Нападение немецких армий на Советский Союз ранним утром 22 июня 1941 года стало решающим поворотным пунктом в истории Второй мировой войны. После быстротечных, уверенно и успешно проведенных военных походов германского вермахта в Польше и Франции на севере и юго-востоке Европы поворот оружия против Советской России привел к решающему противостоянию между сильнейшими в то время военными державами мира и злейшими идеологическими противниками.

Эта война, которую с самого начала отличала бескомпромиссная борьба двух непримиримых мировоззрений, могла вестись только с целью полного уничтожения государственного строя противника и путем тотального искоренения его идеологических корней в сознании соответствующего народа. Запланированной национал-социалистическим немецким государством войне на уничтожение и ведущемуся с применением всех средств насилия и невиданной жестокостью наступлению немецких войск советское правительство, исходя из своих мировоззренческих убеждений, должно было противопоставить тотальную оборонительную борьбу.

Политические причины и движущие мотивы, которые привели к началу войны между Германией и Советским Союзом, достаточно полно рассмотрены со всех сторон и изложены в соответствующих научных трудах. Поэтому в этой книге можно лишь отметить, что на фоне быстро меняющейся политической и военной ситуации в континентальной Европе германо-советские отношения в 1940–1941 годах характеризовались угрожающим нарастанием напряженности между сторонами известного договора[5].

Одновременно следует сказать, что в критическом осмыслении и переоценке соглашений 1939 года особенно срочно нуждалась советская сторона договора. Это объяснялось тем, что постоянному наращиванию в 1940 году политического и военного превосходства Германии в Европе Советский Союз стремился противопоставить быстрое оборудование новых оборонительных позиций на территориях, выдвинутых по условиям этого договора на запад. В этом, с одной стороны, проявилось стремление оказать решающее политическое влияние на обстановку в Юго-Восточной и Северо-Восточной Европе, а с другой стороны – желание встретить возможное немецкое нападение на стратегически выгодных рубежах. Советскую политику все отчетливее волновали следующие вопросы: какие ограничения вообще будет готов в дальнейшем признавать фашистский блок, все более укреплявшийся в уверенности в своей победе, и как долго могут продлиться договоренности между двумя идеологически непримиримыми противниками в условиях изменившегося соотношения сил.

У немецкой же стороны проводимые советским правительством мероприятия и выдвигаемые им территориальные претензии порождали никогда до конца не исчезавшее недоверие. Ведь германское руководство опасалось, что Советский Союз может превратиться в материковую шпагу Англии. И такое его мнение укрепляли воспоминания о переговорах союзников с Советским Союзом в 1939 году, а также более поздние тайные заверения известных советских политиков о готовности как можно быстрее присоединиться к военному альянсу против Германии. Естественно, что это поневоле наводило на мысли о том, что для немецкой власти со стороны Востока следует ожидать угрозу.

К чувству угрозы, возникающей для тылового прикрытия германской армии, боязни последствий новой войны на два фронта добавлялось неприятное осознание возможных экономических последствий перехода Советского Союза в ряды противников Германии. К тому же германское руководство было весьма обеспокоено вопросом, сможет ли блокированный континент развернуть достаточные народно-хозяйственные силы, чтобы обеспечить необходимое количество продовольствия и дальнейшее ведение войны. Однако точно установить, насколько чисто экономические соображения сподвигли Гитлера к нападению на Советский Союз, не представляется возможным. Известно только, что, исходя из опыта Первой мировой войны, он постоянно упрекал генералов в том, что они очень слабо разбираются в военно-экономических вопросах и не видят исходящей из них угрозы для осуществления его политики немецкой экспансии. А вот политическая подозрительность охватывала Гитлера слишком легко, и на основании своих политико-экономических представлений и опасений он все более укреплялся во мнении, что Германия чересчур сильно зависит от готовности к переговорам руководства Советского государства.

Только стесненность в средствах заставила Гитлера в 1939 году в интересах сиюминутной военной и экономической необходимости отказаться от широко пропагандировав-шейся на протяжении десятилетий борьбы с большевизмом. Однако он никогда не изменял своей убежденности в том, что Советский Союз является сплетением в единое целое его политических врагов – коммунизма и еврейства.

По мнению Гитлера, высказанному в его программной книге «Майн кампф», большевистское Советское государство являлось не чем иным, как шагом еврейства в его попытке установить в XX столетии мировое господство. О том, насколько верен он оставался своей политической доктрине даже во время провозглашенной в договоре с СССР дружбы, свидетельствует его неуверенность в отношении собственного народа, который приветствовал сделанный им дипломатический шаг с поразительным облегчением, прославляя его политические способности. Проявилось это и в неоднократно задаваемых Гитлером своему окружению пытливых вопросах относительно того, насколько отразился на позиции союзников Германии внезапный поворот в его политике. Только приняв решение о наступательной войне, он снова вернулся к своей основной установке, считая, что освободился наконец от упреков к самому себе, о чем и написал в письме Муссолини 21 июня 1941 года.

Гитлер, как авторитарный национальный вождь, не нуждался в одобрении своих политических мероприятий свободно избранными народными представителями и не боялся их осуждения, предпочитая идти на риск военного решения вопросов, нежели вступать в трудные и зачастую приносившие разочарование переговоры. Причем в правомерности такого подхода его убеждали успокаивающие быстрые успехи первых военных лет. Они были слишком убедительны и после первых переговоров с советским партнером, на которых проявились твердые позиции русских, побуждали Гитлера не идти дальше дипломатическим путем, а решить все проблемы силой. До сих пор остается открытым вопрос, насколько широко в таком поведении Гитлера проявилась очевидная одержимость, которая, как показывает история, была присуща ряду политических властителей, его убежденность в том, что он призван еще при жизни выполнить предназначенную ему «миссию», которую никто другой закончить не в состоянии.

Ощущение, что в скором времени он окажется на грани, за которой дальнейшие уступки Германии будут невозможны, сподвигло Гитлера найти решение проблем с помощью находящейся на вершине своей мощи и закаленной в боях армии. Ему наверняка казалась заманчивой перспектива наряду с устранением сиюминутных политических трудностей навсегда уничтожить еще и Советское государство. Ведь оно представлялось ему постоянной угрозой для его политики построения «великого германского рейха». К тому же военный успех на Востоке сделал бы Германию экономически независимой, гарантировал бы ее неуязвимость и облегчил бы создание «германского восточного пространства», которое Гитлер яростно пропагандировал во времена «своей борьбы» в качестве цели национал-социалистической партии.

Непоколебимая уверенность в боевой мощи германской армии и убежденность в том, что на европейском Востоке он призван исполнить «народную миссию», заставили Гитлера задуматься о военном походе еще во время первого кризиса доверия к советским партнерам по договору. Уже 29 июля 1940 года начальник оперативного отдела оперативного управления вооруженных сил, переименованного в августе 1940 года в штаб оперативного руководства Верховного командования вермахта, генерал Йодль[6] довел до своих сотрудников мысли Гитлера о взаимоотношениях Германии с Советским Союзом.

Он передал офицерам слова Гитлера о том, что военное нападение на потенциального противника предстояло осуществить для того, чтобы в ходе войны навсегда искоренить «постоянную большевистскую угрозу», заявив, что, по мнению фюрера, данная военная кампания неизбежна. Для осуществления же этого замысла требуется только благовидный предлог.

Основания для нападения дало советское правительство, осложнив быстрое и приемлемое решение возникших в ходе политических изменений спорных вопросов, заключив в апреле 1941 года договор о взаимной помощи с Югославией[7], которой грозило немецкое вторжение, а также начав значительную концентрацию сил Красной армии в восточных областях Советского Союза. Тем самым Гитлер получил требуемое ему оправдание перед собственным народом и мировой общественностью. Вскоре он заявит, что нападение Германии на СССР являлось упреждающим ударом, чтобы выбить оружие из рук изготовившегося для нападения противника. (7 апреля 1941 года Гальдер[8] в своих дневниках отмечал увеличение численности советских войск в западных областях СССР на десять дивизий, подчеркивая, что армия Советского Союза, насчитывавшая уже около 170 дивизий, стала слишком велика для мирного времени.)

Для того чтобы понять идеологические цели этой борьбы, необходимо иметь в виду, что именно подразумевалось под национал-социалистическим представлением о немецком «заселении восточных земель». В связи с этим следует отметить, что неотъемлемой частью планов данного «заселения» являлось намерение обязательного полного уничтожения Советского государства как укоренившегося государственного оплота мирового коммунизма и искоренения его идеологических основ.

