купил завод — наверное, торопился. На балу он принес Тродду бумаги, а тот отказался их подписывать и обругал наставника. Все сходится!
— Что сходится? С чего вы вообще взяли, что завод куплен?
— Да вот с того! — Я резко остановился посреди набережной и ткнул пальцем в подсвеченное фонарями небо. Яркое сияние горящего газа здорово мешало, но жирная туча черного дыма, валившего из заводской трубы, была вполне различима.
— Мы так привыкли к постоянному дыму из труб, — выдохнул я, — что совсем забыли о закрытом заводе. А ведь о нем писали во всех газетах. И я точно читал, помню, было что-то такое как раз три года назад. Но даже не подумал ведь… Вот незадача! Каждый день мы смотрим на этот дым, а стоит отвернуться — сразу же забываем. Это ведь как с мухами летом — если жужжит, то больше всего на свете хочется прибить гадину, но вот она сядет, сложит крылышки — и все, о ней уже забыли.
— Невероятно, — только и смог выдавить Хидейк. — Невероятно.
Лицо альва раскраснелось, глаза лихорадочно блестели.
Сравнивать Вимсберг с исполинскими городами древности — дело, конечно, дурное. Рядом с ними современная Морская столица покажется разве что скромным селением, едва обосновавшимся на незнакомой опасной земле. Конечно, здесь есть все, что было в них — память зовет одушевленных назад, в тот век, когда мир был цельным и твердым, когда ничто не предвещало беды, — но все это — кукольный домик во дворе богатого особняка. Бесконечные аллеи и бульвары, бурлящие вспененным живым потоком, — здесь они лишь намечены, проведены тонким штрихом. Будто художник, зажженный внезапным порывом, отмахнулся карандашом от музы и оставил в альбоме несколько быстрых линий, скопировал былое великолепие — но только мельком, только в общих чертах.
А у нас, живущих после Раскола, есть немудреная поговорка: «Где те города, а где Вимсберг?» Вспоминаешь ее — и уныние куда-то отступает. Ведь древности на этот короткий вопрос ответить нечего — пыль не разговаривает.
Я усердно вдыхал дырявые от дождя струи влажного ветра, что прибежал с океанских просторов и резвился на причале вместе с веселой толпой. Мерзостный смрад понемногу уходил из груди и вел за собой болезненную легкость, охватившую все тело. Когда в глазах окончательно прояснилось, мы уже смешались с волной ночных гуляк, и она, играя, пронесла нас сквозь порт и выбросила с другой его стороны. Я в который раз возблагодарил Порядок за рыболовный сезон — лодочная пристань, что почти вплотную примыкала к заводскому забору, была почти пуста, если не считать совсем уж непотребного вида бродяг и деловитых попрошаек, самозабвенно считавших выручку.
Было холодно, сыро и неуютно. Даже недавний мой союзник ветер — и тот задул резко и порывисто. Теперь он отдавал отнюдь не дружелюбием ночного бриза, но суровым презрением далеких штормов и едким тленом прибрежного мусора.
С каждым нашим шагом завод становился все выше, и вскоре толстенная труба перечеркнула все обозримое небо. Лишь она, да край покатой крыши виднелись теперь из-за кромки нависшего над нами забора, который мне до макушки был построен из грубо сцементированного красного кирпича, а выше переходил в ржавую железную решетку самого непреклонного вида, которая уходила вверх еще метра на три.
— Что будем делать? — я глядел на мрачную конструкцию, и никак не мог придумать способ преодолеть ее тихо и тайно.
— Не порть штаны, детектив, — пропыхтел Карл, нещадно хлопая себя по карманам, — ща все будет. Или не будет, — поскучнел он, когда в одежных закромах ничего подходящего не нашлось. — Ларра, у тебя пилы по металлу нет?
— Нет, — орчанка даже не съязвила. — Взрывать, думаю, не стоит?
— Не стоит, — поспешно заверили ее цвергольд и альв, а я проводил исчезавший в темноте забор взглядом.
— Ну что ж, давайте тогда просто поищем дверь.
Ворота нашлись довольно быстро — вот только на них висел здоровенный замок.
— Ну вот на кой ляд мы набрали столько всякой дряни, если даже прутья перепилить нечем? — тихо заныл Карл, но вдруг зашипел Шаас. Ящер вытянулся струной и застыл, глаза его сузились, а перепонки над ушами встали дыбом.
— Что стряслось-то? — надсадно зашептал перепуганный цвергольд, но телохранитель молчал. Мгновение спустя он сбросил плащ, присел и стремительно прыгнул на ограду! Я лишь заметил, как резко разогнулись мощные бедра, напряглись мышцы под чешуйчатой шкурой, и словно молния ударила в решетку — рептилия проворно проползла по забору и исчезла в темноте!
Но стоило прозвучать первому изумленному, хотя и нечленораздельному возгласу — кажется, он вырвался из моего горла, — телохранитель вернулся. С непостижимой быстротой он переполз ограду, и мне внезапно представилась шустрая садовая ящерка на стволе дерева. Но стоило Шаасу мягко спрыгнуть и распрямиться во весь немалый рост, сходство исчезло.
— Нельзя, — тихо засвистел ящер. — Охрана.
— Много охраны? — уточнил Хидейк.
— Один.
— Один?! — захохотал было карлик, но веселье вдребезги разбилось о холодные желтые глаза.
— Один, — повторил Шаас и пугающе простым движением постучал себя в грудь. Стало как-то неуютно.
— Охранник — ящер, правильно? — осторожно спросил я.
Ответный кивок испортил мне настроение окончательно.
— Значит, ломать нельзя. Взрывать тоже, — неторопливо пробормотала Ларра. — Что же тогда можно? У кого есть идеи?
— У меня, — раздался тихий девичий голос. Голос Леморы опередил ее саму — настолько хорошо скрыло воровку черное трико. Стараясь держать между собой и Хидейком Карла и орчанку, застенчивая девица продолжила. — Там, дальше, откуда вы пришли, склад стоит у самого забора. Если пережечь решетку, проберемся по-тихому, никто не услышит.
— Хорошая идея, — кивнула Ларра, — но не пойдет. Эта штука, — она кивнула на ранец, — громы и молнии, конечно, не метает, но ревет — будь здоров. Следующая идея…
— Да нет, — щеки девчонки слегка побурели, — я прожгу.
Я вздрогнул. У Карла округлились глаза. Но остановить Тронутую, не выдав ее тайну, было невозможно.
— Что значит — ты прожжешь? — В голосе Ларры и взгляде Хидейка любопытства было поровну.
— Ну… Прожгу и все, — совсем засмущалась Лемора. — Как все прожигают.
— Постой, — неуверенно бормотнул альв, — так ты — маг?
— А то, — нехотя бросила воровка. — Ну, пойдем, что ли?
Впервые после встречи в подвале «Выеденного яйца» в глазах Хидейка зажегся некоторый интерес к Леморе. Не говоря ни слова, он тихо зацокал посохом по камням. Я помог Ларре нацепить рюкзак и заторопился следом. Секрет девчонки был мне ведом, а вот слова орчанки о ревущем рюкзаке никак не шли из головы. Впрочем, спрашивать я не рискнул.
— Ну вот, пришли, — Лемора смерила глазами расстояние от земли до края кирпичной кладки и обернулась. — Дядька Карл, подсадишь?
— О чем разговор, — сложил руки лодочкой тот, — запрыгивай.
Покатые, но массивные плечи цвергольда резко затвердели и дернулись, гибкая фигурка толкнулась, словно освобожденная пружина, и мгновение спустя девчонка сидела наверху, вцепившись обеими руками в прутья решетки.
— Вы только отойдите, — донесся до нас громкий шепот. — Она ж сейчас грохнется.
В темноте не было видно, что происходило наверху, лишь набухло четырежды легкое огненное марево, и кусок решетки примерно в мой рост густо лязгнул о камень.
— Готово, — прошипела воровка, — залазьте.
Мы с Карлом дружно выдохнули.
— Позвольте мне, — уставился в землю Хидейк. — Попробую избавить нас от некоторых хлопот… — он сжал кулаки и напрягся, но миг спустя страшно побледнел и схватился за голову. — Прошу простить, — сокрушенно выдохнул альв, — в этом я все еще бесполезен.
К счастью, в ларрином рюкзаке нашлась веревка, и пару сегментов спустя, несколько раз помянув Хаос и Проклятых, мы оказались по ту сторону ограды.
— А теперь за мной, — шепнула едва заметная в темноте Лемора и бесшумно засеменила по узкому промежутку между забором и стеной высокого здания без окон. Неведомо как, но ящер добрался первым — как только мы подобрались к углу, его напряженный силуэт выдавился из кирпичной кладки. Плащ остался по ту сторону забора, и обнаженное тело рептилии при всем ее гигантском росте казалось ужасающе худым.
— С-стоп, — прошипел Шаас.
Я заглянул ему через плечо. Мы подобрались к воротам с другой стороны. Фонари на заводе не горели, и широкая дорога, уводившая вглубь территории, едва виднелась во мраке. За ней клубилась и меняла формы густая ночная тьма, в которой мне виделся далекий лабиринт из труб и домов, но какая его часть была реальной, а какую дорисовали утомленные глаза — сказать было трудно.
Лемора крадучись шагнула вперед и принялась куда-то вглядываться. За ней направился Хидейк, но он успел лишь качнуться, а путь уже преграждал неумолимый телохранитель.
— Шаас. — Альв все понял.
— Нет. Кх-онтракт.
— Да. Контракт. Я помню, что не должен ходить туда, где ты не гарантируешь мою безопасность. Но…
— С-стоп. Нет «но».
— Шаас. Я понимаю, что не имею права на подобную просьбу. Да что там, я прекрасно помню, что не могу давать тебе указания и поручения, не связанные с моей охраной. Но…
Ящер не сводил с него глаз. Его зрачки застыли, подобно двум упавшим в янтарную каплю стрелам. Шаас молчал, и молчали мы, боясь помешать в высшей степени необычному диалогу, от исхода которого, без преувеличения, зависел исход всей нашей затеи.
— …Но сейчас я вынужден просить, — продолжал Хидейк, — просить, и ничего более, помочь нам. Справиться с ящером без твоей помощи мы не сможем. А даже если каким-то чудом преуспеем, то потеряем много времени, и как знать, не принесет ли на шум кого похуже? Победа слишком важна, чтобы ее потерять, Шаас.
Ящер не двигался с места.
— Прошу тебя, Шаас, — в голос альва вплелась едва заметная нить отчаяния, — помоги нам в этот единственный раз. Не стану говорить, будто от нас зависит судьба Вимсберга, но даже это может быть правдой! Так это или не так — покажет время, но я знаю наверняка, что если мы не спасем принца сейчас, пока можем, начнется полнейшее безумие. А что сделает Гвардия, если с Троддом что-то случится, я и думать не хочу. Боюсь, твоим сородичам будет затруднительно найти здесь работу. В городе попросту не останется ни денег, ни богачей.
Янтарные глаза внезапно ожили.
— Ты, — когтистый палец проткнул воздух и уставился на Лемору, — с-с-считай до дес-сяти.
— Что? — опешила Тронутая.
— С-считай. До дес-с-сяти, — в шипении и посвистывании слова угадывались с трудом. — Потом вспыш-ш-шку над той крышей. Ярх-кую, — последнее слово далось ему особенно трудно, — И чтобы с-с-шипело.
— К-ка… — начала было девчонка, но все схвативший Карл яростно зашептал ей на ухо перевод:
— Досчитай до десяти и устрой взрыв на той крыше!
— Поняла! — задушено пискнула Лемора и испуганно покосилась в мою сторону. Я сделал вид, что тщательно пересчитываю зыбкие контуры мертвых кузниц по ту сторону дороги.
— Раз, — зашептала Лемора, — два…
Шаас неторопливо пошел — нет, поплыл сквозь пронизанную дождем темноту, грациозно изгибая утяжеленный сталью хвост. К клинку он не притрагивался.
— Четыре, — сипела Лемора, а в глазах ее уже плясали огненные всполохи. Воздух потрескивал и быстро холодел, тихо шуршали камни под ногами, отдавая накопленные за день скудные крохи тепла. За границами разума рождались ручейки тягучего пламени и текли из небытия прямо в руки юной альвини.
— Семь, восемь… — уже в ладонях ее искрился, сверкал шар ослепительно яркого огня.
Шаас совсем пропал из виду. Я распластался по стене и выглянул за угол — там, вдалеке, фонари щедро расплескивали перед цехом яркий свет, и в этом кругу уродливой статуей застыл земляк нашего ящера. Тонкий и хрупкий силуэт отсюда казался каким-то нескладным. Я вспомнил слова Шааса о Тронутых-ящерах, и невольно исполнился жалости к бедному изгою.
— Девять, — Лемора замахнулась, и по краю моего взора мазнуло огнем, — десять!
Чистое, истинное, едва явившееся в этот мир маленькое воплощение первородного огня взлетело над крышами, и с воплем бешеной радости освободилось от оков чужой реальности, слепящей вспышкой вернулось за грань миров.
Взрыв оказался так силен, что редкие уцелевшие окна кузниц испуганно задребезжали. Сиах моментально повернулся на звук, но в этот миг из-за угла бесшумно возник его худший кошмар. С тех пор, как он потерял право вернуться в племя, ящер боялся, что однажды придется встретиться в бою с соплеменником, и тогда холодную кровь заново вскипятят унижение, растерянность и боль — все, что он пережил в день изгнания. Все, что он загнал так глубоко в себя — таков был закон. На краткий миг бесстрастные глаза другого — настоящего — ящера оказались прямо перед ним. В отчаянном порыве Сиах разинул пасть, вложив в хрипящий вопль всю ненависть к соотечественнику, но прозвучать ему было не суждено — голову пронзила страшная боль, и от удара вражьего хвоста ящер рухнул, как подкошенный.
Едва хрупкая рептилия упала, я поманил остальных и быстро пошел на свет. Мы едва услышали тихое шипение телохранителя Хидейка, когда тот наклонился к поверженному и произнес несколько коротких, очень шипящих слов. То, что случилось затем, повергло нас в ужас. Ящер достал меч и быстро отрубил сопернику правую руку чуть выше локтя. Тот даже не пошевелился.
— Однажды, — пробормотал ошеломленный Хидейк, — мне сказали, что поединок ящеров — зрелище неинтересное. Он или заканчивается задолго до того, как ты войдешь во вкус, или тянется так долго, что ты засыпаешь, не дождавшись исхода. Но никто не говорил, что они делают с проигравшими.
А Шаас уже был рядом с нами. Слова Хидейка его не трогали.
— Позволь, — продолжил его наниматель, на сей раз обращаясь непосредственно к ящеру, — но не… честнее было бы добить несчастного, чем обрекать его на жизнь калеки?
— Отрас-стит новую. Может, прирас-стит эту. Будет жить. Убивать нельз-зся. Закон. Дехс-са, — он указал на недвижно лежавшего ящера, искалеченное тело которого выглядело еще более жалким, чем прежде.
— Это, в смысле, Тронутый? — вспомнил я.
— Да. Как он, — коготь указал на Карла.
— Так это он! — изумился Хидейк и мгновенно переключился на новую мысль. — Но ведь это значит, что мы совсем близко!
Альв опустился на колени у изуродованного бесчувственного тела.
— Так вам нельзя убивать друг друга вообще, или только… дехса? — спросил он, смакуя новое слово.
— Дехс-са, — то ли поправил, то ли подтвердил ящер. — Они слабы, но не виноваты. Они с-страдают.
И, окончательно исчерпав разговорчивость, телохранитель умолк, уставясь на дверь необъятного сталеплавильного цеха. Дверь была массивной, железной и грузно висела на толстых петлях. Вопреки обыкновению, замка на ней не было.
Первым вошел, конечно же, Шаас. Ящер, прошу простить мне невольный каламбур, ужом скользнул в дверь, стремительно и уверенно обогнав не только наши слова, но и сами мысли. Тяжелая створка лениво потянулась на петлях, двинулась в сторону, и изнутри немедленно раздалось пронзительное шипение. Я дернулся от неожиданности, и лишь два долгих мгновения спустя стало ясно, что мы слышали вовсе не агонию телохранителя Хидейка, но нечто иное, что живым, пожалуй, не было изначально — какой-то механический визг пополам с тихим щелканьем, слишком ритмичным для любого порождения природы.
— Пар свистит, — буркнул Карл и, не теряя более ни вдоха, последовал за Шаасом. Тут опомнился и я.
…Шаг в жаркую мокрую тьму. От неожиданного удушья рот сам собой, словно рыбья пасть на берегу, захватал раскаленный пар. Обжег горло, набрал полную грудь, закашлялся — и тут же тяжелая ладонь ударила в грудь, да так, что я одним долгим полувздохом-полувсхлипом растерял все накопления, получив взамен нехитрое откровение: короткие и частые вдохи работали куда лучше. Голова немедленно закружилась, но паника стремительно уходила. Я благодарно кивнул цвергольду и задвигался, пытаясь восстановить дыхание и оглядеться одновременно.
Большая часть здания оказалась под землей. Мы стояли на тесном балкончике из толстых арматурин, у подножия которого плескался и рвался клочьями об арматуру густой суп из горячего пара, на волнах которого то и дело виднелись багровые барашки-всполохи, да сверкали косяки юрких искр, целые выводки которых выбрасывало что-то исполинское и огненное, большей частью сокрытое туманом.