При этом удивляет, насколько глубоко ошибочной являлась оценка произошедшего при советском режиме государственного и национального развития. Национал-социалистические правящие круги Германии были убеждены, что им не составит особого труда вернуть народы Советского Союза в жизненные формы времен феодализма. У них широко бытовало мнение о том, что эти народы после длительной угрозы для их персонального существования со стороны политических органов Советского государства воспримут примитивное управление новых господ как освобождение или спасение. В тщеславном невежестве немецкое руководство не замечало того прогресса, которого добилось Советское государство, особенно в области молодежного воспитания, образования, повышения социального положения интеллигенции и трудящихся масс населения. Немецкое руководство коренным образом ошибалось и в оценке самих советских людей, отрицая у них наличие подлинного национального чувства.

Между тем анализ более поздних высказываний германского руководства не оставляет сомнений в том, что большевистская идеология проникла в сознание советских людей настолько глубоко, что от них не приходилось ожидать даже скромного сотрудничества в духе определяемой Германией национально-государственной политики, а достижение их политического перевоспитания в обозримом будущем вообще не представлялось возможным. В то же время такое сотрудничество позволяло, как высказался А. Розенберг[9] в узком кругу заинтересованных лиц, исключить местных добровольных помощников из процесса низведения восточных народов до уровня слуг.

В соответствии с целевыми установками относительно завоевания более широкого жизненного пространства для немцев и других европейских наций, покорения и подчинения восточных народов жесткое ограничение проявлений враждебности на носителей коммунистической идеологии не распространялось. Более того, ожидалось, что население, которое длительное время будет подвергаться воздействию строгих порядков новой власти, определенно начнет оказывать скрытое сопротивление.

Основные положения руководящих директив, определявших данную политику, Гиммлер изложил в своем меморандуме «Некоторые мысли об обращении с инородцами на Востоке», который с наложением грифа строгой секретности был одобрен Гитлером. В этом документе, предназначавшемся первоначально для установления германского господства в Польше, по сути, излагались общие цели всей восточной политики Германии. Она предусматривала роспуск всех политических организаций, а также всеобщее разделение населения Восточной Европы на мелкие группы и родовые сообщества[10]. Тем самым планировалось воспрепятствовать возникновению любого политического единодушия.

В этих группах, по мнению автора меморандума, должны были возникнуть долгосрочные взаимные претензии друг к другу, для разрешения которых «великий властитель» мог неизменно представать в образе улаживающего споры мирового посредника, способного выносить свои решения в виде поощрения. При этом старейшины родов и бургомистры рассматривались как высшие руководящие инстанции обозначенных выше групп населения, которых планировалось привлекать в качестве послушных помощников в установлении нового немецкого «порядка», не обладающих ни реальной властью, ни волей к малейшему возражению. Такой подход был изложен в совершенно секретном документе «Некоторые мысли об обращении с инородцами на Востоке» от 8 января 1940 года (NO 1880). Проект меморандума был представлен Гитлеру 25 марта 1940 года и им одобрен. В нем, в частности, говорится, что евреи должны быть подготовлены к переселению в Африку и в результате исчезнуть, о чем Ламмерс[11] проинформировал четырех восточных гауляйтеров – Эриха Коха, Альберта Форстера, Артура Грейзера и Ганса Франка. О вынашиваемых Германией планах в отношении стран Восточной Европы можно прочитать и в «Генеральном плане „Восток“» от 27 апреля 1942 года (NG 2325).

Отрицательное отношение к славянам и народам Восточной Европы исходило от самого Гитлера. При этом не исключено, что такие мысли созрели у него еще в бытность проживания в старой Дунайской монархии[12], где прошла его юность. Наблюдая происходившее в этом погрязшем в национальных противоречиях и антагонизмах государственном образовании, он вполне мог прийти к пренебрежительному отношению к лицам не немецкой национальности и отрицанию малейшей способности у славянских народов к образованию самостоятельных государственных форм.

Односторонне рассматривая исторические процессы, Гитлер полагал, что формирование государственных образований у славянских народов происходило под мудрым руководством небольшого числа германских господ. (Подобный подход был, в частности, им изложен в книге «Майн кампф». При этом такие его представления вполне могли возникнуть при чтении русских летописей Нестора[13], согласно которым славяне пригласили к себе на княжение варягов. Такие же аргументы содержались также в высказываниях других известных национал-социалистических политиков и, похоже, являлись главным доводом для доказательства неполноценности славян.)

На основе таких «научных» данных при опоре на военную мощь рейха и планировалось установить германское господство в оккупированных восточных областях. Гитлер обосновывал эти действия якобы «исторической правомерностью», согласно которой подчиненные народы должны были служить тем, кто оказался сильнее. Свои мысли относительно немецкой восточной политики он неоднократно излагал в исповедальном труде «Майн кампф», подчеркивая, что ее целью является завоевание необходимой немецкому народу пахотной земли и протяженного на восток жизненного пространства. (В книге «Майн кампф», в частности, прямо записано, что основой внешней политики Германии должна являться не ориентация на Запад или Восток, а восточная политика, под которой следует понимать завоевание необходимой земли для немецкого народа. В таком же духе он выступал и перед своими генералами.)

Именно подобные подходы вылились позднее в его маниакальную идею компенсировать землями на Востоке утраченные Германией по договорам 1919 года заморские колонии[14]. Гитлер неоднократно говорил о том, что на Востоке Германия найдет свою «немецкую Индию», которую можно достаточно легко завоевать и над которой господство будет установлено без больших затруднений. Как раз в таком духе он высказался, в частности, 26 сентября 1941 года на совместной с Зейсс-Инквартом[15] конференции, заявив: «Новые немецкие колонии на Востоке следует рассматривать не только как самые надежные, но и как самые удобные для нашего дела, поскольку для управления ими не требуется совершать длинные морские поездки…» (NG 3513). А еще раньше на совещании в рейхсканцелярии 5 ноября 1937 года Гитлер заметил следующее: «Речь идет не о приобретении людей, а о получении территорий, пригодных для сельскохозяйственного возделывания. Кроме того, богатые сырьем области целесообразнее искать в непосредственной близости от рейха в Европе, а не за океаном» (PS 386).

В чем именно заключались директивные указания Гитлера, когда он говорил об установлении германского господства на Востоке, становится ясным из одного его высказывания в первый год ведения войны против Советского Союза, сделанного в «штаб-квартире фюрера»: «Для того чтобы исправить ошибки, совершенные в восточных областях в прошлом столетии, необходимо осуществлять радикальную немецкую национальную политику. Так же как и Германский рыцарский орден, который преодолевал оказываемое ему сопротивление не руками, одетыми в лайковые перчатки, а при помощи Библии и меча, наши откомандированные на Восток люди, как борцы за веру, насаждающие национал-социалистическое мировоззрение, должны действовать в национальных интересах, вынужденно используя грубую физическую силу».

В основанной на таком напутствии восточной политике центр тяжести, естественно, приходился на «меч», а распространению западных ценностей и культуры уделялось лишь очень ограниченное внимание. Ведь удовлетворение духовных потребностей восточных народов осуществлялось только в той мере, в какой это было необходимо в интересах установления германского господства. Тем более что в национальных образовательных силах покоряемых народов Гитлер видел прямую угрозу немецким претензиям на власть.

Этого вполне достаточно, чтобы понять, что именно должно было культивироваться в свете подобных установок. Уже вскоре после начала войны против Советского Союза на основании требований командования вермахта и различных не связанных напрямую с партийной иерархией государственных чиновников правила поведения немцев в отношении восточных народов были срочно пересмотрены и полностью переориентированы в сторону ужесточения.

Первоочередной целью ведения Германией войны на Востоке являлся быстрый захват высокопродуктивных экономических областей. Обосновывая решение о начале войны с Советским Союзом, Гитлер достаточно ясно изложил свои представления о возможностях преодоления политико-экономических проблем рейхсминистру вооружения и боеприпасов доктору Тодту[16]: «Ход войны показывает, что мы в своем стремлении быть независимыми от ввоза сырья зашли слишком далеко. Все, чего нам не хватает, просто невозможно произвести самостоятельно синтетическим образом. Например, нельзя так перестроить нашу топливную экономику, чтобы мы могли полностью основываться только на ней… Следует идти по другому пути и просто завоевывать то, в чем есть нужда, но чего не хватает… Таким образом, наша цель должна заключаться в защите своих интересов через завоевание всех тех отраслей, которые представляют для нас особый оборонно-экономический интерес…» Данное изречение Тодт передал генералу Томасу[17], который сделал на нем пометку: «Это что-то новое» (PS 1456).

На основании подобных соображений еще в первой наступательной фазе Гитлер и предпочел взятию Москвы захват Украины, когда для этого неожиданно представилась соответствующая стратегическая возможность. При этом подготовка к экономическому использованию оккупированных областей еще раньше была доверена уполномоченному по выполнению четырехлетнего плана[18] Герману Герингу. Чтобы он смог выполнить первоочередные пункты эксплуатационной программы, распоряжением Гитлера от 20 апреля 1941 года (PS 865) ему были предоставлены самые широкие полномочия в вопросах заготовки продовольствия для войсковых нужд, обеспечения и перевозки продуктов питания и сырья в Германию для населения и промышленности, а также контроля и использования русского производства в рамках европейской экономики.

В свою очередь, исполнение данного распоряжения Геринг перепоручил созданному 10 января 1941 года экономическому штабу особого назначения «Ольденбург» во главе с подполковником Лютером. 9 июня 1941 года этот штаб был преобразован в более мощную организацию – «Экономический штаб „Восток“», которым стал руководить бывший военный атташе Германии в Москве генерал-лейтенант В. Шуберт, до этого занимавшийся проблемами использования экономики оккупированной Франции. Непосредственно данный «Экономический штаб „Восток“» подчинялся Управлению вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта, которое возглавлял генерал от инфантерии Томас. (После назначения начальником «Экономического штаба „Восток“» генерала Шуберта по указанию отдела «Заграница» Управления вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта штаб стал работать при тесном сотрудничестве с экспертами по России.)

Еще в ноябре 1940 года начальник Управления вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта, а также государственные секретари Кернер, Нейман, Бакке и генерал фон Ханнекен были проинформированы относительно планировавшейся военной операции против Советского Союза. После проведения приказанных Герингом подготовительных мероприятий Управление вооружений и военной промышленности при участии различных экспертов по России провело ряд специальных исследований с целью получения реальной картины о состоянии советской военной промышленности и мест нахождения ее складов, выявления производственных мощностей советских центров по изготовлению вооружений и их зависимости друг от друга. Кроме того, решались задачи по установлению значения для экономики Советского Союза энергетической и транспортной сети, выяснялись объемы добываемого сырья и нефти, а также был составлен общий обзор состояния гражданской промышленности Советского государства.

Результаты проведенной работы Управления вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта были доложены генералу Томасу. Здесь же в связи с особым значением данных исследований в отношении будущего хода войны приводятся отдельные важные выдержки из этого документа с приданием им характера своеобразного «раннего предупреждения»:

1. В первые месяцы Германия почувствует облегчение в продовольственном секторе и в области снабжения сырьем, если быстро удастся:

а) предотвратить уничтожение запасов;

б) захватить неповрежденными нефтеносные области Кавказа;

в) решить транспортные вопросы.

2. При длительном ведении войны эффективная разгрузка экономики будет зависеть от следующих условий:

а) во всех областях:

от решения транспортных вопросов;

от готовности оставшегося населения к сотрудничеству;

б) в области сельского хозяйства:

от предотвращения разрушений машинно-тракторных станций и от возможности замены находящегося в них парка тракторов и машин путем возобновления их изготовления в СССР;

от возможностей поставок горючего;

в) в области промышленности:

от овладения в неразрушенном виде или быстрого восстановления электростанций;

от обеспечения промышленных объектов поставками сырья, которого нет в европейской части СССР.

3. До установления связи с Дальним Востоком для Германии нерешенным останется вопрос ее обеспечения каучуком, вольфрамом, медью, платиной, оловом, асбестом и манильской пенькой.

4. Области южнее Волги и устья Дона, а также Кавказа должны стать территорией предстоящих операций. Без обладания кавказскими нефтеносными районами и поставок оттуда горючего использование оккупированных территорий невозможно (PS 2353).

Осенью 1941 года были созданы два запасных отдела – 1-й запасной отдел оборонной промышленности в Берлине и 2-й запасной отдел оборонной промышленности в Дрездене. Приказ о развертывании в данной экономической организации различных специальных подотделов основывался на распоряжениях соответствующих военных инстанций от 14 мая 1941 года (NOKW 3335).

Результаты этих исследований экономических экспертов являлись для Германии вполне сносными, ведь в них возможность длительного ведения войны была продумана, а условия, которые становились в таком случае необходимыми, указаны. И если в данном документе захват кавказских нефтеносных районов ставился как цель продвижения германских войск, то такое указание содержало основополагающие требования – создать защищенные пути снабжения и привлечь к сотрудничеству местное население. А это при выполнении военно-экономических целей означало не что иное, как необходимость ведения пропагандистской и политической борьбы за завоевание симпатий советского народа.

Тем не менее насколько сознательно национал-социалистическое руководство старалось придерживаться поставленных целей, настолько же осознанно оно уклонялось от выполнения обозначенных условий. Казалось, что в его сознании не оставалось места для иного мышления, кроме демонстрации военной силы, с помощью которой оно намеревалось легко добиться услужливости населения. Насколько осознанно при планировании предстоящей военной кампании игнорировалась возможность привлечения на сторону Германии местного населения, отчетливо показывает обобщение записи проведенного 2 мая 1941 года под руководством Геринга совещания государственных секретарей, назначенных ответственными за экономические вопросы на Востоке. На нем со всей беспощадной прямотой было определено:

1. Войну надлежит продолжать, если весь германский вермахт на третий военный год будет обеспечиваться продовольствием за счет России.

2. От голода умрут миллионы людей, когда из России будет вывозиться все необходимое для Германии.

Дальнейшая запись содержит краткие представления этого руководящего звена о будущем состоянии русской экономики. От нее предполагалось оставить лишь коренным образом ограниченный производственный сектор, который обеспечивал бы нужды немецкой экономики в интересах дальнейшего ведения войны. Остается только заметить, что уже на стадии планирования германское руководство хорошо осознавало далекоидущие последствия подобных мероприятий. Ведь пятый пункт данного документа содержит мысли о необходимости их серьезного военного прикрытия. Наряду с приведенными выше сведениями о совещании от 2 мая 1941 года по вопросам плана «Барбаросса» (PS 2718) можно посмотреть и «Инструкцию об особых областях к директиве № 21 (План „Барбаросса“[19])» от 13 марта 1941 года (PS 447) и другие документы, содержащие распоряжения Гитлера по ведению войны.

Недостаток в продовольствии, о котором шла речь на вышеназванном совещании и который задумывался в первую очередь в отношении великорусского[20] населения Советского Союза, должен был неизбежно возникнуть в ходе отделения и максимальной эксплуатации для немецких нужд богатых на урожаи южнорусских черноземных областей. В результате значительная часть средне– и северорусского населения принудительно лишалась источников получения продуктов питания.

Особое значение для экономики России районов, имеющих излишки зерна, еще в 20-х годах научно исследовал государственный секретарь имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке, которому была поручена организация эксплуатации русского сельского хозяйства. Герберт Эрнст Бакке родился 1 мая 1896 года в Батуми. Из-за того что его отец был подданным Германии, с началом Первой мировой войны в числе других немцев был интернирован в лагерь на Урале, но в 1918 году при посредничестве шведского Красного Креста смог выехать в Германию. В 1923–1924 годах являлся помощником ректора Высшего технического училища в Ганновере, а с 1928 года арендовал в тех краях имение. В 1922 году вступил в СА, а 1 февраля 1923 года – в НСДАП (билет № 22766), а затем в СС (билет № 87882). В 1933 году Бакке стал государственным секретарем имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства, а в 1942 году начал исполнять обязанности поссорившегося с Борманом рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства Р. В. Дарре. Официально назначен на эту должность 1 апреля 1944 года. Из опасения быть выданным Советскому Союзу 6 апреля 1947 года повесился в камере Нюрнбергской тюрьмы.

Этот родившийся на Кавказе немецкий государственный секретарь, хотя и обладал специальными знаниями, презирал советский народ, что хорошо просматривается в его «12 заповедях» от 1 июня 1941 года сельскохозяйственному руководителю германской экономической инспекции на Востоке: «Россия предназначена для того, чтобы кормить Европу. Не бойтесь принимать решения, которые могут быть ошибочными… Русским внушают уважение только действия, а не уговоры, поскольку сами они являются женоподобными и сентиментальными. Соблюдайте дистанцию, ведь они не немцы, а славяне. Из накопленного на протяжении нескольких сотен лет опыта русские привыкли к восприятию немцев как высших существ… Не обращайте их в национал-социализм, а просто превратите в инструмент. Нищета и голод на протяжении столетий привили русским людям скромность в запросах. Их желудки вполне эластичны – отсюда никакого фальшивого сострадания!» (ND 089 – СССР, т. 34).