Где-то — занывшая голова не сразу вспомнила определение «слева», — зародился и стремительно вырос уже знакомый, но все такой же страшный стон, в котором смешались простудное сопение и бульканье кипящего котла. Там, в полыхающем полумраке, исполинскими тенями колыхались изломанные силуэты неизвестных агрегатов. Что-то мерно двигалось вверх-вниз, ритмично стуча, что-то со скрипом вертелось, а две высоких трубы — хотя и не чета тем, что уходили ввысь, сквозь крышу, — изрыгали жирные облачные клубы прямо в помещение.
— На рабочих всем плевать, — громко прохрипел Карл. В страшном шуме я едва его слышал.
— Что? — я почти сорвался на крик, но обожженное горло не дало повысить голос.
— Воздух не идет! — пропыхтел алхимик и потыкал пальцем в разные стороны. — А вентиляторы ставить — кому оно надо? О! Пошел!
В огненном омуте под нами что-то завыло. Под сводами цеха заметались громкие трескучие щелчки, захлебнулись собственным эхом и потонули в жирном масляном гуле. Медленно, вальяжно, по кричащим от натуги тросам начал подъем на вершину мира король всех котлов этого мира, и на его челе сверкал венец потеков расплескавшегося металла.
Пока он метр за метром уплывал наверх, я вдруг увидел, как кто-то спускается вниз! Там, на стене справа, виднелся другой балкон, гораздо ниже нашего. И дверь за ним — родная сестра той, что привела нас сюда, — была распахнута настежь. По тонкой лесенке от нее на балкон мелко и осторожно перебирала тонкими ногами щуплая фигурка, облаченная в ослепительный, неуместно белый в этом прибежище сажи и дыма, костюм. Белым было все — даже голова пришельца, и я сперва подумал, что это какое-то хитрое защитное облачение, но ошибся. Кроме защитных очков — конечно же в белой оправе — его лицо обрамляли только длинная, без единой прожилки белая борода и того же цвета волосы, то ли заплетенные в свободные косы, то ли разделенные на пряди. Старик пока не видел нас… или здорово притворялся.
Мелкими шажками он пересек балкон и навалился животом на перила. При этом столько его туловища оказалось снаружи, что я невольно представил, как белое пятнышко кренится, отрывается от перил и падает в неизвестность. Но все обошлось. Потирая руки, старик разогнулся и принялся оживленно ими размахивать. Сквозь редкие прорехи в заводском шуме до нас долетали лоскуты его голоса, но разобрать слова было решительно невозможно.
— С кем он говорит? — скорее угадал, нежели услышал я Лемору. Девчонка по-паучьи раскорячилась и застыла в метра над входом, уцепившись за ржавые крепления, уходившие под своды цеха.
— Понятия не имею, — пробормотал я и до боли напряг глаза, но тщетно.
Ларра сбросила рюкзак и принялась в нем копаться. Что-то глухо зазвенело. Хидейк хотел было поднести руку к глазам, но в тесноте не рассчитал и пребольно врезал локтем мне в бок. От неожиданности я зашипел не хуже Шааса. Альв виновато улыбнулся, вновь попытался поднять руку и мгновение спустя уже напряженно щурился на огненный хаос.
— Брокк, — его голос напомнил мне звон натянутой гитарной струны, — а посмотрите-ка вон туда, — концом посоха он указал куда-то за спину старика. Мои глаза заныли, напряженно ухватывая направление, и пару слезинок спустя показалось, что я увидел…
— Так это же… — не в силах поверить или продолжить ошеломленно пробормотал я.
— Вот и мне так кажется, — остроглазый альв снял цилиндр и провел рукой по мокрым от пота волосам. — Поиски окончены. Это — принц Тродд.
Седовласый одушевленный на втором балконе вдруг прекратил размахивать руками. Он вновь сунулся за край, но на сей раз тот, что смотрел на противоположную нам стену, и что-то повелительно проорал.
Котел достиг вершины и громко лязгнул о порог. Неумолимый трос не останавливался, тянул за собой. Гигант накренился, и потекла золотистая струя жидкого огня. Заскрипели, заворочались невидимые механизмы. Что-то задвигалось у противоположной стены, и я почувствовал, как от ужаса стянуло кожу на голове — среди мерно плясавших в багровом мраке теней одна вдруг показалась живой.
Очертаниями неведомое существо напоминало одушевленного, но даже на таком расстоянии казалось больше любого эггра. Когда оно раскинуло руки, я вдруг понял, что они могли бы с легкостью обхватить этот балкон со всеми нами и смять, словно набитую пухом подушку. А когда седовласый снова заорал, и порождение ночных кошмаров тяжело повернулось к нему, во мраке ярко сверкнули огненные провалы глаз и рта.
— Что же это за чудище такое, спаси Творче? — прохрипел Карл, побелевшими пальцами цепляясь за перила, как за последнюю соломинку привычной реальности.
— Лемора, девочка моя, — Ларра говорила тихо и спокойно, но ее рука потянулась к цепочке и отчаянно стиснула серебряный кружок символа Порядка, — далеко ли ты сможешь вскарабкаться по этим железкам?
— Н-не знаю, — альвини была напугана куда сильнее нас и ничуть того не скрывала. — А что надо-то?
— Сможешь незаметно пробраться на ту сторону?
— Смогу, по ходу, — воровка бегло осмотрела щедро покрытые арматурой стены и потолок, — но страшно, — честно выпалила она. — Вы глядите, что там за уродина шастает!
Мысленно согласившись с ней, я с трудом оторвал взгляд от грозного нечто напротив и перевел его на орчанку. Та нашла искомое и теперь увязывала ранец обратно.
— Вот с этой уродиной нам и надо разобраться. Возьмешь эту штуку, — лицо Ларры было бурым от удушья, желтые глаза покрылись зеленой сеткой полопавшихся сосудов, но голос оставался ровным, а лицо — спокойным. Она протягивала альвини милую, обшитую кружевами подушечку с пришитым к углу медным колечком. — Когда окажешься над… этой штукой, тяни за колечко, пока цепь не выпадет, бросай подушку в чудище, а сама немедленно убирайся оттуда.
— Но… — начал было Хидейк, но Вольная была настроена решительно.
— Что «но», господин хороший? Раздумывать тут некогда. Или мы эту тварь немедленно уничтожаем, или знакомимся с ней поближе!
— А может, — задумалась Лемора, — я ее так поджарю, отсюда?
— И немедленно сдашь нас тому седовласому господину, — придушенно возмутился я. — К тому же, что за глупости? Никакой магии! Хватит!
— Разумная мысль. Я бы тоже не стал полагаться на магию, когда та настолько зависит от настроения.
— Именно, Хидейк, я не хочу, чтобы она случайно поджарила и нас.
— О чем вы, Брокк? Я молчал.
Я стремительно обернулся. Все удивленно вытаращились на меня, а я — не менее удивленно — на стройного, подтянутого и очень старого альва в ослепительно белом костюме-тройке, который приветливо подмигнул из-за спин моих спутников. Рядом с ним застыл Шаас. Ящер пытался выхватить меч, но каким-то непостижимым образом стремительный рывок стал бесконечным. Запертый в одном долгом мгновении телохранитель превратился в размазанную по пространству тень.
Из пелены тяжелых и каких-то чужих мыслей меня вырвал яростный вопль.
Ларра почуяла неладное первой. Она резко обернулась — и мгновение спустя раструб ее зонта почти что упирался в лицо нежданного гостя. Я вдруг особенно остро ощутил, насколько тесен был балкон для столь обширной компании.
— Нет! — выбросило мое сжатое горло, а старик с улыбкой подхватил:
— Не стоит. Обратите внимание, как быстро детектив сообразил, чем чревата ваша поспешность, дорогая моя. Стоит к нему прислушаться, как вы полагаете?
Казалось, собственный голос восхищал его донельзя, и он продолжал говорить без остановки. Я же не мог вымолвить ни слова — от удушья перед глазами поплыли прозрачные цветные пятна.
— Но не будем забывать, что я не на вашем месте, а на своем, — широко улыбался альв, — а с него мне все видится в несколько ином свете. Так что если хотите, дорогуша, жгите тут все к Проклятым. Избавите меня и себя от множества трудностей.
Ларра быстро поняла, что выстрел неминуемо попадет в Хидейка и Шааса. Мгновение она колебалась, взвешивая жизни альва и ящера против важности собственной задачи, но все-таки замерла и опустила зонт, невольно скрипнув зубами от злости.
— К… кто это? — задушено просипел Карл.
Старик весело расхохотался.
— Вот почему с вами всегда так легко! — звонко воскликнул он. — Выдерни одушевленного из привычного уклада — и перед тобой младенец, который топчется на месте и умилительно мычит.
— Это — Артамаль ил-Лакар, — выдавил Хидейк. — Тот самый, которого мы так долго искали.
— И который, вроде бы, стоит там и орет? — цвергольд ткнул себе за спину дрожащим пальцем.
— Именно, — кивнул альв.
Эти слова совсем рассмешили старика. Он даже захлопал себя по коленям, унимая приступ безудержного веселья.
— О, Вимсберг, как же я обожаю тебя и твой народ! Найдется ли на целом свете место, более подобающее для моего эксперимента? Только подумайте — я устраиваю целое представление у всех на виду, даже не таясь — и всем плевать! Даже МагПол благополучно отвернулся.
— Хаос вас раздери, — вспыхнул Хидейк, — что вы несете? Зачем был весь этот спектакль с похищением принца?
Старик прищурился.
— Скажи я сейчас, что все это было простым развлечением, невинной шуткой, вы мне поверите? — он хихикнул, впихнув в короткий звук изрядную порцию издевки. — Но тут дело такое, время для откровенности еще не пришло. К тому же, я не собираюсь открывать карты. Еще чего! У меня на вас большие планы, господин ал-Тимиэль, но если вы узнаете все мои секреты — какой интерес вам будет в дальнейшем общении? — Он подмигнул изумленному Хидейку, от чего тот еще пуще побурел под шелковым платком, которым последние несколько сегментов прикрывал нос и рот.
— Планы на меня? — растерянно спросил тот. — О чем вы?
— Да бросьте, — вновь расхохотался Артамаль, — у вас же удивительный талант делать именно то, что мне нужно! Вы появляетесь там, где мне нужно и делаете то, что мне нужно — это ли не чудо, которым глупо не воспользоваться? И заметьте, я здесь совершенно ни при чем! Вот уж воистину, каждый вознагражден будет по вере его. Подобные совпадения не случаются просто так.
— Но я…
— …Идеально подходите на роль… я пока не придумал, как ее назвать, но вы идеально для нее подходите. Взгляните — когда нужда в принце отпадет, ему понадобится спаситель. Настает момент — и вы тут как тут! Да еще и со свидетелями. А, кстати, как вы шикарно умерли! Мало того, что провели даже меня — а это нелегко, доложу вам! — так еще и загодя подсуетились с детективом, который не дал поискам заглохнуть после вашего выхода из игры!
Я почувствовал себя уязвленным. И в тот же миг вспомнил о кинжале за голенищем сапога. Пора было оценить работу мастера Райнхольма.
Я дернул головой, чтобы смахнуть со лба пот, напряг глаза так сильно, что задрожало все лицо, направил острие в бок Артамалю и утопил кнопку в рукояти. Клинок стремительно вылетел из пазов и, сверкнув звенящим шлейфом тонкой цепи, устремился к белоснежному пиджаку старика, благополучно пролетел сквозь него и вяло тренькнул о стену.
— Вот это номер, — огорчился седовласый альв, расстроено глядя на меня. — Вечно вам, людям, надо все испортить.
Ощутив, как разлетаются крошевом осколков мечты на скорое отмщение, Ларра глухо взревела и, отбросив алхимию, отчаянно, по-женски наотмашь, ударила негодяя зонтиком.
— Да ну бросьте, — оскорблено начал тот, когда и этот удар прошел прямо сквозь его голову, не причинив, конечно же, ни малейшего вреда. Однако Хидейк перебил его:
— Как… Вы же маг Воды, Артамаль, как вам удалось сотворить иллюзию?!
— Да что же вы за глупцы! — с досадой воскликнул старик и в сердцах топнул ногой. — Вы не просто не понимаете, вы даже не пытаетесь! Иллюзии! Кто вы такие, чтобы говорить об иллюзиях? Все, что вы знаете, все, что видели — жалкие балаганные фокусы перед реальной силой, о которой жалкие насекомые вроде вас могут мечтать! — Глаза его налились холодным голубым огнем. — Вы обречены вечно прозябать в клетке закоснелого разума, в которой старятся и гниют ваши души. Нет для вас истинной свободы… Кроме, разве что, господина Хидейка, — внезапно голос Артамаля стал спокойным, взор потух, а на губы выплеснулась добрая улыбка. — Но до этого, сдается мне, еще очень и очень далеко. Знаете, что? — он с важным видом поднял палец и обвел нас всех взглядом, — скучно тут с вами. Позвольте откланяться…
— Нет! — воскликнул Хидейк, растерял в крике остатки воздуха и надсадно закашлял.
Артамаль терпеливо дождался, пока альв прекратит содрогаться и хрипеть, после чего участливо спросил:
— Что же вы так, господин ал-Тимиэль? Поберегли бы легкие, они — штука нужная.
— Я… хочу спросить, — Хидейк задыхался. — Как вам удалось обвести вокруг пальца самого Короля?
— О чем вы?
— Я… узнавал. В уезде ил-Лакар восемь десятков лет назад был страшный пожар. Сгорело несколько деревень и поместье хозяев земли. В огне… — альв снова прокашлялся, — погибли профессор Артамаль ил-Лакар и вся его семья, включая новорожденного внука. Живых наследников не осталось. Как… вы… — больше он не сказал ни слова, только уткнулся в платок и мелко, с хрипами, задышал.
— Вот оно как, — пожевал губами Артамаль. — Удивительная дотошность. Видите ли, господин ал-Тимиэль, как любит говорить мой хороший друг, душа любит обманываться.
Почему-то от этих слов меня затрясло. Я видел, как беспомощно обмякли веки Хидейка, но не понимал, с чего в раскаленной духоте завода вдруг повеяло нереальным, но продирающим до костей холодом.
— Вы видите только то, что хотите увидеть, — старик покачал головой. — И почему-то уверены, что на любой вопрос будет только один ответ. И как устоять перед искушением, как не воспользоваться вашей исключительной глупостью?
— Смотрите! — громко пропыхтел я, тяжело наваливаясь на перила. Внизу, в багровой пелене, мелькало светлое пятно. Сквозь искры и пар к гигантскому пандусу направлялся третий Артамаль — точная копия двух предыдущих. Вот только лицо его закрывала черная нашлепка дыхательной маски с защитным экраном на пол-лица и округлыми наростами фильтров.
На мгновение новый Артамаль остановился и поглядел на нас. Вдруг он резко сорвался с места и побежал наверх, туда, где черная громада котла изрыгала струи расплавленного металла. Я быстро глянул на говорливую иллюзию перед нами. На ее копию, которая не обращала ни на что внимания и продолжала выкрикивать приказы неведомому монстру. И внезапно все понял.
— Тот — настоящий! — попыталось заорать мое горло, но дало петуха, — он дышит!
К счастью, меня поняли. Ларра не мешкала ни секунды. Ее рука метнулась за спину и сорвала с рюкзака очередную кружевную подушечку. Орчанка зубами выдернула кольцо и метнула расшитый кружевной снаряд вниз. Грохот взрыва смешался со страшным воем чудовища. Скрытый гигант в багровом тумане двинулся к нам, но первый Артамаль что-то повелительно проорал со своего балкончика. Монстр снова завыл и, проломив перила, обрушился вниз.
Старика в маске нигде не было видно. За левым плечом раздался веселый смех.
— Восхитительно! Стоило напомнить о вашем несовершенстве, как вы со всех ног бросились доказывать мою правоту. В высшей степени восхитительно!
— Сволочь бестелесная, — превозмогая дурноту прохрипел я и потянулся к горлу негодяя, но внезапно ощутил страшный холод. И если до того морозилась лишь моя душа, то на сей раз ощущения были вполне реальны. Продолжая улыбаться, старый мерзавец смотрел прямо на меня, а в глазах его бушевал вихрь прозрачных льдинок. Из мокрого воздуха вокруг меня разом ушел весь жар. Железные перила балкона внезапно покрылись инеем и жалобно застонали. Холод словно упал, сосредоточившись ниже моего пояса, и я, скосив взгляд, обнаружил, что по самую пряжку ремня вморожен в изрядную глыбу льда. Яростная возня и удары опустевшей рукоятью кинжала по полупрозрачному постаменту ни к чему не привели — я лишь потерял равновесие и откинулся на перила.
— Прекратите! — воскликнул Хидейк, но маг лишь хохотал, глядя на мои потуги. Ему вторил смех первого Артамаля, который издалека показывал на меня пальцем и радостно подпрыгивал на своем балкончике.
И тут сдали нервы у Леморы.
— Убирайся прочь! — взвизгнула она, а с плеч ее побежали к запястьям языки пламени.
— Нет! — закричал я, а Карл без лишних раздумий попытался схватить девчонку, но резво отпрянул, порывисто дуя на обожженные руки.
По щекам альвини текли огненные слезы, губы ломались в безумной гримасе. Вперив в ошеломленного Артамаля ненавидящий взгляд, она воздела над головой сомкнутые запястья, и шипящее пламя рванулось вверх!
— В высшей степени замечательный спектакль, — пробормотал старик, но внезапно его лицо приняло обеспокоенное выражение. — Эй! Да ты же…
Но в этот момент из рук Леморы вырвался длиннющий огненный хлыст. Он с треском взлетел к потолку, сплетаясь в ревущую петлю, с грохотом развернулся и ударил по балкону, где издевательски приплясывала первая копия старика. Раздался полный муки вопль. До боли вывернув шею, я увидел, как белая фигурка схватилась за стремительно темневшее лицо. Но куда больше неожиданностью оказался крик второго Артамаля! Негодяй перед нами тоже держался за лицо, и сквозь его пальцы бежал кровавый ручеек. Он пошатнулся и отнял руку, открыв широкую рану на щеке.
— Ах ты мерзвка! — от былого веселья не осталось и следа. — Как же я сразу…
Следующий удар хлыста растопил весь иней и ледышку у меня на ногах, которые немедленно подломились, оставив меня корчиться на полу.
Огненная змея стремительно выросла, свилась ослепительными кольцами от пола до потолка, и ее голова стремительно понеслась к нашему балкону.
— Нет! Не сейчас! — закричал Артамаль и взмахнул рукой. Раздался громкий хлопок, на месте мага возникла груда снега, немедленно растаяла и пролилась водой сквозь решетчатый пол.
Лемора, лицо которой напоминало горящую маску, отчаянно закричала и попыталась отвести от нас огненный хлыст, но тщетно — струя ревущего пламени неудержимо приближалась.
Не знаю, что двигало Ларрой. И не думаю, что сама она представляла, что делает, когда направляла раструб зонта на приближавшуюся смерть и судорожно жала на кнопку.
Два огненных потока встретились, и порождение науки одержало верх над магией Хаоса — сияющий росчерк бестолково пронесся по всему помещению и бесследно исчез. Но кое-какой цели он все же достиг: раздался громкий хлопок и шипение.
— Трубы! — Крикнул Карл и навалился рядом со мной на опасно заскрипевшие перила.
Мне вдруг показалось, что пара стало больше. Но нет, не показалось! Снизу повеяло горячей сыростью, и я осознал, что едва различаю остальных.
— Нужно убираться! — вопила Ларра, на ощупь пробираясь к двери.
— Нет! — заорал я, пытаясь перекричать шипение. — Принц! Спасаем принца! — голова кружилась, в глазах мутнело, и я увидел лишь размазавшийся в воздухе неясный силуэт. Оглохший и полуослепший, я сделал пару неверных шагов, едва не свалился через перила, но толстые и крепкие пальцы до треска вцепились в мой жилет и потащили в никуда. Лишь краем глаза я заметил, как на балконе с бесчувственным принцем мелькнуло то, что могло быть только длинным хвостом.
Потом Карл вытолкнул меня наружу, где я целую вечность лежал и хватал ртом воздух, пока не услышал звон разбитого стекла. Из-за угла появился ящер, от его шкуры шел пар. На руках Шааса тряпичной куклой обвисло грузное тело в лохмотьях.
— Прекрасная работа, господа, — невыразительно и вяло просипел Хидейк, — великолепная реакция, Шаас. Поздравляю всех, мы спасли принца Тродда.
— Он… жив? — язык заплетался, а тело отказывалось повиноваться, но я кое-как приподнялся на локтях.
— Жив. — Карл брезгливо потыкал Тродда пальцем. — И жить будет.
— Хорошо, — удовлетворенно выдохнул я и лишился-таки чувств.
В зале для проповедей было пусто и тихо. Казалось лишь, что в темном углу, где уже который день росла и подрагивала необъятная туша, стоит большущая кадушка с тестом и время от времени тихо вздыхает. Хротлину было страшно. Хотя вряд ли бы кто смог назвать его существование жизнью, появление на заводе чужаков его здорово разозлило. Он хотел уничтожить их, хотя хозяин не позволял, и теперь орку — хотя от орка в нем уже ничего не осталось — было очень и очень страшно. Хозяин возвращался.
Лязгает дверь подземного коридора, и три тени, как плавники акул, врезаются в полумрак, полосуют его на аморфные лоскуты. Мечутся под куполом громкие голоса.
— …Понимаешь, законы Творца — вещь довольно хрупкая. Для тех, кто понимает их душой, они ясны, понятны и однозначны. Но когда ты начинаешь думать головой, включаешь логику, соображаешь, как они могут облегчить тебе жизнь — тут же находится множество лазеек.
— Но тогда ведь, получается, ты идешь против них!
— Умница. Но при этом ты настолько уверен, что чтишь заповеди до последней буквы, что начинаешь мнить себя настоящим праведником. Так и Хротлин — он знал, что грехи придется искупить. Знал, что должен раскаяться. Но жажда свободы оказалась сильнее. И наш добрый друг подошел к делу логично, в чем я ему с удовольствием помог. Он делал все, что хотел, зная, что настанет миг — и я помогу ему сполна за все заплатить. Он даже убедил себя, что сумеет в нужный момент раскаяться.
— Но отец, разве это искупление? Он же натворит еще больших бед.
— Вот только сам он уверен в обратном. Пойми, сынок, когда дело доходит до личной выгоды, одушевленный всеми силами старается подогнать реальность под себя. Это в его природе. А я всегда рад укрепить его в нужных мыслях. И никто не в обиде — он получает вожделенную свободу и прощается с опостылевшей совестью, я же получаю его самого.
Мальчишка стоит и переваривает услышанное. По его лицу ходят кругами восхищение и обожание. Старик на миг замолкает, внимательно оглядывает помещение, как ни в чем не бывало кивает притаившемуся Хротлину и начинает говорить коротко и деловито.
— Так, Гиста с нами больше нет, значит, тебе придется его заменить.
— Что… мне?! — мальчишка оглядывается в последней надежде, что отец говорил о Сиахе.
— Тебе. Там, куда мы едем, дорога будет не всегда. И значит нам придется взять ее с собой.
— Что… как, отец, не успеваю…
— Я все объясню позже, не бойся. Сейчас главное — оставить как можно меньше им. Сиах, готовь Хротлина. А ты, сынок, заправляй машину и тащи в нее вот эти железки.
Он указывает на один из ящиков. Они, давно открытые, уже давно стоят у стены, но Астан до сих пор в них не заглядывал. Наслаждался разговорами с отцом, его голосом, шутками… даже наставлениями. Впитывал речи, смутно понимая, что душой постигает больше, чем головой.
В ящике лежат металлические пластины, похожие на детскую головоломку из кусочков. Много пластин.
— Отец… я их не подниму.
— Поднимешь.
— Мне не хватит сил! — Перечить отцу не хочется, но еще меньше хочется его подвести. Пока не поздно, пусть он…
— Я никому это не доверю. Используй Воздух.
— Как? Я же не маг.
— Конечно, не маг. Маги — жалкие ничтожества. Ты — кое-что большее. Ты — мой сын.
Как будто все звуки в мире взяли и исчезли. Остался только вопрос.
— Ты любишь меня, сынок?
И волна, волна неизрасходованной любви, волна, которая поднялась с приходом отца и никогда больше не схлынет, поднимается в душе.
— Да, папа.
— Тогда перенеси эти железки в машину, и поедем скорее.
С яростным и радостным воем мечется под куполом оскверненного храма ветер. С лязгом рвутся из ящика сразу все железные кусочки, щепят немилосердно крепкую древесину и дружно ссыпаются в кузов огромного, полускрытого ящиками мобиля.
— Какой же ты у меня молодец, — отцовская улыбка доверху полна счастья. — А теперь подкинь угля.
Широким жестом он сметает с верстака посуду и перегонный куб. Весело смеется стеклянное крошево, переплетаются цветастыми струйками реактивы.
— Что ж, подготовим нашим преследователям достойную встречу — и в путь, — старик быстро подходит к бывшей келье отца Жосара и зовет в темноту:
— Пора! Снова пора!
Звуки скрутились в тугой жгут, замерли и исчезли. Лишь эхо последнего шумного выдоха тихим шепотом разбилось о поглотившую меня пустоту. Я был счастлив. Я не желал расставаться с этим скучным, серым ничем, где было спокойно, почва под ногами была не нужна, и всегда было ясно, что готовит грядущее — все тот же незыблемый серый абсолют. Я цеплялся за него всей душой, отдыхал, радовался, как едва перепеленатое дитя. Когда же с сосущим хрипом выдох превратился вдох, и его бледная тень всколыхнула мягкую серость, я в страхе заорал, завозился, не желая отпускать покой, но лишь скорее развеял теплое марево и с тоскливым стоном, быстро превратившимся в кашель, вернулся в жизнь.
Казалось, что обморок начался выдохом и кончился вдохом, но мир, похоже, жил иным временем. Я лежал на спине, глядел в звездное небо, а дождь противно щелкал по векам и губам. Одна капля угодила точнехонько в глаз, я отчаянно заморгал и перевернулся, немедленно угодив щекой в жесткое мочало бороды принца Тродда. Карлик свернулся трогательным калачиком подле меня, и, если можно было верить выражению его лица — вернее, отсутствию оного, куда успешнее цеплялся за серую незыблемость.
— Пр… ринц, — прохрипел я и вновь заперхал, едва не забрызгав горькой мокротой царственную особу. — Прос…
…И громко икнул, когда кто-то с силой вздернул меня на ноги. Карл с печальным лицом приложил палец к губам.
— Ну что ты творишь-то? — укоризненно прошипел он. — Разбудишь — и что с ним потом делать?
Голова постепенно теряла томную обморочную негу, и я мало-помалу возвращался к действительности. Цвергольд был прав — будить принца было рано.
— Твоя правда, — кивнул я и пошарил сначала взглядом, а потом и рукой по траве. Шляпа, едва вернувшись из стирки, снова приняла знакомый потрепанный вид. С силой ударив ей о ладонь, я расправил поля и водрузил влажный головной убор на подобающее место. Пошарил в карманах, понял, что сигареты остались в хидейковом особняке, и досадливо сплюнул очередной слизистый сгусток. Да чтоб им… Хотя после такого надругательства над легкими без сигарет оно, может, было и к лучшему.
Орчанка и альв о чем-то беседовали, раз за разом тыкая пальцами в направлении принца, рядом с ними столбом застыл ящер, а у ног рептилии сидела, запрокинув голову, Лемора с покрытым сажей лицом. Я сразу направился к телохранителю.
— Шаас, ты видел, куда ушел старик?
Ящер молча уставился на меня. Стало неуютно, но разумного повода испугаться не нашлось, так что несколько мгновений я лишь неловко ежился.
— Нет. С-старика не было. Была дверь. Открытая. В коридор.
— Но ты ведь вышел через окно? — я припомнил звон разбитого стекла.
— Да. Дверь ш-шла не на улицу. — С каждым нешипящим звуком слова становились все короче.
— Все ясно. Так, времени на разговоры нет. Я бегу за Артамалем, Хидейк, вы возвращаете принца властям.
— Позвольте…
— Простите, не позволю. Во-первых, вам положение не позволяет шляться по неизвестным подземельям, а во-вторых — бросать здесь принца стоит едва ли. К тому же, разве не его возвращение было вашей главной целью?
— Конечно, — улыбнулся альв. На его лицо никак не возвращалась краска, и улыбка выглядела устрашающе. — Вы, несомненно, правы, мастер Брокк. Ну что ж, не смею вас отвлекать. Шаас, мы сможем, если что, донести Его Высочество?..
Ящер едва слышно зашипел.
— И все же позволю себе еще один вопрос, — остановился вдруг альв. — Когда Артамаль сказал «Да ты же…» что он имел в виду? Да ты же кто?
— Неважно! — одновременно выпалили мы с Карлом, а я пугливо оглянулся, будто ожидал увидеть за углом край синего плаща. Лемора затаила дыхание и попыталась стать как можно незаметнее.
— Лучше вы мне ответьте, — быстро спросил я. — Что за магию он там использовал? Как смог обездвижить телохранителя? И почему вас это так взволновало?
— Вы ведь знаете главный закон магии?
— Как-то не припоминаю.
— Он прост — магия — суть сила, изменяющая четыре первоэлемента в зависимости от своей полярности.
— Хидейк, извольте, мы торопимся! Переходите к делу.
— Одушевленные, мастер Брокк, к первоэлементам не относятся. Творец создал их из частички Хаоса, и только Хаос может изменять одушевленных. А значит Артамаль использовал ни что иное, как магию Хаоса, которой, по идее, давно не существует.
— Вы уверены в этом? — умом я понимал, что альв говорит страшные вещи, но износившиеся чувства никак не догоняли разум, и я пребывал в том же уютном равнодушии, в коем пришел недавно в себя.
— Не знаю, — нахмурился Хидейк. — Но других объяснений пока не вижу. Я непременно расскажу об этом МагПолу.
— Хорошо, — кивнул я. — Заодно и принца им передайте. А теперь в темпе — кто со мной?
— Я, конечно, — почесал в затылке Карл. — Обещал же Ларре помочь, уговор есть уговор.
Орчанка без лишних слов подняла с земли рюкзак. В ее участии никто и не сомневался.
— А я не пойду, — едва слышно пробормотала Лемора. В ответном сопении Карла слышалось неприкрытое облегчение. Вопросов никто задавать не стал. Пусть именно вмешательство воровки спасло нас на заводе, Карл не хотел тащить ее в опасное подземелье, я — ждать очередной проделки Хаоса, а Ларре просто было все равно.
— Я к нам на хату сбегаю, — сумрачно буркнула альвини. — Гляну, не вернулся ли кто, и вас разыщу потом как-нибудь. — Она, не оглядываясь, зарысила прочь и быстро провалилась в тень.
Влезть в разбитое окно было легко. Нужно было лишь задержать дыхание — дыма внутри будто прибавилось.
— Так, не дышать и вперед! — я с пыхтением обрушился на балкон и тут же заметил искомую дверь с призывно отставленной створкой, за которой таинственно замерла тьма.
Балкон задребезжал под весом Карла. Я тут же схватил его за плечо и увлек к двери, и мы оба вежливо пялились в темноту, пока шелест строгой, но достаточно свободной ларриной юбки не дошелестел до низу, а потом все трое дружно нырнули в заполненный паром мрак.
— Ларра, есть, чем посветить? — спросил я.
— Есть, — орчанка отряхивала юбку. — Один момент, попрошу. Карл, будь умницей, сунь руку в большой карман рюкзака и найди там… трубку.
— Ты куришь? — удивился карлик.
— Не зли меня, Райнхольм, — оскалилась она. — Трубку, трубу, длинную цилиндрическую штуку. Еще подсказать, или поймешь?
— Ну ладно, ладно, что так сразу, — заворчал цвергольд и, привстав на цыпочки, запустил пятерню в рюкзак. Поиски были недолгими — вскоре пятерня превратилась в кулак, и тот вернулся наружу, победно сжимая черный резиновый цилиндр со стеклянным шаром на конце.
— Есть, и что теперь?
— Теперь чувствуешь утолщение посередине?
— Как пацан перед голой бабой.
— Эк тебя разбирает, Райнхольм. Сожми утолщение и держи. И только попробуй хихикнуть.
Нерожденный смешок перешел в булькающее бормотание, а мрак вдруг стал полумраком — в стеклянном шаре зажегся тусклый синеватый огонек.
— Ух ты, — моментально забыл о скабрезностях цвергольд, — и как вам это удалось?
— Повезло, — уклончиво ответила орчанка, — кристалл срабатывает при механическом воздействии.
— Светится?
— Не совсем. Но без разрешения Талиты я ничего не скажу.
— Ясен день, — заворчал Карл, — куда ж без нее.
— Эй, давайте потом, — я напряженно, но тщетно вглядывался в коридор. — Надо идти. Туннель может оказаться длинным.
— Да какой там туннель, — с разбегу проворчал цвергольд. — Так, лаз крысиный.
— Ну так шевелите хвостами, — огрызнулась Ларра и легко подтолкнула Тронутого в спину.
Тусклый свет заплясал по глянцевым стенам коридора.
— Да их оплавили. Эй, братцы… и сестрицы, гляньте, — Карл удивленно огладил крупный нарост на стене. — Сдается мне, этот лаз никто не копал.
— Как это? — удивился я.
— Да вот так. Или его выжгли прямо в земле, или как-то вытащили грунт, а стены оплавили, чтобы не ставить подпорки. Но ни лопаты, ни буры здесь не работали, за это я ручаюсь. Правда, никак не пойму, куда делась такая прорва глины, и почему так сухо. Океан же в двух шагах.
— Ну, — рассудительно заметил я, — мы и завод не весь обошли. Наверное, землю там и сбросили.
— А у меня еще одна мысль, — задумчиво произнесла орчанка, — но она даже хуже версии с самоподпирающим туннелем.
— Звучит внушительно, — криво ухмыльнулся Карл, — выкладывай.
— Черви, — просто заявила Вольная. — Эта нора очень похожа на лаз земляного червяка под микроскопом. Не видел?
— Ни разу. И не имею желания.