Некоторых немецких государственных служащих и знатоков России из числа членов имперского правительства при ознакомлении с подобными предписаниями должно было охватывать оцепенение и отвращение. Среди них особенно выделялся государственный секретарь в министерстве иностранных дел барон Эрнст Вайцзеккер[21], который указывал на необычайную выносливость русского народа, которую предлагал учитывать в ходе предполагаемых мероприятий.

В конце концов, 20 апреля 1941 года Гитлер назначил «уполномоченным по центральной обработке вопросов восточноевропейского пространства» Альфреда Розенберга, который сам происходил из прибалтийских немцев и постоянно ратовал за нанесение максимально возможного ущерба и изоляцию территории великороссов от остальных советских областей. Тем не менее, видя подходы руководства к решению задач на Востоке, он предостерегал его от опрометчивых шагов, указывая на возможность утверждения среди русского народа мнения о том, что установление германского господства несет для него гораздо большую беду, чем большевизм. Такое его мнение, в частности, нашло отражение в «Общих директивах по политическому и экономическому управлению оккупированными восточными областями» от 25 июня 1941 года (PS 1037).

Вторжение германских войск и наступательная операция против Советской России были осуществлены в соответствии с требованиями, содержавшимися в директиве Гитлера № 21, плане «Барбаросса», от 18 декабря 1940 года. В этой директиве перед немецким вермахтом ставилась задача «быть готовым разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии».

При этом общая цель операции определялась следующим образом: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной части России, следует уничтожить в ходе смелых операций посредством глубокого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено». Затем путем быстрого преследования должна была быть достигнута линия, с которой русские военно-воздушные силы оказались бы не в состоянии совершать налеты на территорию Германского рейха. Конечной же целью операции являлось создание заградительного барьера против азиатской части России по общей линии Волга – Архангельск.

В рамках стратегического планирования вооруженным силам Германии было приказано подготовить направление главного удара севернее Припятьских болот, где предполагалось сосредоточить две группы армий. При этом южной из этих групп, являвшейся центром общего фронта, ставилась задача наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями на восток, с тем чтобы раздробить соединения советских вооруженных сил в Белоруссии. Тем самым планировалось создать предпосылки для поворота моторизованных войск на север, с тем чтобы во взаимодействии с северной группой армий, которой ставилась задача наступать из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы советской армии, находившиеся в Прибалтике. Лишь после выполнения этой задачи, за которой должен был последовать захват Ленинграда и Кронштадта, вся наступательная сила направлялась на взятие советской столицы.

К моменту планирования войны против Советского Союза в высших кругах командования вермахта царило представление о том, что она, несмотря на все трудности, связанные с протяженностью территорий и особенностью рельефа местности, вряд ли по срокам будет существенно отличаться от проведенных до этого военных походов. Так, в апреле 1941 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич определил максимальное время завершения военной кампании в течение трех месяцев. Такого же мнения придерживался и германский Генеральный штаб, а сама стратегическая концепция целиком строилась на полном и быстром уничтожении находившихся в относительной близости от границы неприятельских войск. Поэтому с ними в первые недели ожидались тяжелые бои, которые должны были завершиться рядом разных по своей интенсивности «очистительных операций» по ликвидации оставшихся очагов сопротивления. В частности, в своей книге «Воспоминания солдата» Гейнц Гудериан[22] приводит высказывание начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии, выражавшее его убеждение в том, что Россия в ходе этой военной кампании будет повержена в течение 8–10 недель. В связи с этим предварительное оперативное планирование боевых действий после 1941 года не проводилось.

С самого начала немецкое руководство было убеждено, что советское правительство узнает о тотальном характере поставленных Германией целей и примет меры для ведения борьбы, решающей судьбы государств. При этом оно полагало, что для защиты политической системы советские руководители мобилизуют все национальные силы. Однако данному весьма справедливому ожиданию противопоставлялось убеждение в том, что психологические последствия немецких военных успехов в зародыше задушат у народа любую волю к сопротивлению. Поэтому командованию войсками предписывалось немедленно принимать самые жесткие меры для предотвращения любого проявления гражданского неповиновения.

Тем не менее, несмотря на предусмотренные на такой случай директивы, дальнейший ход событий показал, что решение этого вопроса непосредственно возлагалось на усмотрение соответствующих командующих и командиров. Это прямо свидетельствовало о том, насколько мало принималась в расчет вероятность возникновения с этой стороны серьезной и длительной угрозы для успешного ведения войны.

В основу способов ведения войны немецкими войсками были положены предписанные формы, изложенные в выпущенном 1 августа 1939 года «Руководстве Генеральному штабу в войне». Это руководство подчеркнуто ссылалось на необходимость соблюдения норм, вытекавших из положений гаагской Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны от 18 октября 1907 года, которые преследовали цель облегчения по возможности народных страданий в случае возникновения войны между культурными народами и обязывали воюющие стороны соблюдать общепринятые народные обычаи. Кроме того, «Руководство Генеральному штабу в войне» излагало народно-правовые вопросы и отношения, а в военном уставе 231 содержались тексты наиболее важных международных соглашений по правилам ведения войны: гаагской Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны от 18 октября 1907 года и женевской Конвенции об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 года. В частности, в них содержалось такое положение преамбулы Гаагской конвенции: «Впредь до того времени, когда представится возможность издать более полный свод законов войны, Высокие Договаривающиеся Стороны считают уместным засвидетельствовать, что в случаях, не предусмотренных принятыми ими постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественного сознания».

От немецких солдат требовали рыцарского поведения в бою и уважения международных соглашений. Причем их положения должны были соблюдаться даже в том случае, если воюющая сторона не являлась договаривающейся стороной гаагской конвенции. Об этом прямо говорилось в «Руководстве Генеральному штабу в войне» (NOKW 1878).

При этом отмечалось, что если противник не станет соблюдать международные правовые нормы поведения, то в этом случае осуществление согласованных мер возмездия в качестве самообороны являлось бы правомерным. Однако их применению всегда должна была предшествовать «тщательная оценка возможных последствий». В отношении же участников боев не из числа солдат регулярных войск и заложников среди гражданского населения страны противника действовали особые правила.

И хотя, согласно параграфу 3 «Положения об особом уголовном праве во время войны», за подобное участие в боевых действиях полагалось наказание в виде смертной казни, исполнению приговора в любом случае все равно должно было предшествовать проведение в надлежащем порядке процедур в соответствии с пунктом 9 «Положения о военных трибуналах». В частности, в «Руководстве Генеральному штабу в войне» статья 30 гласила: «Схваченный с поличным шпион не может быть наказан без соответствующего приговора». А в пункте 10 статьи 31 значилось, что, несмотря на отсутствие соответствующих положений в документах международно-правового характера, действия добровольных пособников противника должны рассматриваться точно так же, как и в отношении шпионов, то есть наказываться смертной казнью в соответствии с параграфом 3 «Положения об особом уголовном праве во время войны». При этом соответствующие процедуры надлежало осуществлять по условиям, которые были оговорены в «Положении о наказаниях в военное время».

В пункте 11 той же статьи «Руководства Генеральному штабу в войне» говорилось, что международное право нормы поведения солдат в отношении заложников не установило, и взятие людей в заложники в принципе категорически не запретило, а следовательно, решение о том, как с ними поступать, вытекает из военной необходимости. При этом подчеркивалось, что за неисполнение требований военных заложники отвечают своими жизнями, а решение об их судьбе должно было выносить ближайшее лицо, имеющее судебную власть (NOKW 1878).

В таком же духе была составлена и директива «О поведении на оккупированных территориях» (без даты, LU 7.14 b\d). Пункт 6 гласил: «Противнику следует причинять не больше страданий, чем этого требует достижение военных целей». В пункте же 9 отмечалось: «…к пойманным добровольным пособникам противника следует относиться не как к военнопленным, а как к преступникам. Их следует немедленно отдавать суду военного трибунала, созванного командиром полка или другими командирами соответствующего ранга, и карать смертной казнью. Правила ведения войны, обговоренные Гаагской конвенцией, относятся не только к сухопутным войскам, но и к народному ополчению и частям добровольцев».

На случай, если ненадежное или откровенно враждебное поведение населения потребует применения специальных мер по наведению порядка со стороны войск, военным инстанциям настоятельно рекомендовалось брать заложников, в отношении которых международное право «нормы поведения не установило». Этих лиц надлежало отбирать из числа гражданского населения, от которого можно было ожидать враждебных действий. При этом с заложниками следовало обходиться не как с заключенными и через 24 часа менять на других. Об их судьбе решение могло принять лишь лицо, облеченное судебной властью.