— Вот поэтому, Райнхольм, ты до сих пор болтаешься по кабакам и не взрослеешь. Да у природы для нас, ученых, есть подсказки на все случаи жизни. А уж в микромире их попросту не счесть.
— Дорогая моя, — взвился обиженный Карл, — да что б ты понимала в рождении идей! Ишь, ученые пошли, без подсказки шагу не ступят. У природы секреты воруют, в микроскопы глядят… А свои головы на что? Ты хоть формулы-то писать умеешь, или ждешь, пока клопы в нужном порядке выстроятся?
— Подождите, — вмешался я. — От ваших диспутов даже камни просветлеют, но меня волнует иной вопрос. Ларра, ты говоришь, что коридор похож на червячий лаз. Но это, прости, какого ж размера должен быть червяк, что мы идем по его норе и не сгибаемся?
Кряхтение Карла показало, что с воображением у Тронутого все было в порядке, о чем он заметно сожалел. Нам с Ларрой тоже стало неуютно. Разговор смешался.
Туннель неспешно змеился под землей, и наш опасливый топот послушно следовал затейливому ритму поворотов. Остановиться нас заставило лишь мерное поскрипывание, которое донеслось, казалось, прямо из стены.
Пляшущий свет фонаря лизнул гладкий камень и отдернулся, наткнувшись на острые края дверного проема, перекрытого внушительной железной створкой. Скрежет раздавался из-за нее.
— Что бы это могло быть? — прошептала орчанка. — Похоже…
— Похоже на кота, который навалил на пол, а теперь пытается закопать дерьмо в половицах, — с видом знатока буркнул карлик. — В «Свином рыле» был один такой котяра… От всех постояльцев под зад получал, а поди ж ты, гадить прекратить не смог. Привычка, вишь ли, вторая натура.
— Ага… — Оказалось, что Ларру рассказ алхимика миновал, и она провела несколько мгновений с пользой — нашла неприметную, хотя и не слишком тщательно скрытую кнопку. Раздался тихий щелчок, едва слышное повизгивание — и створка плавно качнулась.
Внутри было темно, но в свете фонаря стало ясно, что это вовсе не выход. За дверью была крошечная комната, которая стала бы отличной кладовкой, не будь в ней так пусто — от безликой плитки неопределенного цвета рябило в глазах. Лишь в дальнем углу валялась какая-то темная куча, и эхо тянуло царапающий звук именно оттуда. Мы, затаив дыхание, смотрели на полускрытое тенями нечто, и дружно вздрогнули, когда оно шевельнулось. Раздался гулкий удар, и на мгновение мне почудился металлический блеск. Любопытство без труда победило страх, и несколько шагов спустя я склонился над непонятным предметом.
Изнутри в лицо толкнул упругим комом ужас, перекрыл горло, заволок пеленой глаза. Сквозь темное марево проступил полуразложившийся труп в лохмотьях рясы, маленький, жалкий и жестоко изуродованный. Какой-то злой шутник лишил тело головы и заменил ее на гладкий стальной шар. Истлевшую плоть тонкой руки то здесь, то там рвали, как обивку старого дивана, обвисшие пружины. В дырах тускло отталкивали свет фонаря ровные стержни — слишком ровные и блестящие, чтобы быть костями. Я наклонился, чтобы рассмотреть их поближе, и в тот же момент мертвец, словно дождавшись чего-то, пошел мелкой дрожью. Пальцы его заскребли по кафелю, издав тот самый скрежет, что привлек нас сегмент назад. Искрошенный ноготь отчаянно зачертил по гладкой плитке, но тщетно. Пытался ли он что-то написать, или то была агония — я так никогда и не узнал. Потому что едва мое дыхание мутным пятном растеклось по холодной и гладкой поверхности шара, как металлическая голова приподнялась с пола и повернулась ко мне, от чего сморщенная кожа на обрубке шеи пошла широкими трещинами. Я явственно ощутил взгляд несуществующих глаз — не живой и не мертвый, лишенный чувств и притом полный боли и отчаяния. Стальной шар кричал о чем-то, взывал, молил где-то там, на грани чувств — но в материальный мир не проникло ни звука. Лишенный дыхания, не в силах двинуть даже пальцем, я не отводил взгляд от собственного жутко искаженного отражения и с каждым мгновением наклонялся все ниже и ниже. Но надежда оставила мертвеца. Шея расслабилась, судороги прекратились, и шар с гулким звоном упал на кафель.
Я ощутил, как мощной струей хлынул в горло затхлый подземный воздух. Как задрожали, обретая чувствительность, ноги, не выдержали веса окаменевшего тела и подогнулись. Я упал на четвереньки.
И заорал.
— Брокк? — испуганный Карл влетел в каморку, ухватил меня за плечи и затряс. Но я лишь давился вдохами, жадно глотал их и продолжал орать, пока голос не превратился в жалкий хрип. И тогда ужас стремительно ушел. — Эй, детектив! Да что с тобой?
— Ничего, — нервический припадок вдруг сменился полным спокойствием. Чувства остались в едва минувшем прошлом, где сгнивший труп шевелил механической рукой. А настоящее шептало в ухо милые пустяки, убаюкивало, успокаивало… И понемногу я возвращался к твердой и уютной вере в то, что трупы не шевелятся, а металлические шары, сколь бы плотно они не сидели на чьих-то шеях, никак не могут смотреть тебе прямо в глаза. Еще немного, и я бы уверился, что видел обычного мертвеца… Но тут любопытный Карл, который убежал, едва стихли мои вопли, сам удивленно вскрикнул. Сердце икнуло, но цвергольд лишь сказал:
— Бедняга. Кто же его так?
Раздраженная Ларра едва не зацепилась рюкзаком за дверной косяк, что не добавило ей добродушия. Но при виде жалко скорчившегося в лохмотьях тела она удержала рвавшуюся с губ колкость.
— Бедняга, — повторила за Карлом орчанка, и, пожевав губами, сурово добавила, — ну что ж, пойдем дальше.
— Как же так? — хрипло прошептал я, и почувствовал, как саднит горло, — неужели мы так его и оставим?
— Так и оставим, — кивнула Вольная. — Лопат у нас нет, да и что копать-то? Плитку или пемзу в коридоре? Нести его наверх — еще глупее.
Она была права.
— Согласен, — вздохнул я, — будем надеяться, Хидейк объяснит магполам, куда мы пошли.
Кафельная каморка осталась далеко позади, чего нельзя было сказать о нашем мрачном настроении. Даже когда в темноте прорезался светлый прямоугольник, а под ногами вместо камня запружинили крепкие доски, я ощутил никак не облегчение, но настороженность. Чем больше вырастал абрис незримой двери, тем сильнее становилось чувство близкой беды. Вдруг до боли захотелось замедлить шаг, но я с негодованием одернул себя и рванул едва заметную ручку.
Свет не ударил нам в глаза, но мягко обволок и принял в объятия — ленивое мерцание нескольких лампад, отраженное выпуклостями и гранями золотых окладов и подставок. В полумраке легким завихрением молока в чашке чая растворялся холодный луч луны, глядевшей сквозь открытое на недостижимой высоте круглое окно. Пока мы брели под землей, снаружи случилось одно из тех редких мгновений, когда приморское небо устает плакать и утирает слезы.
— Артамаль сбежал в церковь? — пораженный Карл вертел головой по сторонам. — Вот уж не ожидал. Чего ему тут понадобилось?
— Убежище, — быстро сообразил я. — Кто станет искать преступника в церкви? Да еще и, — я с шумом втянул воздух, — в Рыбацком квартале.
— Погодь, — опешил цвергольд, — а священника тогда куда…
И замолчал. Понял.
— Вот тварь, — гадливо бросил он, безмерно меня удивив.
— Не думал, что ты уважаешь Церковь.
Карл скривился.
— Вот дело доделаем, детектив, я тебе немножко объясню, в чем ты про нас, Тронутых, не прав, раз уж своей головой думать не хочешь. Да если б не Церковь, нашему брату совсем бы податься было некуда.
— Насчет дела, — раздраженно вставила Ларра, — ты верно сказал. Сначала сделаем дело, а потом хоть обговоритесь.
— Точно, — смутился я, — поспешим. Судя по беспорядку, задерживаться он здесь не стал.
Но едва мы направились к выходу, как воздух сгустился и потемнел.
— Не торопитесь, детектив, — донеслось от двери. Я прищурился. За окном луна стремительно таяла под необоримым напором туч. Не лучше вели себя и лампады — крохотные язычки желтушного пламени под витражными абажурами готовились в любой момент отдать концы. Глаза никак не привыкали к полумраку, и я не мог разглядеть говорившего, но этот высокий и немного надрывный голос был пугающе знаком. Орать не хотелось, но второй раз за последний оборот мне стало очень и очень не по себе.
— Ольт? Вы? — правое веко противно задергалось.
— Собственной персоной. — Доктор вышел из тени и наступил на дрожащее пятно бледного света. Он был во все том же темно-синем костюме, который совсем не изменился после наезда паромобиля — в нескольких местах лоскуты ткани обрамляли широкие прорехи, а пуговицы отлетели все до единой. Все, кроме мокрого пятна на промежности, было на своих местах. — Входите, располагайтесь поудобнее. Я с удовольствием вернусь к нашей прерванной дискуссии и обещаю — на сей раз никаких воплей. Крайне невежливо было с моей стороны, честное слово. Обещаю впредь сдерживать чувства.
— Кто это? — Ларра презрительно посмотрела на половинчика.
На лице Карла выражения не было совсем. Бывший мертвец казался слишком живым, чтобы вызвать чувства, и цвергольд лишь равнодушно почесывал бороду.
— Это, Ларра, некогда личный врач господина Хидейка, мастер Ольт. Некогда — блестящий врач, ныне — мне думалось, что хладный труп, но что думать теперь — я не знаю.
— Я расскажу вам, что думать, детектив. С удовольствием расскажу. Тот паршивый спектакль на Мазутной вряд ли что-то кому-то доказал, но я все проясню! Моя смерть…
— С вашей смертью разберемся потом, — перебил я. — Извольте отойти!
— Грубить незачем. И я же сказал: не торопитесь. Артамаля не догнать, а принц у вас. К чему лишняя суета?
— Не знаю, что он сделал с вашей головой, но с ней точно беда! — нервное напряжение грозило разорвать меня изнутри. — Если вы в курсе, чем занимается ваш приятель, то вы, Ольт, или идиот, или изменник!
— Да вы не бредите ли? Какая еще измена? Брокк, прекратите думать, как тупоумный фанатик из МагПола! Свою голову включите! Вы хоть раз задумывались о целях этого достойного альва?
— Хотел спросить лично, да разговор что-то не задался. А теперь в сторону!
— Брокк. Сядьте. Сейчас же. — Глаза половинчика яростно сверкнули. — Умоляю, продолжим наш разговор душевно. Вспомните, я с первой нашей встречи пытаюсь объяснить, что вы не там ищете беду. Хаос? Ха! То, от чего у синих плащей трясутся поджилки — всего лишь одна из многих сил Вселенной! Закон физики, если угодно! Да что там, Творец всех нас создал из этого самого Хаоса! Что же, по-вашему, теперь нужно истребить всех одушевленных? Бросьте! Изначальный Хаос сам по себе безвреден! Наш мир губит совсем иная сила. И она не здесь, — рука доктора описала круг над его головой, — но здесь, — палец в белой перчатке коснулся виска, — поймите уже наконец! Не Хаос губит мир, а мы сами! Таких, как Артамаль, каждый одушевленный в здравом уме должен чествовать, как героя, а не преследовать, как за последнего вора. Вы же почему-то встаете на сторону истинного зла — того, что прикрылось синим плащом и священным Кругом.
— Ольт, что вы несете?..
— Несу? А не магполы ли заставили вас пойти против себя самого? Разве не им вы доносили на клиента? — Карл задумчиво хмыкнул, но промолчал. — И это — доблестные стражи Порядка! И каков их главный аргумент? Имя Единого! Дорогой вы мой Брокк, их задача — искоренять Хаос, но кто, как не они ли извращают мир вокруг нас так, что Бесформенный по сравнению с ними кажется безобидным ребенком?
— Все это крайне интересно, — Ларра выступила из-за моего плеча и нависла над доктором, — но уйдите уже с дороги, милейший. Вам же сказали — мы спешим!
— Да, дядь, давай потом поговорим, а? — встрепенулся Карл, но половинчик не слушал.
— Что творится с нашим миром? — голос Ольта звучал все выше, а глаза сияли все ярче, и то было вовсе не отражение звезд. Изо рта доктора побежала, источая пар, ниточка желтоватой слюны, — только взгляните на нашу просвещенную столицу! Середина Мира! Подумать только! Рассадник смуты, скажу я вам! Хранитель не только не препятствует истинному Хаосу, но потворствует ему! А в это время тех… кхе! — он поперхнулся, глаза его расширились. Из горла выплеснулся кашель пополам с безумным смехом, — тех, кто пытается сделать этот мир лучше, объявляют отступниками, травят и топчут ногами! Брокк… кхе! Вы ничего не добьетесь, учтите! Вам не сделать мир лучше, убив в нем гения. Сделайте это — и кх… Хаос будет повсюду! Да! Хаос! Дайте миру шанс, детектив! Умоляю! Позвольте ему стать лучше, позвольте изменить его так, как может только Бесформенное начало! Оно нам не враг!
— Ольт, ваши слова — чушь и ересь! — я крепко сжал кулаки, чтобы не выдать дрожь. Не глазами, нет — словно самой душой я видел, что с половинчиком творится нечто жуткое. Что-то в нем неуловимо менялось, но ждать результата этих метаморфоз совсем не хотелось. — Вы живы, принц на свободе, — ура! Но болтать некогда, убирайтесь с дороги! — алхимики одобрительно хрюкнули, и я попытался оттолкнуть доктора. Не тут-то было.
— Жаль. Подумать только, мне действительно жаль. Ну вот что за упрямство, а, Брокк? Честное слово, не будь вы таким настырным, мы бы еще побеседовали, пришли бы к согласию. Но раз уж вышло так — выбор у меня невелик…
Лампады ослепительно вспыхнули! Я взвыл, изо всех сил прижимая ладони к глазам, но поздно — мир размазался калейдоскопом цветастых пятен, спина больно ударилась о стену. Рядом слышались стоны Ларры и Карла. Шаги доктора и его спокойный голос неторопливо приближались.
— Вот не хотел же я этого, Брокк. Верите, нет, аж сердце сжимается от жалости. Как зачерствела ваша душа! Вы вообще не приемлете изменений, и это очень, и очень плохо. Значит, в грядущем мире вам места не найдется. — он на мгновение умолк, а когда вновь заговорил, казалось, что под сводами церкви зазвучал хор. — Я не буду извиняться. — Голос, в котором сплелись тысячи голосов, дрожал, прыгал от низкого баса к оглушительному визгу, свивался в грозный рык и разворачивался вкрадчивым мурлыканьем. — Больше никогда! Кому нужны прощения? Грядет новое время! — вопли отражались от стен и летучими мышами метались под сводами.
Зрение медленно возвращалось, но когда я наконец проморгался, то немедленно об этом пожалел. Пламя светильников мощным потоком лилось на пол, жадно облизывало деревянный пол, и тот уже занялся в нескольких местах. Но огонь не спешил разбегаться — он встал полукругом, отрезав нам все пути вперед. До половины погрузившись в ревущую стену стоял доктор Ольт. Он грозил небу кулаком и что-то орал, высоко задрав голову. Краем глаза я заметил, что Карл елозит руками по ранцу Ларры, но тут же повернулся, когда голос половинчика, в котором все труднее и труднее было различить живые слова, миновал очередной предел громкости.
— Ларра! Стреляй! — я на мгновение потерял способность мыслить связно.
— Чем?! — орчанка яростно терла глаза кулаками, но это не помешало ей возмутиться. — Не видишь, он — маг огня? Огонь огнем не тушат!
А ярость пламени росла, креп голос доктора, и внезапно я понял, что кроме него не осталось ничего настоящего.
— Погубите! Хаос! Властелин! Зачем?! Убийцы! Еретики! — речь потеряла смысл и превратилась в вой, который сдавил голову в мощном зажиме, размножился треклятым эхом и ввинтился прямо в мозг. Казалось, он звучал бесконечно, в то время как сам Ольт замер, воздев руки куполу церкви. Желудок сжался, подпрыгнул и едва не изверг содержимое, но блевать было нечем. Сквозь боль в голове и стекавший в глаза едкий пот, стряхнуть который не было сил, я словно в тумане видел, как нечто неосязаемое, легче, чем сам воздух, прогибается и одновременно вспучивается, разрываясь и дробясь на сотни осколков. Будто ткань трещала и ползла по швам, а в дыры глядело то, чему само безумие было лишь одной из миллиардов граней, и не было имени, способного впитать суть рвавшегося к нам ужаса и не рассыпаться мертвой, никчемной пылью. Душу наполнили твердые звуки — при желании их можно было даже потрогать, вот только желания куда-то ушли, а звуки остались. Тут были крики животных, плач младенцев, стоны любящих и умирающих, вопли терзаемых… казалось, будто звучало все, что могло звучать. Образы текли сквозь решето реальности — а я уже не сомневался, что трескалась именно наша реальность, здесь, где некогда — теперь я это знал, как знал многое другое, — стоял храм Хаоса, а ныне церковь Порядка. Видения обретали плоть и сливались в формы, стекали на тело того, кто недавно был доктором Ольтом, входили в него и становились им, и это существо, гигантский бесформенный ужас, тянулся во все стороны, пульсировал, тянул к нам черные щупальца. Глаза чудовища пылали ярким и чистым пламенем, оно же распирало, рвалось из глубокой уродливой пасти, которая стремительно приближалась ко мне. Нет, внезапно дошло до меня, это я сам приближаюсь к поросшему шипами провалу. Сейчас — мысль меня ничуть не волновала, — я окунусь туда, в огненную бездну, и не останется даже следа. Кто я? Воспоминания сгорали, подобно тонкой бумаге, душа начинала корчиться. Бугристая, покрытая пятнами ожогов морда отвратительного червя приблизилась вплотную, и между пламенных глаз я вдруг увидел вросшее в гору плоти, будто нелепый пятачок, растянутое лицо доктора Ольта. Оно корчилось и истерично вопило.
Откуда-то вынырнул цвергольд. Что-то свистнуло у виска, всколыхнуло пару волосков, и легкое движение воздуха внезапно вернула меня в реальность, где темный комок долетел до огненного провала и повис, зацепившись за кривую иглу клыка.
Когда я вспоминаю эту историю, кажется, что стоит захотеть — и она тотчас возродится в мельчайших подробностях. Однако всякий раз, стоит памяти добраться до мгновений, что последовали за броском Карла, она спотыкается и перепрыгивает несколько ступеней. Стремительно проносится мимо огненное облако в пасти схватившей меня образины, огонь, грызущий кольца исполинского жирного тела, и… дальше все растворяется во мгле забытья. Наверное, я тогда просто потерял сознание.
На щеку что-то капнуло. И снова. Открывать глаза ужасно не хотелось, но память не позволила расслабиться. За слипшимися ресницами оказалась мутная серо-фиолетовая пелена, в которой нетрудно было узнать родное небо Вимсберга, измазанное тучами и сочащееся редким, противным дождем. В правом ухе мерзко звенело, и когда отправленный на разведку палец вернулся красным, я ничуть не удивился. Рев горящего чудовища все еще отдавался эхом в дальних уголках души.
— Оклемался? Будем Артамаля искать, или как? — Голос резкий, пронзительный. Карл, наверное. Ну точно — цвергольд, небрежно скрестив ноги, сидел рядышком на грязной мостовой.
— Сейчас… Мне бы полежать… еще немного, — слова царапали пересохшее горло, словно маленькие камешки.
— Ну, полежи, — беспечно протянул карлик и невидящим взглядом уставился на пожар. Останки церкви Жосара Виллебруннера полыхали в сотне метров от нас, и редкие капли дождя пугливо обходили огонь стороной. Пламя оказалось таким ярким, что глаза моментально заболели. Откуда-то издалека раздавались голоса одушевленных.
— Не будут ли мужчины так любезны, — сухо промолвила невидимая мне орчанка, — поднять задницы с мостовой и убраться отсюда подобру-поздорову? Ни в коей мере не желаю разрушать вашу идиллию, но скоро здесь будет очень много народу. Вы ведь не забыли, что горит церковь? А кроме того, Альбинос…
— Мать его, — прохрипел я. — Карл, ищи извозчика…
— Здесь, в Рыбацком квартале?
— Да чтоб его…
— Не дрейфь, детектив. Что-нибудь сообразим. Глотни пока, — и он протянул мне возникшую, казалось, из пустоты грязную склянку.
— Вот уж спасибо, — я отпихнул подношение и огляделся. А далеко же меня утащили сумасшедший алхимик и его подруга. Но как ни крути, придется снова воспользоваться их услугами.
— Карл, Ларра, помогите подняться. Чем ты кинул в… это? — из памяти на мгновение высунулась бесформенная гора плоти, и меня сотрясла сильнейшая дрожь. Мощное плечо уперлось мне куда-то в бок, поднимая на ноги. Орчанка на мою просьбу не обратила внимания.
— Подушечкой, — ухмыльнулся Карл.
— Чем?!
— Подушечкой. У Ларры одолжил. — Он дернул головой в сторону нашей суровой попутчицы. — Колечко дернешь — и… В общем, пошли.
— Куда?
— В гараж.
— А зачем нам?..
— Ох, и короткая у вас, людей, память… Жизнь короткая, память короткая… Неужто все короткое? Ну же! Угадай!
Я вспомнил и угадал. И снова тело скрутила дрожь. Но алхимик был прав — другого выхода не было.
— Да не боись, детектив, я ж тогда ещё, при тебе, подкрутил, что надо. Авось, на гору взбираться не придется…
Так, четверть оборота спустя, экспериментальный паромобиль Карла с рычанием, треском и бульканьем нещадно давил стальными колесами булыжную мостовую, подпрыгивая на каждой кочке.
Желудок все же преподнес сюрприз. Хорошо еще, что я успел свеситься за борт.
Я пребывал в полной уверенности, что грешники, которые мучаются во чреве Хаоса за нежное отношение к собственным страстям, чувствуют себя немногим хуже моего. Когда карлово чудовище рванулось вперед, я моментально растворился в едкой смеси механического лязга, кислых запахов и влажного шипения. Дорожные ухабы, безвредные для стальных колес, отыгрывались на моем заду без оглядки на мягкость сиденья.
— Полегче! — проорал я водителю, но цвергольд не услышал. Яростно шаря свободной рукой в бороде, он пытался застегнуть ремень уродливого кожаного шлема-капюшона, который частично спускался на лицо и плавно переходил в круглые прозрачные очки.
— Карл! — и без того нездоровое горло засаднило, — сбавь ход! — Я захлопал его по плечу, но понят был в корне неправильно. Тронутый разобрался с застежками, закивал и, не глядя, протянул второй шлем. Я растерянно принял, а карлик, едва освободилась рука, с головой ушел в управление машиной. Резко дернул толстый рычаг, повернул три из четырех вентилей на приборной панели, и сзади зашипело так, что я моментально натянул шлем, юркнув под защиту плотных наушников.
Темное скопище домов всосало нас в переулке Крепкого сна и выплюнуло на проспект Возрождения. В тот же миг слева послышался басовитый гул — иссиня-черный паромобиль с золотым Кругом Порядка на борту вывернулся из темноты, толкая носом лучи мощных передних фонарей. Размерами машина не сильно уступала нашему монстру.
— А эти еще откуда? — пробормотал я, но голос, конечно же, бесследно растворился в общем грохоте. Пришлось и отвечать самому. — Ну конечно! Хидейк, должно быть, уже доставил принца в Безнадегу.
В окне плеснуло серебром. Я встретился взглядом с желтыми точками на дне металлического озера и вопросительно дернул головой. Инспектор ткнул пальцем куда-то вперед. Едва проследив за жестом, я яростно замолотил по спине Карла — тот пару раз недовольно дернул плечом, но все же соизволил сверкнуть на меня стеклами очков. Не надеясь на голос, я просто повторил жест магпола.
Далеко впереди над крышами разгоралось яркое зарево. Тронутый остервенело затеребил рычаги, и его ревущее порождение рванулось с удвоенной силой. Мне показалось, что вокруг нас разом вскипел весь воздух.
Пару сегментов спустя завизжали тормоза, и мы немилосердно выворотили с десяток булыжников Центральной площади. Сзади, истошно гудя, подлетели мобили Магической полиции, которых оказалось гораздо больше одного, пусть размерами они, в основном, уступали инспекторскому экипажу.
В бледнеющих клубах горячего пара проступали темные силуэты магических полицейских, зловеще блестели текучие подобия лиц. Инспектор возвышался над подчиненными, словно прибрежная скала в синих волнах прилива.
— Быстро вы, — вслух удивился я, вглядываясь в туманную зарницу где-то в районе Железнодорожного тупика. Разглядеть что-то кроме загадочного марева было невозможно, но магпол, судя по всему, очень старался.
— Вашими молитвами, — инспектор слегка подался вперед и поднес к глазам маленькую подзорную трубу, но тут же отнял ее от лица и мотнул головой. — Слишком ярко. Да, Брокк, мы нашли вашего извращенца-профессора, и он рассказал, кто забирал его Тронутых подопечных. До разгадки оставалось недолго, а тут еще пришел ваш альв с бесчувственным принцем на спине ящерицы. Хитрый политический ход, надо отдать ему должное. Но, в общем, как только мы узнали об Артамале, так сразу же бросились сюда.
— Почему?
— Доло… — договорить инспектору помешал страшный грохот.
От нестерпимо яркого света смыкались веки, но сила любопытства развела их, и я уставился в самый центр слепящей неизвестности. Сияющая пелена прогнулась, задрожала, вспучиваясь, и исторгла на площадь чудовищную тень. Причудливый силуэт — угловатый и искореженный, но определенно живой, — даже издалека казался огромным.
Но это был предел — щеки заблестели от слез, а зрение ушло и грозилось не вернуться. Я отвел взгляд, отчаянно моргая, и увидел своих спутников. Рты Карла и Ларры были открыты, лица исказились от ужаса.
— В чем дело? — начал я и запнулся, проклиная собственную глупость и забывчивость. Привычка снимать шляпу перед разговором сослужила дурную службу, и потому я истекал слезами, пока более практичный Карл и не думал расставаться со шлемом. Орчанке же, которая всю дорогу закрывалась от встречного ветра лишь рюкзаком, повезло больше всех — в отличие от паромобильных, ее лабораторные очки были непроницаемо черными, и при таком ярком освещении носить их было, пожалуй, истинным удовольствием.
Я с силой натянул шлем, опустил на глаза очки, больно хлопнув окулярами по скулам, и осторожно развернулся к площади. Глаза не спешили отходить от первой встряски, тут же заныли и увлажнились, но с этим я мог справиться. А вот насчет открывшегося зрелища уверенности было куда меньше.
Сквозь дымную мглу по площади плыл высокий, массивнее любого эггра, огненный великан. Его обвитое прозрачным пламенем тело рассекало мерцающее марево подобно пароплаву, что режет утренний туман над морской гладью — обманчиво медленно, плавно, словно… Впрочем, к чему сравнения? Гигант действительно не шагал, но будто плыл по мостовой. Я попытался разглядеть его очертания, но единой картины никак не выходило. То казалось, что там, на площади, причудливая машина — сужаясь, убегала от земли широкая коническая платформа, по металлическим бокам ее сновали рыжие светлячки огненных всполохов. Проходил миг — и механический образ расплывался. Клочья тумана содрогались, разбегались в стороны, и сквозь них проступали очертания существа, чуждого этому миру, но определенно живого, неспешного, и до дрожи в коленях опасного. Я видел непроницаемо черное, стеклянно блестевшее полушарие головы, опоясанное у основания широким стальным обручем, что вырастал, продолжался прямо из бугристых, неимоверно широких плеч, а за ними плавно покачивались в облаке дыма металлические раструбы.
Когда чудовище вышло на площадь, на него упал свет множества фонарей, туман стал прозрачнее, и я увидел единственные конечности гиганта — отвратительную пародию на руки одушевленного. Левая, распухшая от металлических наростов, комьев проволоки и пучков пружин, заканчивалась чуть ниже локтя безобразной культей, утыканной целым снопом металлических трубок. Правая щетинилась кривыми стальными шипами и, хотя сильнее походила на живую руку, обходилась лишь тремя толстыми пальцами, которые крепко сжимали… фонарный столб?!
Внезапно я осознал, что до неведомого отродья не меньше квартала, и похолодел. Тварь должна была быть не ниже второго этажа!
Словно нарочно дождавшись этого прозрения, монстр остановился. Голова его вспыхнула едва различимым багрянцем, а мгновение спустя на ней прорезалось три ярких огненных всполоха — две точки-кляксы и изогнутый росчерк под ними. Казалось, будто дитя самого Хаоса намалевало на блестящем черном полушарии радостную рожицу, вложив в широкую улыбку собственное понимание веселья.
Тварь раззявила нарисованную ухмыляющуюся пасть и яростно взревела.
Я не знал, что слышу в этом реве. Злобу? Смех? Боль? Невозможно было искать чувства, свойственные лишь одушевленным, детям Творца, во всепоглощающем звуке, рожденном еще до начала времен. То был вызов самого Хаоса, вызов всем устоям мироздания. Я всем естеством ощутил, как немеет от ужаса сама душа.
С Карлом и Ларрой было не лучше. Орчанка съежилась на мостовой, прикрыв голову руками. Посеревший цвергольд судорожно хватал ртом воздух.
В висках давило, зрение играло в загадки, но разум как за якорь цеплялся за незыблемые темные силуэты.
Магполы стояли молча, неподвижно уставясь на врага. В их взглядах спокойствие и праведный гнев породили новое чувство, ведомое лишь им — верным слугам Творца, лишенным сомнений и страха. Конечно же, крик чудовища их не пугал. Для тех, кто живет ради сражения с порождениями Хаоса, простого рева маловато.
И это их фанатичное равнодушие к обнаженному сгустку бесформенной ярости внезапно отрезвило. Страх никуда не делся, только теперь он почему-то не имел надо мной власти, и я с удовольствием перестал обращать на него внимание.
— Земля тринадцатый и Воздух второй, — пробасил над ухом инспектор, — быстро в полицейский участок, зовите мирских. К врагу не приближаться, идите дворами через улицу Разума.
Две тени молча развернулись и споро побежали прочь.
— Остальные по четверкам. Первое звено — в арьегард, ждите второго. Ждем мирских, в нештатной ситуации отступаем к домам. Задача — уничтожить врага, средства — любые. Гражданские, — он повернулся к нам, — не мешать. Если у вас есть какие-то идеи, — из голоса инспектора на мгновение исчез командный тон, — пустите их в дело, если перебьют нас. Но не раньше.
И он не шутил.
Неподвижность магполов будто передалась всему миру, и тот в страхе затаился, притих, но не сумел заглушить тиканье часов на башне Ратуши. Вкрадчивое пощелкивание накрепко вплелось в безмолвие колючей шерстяной нитью, и время принялось замедляться, пока не превратилось в нескончаемую галерею картин, заключивших безразмерные мгновения в жесткие острые рамы.
Мироздание скрутилось ржавой пружиной, до того тугой, что сам воздух звенит от напряжения. Миг — и оно начинает с визгом раскручиваться.
Словно синяя волна плещет в полумраке. Там, где мгновение назад сгрудилась толпа, — четверки магполов, безмолвные и застывшие в преддверии боя.
Шуршащий шаг — и строй перетекает вперед. Земля под ногами едва заметно подрагивает. Четверка инспектора держится позади, другая четверка выходит вперед и три держатся посередине. Да это же стрела, понимаю я, которая целит точнехонько в силуэт неизвестной беды. И пусть наконечник выщерблен там, где должны быть Второй и Тринадцатый, она поистине смертоносна.
Но почему стрела замерла, остановилась? И вижу, почему.
Запоздалым ответом на вой чудовища пронзительно визжит сирена. Один за другим три рычащих паромобиля вылетают из Железнодорожного тупика. Их покатые рыбьи лбы останавливаются в нескольких метрах от неведомой твари, и жабры дверей выталкивают крохотные черные фигурки.
Мирская полиция?
Ну конечно. Темные силуэты Второго и Тринадцатого возникают ниоткуда, возвращаются в строй.
Стрела готова к полету в самое сердце ворвавшегося в Вимсберг ужаса.
Но что это?
Глаза чудовища вновь ярко вспыхивают, но теперь пламени в них тесно! Рыжей мантией огонь окутывает тварь, ярче освещает отвратительную мешанину красной и бугристой, словно освежеванной плоти и блестящего металла. И тут же покров падает, стелется по мостовой, горячей волной пластается по площади. Далеко вокруг чудовища вспыхивает все. Трещат, рассыпаясь, камни, стонут дома, гудят фонарные столбы… И кричат одушевленные. Сгорающих заживо полицейских слышно хорошо. Слишком. Пламя угасает, лишь тлеют с густым чадом почерневшие стальные рыбы. Не успевшие выбраться до сих пор полицейские отчаянно наверстывают упущенное. Пылают витрины магазинов и первый этаж единственного жилого дома на углу, звонко лопается стекло и видно, как черные фигурки муравьями спешат прочь.
И догоняет, отнимает силы, бросается им под ноги новый яростный вопль.
Вздымается уродливая лапа с зажатым в ней шестом. Гулкий бом-м-м! — и будто новый фонарь появился на площади. До смешного похоже, вот только это не фонарь. Здоровенный раструб на его вершине ничуть не похож на газовый светильник. Больше ничто не стесняет монстра. Там, вдалеке, разыгрывает представление театр безумных теней. Большой — отчетливо видно, что голова твари и впрямь достает середины третьего этажа — силуэт скользит к малому, трагично заломившему руки. Хрупкая фигурка в отчаянии молит о пощаде, но неумолимая клешня опускается, сжимает… И тут не выдерживают раскаленные котлы паромобилей.
Звон стекол, треск, грохот — полицейские машины разносит в клочья, и площадь скрывается в туче осколков.