Эти действовавшие до начала войны с Советским Союзом установки после нападения на СССР ввиду предполагаемого непримиримого идеологического противоборства подверглись коренным изменениям. Кроме того, поскольку Советский Союз не относился к числу стран, подписавших Гаагскую конвенцию, и не распространил на нее, как и на другие договоры, обязательства, взятые на себя царским правительством, то немецкое руководство считало, что СССР не станет придерживаться прописанных в них международных правил и обычаев ведения войны. В результате вышеприведенные положения директив, определявших поведение войск на оккупированных территориях и правила ведения войны, подверглись серьезному изменению в духе требований Гитлера, высказанных им 30 марта 1941 года, и были оформлены Верховным командованием вермахта в виде особого распоряжения.

Эта разработанная вначале как проект «Директива об обращении с высшими и иными политическими руководителями во исполнение задач, поставленных 30 марта 1941 года» приобрела окончательную форму в виде приказа от 13 мая 1941 года за № 44718/41 «О применении военной подсудности в районе „Барбаросса“ и об особых мерах войск» (ND 050-С, т. 34). Причем в преамбуле данного документа была сделана попытка изложить мотивы появления столь особенных распоряжений:

Во время Второй мировой войны активное сопротивление населения военной оккупации и политическому давлению со стороны немецких войск нарастало во всех оккупированных странах. Оно отражало национальный характер каждого народа и в зависимости от территориальных особенностей каждого государства было весьма различным, что проявлялось не только в интенсивности противодействия, но и в его организации и, в особенности, в методах проведения протестных акций.

В северных и западных странах Европы причины возникновения движения Сопротивления, возможно, следует искать в мероприятиях самопомощи отдельных лиц, подвергнувшихся преследованию, или небольших групп, оказавшихся особо притесненными в условиях германского господства. Затем к их протестным действиям, продиктованным чисто инстинктом самосохранения, стали все больше примешиваться патриотические требования, тогда как мировоззренческие мотивы отходили на второй план. И хотя здесь единичные акции Сопротивления вполне естественно направлялись на то, чтобы помешать Германии в ведении войны, и на поддержание в оккупационных войсках чувства опасности, они все же никогда не приобретали размаха серьезной «партизанской войны», с каким она велась в юго-восточных и восточных областях.

Отсюда напрашивается вывод, что для придания повстанческой борьбе поистине широкого размаха, наряду со всеми патриотическими мотивами, необходима еще и идеалистическая основа мировоззренческого характера. Таким образом, для развертывания всенародного движения Сопротивления кроме патриотического сознания у его борцов необходимо разбудить еще и абсолютную готовность к самопожертвованию во имя политической идеи. При этом такая готовность к борьбе и сотрудничество все еще стоящей в стороне части населения достигается путем соответствующей агитации и, если это необходимо, террором и принуждением. Образцом же подобного развертывания сопротивления служит советское партизанское движение в годы Второй мировой войны.

Население западных областей Советского Союза в первые месяцы войны оказалось полностью ошеломленным столь скорым немецким продвижением вперед и настолько быстрым занятием вермахтом обширных территорий. В своей вере в силу и боеспособность Красной армии оно чувствовало себя обманутым, ведь к выполнению задач по защите государства ни войска, ни руководство страны оказались неготовыми.

Вначале советский народ с непониманием и недоумением воспринимал внезапную враждебность Германии, не понимая ни смысла, ни целей начатой немцами войны. И если жители Прибалтики вторжение германских воинских частей в большинстве своем воспринимали как освобождение от навязанного им советского господства, то люди на Украине и в Белоруссии взирали на новых хозяев выжидающе и изучающе, в готовности взвесить, что лучше – старое или новое.

Так, в донесении старшего офицера службы разведки 7-й танковой дивизии от 24 июня 1941 года отмечается, что при взятии Вильно[30] их встретили с цветами (NOKW 2246). По достоверным сведениям, такая же картина наблюдалась и в других районах, занятых германскими войсками. Однако историки восточного блока[31] это умышленно замалчивали, а факты искажали. Примером здесь могут служить утверждения А. А. Курносова и Е. С. Лагутина в многотомном труде «Партизанское движение во время Великой Отечественной войны и буржуазная историография».

На самом же деле у населения ощущалась готовность остаться в стороне от противоборства двух политических систем, а не стремление немедленно и решительно броситься на защиту пошатнувшегося советского строя. Внезапное исчезновение государственного контроля с его в высшей степени жесткими карательными возможностями, политической регламентации жизни и идеологических установок, направленных на формирование образа мыслей в установленных Советским государством формах, привело к образованию в умах советских граждан своеобразного вакуума и появлению чувства растерянности. В результате готовность народа к самопожертвованию во имя коммунистических идеалов проявилась в гораздо меньшей степени, чем это ожидалось немецкой стороной. При этом в памяти людей все еще жили воспоминания о советской власти с ее жестким партийным руководством и постоянно висевшей над каждым человеком возможности беспощадной расправы, что негативно сказывалось на оценках прошлой жизни.

Растерянность и отсутствие ясности относительно целей начатой Германией войны в первые военные недели являлись характерными и для широких кругов советской армии. Кроме того, в ней было немало командиров, которые хотя и отделяли террор, осуществлявшийся во время «чистки» 1937 года, от большевистского государства, все же надеялись на то, что у России появился новый путь ее развития. Здесь будет уместно пояснить, что «чистка» Советского государства была организована Сталиным после убийства в 1934 году секретаря партийной организации Ленинграда Кирова. В ходе нее массово уничтожались все нежелательные и оппозиционно настроенные члены партии и граждане. Репрессии носили волнообразный характер и проводились с 1936 по 1938 год.

Поэтому они противостояли наступавшему неприятелю скорее с изумлением, чем с убеждением в такой необходимости, надеясь получить с немецкой стороны какие-нибудь разъясняющие случившееся слова, какой-нибудь жест взаимопонимания или призыв к построению нового русского государства. Подобное утверждение содержалось, в частности, в докладе СС об обстановке в СССР от 8 июля 1841 года, где отмечалась существенная разница в настроениях населения на оккупированных территориях по сравнению с настроем жителей в остальной части Советского Союза. Однако эти ожидания не оправдались. Более того, истинные цели нацистов в развязанной ими войне скоро проявились со всей своей очевидностью, что привело к заметному укреплению у советских людей чувства патриотизма и вызвало нарастающее стремление к сопротивлению.

На первой же фазе войны, характеризовавшейся для советских вооруженных сил катастрофическим развитием, появилось пугающе огромное число перебежчиков. Их настроения, как и у большинства пленных, захваченных в невиданных до той поры масштабах, отчетливо показали, насколько мало они оказались проникнутыми коммунистической идеологией. Это, в частности, отмечалось в обобщенных донесениях, а также в журналах боевых действий различных воинских частей.

Такое положение дел, несмотря на чрезвычайно сложные условия, заставило советское правительство в срочном порядке заняться, с одной стороны, политическим укреплением вооруженных сил, а с другой – восстановлением и поддержанием народных симпатий к режиму.

Для немецкого же руководства выгодно использовать сложившееся положение на этой начальной фазе войны для решения поставленных задач большого труда не составило. Однако каждое проведенное при этом разумное политическое действие противоречило основополагающим установкам Гитлера, зато заложенные им еще при предварительном планировании импульсы начали немедленно претворяться в жизнь практически на всех оккупированных территориях.

Кроме исходившей из примитивного стремления к власти цели установления колониального господства на основе считавшегося нерушимым военного, политического и культурного превосходства никакая другая мысль о необходимости политического убеждения и привлечения на свою сторону народов Советской России не допускалась. В то же время в листовке, подготовленной Розенбергом в самом начале войны на Востоке и направленной в адрес народов Советского Союза, уверялось, что национал-социализм приветствует всех, кто присоединяется к его борьбе. Эта листовка была даже опубликована 29 июня 1941 года в печатном органе НСДАП – фашистской газете «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель»).

Это были слова, не имевшие никакой связи с последовавшими позже заявлениями и установками. Хотя за несколько недель до начала войны всем, отвечавшим за пропаганду на Востоке, было поручено разъяснить народам Советского Союза, что боевые действия, ведущиеся Германией, направлены исключительно против Советского государства и его политических вождей и что целью германской армии является лишь освобождение народов Востока от страха перед большевистским террором.

Такого рода освободительными заверениями немецкое руководство рассчитывало успокоить население, добиться от него послушного поведения и сотрудничества по предупреждению разрушений и мародерских действий коммунистических элементов. При этом наряду с подобными увещеваниями звучала и угроза применения самых жестких наказаний за проявление любых форм активного или пассивного сопротивления.