Мы ныряем за ближайшую витрину и смотрим, как мостовая перед магполами вспучивается непреодолимым барьером. Железные обломки с едким звоном разлетаются по окрестностям. Выныриваем обратно, успеваем заметить, как распрямляется тварь. Видно, монстр закрывался ручищами — в одну из них воткнулась чуть ли не целая ось. Вот только вреда от нее никакого. Чудовище разжимает клешню, отбрасывая темный лохматый комок. После железного дождя и смертельной хватки от бедного полицейского осталось немного. Тварь одним движением выдергивает из руки кусок металла и бешено, торжествующе ревет.
А откуда-то из оттесненной тишины, из уничтоженного молчания, нарастает шум. Таинственный и угрожающий шорох, смешавший воедино звенящий стон пчелиного роя и шепелявый хрип змеиного выводка. Ширится, пухнет, выталкивает прочие звуки. Даже бешенство монстра теперь колеблет воздух лишь где-то в отдалении.
Из шипения рождается голос.
Веселый тенор, такой знакомый и такой ненавистный.
«Артамаль!», ору я, и больше вижу, как одновременно Ларра роняет с губ презрительное «Альбинос!»
А чудовище уже направляется к сжавшейся на углу кучке полицейских. Я на миг представляю, что видят сейчас те бедняги, и невольно вздрагиваю. Но к нам враг обращен боком, и я вижу громадный котел за его спиной. Рыхлые и длинные струи темного пара вырываются из толстых кривых труб и немедленно пропитываются рыжими отсветами пожара.
Инспектор замечает и понимает все гораздо лучше меня.
— Огонь! Удар по котлу!
Пять воздетых над строем рук, где-то в неподвластном мирскому жителю пространстве волной прокатываются пять приказов, и бушующий на площади огонь подчиняется — тянутся пять жгучих нитей, сплетаются в толстый клубок чистого пламени. Гр-рах! Магполы с силой бьют в уродливый горб на спине чудовища.
Враг в ярости. Клешня бешено молотит по камням, а вопли на мгновение перекрывают даже глумливый голос Артамаля. Но мгновение проходит быстро.
Я не знаю, что — сам монстр, или раскалившийся добела котел — сотрясается с такой силой, что даже у меня дрожит под ногами земля, но качка изрядная. Где-то лопаются стекла, сквозь хрип, треск и веселую тираду безумца сочится мешанина криков одушевленных.
Струи пара из котла вытягиваются в визгливые нити, слепо тычут в горящее небо. Но что это? Сам собой проворачивается вентиль на котле, и освобожденный пар жирным облаком заволакивает окрестности.
Облако стремительно тает, растворяется в раскаленном воздухе, и чудовище вновь расправляет плечи. Новый вопль вплетается в нескончаемый монолог:
Полицейские давно сбежали на бульвар Танцующих перьев, но ярость требует выхода. Блестящая клешня рвется к дому, со звоном пробивает стекло и возвращается — крепко сжимая дергающееся тело! Отсюда не разобрать, кто извивается в страшном захвате — мужчина, женщина, ребенок, но это к лучшему — судьба бедняги несильно отличается от давешнего полицейского.
— Отряд! Удар! Земля — защита!
Время для изучения противника вышло.
Булыжники вновь выстреливают вверх, волной катятся возле магполов. Стрела срывается с места и летит вперед.
Мы продолжаем прятаться, но я, придерживая шляпу, высовываюсь из-за угла.
Глумливо вопит Артамаль:
Полицейские, завидев синие плащи, смелеют. Уцелело их немного — я вижу всего пятерых. Они пытаются разойтись в стороны… зачем? О, замечаю арбалет. Другой. Разумно. В рукопашной им мало что светит.
Разобрать слова невозможно, и отрывистые команды инспектора кажутся лающим эхом без голоса.
Зато не умолкает Артамаль:
Мельком замечаю, что вентиль на боку чудовища беспорядочно дергается, словно обезумевший пароходный винт. Уши не в силах вместить столько звуков, и о свисте пара в общей какофонии остается лишь догадываться. Ларра что-то кричит, лицо орчанки перерезано злобной гримасой, но я не слышу.
Магполы действуют единой силой. Тварь ежится под градом огненных шаров, порывы ветра захлестывают ей лапы, облака пара сгущаются, ослепляя… Но этого мало. Одна за другой в тело монстра вгрызаются полицейские стрелы. Его плечи и грудь похожи на клубок ежей, но пыл врага не иссякает.
Удар в землю, яростный рев — вторая волна огня бежит по площади.
От этого удара вреда меньше. Полицейские стоят слишком далеко и успевают скрыться за густыми деревьями на бульваре. Магполы же попросту не подпускают к себе огонь — волна пламени разбивается о незримую скалу и брызги взлетают высоко в воздух. Мне хорошо видно, как вспыхивают стрелки сразу двух часов на башне Ратуши.
В нервном зареве горящего времени Артамаль продолжает вещать:
Пламя опадает. Чудовище в гневе бьет стальным кулаком по земле и, наконец, пускает в ход обрубок второй руки.
Сначала я ничего не понимаю. Легкий, едва слышный треск — и четверо магполов на земле. Остальные на мгновение застывают. Вновь где-то на грани слышимости череда жужжащих хлопков — и еще один синий плащ всплескивает в воздухе, а его хозяин тяжело падает на мостовую. И тут же дергаются зазевавшиеся камни, смыкаясь в непроницаемый купол.
Что-то с визгом проносится перед лицом и выбивает фонтан глиняного крошева из стены. Приглядываюсь — в кирпиче засел толстый стальной шип. Осторожно дергаю — сидит глубоко.
— …! — орет Карл, но и его глушит новая волна рева.
— Не слышу! — полуговорю — полупоказываю я, и цвергольд злобно сплевывает. Тычет пальцем себе в грудь, потом в сторону Ратуши. Описывает рукой дугу. Подносит руки к глазам, словно изображает очки.
— А-а-а! — понимаю я. Согласно киваю. Пусть наблюдает, вдруг что придумает. Всяко больше толка, чем от игры в прятки.
Карлик чешет бороду и вдруг тянет за рукав Ларру. Отвечает на немой вопрос той же пантомимой, но теперь толстый палец указывает на них обоих. Мгновение колебаний, кивок — и алхимики, пригибаясь, отбегают за угол и рвутся через проспект Возрождения под упоенные вопли старого альва:
Я один. Те, кто были со мной, растворились в сизом месиве дыма и холода непотушенных фонарей. Выглядываю из-за угла.
Магполы рассредоточились. Две четверки укрылись за витринами магазинов, осиротевшая тройка пропала из виду, а инспектор и его звено все еще неподалеку от меня. Внезапная мысль далека от гениальной, но других нет, и я решаюсь. Бегу к инспектору.
— Я… могу помочь, — уж если идти, так напролом.
— Чем? Вы ведь не маг, — холодный взгляд из серебристого омута держит цепко.
— Зато я умею стрелять. Есть свободный арбалет?
— Возможно. Но вы видели…
— Бросьте, инспектор, некогда. Ежу понятно…
— Хорошо, — обрывает магпол, — вы правы. Седьмой, отдай Брокку мой камнестрел, я буду на защите.
Невысокий магпол — уж не тот ли, что был с инспектором у Хидейка? — вытаскивает из-за отворота плаща нечто бесформенное. Разворачиваю. Это длинная, до локтя перчатка с укрепленным прямо на ладони луком. Тыльная сторона покрыта чешуей — что это, камень? — а щитки над костяшками пальцев топорщатся короткими острыми шипами. Надеваю и чувствую, как удобно ложатся плечи лука в левую ладонь. Левую?!
— Левая! — кричу я, и инспектор кивает.
— Плохо работаете левой?
— Не то чтобы, но хуже…
— Не страшно, — обрывает он, — без стрелы будет проще. Главное, цельтесь точнее. Прицел — по длинному шипу.
Вытягиваю руку и вижу, что над средним пальцем зубец и впрямь длиннее остальных.
— Спусковой образ — скала над океаном. И краткий инструктаж. Стрелять там, где…
Вопль Артамаля рвет слова инспектора в клочья.
— …выстрела! — договаривает инспектор, но быстро все понимает и повторяет:
— Стрелять только в присутствии Земли, целиться как можно точнее. И следите, чтобы на линии выстрела никого не было. Ясно?
— Да.
— Отлично. Наступаем. Брокк, вы — слева от Седьмого. Без команды не стрелять.
«Есть!» едва не восклицаю я, но вовремя осекаюсь.
— Звенья второе и третье! — я вижу, как Седьмой — наверное, личный адъютант инспектора, — судорожно дергает руками, и голос командира становится громче воплей Артамаля.
Из темных недр квартала выбегают две таившихся четверки. Мы сливаемся в единую колонну и бежим к врагу.
При виде нас смелеют и мирские. Выходят из-за деревьев. Залп! Смелый отвлекающий маневр.
— Огонь — котел! Воздух — тело! Вода — котел! Брокк — в ноги! Земля — защита! — быстрые и четкие приказы находят адресатов едва не одновременно. Тут же четыре груды камней с щелчками выворачиваются из мостовой. Четыре подвижных щита плавают вокруг нас.
Тарахтит и жужжит новый рой стальных жал, звонкая дробь — залп отражен. С ревом бьют в котел огненные шары. Понимаю, что медлю, вздергиваю руку, сжимаю кулак. Инспектор был прав — без стрелы целиться куда легче. Ловлю глазами длинный шип. Рука подрагивает, хватаю ее второй. Навожу прицел на стальной конус, быстро вызываю в памяти образ замшелого утеса над морем.
Толчок. Плечи арбалета вспыхивают изумрудным. Ш-ш-шфах! — из земли вдруг выскакивает каменный шип, толкается в железную юбку, скользит по гладкому боку.
Прекрасный артефакт. А сильный-то какой.
Три вопля, три агонии. Судорожно оглядываюсь.
Ревут, не переставая, огненные шары, ветер толкает монстра в грудь, начеку каменные щиты. А маги воды в муках хватаются за головы и оседают на землю. Бесстрастные магполы превращаются в вопящих безумцев. С одного, кажется, стекает маска — вместе с лицом.
— Не останавливаться! — орет инспектор, и, словно издеваясь, вторит ему Артамаль:
Последняя четверка прекращает прятаться и бежит к нам из-за угла Железнодорожного тупика.
— Вода Шестой, не трогать котел! — быстро кричит инспектор. Вокруг шлема чудовища вновь сгущается туман.
— Залп!
На этот раз поступаю хитрее: острие шипа смотрит чуть ниже стального подола. Со скрежетом рвется из земли каменная игла, с силой бьет тварь снизу, и та… Нет. Лишь шатается.
Рука-обрубок звонко долбит по мостовой, и приземистая туша сохраняет равновесие.
По команде мы пробегаем еще метр, но тут же останавливаемся. Утробный рев разбивается о сомкнувшиеся щиты — новая огненная волна опадает, не притронувшись к нам. Слышу вопль.
Щиты размыкаются. Мирских только четверо. Бедняги. Наверное, кто-то пытался подобраться поближе. Отвожу взгляд.
Творец всемогущий… Чудовище прямо перед нами.
Жирный блеск оголенного мяса, ядовито-желтые потеки на стальных деталях. Металл и правда врастает в тело. Внутри все переворачивается, но я подавляю тошноту. Сейчас даже вопль Артамаля, который отвлекает от мерзкого видения, приносит некоторое облегчение.
«Мое желание — чтобы эта гадость исчезла, сволочь ты психованная!»
И ответом на мою внутреннюю ярость — череда резких, лающих команд.
Не понимаю.
О! Это не инспектор. Ратушу огибает толпа цвергольдов. Красные мундиры — Гвардия Борга.
Но что это? С ними двое одушевленных, которых при всем желании не причислишь к гвардейцам. Высокая дама с зонтом и всклокоченный карлик с медными волосами.
Экая неожиданность. Карл же терпеть не может сородичей.
Но сияют щиты, гудят арбалеты коренастого воинства, а в гуще его идет Тронутый алхимик.
Монстр яростно ревет. Кричи, гад, пуганные уже, знаем. Сейчас не так заорешь…
Что за скрежет?
Основание монстра расходится по швам, словно цветок.
Острые лепестки с грохотом падают на землю. Под торжествующую тираду Артамаля по ним, как по лестницам, неторопливо бредут сутулые фигуры.
Бесконечные судороги, нелепо искореженные тела. То длинные, тягучие шаги, то резкие, быстрые перебежки. И стон. Замершее слово. Неровный выдох где-то срывается на визг, где-то осыпается надсадным сипом.
Мотаю головой.
Мы на мгновение замираем — пытаемся разглядеть новую беду — тщетно. Слишком много света в глаза. Слишком ярко пылает Ратуша. Слишком ярко…
Слышатся яростные вопли цвергольдов. На их стороне освещение более чем удачное. И что же их так взбаламутило?
— Огонь, барьер! — Лязгает инспектор, и три пары рук поднимают перед нами пылающую стену. И теперь уже кричу я — от ярости и ужаса.
Этого?! Вот уж спасибо!
Беру себя в руки, пытаюсь взглянуть новому врагу в глаза.
Нет! Это же дети. К нам бредут голые, нелепо скрюченные дети! Белесые глаза, отвисшие челюсти в блестящих потеках слюны. Живы они, или мертвы? Враги или… Да что за глупость, конечно враги. И пусть они будут мертвы. Так проще. Значит, этого мы достойны? Я убью эту больную тварь.
Но инспектор медлит, да и чудовище замерло неподвижной громадой. Слышны лишь треск пламени, сопение и стоны бредущих мертвецов. Четверо проходят сквозь огненную стену. Лоснящиеся тела моментально вспыхивают, но тихое шарканье не прекращается. Они даже не сбавляют ход.
Я вдруг понимаю две вещи. Во-первых, я уже видел самого высокого из четверки — совсем юного эггра.
— Это же Бурк! И Сегвен, и…
…А во-вторых рядом со мной уже не только магполы.
— Убирайся! — шиплю я, но Лемора настолько ошеломлена, что не реагирует. Дрожащими губами девчонка продолжает называть имена мертвых Мух. Не заметить ее невозможно, не услышать — трудно, но синие плащи даже не шелохнутся. Терять нечего.
От хлесткой пощечины голова альвини дергается, и наши взгляды встречаются.
— Там — Карл и Ларра, — яростно тычу я пальцем в сторону Гвардии, — помоги им! И не… — впрочем, для разговоров о вреде магии момент неподходящий, и я умолкаю.
— Брокк, — я поворачиваюсь на голос инспектора, — спусковой образ — горящая скала. По врагу — пли!
Артефакт тяжелеет. Наверное, заряда осталось немного. Представить скалу нетрудно — уже через мгновение воображение привычно рисует могучий утес над морем, — а мысленно зажечь его и того проще — огня вокруг предостаточно. Руку сильно дергает. Открываю глаза и вижу, как из-под булыжников прорастает целый лес тонких каменных игл. Мертвые дети повисают на них, словно бабочки в коллекции ученого. Просыпается примолкший было Артамаль:
И словно повинуясь ему, мертвецы начинают шевелиться.
Оставляют клочья мяса на иглах, сдирают себя с каменных кольев. И продолжают гореть — самый маленький уже обуглился дочерна, — но идут… идут.
— Ветер — остановить, огонь — убрать стену, огонь и земля, вместе… удар!
Порыв ветра преграждает путь, сбивает пламя, но тут же дождь горящих камней обрушивается на мертвецов. Трещат кости, вновь загорается, опадает клочьями плоть… Я даже не удивляюсь блеску металла под горящими ошметками. Слышу вопли с другой стороны площади — там тоже кипит яростное сражение. Взрыв, другой — Карл и Ларра не отдыхают.
Мертвые твари уже перед нами. Вяло возносятся над головами обугленные руки. Видно, что вместо пальцев — длинные блестящие шипы. Завязывается бой, магполы идут врукопашную. Маги Воздуха укрывают товарищей невесомой броней, и когти соскальзывают с нее. Одетые в языки пламени кулаки прожигают врага насквозь. Кто-то закованной в каменный шлем головой сплющивает лицо мертвому эггритенку. Кажется, что десяток опытных магполов легко справится с бедой.
Только мертвецы не чувствуют боли.
А бойцы инспектора — вполне.
Обожженные, изувеченные порождения безумного гения просочились во вражеский строй. Сверкающая россыпь стальных когтей — двое магполов беззвучно оседают. Груда камней взметывается с мостовой, обволакивает мертвеца. Булыжная скорлупа сжимается в маленький комок, крошится в пыль вместе с содержимым.
Радостные вопли со стороны карликов. Смотрю туда — на земле дымящееся тело. Мундира нет, так что потери, кажется, не у Гвардии. Вижу огненную шевелюру Карла, Тронутый дергает Ларру за рюкзак.
— Брокк! Одиночным!
Резко разворачиваюсь и вскидываю камнестрел. Тоскливо смотрит на океан утес… Останки мертвого эггритенка обвисают на каменном колу. Острие вошло в спину и вышло прямо из макушки. Острые когти замирают у самого горла инспектора. Тот не тратит время на благодарности.
— Общий удар по врагу!
Воздух, камни, огонь — все мешается в едином непостижимом снаряде. Головокружительная мешанина стихий, вращаясь и переливаясь, подхватывает двух мертвецов и с силой впечатывает их в замершее чудовище. То отвечает яростным ревом, но остается без движения.
В глазах рябит от вихря элементов, но я пытаюсь осмотреться.