Одновременно была поставлена задача первоначально тщательно умалчивать о готовящемся политическом будущем восточных народов, а также избегать ответов на вопросы, связанные с перестройкой экономической жизни и, в особенности, по обратному преобразованию коллективных хозяйств в индивидуальные частные владения. Вместо этого до заинтересованных лиц разрешалось со всей осторожностью доводить информацию об известной готовности германского правительства поощрять их устремления к созданию небольших национальных государств на территории Советского Союза. Именно об этом говорилось в специальной директиве, подготовленной отделом пропаганды штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта от 9 июня 1941 года за № 144/41 (ND, т. 34. С-026).

Сокрытие ответов на животрепещущие вопросы советского народа относительно своего будущего и уготовленного для него уклада жизни объяснялось тем, что германское правительство на протяжении длительного времени не имело другого представления, кроме того, которое было основано на теории об установлении мирового господства. И заранее раскрывать свои далекоидущие планы оно не хотело. Только политическое развитие в восточных областях заставило его против своего желания внести в них определенные коррективы. Однако время, когда они являлись еще актуальными и могли встретить ответное понимание, было давно упущено.

Боевые успехи наступавших германских войск уже после первых месяцев войны поставили Красную армию и советское правительство в отчаянное положение. Ведь советская армия понесла такие громадные потери в живой силе и технике, какие не могли бы выдержать ни одни вооруженные силы в мире. Советское же правительство оказалось перед фактом потери почти всех западных территорий страны с очень ценными сельскохозяйственными и промышленными областями, в которых проживали миллионы человек. И в таких условиях его стойкость, проявившаяся в неустанных попытках стабилизации угрожающего положения на фронтах, восстановления боеспособности рассыпавшихся под ударами противника фронтовых групп и энергичной мобилизации всех сил по спасению невосполнимых индустриальных мощностей, заслуживает неподдельного удивления.

В том по-настоящему бедственном положении идея о поднятии населения в оккупированных немецкими войсками областях на активное сопротивление и придании ему упорядоченного характера могла основываться только на попытке придания данному движению цели политической направленности – затруднения установления германского господства. При этом советское руководство хорошо понимало, что ощутимого облегчения для действий фронтовых воинских частей, которые вели тяжелые бои, от трудно организуемых и разобщенных одиночных акций ожидать не приходилось.

В предвоенное время Сталин не раз выказывал свою убежденность в том, что советская армия оснащена достаточно хорошо, чтобы удерживать любого противника от попыток вторгнуться на территорию Советского государства, и в том, что в результате этого она никогда не превратится в театр военных действий. Естественно, что, исходя из таких соображений, основательная подготовка народного сопротивления на случай войны не проводилась. Поэтому теоретические и практические основы по организации общенационального сопротивления стали прорабатываться только с началом войны и перед лицом рвущихся вперед немецких войск, что требовало, в свою очередь, определенной импровизации. О том тяжелом времени на конференции советских историков в апреле 1965 года поведал бывший начальник штаба русского партизанского движения П. К. Пономаренко[32], который откровенно и критически признался в том, что Красная армия оказалась не готовой к партизанской борьбе, и армейское командование вначале вообще сомневалось в ее эффективности. Поэтому руководство ею вынуждены были взять на себя местные партийные органы, находившиеся за линией фронта. Однако и они не имели ни малейшего представления о ее возможностях.

Причем при теоретическом осмыслении возможностей организации партизанской войны был найден только один воодушевляющий момент – очень скоро советское правительство узнало, что его главные опасения относительно усилий германских оккупационных властей по политическому привлечению на свою сторону населения и скорейшего создания оппозиционного правительства из местных представителей оказались беспочвенными. Таким образом, перед Советами открылось поле приложения будущих усилий.

Первоначально в качестве одной из главных задач советское правительство считало необходимость срочного укрепления вооруженных сил в политическом отношении, с тем чтобы возмущение солдат и населения вероломным нападением переросло в ненависть к наступавшим. Поэтому для достижения этой цели во всех областях Советского государства были задействованы все средства пропагандистского влияния, которые, используя отдельные инциденты в районах боев и происшествия на оккупированных немецкими войсками территориях, развернули широкую работу.

Исходя из стратегических и пропагандистских соображений, для советского правительства и командования Красной армии было важно создать полную негативную картину обо всех процессах, происходивших в занятых немцами областях, и развернуть среди населения агитацию, направленную против оккупационных властей. При этом в первую очередь она должна была проводиться среди жителей наиболее угрожаемых участков, то есть проживавших в прифронтовых областях на направлении возможного дальнейшего продвижения немецких войск. Причем развертывание работы по организации и усилению народного сопротивления было возможно только в районах на оккупированных территориях, остававшихся под советским контролем. Оттуда же могло осуществляться и руководство этим движением. К тому же проведенные в этих районах мероприятия создавали достаточно мощные основы для немедленного начала повстанческой борьбы и нелегальной политической работы в случае их захвата немецкими войсками.

Вопросы, связанные с подготовкой нелегальной партийной работы и созданием ячеек сопротивления на оккупированных советских территориях, сразу же после начала войны были поручены Коммунистической партии Советского Союза. По указанию региональных партийных комитетов еще при отходе советских вооруженных сил в отдельных населенных пунктах оставлялись самые надежные и способные вести нелегальную деятельность партийные деятели, которые растворялись среди массы населения или прятались в тайных, наспех подготовленных укрытиях с задачей неприметно и осторожно обзавестись необходимыми контактами для подготовки активного вооруженного сопротивления.

При организации такой работы, скорее всего, первоначально строились расчеты на быстрое развертывание движения Сопротивления, с тем чтобы оно могло оказывать существенное воздействие с военной точки зрения. При этом готовыми к таким нелегальным действиям первоначально могли быть только члены партии, преследуемые политическими органами оккупационных властей. Однако быстро собрать их в один кулак оказалось не так-то просто. К тому же имевшиеся в Советской России рабочие и молодежные боевые группы, к которым можно отнести также членов Осоавиахима[33], оказались слабо организованными и к нелегальной работе неподготовленными.

Поэтому использование этих полувоенных формирований было возможным только после детального изучения ими неприятельской тактики ведения боя, боевого состава и вооружения противника. Из тех же соображений определенную ценность представляло собой и освоение опыта партизанских действий, а также наставлений по ведению боя времен Гражданской войны 1918–1920 годов, особенно в плане решения организационных вопросов. Ведь тактику борьбы движения Сопротивления, исходя из местных особенностей, в любом случае следовало разработать заново.

К тому же в этой ситуации выяснилось и еще одно затруднявшее работу обстоятельство, выражавшееся в том, что большая часть населения, особенно в сельской местности, при смене власти выказала стремление обойтись без всяких мятежей. Оказалось, что народ, вынуждаемый к безоговорочному подчинению государственной власти, был готов поддержать господство тех, кто был в состоянии открыто продемонстрировать свою силу. А ведь это соответствовало теоретическим разработкам и опыту В. И. Ленина, а также других организаторов русской революции, которые позволили подвести столь необходимые и немедленно реализуемые основы под организацию партизанской войны в 1941 году.

Уже в своих ранних работах В. И. Ленин указал на огромное значение для судеб Европы неразрывной взаимосвязи политических и военных противоречий. Ясно осознавая неизбежные последствия политики империалистических великих держав, он предвидел возникновение вооруженных конфликтов, в результате которых эти державы будут смертельно ослаблены или вообще уничтожены.

Предвидя это, В. И. Ленин готовил революционную войну, которая позволила бы в конечном итоге воздвигнуть на обломках старых великих держав мировой коммунистический порядок. При этом на основе взглядов Клаузевица[34] о политике и войне он разработал собственную теорию о взаимосвязи войны с классовой борьбой, согласно которой политика является производителем (в том числе интеллигенции), а война – ее инструментом.

Из такого подхода становится совершенно ясно, что В. И. Ленин сам намеревался использовать этот инструмент и видел в развязывании Первой мировой войны важный шаг для достижения своих революционных целей. Это отчетливо просматривается в его высказываниях, которые он опубликовал в газете «Социал-демократ» от 1 ноября 1914 года. В частности, В. И. Ленин заявил следующее:

«Война – не случайность, не „грех“, как думают христианские попы (проповедующие патриотизм, гуманность и мир не хуже оппортунистов), а неизбежная ступень капитализма, столь же законная форма капиталистической жизни, как и мир. Война наших дней есть народная война. Из этой истины следует не то, что надо плыть по „народному“ течению шовинизма, а то, что и в военное время, и на войне, и по-военному продолжают существовать и будут проявлять себя классовые противоречия, раздирающие народы. Отказ от военной службы, стачка против войны и т. п. есть простая глупость, убогая и трусливая мечта о безоружной борьбе с вооруженной буржуазией, воздыхание об уничтожении капитализма без отчаянной гражданской войны или ряда войн»[35].