У Гвардии все хорошо, — еще один враг на земле. Мертвых цвергольдов нет. Не вижу, как дела у алхимиков.
С третьего края площади все хуже. Мирских полицейских не видно, но от их убежища к монстру ковыляет скукоженная фигурка. Еще две бредут от угла, где держала оборону тройка магполов. Те тоже пропали… Впрочем нет — бежит, пригибаясь, вдоль домов силуэт в плаще. Скрылся в подворотне.
Трое мертвецов шагают прочь от гвардейцев Борга. Вижу, как Карл от души замахивается. Глухое «бом-м!» и следом — дождь арбалетных болтов. Разметанные взрывной волной Мухи утыканы древками, но они — двое из трех, лишившись ног, уверенно ползут — упорно пробираются к извергшему их чудовищу.
— Нужен прорыв, — начинает было инспектор, но его перебивает Артамаль:
Из подворотни выбегает уцелевший магпол. Инспектор указывает ему место справа от себя. От четверок не осталось и следа.
— Наступаем.
И мы наступаем. Не сговариваясь, шагают вперед и гвардейцы. И тут происходит нечто совсем уж немыслимое.
Головы мертвецов одновременно взрываются. Верхушки черепов брызжут осколками, выплескивая темные, неразличимые отсюда комья. Стоны и хрипы сменяются гудением и шуршанием пчелиного роя.
Нет.
Не пчелы.
Мухи.
Нанизанный на каменную иглу эггритенок вдруг сипло всхлипывает.
В ужасе поворачиваюсь к нему и едва не отпрыгиваю. Голова мертвеца развалилась до самых бровей, осталась на плечах тошнотворным влажным крошевом. Из дыры в черепе, там, где должен быть мозг, виднеется нечто чуждое живому пониманию.
Полусфера из маслянисто блестящего стекла у основания схвачена толстенным обручем — как голова замершего гиганта. В мерцающем огненном свете он кажется металлическим, но весь испещрен багровыми прожилками, будто под стальной кожей переплелись вены и артерии. Пучки то ли щупалец, то ли гибких жгутов проволоки свисают по всей его окружности. Я вижу, как вяло раскрываются и бессильно щелкают миниатюрные клешни.
Тело эггритенка мякнет, лишившись подобия жизни, сползает по камню и открывает неведомую мерзость целиком. Разворачиваются и падают блестящие полупрозрачные пластины по бокам.
Живое существо? Машина?…Не двигается с места. Каменный штырь пронзил тварь ровно в центре, и сквозь трещины в стекле неторопливо сочится густая бурая масса.
Вглядываться в мутное стекло не хочется, но я замечаю внутри темный, покрытый извилистыми наростами комок.
Меня снова рвет. Сгибаюсь над разоренной мостовой — горло обжигает едкая жижа.
Сквозь слезы и слабость пробивается лай инспектора:
— Земля! Воздух! Щиты! Огонь — наготове! Брокк, выйти из строя, быстро назад!
Попадаю коленом в грязную теплую лужу. Ползу прочь.
Не уверен, сколько уцелело Мух, но, судя по стрекоту мерзких тварей, что выбрались из их голов, немало.
Лязг. Треугольные лепестки у основания чудовища смыкаются. Монстр оживает, с ревом поднимает смертоносный обрубок руки.
Наверное, я на миг выключаюсь. Только что на площади стояло два отряда и враг, а сейчас у горящей Ратуши бурлит настоящая толпа. Взгляд не успевает за что-либо уцепиться. Вижу, как падает под жалами летучих тварей гвардеец Борга. Слышу треск — чудовище дает новый залп. Мотаю головой, и растрясенный взгляд останавливается на двух магполах, что ныряют за тела своих же товарищей и тут же двойной струей огня превращают руку-клешню монстра в бесполезную головешку.
Будто грязный солнечный зайчик упал сквозь тучи на площадь — Карл бежит к исполинской туше. Не вижу, что он сжимает в руках, но когда Тронутый подбегает ближе к чудовищу, понимаю, что это — боевой гвардейский топор. Сердце подпрыгивает и стремится к безрассудному цвергольду. Куда же ты, идиот!..
Над толпой вдруг вырастает целое огненное облако. Несколько крылатых силуэтов вспыхивают и падают. Наверное, Ларра и ее зонтик.
Где Карл? Отвлекся, и алхимик пропал из виду. Ищу его глазами, но тщетно.
Приближается стр-рекот. Только не это. Краем глаза ловлю стремительное движение и вскидываю камнестрел. Отчаянный взмах — не стреляю, просто пытаюсь заслониться.
Удачно.
Вскользь попадаю по твари, и та, натужно жужжа, падает на мостовую. От волнения путаю образы, и стеклянный купол разлетается в мелкое крошево под ударами множества каменных иголок. Ошалевшая тварь судорожно трясется, пытается подпрыгнуть, но тут чудовище дает новый залп, и случайный снаряд пришпиливает мерзость к земле.
Повезло, пожалуй, только мне — невооруженным взглядом видно, что бойцов в обоих отрядах заметно убыло. Впрочем, и врагам досталось изрядно — в воздухе никого не видно, а клешня чудовища обвисла жалким мочалом.
И тогда магполы и гвардейцы поступают так, как могут действовать, не сговариваясь, лишь очень опытные бойцы. Не сговариваясь, они сливаются в единый строй.
Кровавым росчерком с белым проблеском командирского мундира застыли цвергольды, а за их спинами колеблются неясные синие тени. Но вот две из них отделяются, и несколько мгновений спустя одна уже стоит у горящей часовой башни, а вторая скользит к ограде чьего-то особняка.
В зловещей тишине вдруг оживает Артамаль.
…Вдох спустя строй в едином порыве бросается на врага.
Но тот совсем не устал.
Чудовище встречает противников низким рыком. Оно расправляет плечи, в миг раздуваясь чуть ли не вдвое, и от основания до головы занимается пламенем — и оно куда ярче предыдущих вспышек. Безудержный вопль — и испепеляющая волна раскатывается во все стороны, опаляет мне волосы и брови…
И вдруг стремительно съеживается. Отступает.
Там, между слугами Порядка и порождением Хаоса замер крохотный черный силуэт.
Тонкие ручонки держат за хвост огненную волну, комкают ее, вбирают в себя, разливают по телу.
— Глупая… — бормочу, сам не понимая, что чувствую — досаду или восхищение.
А фигурка на площади, уже не темная, но вся будто слепленная из ярчайшего огня, разворачивается к чудовищу.
Густой рыжей струей ярость твари возвращается к ней самой!
Не вижу, что стало с Леморой.
А вот чудовище повержено. Чадящее пламя стремительно и жадно пожирает его тело. Но тающий силуэт, истошно вопя, все-таки встает. Плоть черными клочьями падает с него на землю. Бесформенная мешанина деталей корчится на стальном основании, обессилевшие лапы тянутся куда-то… И тут раздается громкое «Добивай!»
И тварь добивают — топорами и магией. Грубо, просто. И продолжают втаптывать остов в землю, пока вдруг не взрывается паровой котел.
…Лицо немилосердно печет. Изо всех сил моргаю, но слез не осталось. Жадно вдыхаю раскаленный воздух, цепляюсь за него крепко сжатыми зубами, тяну себя вверх и все-таки встаю.
Голова кружится, но в целом жив.
В ушах гудит, но гул быстро превращается в голос, от которого сами собой сжимаются кулаки.
Едва не спотыкаюсь о тело в синем плаще. Этот магпол отбежал к Ратуше, а потом зачем-то побежал сюда. Ведь был у них какой-то план…
Смотрю на площадь. Близ Железнодорожного тупика — дымящаяся гора. Только ли там останки монстра, или все вперемешку?
Не знаю и не хочу знать.
Все закончилось?
А живых-то маловато.
Вот карлики. Двое или трое, что-то не разберу.
Синие? Есть. Тоже парочка. Стоят поодаль, наблюдают за погребальным костром.
Карл. Неторопливо подбредает ко мне, пинает ногами вывороченные из мостовой булыжники. Смотрю на него.
— Ларра? Лемора?
Пожимает плечами.
— Вольная уйти хотела. Говорит, Альбиноса ейного тут нет. И не было, говорит. Но осталась — хочет раненых поискать, да в железках покопаться.
— А девчонка?
— Поди ж пойми. Среди мертвых не нашел, и то хлеб.
— Не волнуешься?
— Волнуюсь, а толку? Сбежала, небось, от магполов. Вона, чего устроила. А они ведь не посмотрят, что…
— Карл! — кричу.
— Чего?
— Артамаль!
Не верю своим глазам. Старик в белом преспокойно выходит из подворотни, качает головой и идет прочь!
Сворачивает за угол…
— Бежим! — орет Карл.
И мы бежим. Туда, где застыла позабытая в гуще боя громада экспериментального паромобиля.
Сегмент на разогрев и завод мотора кажутся целой вечностью.
Мы летим через площадь, и в отдалении слышим рев другого двигателя.
— Наддай! — ору я.
Минуем горстку выживших. Уже вижу, как по едва освещенному Железнодорожному тупику шустро уползает грузная тень. Машина негодяя не уступает размерами изобретению Карла.
Мы подлетаем к дымящейся куче — и тут она оживает! Отчаянным рывком монстр бросается нам наперерез, но, лишенный сил, падает прямо на дорогу.
Стремительно надвигается на нас мертвое женское лицо, растянутое по стеклянному куполу головы, потом удар. Полет.
Тишина.
Я потер лоб и глубоко затянулся «Лейтенантом». Дым с горьким привкусом вишневых листьев вздулся облаком перед глазами, но мгновение спустя побледнел и рассеялся, растворился в мареве под потолком «Любимицы судеб». До отправления экипажа оставалось около полутора оборотов — достаточно долго, чтобы не лезть за билетом. И достаточно мало, чтобы уже сидеть в трактире и ждать, когда же паробус унесет меня в сторону Эскапада, где начнется новая жизнь… Впрочем, да простит мне уважаемый читатель, что на этом месте я прерву поток чувств. В прошлый раз, когда я думал о планах, Вимсберг подкинул мне изрядную свинью — для города это было в порядке вещей.
— Пять лет. Пять сраных лет работы — и все ради единственного мгновения славы, — грустно промолвил Карл.
Цвергольд тоскливо смотрел на тихо чадившую груду железа, в которой все еще можно было различить колеса.
Я молчал. Молчал не только от того, что раскалывалась голова, хотя она и впрямь норовила лопнуть. Я молчал, потому что понимал, что утешить алхимика нечем. Молчал и потому, что в глубине души назрела неожиданная мысль, в которой я, как ни старался, не мог найти изъян.
— По-моему, это вообще несправедливо. Чо гришь, детектив?
— Что? — рассеянно отозвался я.
— Несправедливо, говорю. Эта штука бы всем показала — еще пару раз дернуть ключом, и побежал бы я за патентом на новый двигатель. Так нет же…
— А чертежи? — в мыслях я упорно и тщетно пятился от осмелевшей идеи.
— Остались, да толку-то? Я на одни материалы два года копить буду. Придется весь Вимсберг самогоном залить, — он невесело хохотнул и, пошатываясь, побрел к остову своего детища.
Я глубоко вздохнул.
— Карл.
— Чо? — Тронутый обернулся.
— Я снимаю квартиру на втором этаже. Офис — на первом. А подвал мне достался практически даром. Вывеску подправить нетрудно — ужать буквы, да приписать еще одно имя. Если напишем «Карл», а не «Райнхольм», выйдет не так уж дорого.
— Погоди, детектив, ты к чему клонишь-то?
— Я не клоню, а предлагаю тебе стать партнером, — буркнул я и понял, что звучит это еще страньше, чем думается, но даже когда предложение прозвучало вслух, изъянов в нем так и не нашлось. — Просто, как показала практика, с хорошим алхимиком работать куда сподручнее. Сперва побудешь у меня на жаловании, а потом, если сработаемся, войдешь в долю. Жить можешь в офисе, одна комната все равно лишняя. А работать будешь в подвале. Подкопишь деньжат — снимешь гараж и воскресишь свою… штуку. В Эскападе, кстати, пристроить ее будет куда проще.
— Ото ж как, — пробормотал Карл с непонятным выражением на лице. — Жалование, значит. Эскапад, значит. Эскапад — он у нас большой. А велико ли жалование?
— Ну, если согласишься, это всегда можно обсудить. Скажем, полторы рыбы в неделю тебя устроят?
— Обсудим. От чего ж не обсудить? — цвергольд потер виски, оставив на них жирные грязные пятна, — вот только сперва подумать надо как следует, а не так, чтоб вокруг все пылало и воняло, — он указал на догоравшую площадь. — Ишь ты, как все закрутилось…
— Подумай, — верно уловил я его мысль, — подумай и пришли мне записку на бульвар Поющих игл. Город вряд ли откроют в ближайшую пару дней, думаю, Хидейк не станет меня выгонять. В общем, времени у тебя хоть отбавляй.
— Вот еще, детектив, погоди. Ответь-ка сначала на один вопрос. Я подметил, что ты очень нашего брата не любишь. И вдруг предлагаешь Тронутому работу. В чем подвох?
— Сам не знаю, — честно признался я, — вроде, ни в чем.
— Хм. — Цвергольд смотрел неодобрительно, с прищуром, но молчал, подергивая себя за клочья бороды. — Ладно, — произнес он наконец, — подумаю.
— Адрес запиши…
Трактир наполнялся народом и чемоданами. Хмурые, недоверчивые одушевленные тянули разные напитки и густили табачный дым, то и дело бросая напряженные взгляды на карманные хронометры. В «Любимице судеб» было не протолкнуться, но вместо обычного веселья многонародье молчало, изредка пересыпая тишину неловкими шорохами и нервическим кашлем.
Наместник объявил, наконец, об открытии города, но всеобщего ликования не получилось. Слишком тяжелыми выдались четыре дня после побоища на площади, слишком глубоко впиталась в горожан едкая подозрительность.
…Хотя у магической полиции, кажется, получилось.
Чудовище с центральной площади не попало в сплетни и пересуды. Газеты, конечно, не молчали о раздавленных, обглоданных и сожженных мертвецах в Железнодорожном тупике, но все статьи словно писались одной рукой, владелец которой прекрасно обходился без эмоций и подробностей. Убитые горем жители пострадавшего района и родственники погибших со слезами говорили о страшном ночном взрыве, но имя Артамаля не прозвучало ни разу. Его проповеди не цитировали — по крайней мере, открыто. Даже принца поминали лишь в связи с его чудесным избавлением из лап террористов-пагнатов, которые, как теперь верил народ, стояли за всеми трагедиями последних дней.
Несколько раз в газетах мелькало имя Хидейка — достойного альва, который принял непосредственное участие в спасении Его Высочества Тродда Крокхейма. Характер участия нигде не уточнялся, но инспектор был прав — даже столь тусклые лучи славы сделали хитроумного миррионца достаточно заметной фигурой, чтобы слежка за ним оставалась незаметной.
Несмотря на то, что всю неделю я жил в особняке, хозяин там почти не появлялся. С утра мы выпивали по чашке кофе, вежливо раскланивались и более не виделись до следующего завтрака.
Дела бывшего клиента меня, конечно же, не интересовали. Магическая полиция, вопреки прогнозам Карла, не проявляла к моей персоне ни малейшего интереса, и это было чудесно. Два дня я только отсыпался, гулял по парку, а один оборот, когда тучи решили передохнуть, даже посидел у пруда, вокруг которого суетились рабочие с лопатами.
Как раз в тот день слуга передал мне записку от Карла. Тронутый предлагал назавтра встретиться в «Выеденном яйце» и кое-что обсудить. Так, на третий день затишья, я со вздохом вышел за ворота. Полгорода спустя я глядел куда-то промеж насупленных бровей алхимика. Где-то там, за складками кожи и толстой боргнафельдской костью кипели такие нешуточные страсти, что круги разбегались по всему карлову лицу.
— Полторы рыбы — хорошие деньги, — сходу начал он, ожесточенно теребя бороду, будто и не останавливался с нашей разлуки. — Лабораторию в подвале обустраиваю я, платит контора. Для своих экспериментов закупаюсь я, если что по делу — тогда платит контора. Идет?
— Идет, — кивнул я, и мы замолчали. Обсуждать было как-то нечего. Ведь от сотрудничества с Карлом я действительно выигрывал, и за последние дни мне стало ясно, что искать в этом утверждении изъяны, чтобы оправдать собственную нелюбовь к Тронутым, с моей стороны глупо. Пускай облик Карла и его манеры были мне неприятны, острый ум и богатые познания заслуживали честной и непредвзятой оценки. Оставалось узнать, что думает сам цвергольд.
— Гляди ж ты, детектив, — незамедлительно откликнулся тот на мои мысли, — как оно вышло. Стану теперь столичным жителем. Начну с чистого листа. Может, женюсь.
Он не смотрел на меня, вперив застывший взгляд в мутное окно, но я видел, как сжались кулаки алхимика и застыло его рябое, испещренное бледными шрамами лицо. Было ясно, что моему будущему напарнику очень страшно бросать все и наугад переворачивать страницу жизни, но также я понимал, что карлик не отступит.