В. И. Ленин надеялся, что в ходе мировой войны широкие народные массы извлекут необходимые уроки, просветятся, пробудятся к борьбе и воспримут ее как сигнал к восстанию против тех, кто поставил их на грань выживания и привел к катастрофе. Он готовил это пробуждение с помощью создания дисциплинированной и пропитанной коммунистической идеологией партийной элиты как «офицерского корпуса» армии будущей гражданской войны.

Эта война заметно отличалась от обычных форм ведения боевых действий и отвечала его представлениям, выработанным в ходе изучения истории и опыта империалистических войн. Это была борьба угнетенных, вышедшая из народа и им же осуществлявшаяся. И эта война поменяла свою сущность и наиболее близко подошла к своему абсолютному облику, являясь продолжением изменившейся политики. Мобилизуя иные силы, она придала ведению боевых действий невиданную до той поры энергию. Прообразом же ее послужили действия революционных армий Франции и боевых групп Парижской коммуны 1871 года.

В своей «Военной программе пролетарской революции» В. И. Ленин потребовал подготовку рабочего класса и крестьянства к гражданской войне следующими словами:

«Угнетенный класс, который не стремится к тому, чтобы научиться владеть оружием, иметь оружие, такой угнетенный класс заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались, как с рабами…»[36]

В 1907 году со ссылкой на события революционного 1905 года в России на лондонском конгрессе Российской социал-демократической партии[37] В. И. Ленин предложил резолюцию о подготовке к захвату власти в России, в которой охарактеризовал партизанские акции революции 1905 года как подготовку к массовому открытому вооруженному восстанию.

По его мнению, участники таких боевых акций во время будущих революционных выступлений в ходе восстания смогли бы послужить руководящими кадрами масс и их соответствующим образом подготовить, передав им опыт проведения неожиданных наступательных операций.

Ближайшую задачу таких акций он видел в раздроблении и дезорганизации полицейского, военного и правительственного аппарата, а также в беспощадной борьбе против всего того, что могло быть использовано против народа и для его запугивания. При этом уже тогда В. И. Ленин потребовал подчинить управление подобными партизанскими акциями коммунистической партии, чтобы таким образом не допустить бесполезного разбазаривания сил пролетариата и обеспечить учет условий рабочего движения в конкретном месте и настроений широких народных масс. О мыслях В. И. Ленина о партизанской войне, в частности, можно прочитать в газете «Пролетарий» № 5 от 30 сентября 1906 года и в 13-м томе пятого издания его сочинений.

Для осуществления этой повстанческой борьбы В. И. Ленин рекомендовал создать вооруженные революционные боевые группы. По его мнению, это могли быть достаточно большие подразделения и небольшие отряды из двух-трех борцов, которых объединяла бы принадлежность к одной и той же профессии, фабрике или проживание в одном населенном пункте и которые добровольно собрались бы вместе для совместной борьбы.

В более поздних обобщениях В. И. Ленин еще раз подчеркнул важность этих изложенных в различных резолюциях требований и развил их дальше, отметив, что в процессе общественного развития и формирования сознания народных масс необходимо развивать новые формы и методы борьбы народов за свое национальное или социальное освобождение. Сюда можно добавить и рассуждения по этому вопросу Фридриха Энгельса, которые были им изложены в статьях о Франко-прусской войне 1870–1871 годов, изданных в Берлине в 1957 году отдельной книгой «Заметки о войне». В них он, в частности, отмечал, что народ, допускающий покорность только из-за того, что его хозяева утратили способность к сопротивлению, заслуживает всеобщего презрения как нация трусов. Там же, где народ оказывает это нерегулярное сопротивление, вторгшийся противник очень скоро обнаруживает невозможность применения устаревшего средневекового кодекса об огне и крови (Энгельс Ф. Франко-прусская война 1870–1871 годов).

При этом В. И. Ленин подчеркивал, что партизанские акции протеста как новая форма борьбы развились спонтанно и вынужденно в экономических и политических кризисных ситуациях. Такой ее спонтанности соответствует, с одной стороны, стремление к убийству отдельных притеснителей, а с другой – возможность заполучить экономические средства для дальнейшего ведения повстанческой борьбы.

Одновременно в соответствии с уровнем революционного развития того времени В. И. Ленин потребовал от партии пролетариата не рассматривать партизанскую борьбу в качестве единственного или очень важного средства, а использовать ее как дополнительный способ, подчиненный всем остальным формам протеста. Кроме того, по его мнению, партизанскую войну надлежало облагородить путем разъяснительной и организационной работы социалистической партии. При этом партия должна была видеть в качестве своей задачи создание таких организаций, которые смогли бы быстро поднять массы как на широкие повстанческие бои, так и на небольшие акции протеста.

В статье «Уроки московского восстания» В. И. Ленин прямо отмечал: «Социал-демократия должна признать и принять в свою тактику… массовый террор, разумеется, организуя и контролируя его, подчиняя интересам и условиям рабочего движения и общереволюционной борьбы»[38].

Насколько важными для большевистской партии были эти революционные народные силы как условие и средство захвата власти, настолько же мало они, несмотря на заложенные в сознании русского народа тревожно активные, анархистские и связанные с конкретной личностью партизанского бунтаря традиции, оказались приспособленными для защиты молодого Советского государства от массированного военного наступления контрреволюции. На вызовы 1918 года В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий ответили созданием строго организованной Красной армии, которая вобрала в себя остатки старой царской армии, соединив их с революционно настроенными партизанами.

В. И. Ленина же сложившиеся условия заставили вернуться к взглядам К. Маркса, касавшимся необходимости защиты государственной власти при помощи вооруженной общины. При этом ему помогли изложенные в 1851 году Ф. Энгельсом в рукописи «Возможности и перспективы войны Священного союза против Франции в 1852 г.» мысли о вероятности победы революционного государства в борьбе против сильного контрреволюционного альянса.

Ф. Энгельс, а вместе с ним В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий считали, что без включения значительной части старого военного аппарата в ряды пролетарских вооруженных сил возможности построения способной к защите нового строя армии являются иллюзорными. При этом Ф. Энгельс подчеркивал, что создание регулярного войска революции из крестьян и «городской черни» в соединении с офицерскими и унтер-офицерскими кадрами старой армии возможно только в условиях террора.

Реальности Гражданской войны в России и ее особенности, с которыми столкнулось советское правительство в 1918–1920 годах, во многом напоминали условия лета 1941 года. Как и в 1918 году, когда многие русские области оказались занятыми вооруженными силами контрреволюции, в 1941 году оккупированные немецкими войсками части страны рассматривались им как территории, находящиеся в предреволюционном состоянии и готовые превратиться в поле деятельности вооруженных «революционных» партизанских отрядов. При этом задачей данных отрядов являлось проведение соответствующей пропаганды и осуществление террора для подготовки условий перехода власти в руки «революционной партии». Причем и в 1918, и в 1941 годах непреложным условием успешной борьбы являлось наличие в непосредственной близости от района действий этих отрядов пропитанной революционными идеями вооруженной силы.

В годы Гражданской войны эта пропитанная подобными представлениями партизанская борьба в тылу белых армий Колчака и Деникина себя вполне оправдала. В условиях почти безвыходного положения сражавшейся Красной армии боевые действия партизан, работа по разложению вооруженных сил противника и среди населения, создание революционной ситуации в неприятельском тылу посредством террора и революционной пропаганды заметно облегчили и подготовили полный возврат советской государственной территории.

Вместе с тем именно по вопросам установления господства и включения партизанских отрядов в состав регулярных частей Красной армии возникли серьезные трудности, обусловленные спецификой партизанской борьбы. Дело заключалось в том, что после достижения политических целей разбуженный революционный дух в завоеванных областях угасал не сразу, а часто проявлявшееся самоуправство партизанских командиров и прививавшаяся годами самостоятельность при ведении боевых действий мешали вхождению партизанских отрядов в части Красной армии. Ведь такое никак не сочеталось с дисциплиной нормально функционирующей и руководимой на основе единоначалия армии. В частности, еще на VI Всероссийском Чрезвычайном съезде Советов 9 ноября 1918 года Л. Д. Троцкий отмечал:

«Есть превосходно обстрелянные части, которые прошли суровую школу испытаний во время партизанской войны. У них есть командиры, которые разделяли с ними все невзгоды, бедствия и все заслуги боев в течение многих месяцев и на Украине, и на Дону, и на Северном Кавказе, но, вместе с тем, эти части несли в себе – больше всех остальных наших частей на других фронтах и сейчас еще от этого не излечились – отрицательные черты партизанского периода войны. Каждый партизанский командир считал свою часть, свой отряд, который он потом наименовывал дивизией, замкнутым миром; он требовал от солдат своей дивизии соблюдения строжайшей дисциплины и даже нередко умел ее поддерживать и создавать. И в то же время, по отношению к более высоким командным центрам наверху, у него самого часто этой дисциплины не хватало. Свести эти части в регулярные соединения, правильные единицы, дивизии нормально действующей централизованной армии было трудно…» Подробнее об этом можно прочитать в его книге «Рождение Красной армии», выпущенной в Вене в 1924 году.