— Э… — прохрипел Карл, откашлялся и продолжил с взволнованным присипом, — я, видишь ли, всегда эту мечту имел — из Вимсберга убраться. Что мне здесь? Все меня как облупленного знают, — меня и мою порченную натуру. Вот и думал — подкоплю деньжат, да свалю, куда подальше. Хотя в деревне какой поселюсь. Куда угодно, лишь бы не до смерти самогонкой в местных разливайках торговать, да студентов веселить. А тут поди ж ты, столица. В общем… — его голос превратился на миг в невнятное бормотание. Карлик быстро совладал с собой, но в глаза мне упорно не смотрел. — В общем, хвала судьбе, что подсунула мне тебя, детектив. Тебя и Карину.
— Кого? — покосился я на него.
— С Кариной. Ну, с Головастиком же, неужто забыл? Это ж она тебя ко мне направила, так ведь? Во, а мне она однажды сказала, когда я весь такой унылый к ним забрел, чтобы я не тревожился. Что уж кто-кто, а она про меня не забудет и кому надо намекнет, если только найдет этого «кому надо». Эй, детектив, ты чего?
А в моей голове били молнии, яркие до боли. Все вдруг стало не так. Куда-то сгинули тени и полутона, четко обозначились враги и друзья. Те, кто был, те, кто казался.
— Карл, — твердым, но неживым голосом заговорил я, — слушай сюда. Вот деньги, — я выложил из кошелька пару мелких серебрушек и полновесную рыбу, — вот билет, — бумажный прямоугольник лег сверху, — а вот твое первое задание. Отправляйся на вокзал, сдай мой билет и возьми нам обоим пару новых, в один паробус. Думается мне, в первую… да и вторую волну уехать будет затруднительно.
— Хорошо, — неуверенно протянул цвергольд, — а… эй, детектив, ты куда?!
А я шел прочь, не в силах избавиться от пронзившего голову озарения.
— Мне нужно кое-что закончить, Карл, — деревянно пробормотал я. — И слушай, зови уже меня, что ли, по имени. Нам работать вместе.
Если он что-то и ответил, я уже не слышал.
В вялотекущей суете последних оборотов возникла вдруг пауза. Будто весь мир на мгновение застыл, ожидая гулкого удара механического колокола.
И вот густое «бом-м-м» поплыло над Вимсбергом. Не дав отзвучать первому, раздался второй удар, за ним третий… Обугленный хронометр на Ратуше равнодушно отрезал очередной кусок уходящего времени и застыл, словно оставив городу возможность осмыслить его слова.
До отправления паробуса остался оборот.
Словно повинующиеся хитрым пружинкам деревянные танцоры в часах, из кухонных дверей «Любимицы судеб» прыснула во все стороны стайка проворных официанток. Обязательные улыбки, аккуратные передники цвета темного дерева поверх полосатых сорочек, завитые локоны, вежливые взгляды, в нужное время наливавшиеся откровенными обещаниями или вежливым смирением — девушки знали свое дело. Поговаривали, что их натаскивала лично жена Увальда.
В хмурой толпе недоверчивых одушевленных они подбегали к каждому, учтиво интересовались, понятливо кивали, почтительно кланялись и улыбались, улыбались, улыбались…
За окном стоял прекрасный по форме, но не по содержанию день. Сквозь прозрачные серые нити дождя уныло продирались редкие прохожие, ширились и росли грязные кляксы луж. Горделиво шлепал по ним карлик в длинном плаще ржавого цвета и шляпе-котелке на массивной голове, а за его спиной весело подпрыгивали два солидных окованных бронзой чемодана на колесиках. Конечно, я совсем не удивился. Для этого вокруг и без меня хватало народу.
Я заказал вторую чашку кофе и попросил огня. Прикурил от появившейся из ниоткуда зажигалки и лениво погнал перед глазами недавние воспоминания.
Карина Дальфист встретила меня полулежа в особом раскладном стуле, похожем на пляжный, но с широким вогнутым подголовником, который удобно облегал массивный затылок орчанки.
— Уилбурр? Ты не уехал? — она отложила газету. Заголовок на первой полосе гласил: «Дерзкое похищение раскрыто! Террористы переходят границы!»
— Это ведь ты, — не переводя дух просопел я, — правда?
— Что я? — колокольчики ее голоса недоуменно всколыхнулись.
— Ты нашла ему помощников, да? Как мне нашла Карла, а тому извращенцу — ученика?
— Я, — отпираться было бессмысленно, и она твердо посмотрела мне в глаза. — Как ты догадался?
Дыхание вернулось.
— Карл подсказал. — ответил я, но увидев, как быстро расходятся ее веки, спешно добавил, — Нет, не специально. Просто упомянул, что ты обещала при случае замолвить за него словечко. А я вспомнил, как ты про девчонок своих говорила, которых маг в постель укладывал, и про убийцу непутевого, и как алхимика мне посоветовала искать… в самой дыре.
— Он пришел, как приходишь ты, — Карина откинулась на подголовник и уставилась в потолок, — внезапно и по делу. Я не хотела его видеть, потому что больше ничего общего с тобой у него не было. Даже не видя его лица, я уже ощутила на себе взгляд самой смерти. Но он вошел, и никто не посмел его остановить. — Она старательно обогнула меня взглядом, тяжело опустила голову и принялась рыться в маленькой шкатулке у подлокотника. — Я не знала, что грядет, мне было страшно и хотелось умереть раньше, чем он поможет, но его слова… — она добыла из шкатулки длинную тонкую папиросу, по-мужски, без мундштука, смяла ее и втолкнула между бледными губами. Только тогда Карина посмотрела, наконец, на меня. Быстрым, выжидающим взглядом.
Я крутанул колесо зажигалки.
— Благодарю. Он говорил долго и очень убедительно. Обещал всем, кто пойдет за ним, блестящее будущее. Говорил, что лично позаботится о каждом, хвалился связями, уверял, что знатоков своего дела никто не проверяет… Я уступила.
— Скольких ты к нему отправила?
— Троих. Гарласса он, должно быть, сманил в Университете.
— Как он их выбрал?
— Он не выбирал, — орчанка затянулась, — выбирала я. Нужны были — как он сам сказал — боец, проныра и… тот, кто хорошо чувствует мир. С первыми двумя было просто. Сиах — я знала, что до изгнания он успел кое-чему научиться в болотах. А таких ловкачей, как Гист, еще поискать… Сиах ушел за ним сразу. Когда они вернулись, я видела, как мальчик изменился. Он словно умер, его глаза были совсем пустыми — и я говорю о ящере. А Гист тогда учился в Университете, там они и встретились. И Гист тоже умер. Только душой. Раньше он был добрым, все время шутил — порой, правда, от его шуток деваться было некуда, — губы Карины сотрясла мимолетная улыбка, — но все-таки его проделки не были злыми. А через месяц их встреч шутки продолжились, вот только стали больше похожи на издевательства.
Карина смотрела в потолок, вплетая очередную сизую нить в дымное облако, а в уголке глаза ее разгоралась тусклая искорка.
— И Хротлина он забрал, — шмыгнула носом орчанка. Парень тоже пытался учиться, хотя был уже совсем взрослым. Сам платил за обучение, работал уборщиком в какой-то забегаловке. И действительно прекрасно все чувствовал — мог сегментами рассказывать, что чувствуют тараканы в подполе, лишь подержав одного в руке. Говорил, что может смотреть их глазами. Мне уже ничего не хотелось, но я указала и на него. И Хротлин тоже ушел.
Ее рот задрожал и сжался до почти нормальных размеров, но быстро обмяк.
— Тот альв и впрямь похлопотал за них в Университете, как обещал. Ребята пошли в гору, бросили занятия с Сейцелем, занялись точными науками. Они несколько раз даже навещали меня, рассказывали, как живут. Вот только с каждым разом все меньше понимали, зачем им эти беседы. После одной из них они даже не попрощались, и больше я их не видела. А ведь прошел всего год. Я должна была остановиться тогда, Уилбурр, понимаю! Но не могла — не хотела видеть правду. Все, что мне было нужно — устроить им лучшую жизнь, вырвать отсюда, — столбик неупавшего пепла очертил неровный круг. — Умные и способные ребята, ну как они могли остаться здесь?! В грязи, в нищете — это несправедливо!
— Понимаю, — пробормотал я. По округлой щеке хозяйки цирка медленно ползла прозрачная капля.
— Говорят, все они мертвы. Кто из них был на площади, Уилбурр?
— Хротлин, — вспомнил я безобразно раздутую орочью голову под куполом стекла и плоти.
… Ларра никуда не уходила. Страшно раздраженная пропажей Альбиноса, она, конечно же, не смогла утихомирить страсть к познанию, и тщательно изучала тело чудовища. Подступив так близко, как только позволяли здравый смысл и соображения безопасности, орчанка вилась вдоль груды плоти и металла. Иногда подолгу застывала на одном месте, рассматривая или трогая особо любопытные фрагменты, и пальцы толстых перчаток все сильнее темнели от пыли, слизи и копоти. Поравнявшись с нами, она мазнула по нам взглядом, хмуро кивнула и пристально уставилась на стеклянное полушарие головы, все еще накрытое жуткой маской из плоти. Я так и не понял, почему лицо на шлеме монстра сначала показалось женским — растянутый кусок кожи растрескался и побурел, вместо носа болтался какой-то сморщенный клок, а губы превратились в невозможную бахрому. Орчанка брезгливо смела маску на пол и осторожно потянула за толстый ошейник, который поддался неожиданно легко. С влажным чавканьем болты вышли из тела чудовища, и показалась большая, бугристая голова. Признаться, я ожидал чего-то более страшного. Конечно, раздутое лицо вызывало определенное омерзение, но ничего похожего на ужас в душе так и не возникло. Содрогнуться меня заставили только глаза — вернее, зиявшие выжженные дыры вместо них.
…Но об этом я Карине не сказал, как предпочел промолчать о смерти Гиста и моем в ней непосредственном участии.
Мы молчали, пока тлела сигара. Когда сухая лапка орчанки раздавила окурок в пепельнице, прозвучал вопрос, который до сих пор не приходил мне в голову.
— И что теперь, Уилбурр? Доложишь Синим плащам, как примерный гражданин?
— Нет, — без удивления понял я, — не доложу.
— Не понимаю…
— И я пока что не очень понимаю, что сделал Артамаль с твоими подопечными. Но однажды кто-то это выяснит, и как знать, не окажется ли этим кем-то другой твой протеже, которого ты свела со мной. Я понимаю, почему ты так поступила, И рад, что у меня на руках есть ответы. У проклятого города кончились загадки, и я несказанно этому рад. А прощать тебя — не мое дело.
— Уилбурр, — голос Карины догнал меня у самого выхода.
Я обернулся.
— Благодарю.
— Да брось. Это я тебя благодарю — напарник у меня и правда на все руки.
Последний чемодан улегся на крышу, и высоченный эггр в красном комбинезоне принялся затягивать багаж хитрой веревочной сетью. В двух шагах ежились под зонтами несколько наших будущих попутчиков — чопорная вдова, ее молодая то ли дочь, то ли племянница и совсем молоденькая девчушка альвийской крови в капоре, модных широких очках и с книгой наперевес. Девица умудрялась не только держать зонт и задумчиво ходить вокруг экипажа, но каким-то чудом перелистывала страницы и поправляла очки. Я начал было осторожно приглядываться к ловкачке, выискивая лишнюю руку, но тут сноровка ей изменила. Девушка с размаху налетела на цвергольда, едва не выронив книгу. От удара очки спрыгнули ей на кончик носа, и она, коричневея на глазах, смущенно зашептала что-то самоуничижительное.
— Ничего страшного, — безмятежно ответствовала ее жертва, — с каждым может случиться.
В подкрепление своих слов Карл слегка приподнял над головой потертый котелок. Непослушная рыжая щетина прянула было вверх, но алхимик быстро вернул шляпу на место. Мгновение спустя он уже задумчиво смотрел вдаль, на крыши города, которому оставалось мучить нас еще…
— Сколько там до отъезда? — негромко спросил я, вторя взгляду цвергольда. Тот сощурился на уцелевшие часы Ратуши, которые на миг проглянули сквозь истрепавшееся покрывало тумана, и напряг глаза.
— Вроде, пол-оборота, — протянул он.
— Билеты далеко?
— Момент, — карлик суетливо впихнул руку под рыжеватую кожаную куртку и энергично задвигал ей, что-то нашаривая. Лицо его вдруг стало испуганным и взволнованным.
— Это…
— Что? — испугался и я.
— Да вот здесь же были, в кармане, — глаза Карла становились все шире, а руки заметно задрожали.
— Карл, — серьезно выдохнул я, — ты меня так не…
Не успевшая родиться паника разбилась о звонкий девичий смех.
— Забавные вы, — радостно сообщил из-под зонта знакомый голос. — Дядька, держи свои билеты.
— Это… Вот чтоб тебя! — Пунцовый Карл выхватил у Леморы куски бумаги и принялся яростно ими обмахиваться. — Ты чего пришла? Тебя ж, небось, ищут!
— И еще как, — девчонка посерьезнела, сохранив отсвет улыбки лишь в уголках глаз, — да только тяжело им придется. Они ж меня в лицо не знают.
— Рад, что ты в добром здравии, — осторожно заметил я, — но что это за маскарад?
— Надо же развиваться, — альвини пожала плечами, — придумывать что-то новое. Времена настали нелегкие, все меня слушаются. Надо же оправдывать доверие.
— Кто это тебя слушается? — подозрительно спросил Карл, — и с чего вдруг?
— Да Мухи же, те, что остались. Тот гад с собой только главных увел, а остальные растерялись, но остались. А как я вернулась — так и давай спрашивать, что к чему, ну и завертелось.
— Да, но почему у тебя?
— Ну, Астан же на меня западал, это все знали. Хотя девчонки у нас были постарше, и покрасивее, — спокойно заявила Лемора. — Все думают, что неспроста. А им не перечу, мне покомандовать нетрудно.
— Вот же атаманша растет, — смешал горечь и гордость Карл, — рад, что пришла попрощаться.
— А я-то как рада, — хихикнула альвини. — Жаль, Ларры с вами нет, мировая тетка. Увидишь — привет передавай.
— Увижу — передам, — кивнул Карл, — хотя увижу ли? У нее забот побольше нашего будет — она ж сейчас, наверное, всему Союзу объясняет, как непрост их Альбинос. Чувствую, задергают бедную по самое не балуйся.
— Ну, тогда только с тобой прощаюсь, — девчонка дернулась обнять карлика, но решила не срывать маскировку и превратила рывок в глубокий реверанс. Со мной попрощалась сухим кивком, но я не обиделся. Питать ко мне теплые чувства ей было, в общем-то, не с чего.
— Слушай, а это правда, — насчет доносов? — Карл смотрел исподлобья, потирая бороду. Делать на площади было больше нечего — ее быстро заполняли машины и повозки очень загадочного и официального вида. Мы стояли у тлевшего полуразрушенного здания на углу Железнодорожного тупика и, как бы жутко это ни звучало, грелись.
— Правда, — я отвел глаза. — Пару раз пришлось.
— Сочувствую.
— Что?
— Сочувствую. Я знаю, что такое допрос у синих.
— Откуда?
— Сам угадаешь?
— И тебя допрашивали?
— А то ж. Помню, даже детство свое вспомнил.
— Сочувствую.
— Нет уж. У меня все позади. А вот тебе и впрямь не позавидуешь.
— Отправляемся! — шофер ожесточенно затряс медным колокольчиком.
Робкий и тонкий, словно корка весеннего льда, под которой замерли возбужденные волны, гомон пассажиров выпростался из небытия и принялся расти. Это и в самом деле свершилось. Мы отправлялись в Эскапад. И ничто — теперь ничто уже не могло нам помешать.
— Стойте! — громкий крик прилетел извне, схватил готовую захлопнуть дверь руку шофера и остановил ее. Довольный гомон немедленно стих. В десяти головах, включая мою и карлову, пронеслась мысль «Ну, вот оно». Иначе и быть не могло — всякий раз, когда ты думаешь, что твои беды позади, Вимсберг…
— Я страшно извиняюсь за опоздание, — весело прозвенел за дверью чей-то голос, и мы с цвергольдом недоуменно воззрились друг на друга. — Обмен билетов — страшная морока, честное слово.
— Ну что вы, господин, — водитель был само подобострастие. — Всецело рад вас дождаться. Билеты в порядке, прошу. Но честное слово, первый класс…
— Первый класс, — заявил Хидейк, забираясь в экипаж, — трясет не меньше второго, зато скука там смертная. А здесь, — он довольно подмигнул нам, усаживаясь напротив, подле чопорной дамы, — мне будет, с кем поговорить. Что скрасит долгое путешествие лучше простого душевного общения? Госпожа, — альв галантно приподнял цилиндр и, немного помешкав, поставил его себе на колени, — нижайше молю вас слегка подвинуться. Мой спутник несколько угловат и уж точно холоден на ощупь.
И вновь мне показалось, что выражение в глазах вошедшего последним ящера все-таки было.
Громкое «ффых!» перекрыло все звуки. Засопел, застучал двигатель, тихо скрипнули колеса, хрустнули затекшие железные суставы, экипаж, ощутимо вздрогнул и тронулся. Мы замолчали и уставились в окна, за которыми сначала медленно, а потом все быстрее побежали, качаясь, мокрые дома. Высоко над ними привычно плакало серое небо Архипелага.
Но нас его слезы не касались.