В результате войсковым командирам приходилось буквально выкорчевывать разлагавший солдат партизанский дух, начинавший распространяться внутри подчиненных им частей. На это довольно остро в своем письме ЦК РКП(б) к организациям партии обратил внимание В. И. Ленин еще в июле 1919 года:

«Партизанщина, ее следы, ее остатки, ее пережитки причинили и нашей армии и украинской неизмеримо больше бедствий, распада, поражений, катастроф, потери людей и потери военного имущества, чем все измены военспецов»[39].

В марте 1920 года в речи на III Всероссийском съезде работников водного транспорта, в которой В. И. Ленин одобрил перенос центра тяжести революционной борьбы с вооруженных народных масс на регулярные части Красной армии, его озабоченность партизанщиной прозвучала еще раз:

«Если наша Красная армия в другой отрасли одержала победы, то это потому, что мы эту задачу сумели решить по отношению к Красной армии. Тысячи бывших офицеров, генералов, полковников царской армии нам изменяли, нас предавали, и от этого гибли тысячи лучших красноармейцев, – вы знаете это, но десятки тысяч нам служат, оставаясь сторонниками буржуазии, и без них Красной армии не было бы. И вы знаете, когда без них мы пробовали создать два года тому назад Красную армию, то получилась партизанщина, разброд, получилось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии; ни одной годной к войне дивизии не было, и мы неспособны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых. Этот опыт дался нам кровавым путем…»[40]

После смерти В. И. Ленина в эпоху И. В. Сталина большая часть оставшихся «старых партизан» вместе с другими активными борцами революции, вернувшимися эмигрантами, представителями национальных меньшинств и членами семей видных оппозиционеров в ходе большой «чистки» 1937 года была ликвидирована. И вполне возможно, что в оценке Вайсберг-Цыбульского[41], который сам попал под маховик этих репрессий, содержится немалая доля правды. Он считает, что причиной той трагедии служит тот факт, что участники революционных событий являлись носителями свободы, одним своим существованием напоминая о годах несгибаемого революционного энтузиазма, что отличало ленинские времена от периода деспотии И. В. Сталина.

Основные предпосылки развертывания гражданского сопротивления, естественно, находятся в области политического развития событий. Это означает, что в отношениях между господами и угнетенными должны развиться такие невыносимые противоречия, такая революционная напряженность, которая характерна для ситуации классовой войны. Поэтому для достижения такого состояния в оккупированных немецкими войсками областях были одновременно задействованы две отличавшиеся друг от друга силы – проводники германской оккупационной политики и действовавшие тайно советские функционеры.

Характерные черты немецкой восточной политики проявились довольно скоро, а ее осуществление зачастую проводилось с основанным на осознании своего превосходства пренебрежением, к которому примешивались, возможно, кроющееся в подсознании чувство изначальной вины славян и никогда не исчезавшее недоверие к русскому народу. Поэтому спонтанные нападения на немецких солдат и воздействие продуманных Красной армией мероприятий способствовали обострению складывавшейся на оккупированных территориях ситуации. Во время отхода советских войск красноармейцы в различных населенных пунктах умышленно совершали зверские надругательства частично над мертвыми, а частично и над живыми немецкими солдатами. Делалось это не в последнюю очередь для того, чтобы изначально затруднить возникновение взаимопонимания между германским вермахтом и населением. Немудрено, что такие акции наряду с другими недружественными проявлениями со стороны местных жителей способствовали укреплению в немецких вооруженных силах расовой теории о «недочеловеках» в отношении русского населения.

Этому способствовали и издававшиеся немецкими военачальниками приказы, в которых излагались требования к своим солдатам их отношения к населению на оккупированных территориях. Так, в распоряжении Верховного командования вермахта «Об отношении к вражеским гражданским лицам и русским военнопленным» от 25 июля 1941 года (NOKW 182) и приказе № 2784/41 командования 17-й армии от 30 июля 1941 года (NOKW 1693) говорилось:

«…Русские испокон веков привыкли к жесткому и беспощадному принятию решительных мер по укреплению авторитета. Скорейшего достижения необходимого умиротворения страны можно достичь только при условии беспощадного пресечения любых угроз со стороны вражеского гражданского населения. Всякая терпимость и мягкость являются проявлением слабости…»

Цель такой жесткой установки ясна. Она исходит из обобщений и указывает на необходимость наведения страха как средства поддержания повиновения. При этом применение чувствительных мер устрашения практически не влекло за собой никакого наказания. В результате подобного освобождения солдат от персональной ответственности перед законом каждый житель оказывался беззащитным, что вскоре, несмотря на то что меры концентрации касались только еврейской части населения, привело к распространению всеобщего страха.

В таких условиях штабы оперативного руководства даже вынуждены были оправдывать в глазах немецких солдат мероприятия, вызывавшие у них отвращение. В частности, в приказе от 12 октября 1941 года № 2682/41 будущего командующего группой армий «Юг» фон Рейхенау[42] говорилось:

«Солдат в восточном пространстве является не только воином, сражающимся по правилам военного искусства, но и носителем беспощадной народной идеи, а также мстителем за все зверства, которые были учинены в отношении немецкого и родственных ему народов… Поэтому солдат должен с полным пониманием относиться к необходимости жесткого, но справедливого мщения еврейским недочеловекам. Это мщение имеет глубокий смысл и предназначено для ликвидации в зародыше мятежей в тылу вермахта, которые, как показывает опыт, организуют евреи…» (NOKW 309).

Остается только гадать, как далеко проникли в сознание воспитанных в духе безоговорочного повиновения приказам солдат эти утверждения, напоминавшие времена крестовых походов за веру. Сосредоточенные на ведении тяжелых боев, требовавших порой от них нечеловеческих усилий, или на мыслях о постоянной угрозе их тылам, они могли первоначально воспринимать такие организуемые командными инстанциями меры как проявление заботы об обеспечении их безопасности. Время, когда исполнение подобных требований армейских приказов стало вопросом совести каждого, настало гораздо позже.

Вполне понятно, что такие и им подобные приказы преследовали цель недопущения возникновения взаимопонимания между солдатами и русским народом. Вместе с тем другие приказы свидетельствуют о том, что немецкие солдаты продолжали проявлять доверчивость в отношении русского населения. Они говорят, что, несмотря ни на что, у них по-прежнему верх брали природные склонности к проявлению непредвзятости при встрече с русскими.

Так, в донесении командира 583-го тылового района за период с 1 апреля по 30 июня 1942 года за № 391, отраженном в журнале боевых действий, отмечено: «В типичном для немцев духе между войсками и местным населением установились такие отношения, которые никоим образом не соответствуют тем, какие должны быть в отношении жителей страны, с которой германская империя находится в состоянии войны» (NOKW 2119). О необходимости борьбы с проявлениями свойственных немцам бесхитростности и доверчивости, в частности, говорится и в обобщенном донесении об обстановке за 29 июля – 20 декабря 1941 года начальника разведотдела 10-го армейского корпуса (NOKW 2365), а также в донесении начальника оперативного отдела штаба 17-й армии от 25 ноября 1941 года (NOKW 2537).

В то же время, несмотря на это, гибельный курс официальной германской политики долго скрывать было невозможно. Очень скоро широким слоям советского народа уготовленная им участь стала понятна.

Своими акциями, проводимыми на оккупированных территориях, германские инстанции создавали коммунистическим агитаторам широкое поле деятельности. При этом имевшиеся в их распоряжении материальные средства для эффективной агитационной работы первоначально были весьма скудны. Ведь в западных областях коммунистическая партия вследствие нехватки времени подготовить временные убежища для небольших по численности групп и схроны с продуктами питания и вооружением в необходимом объеме в каждом населенном пункте не смогла.

Поэтому к оставляемым ею партийным работникам, которым предстояло в их деятельности много импровизировать, предъявлялись большие требования. В своей работе «Партизанская борьба украинского народа против немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированных территориях Украинской ССР», опубликованной в четвертом томе труда «Германский империализм и Вторая мировая война», Л. Е. Кизя[43], в частности, отмечал, что на наиболее опасные и решающие участки борьбы во вражеском тылу коммунистическая партия отряжала самых отважных и идеологически выдержанных сыновей и дочерей.

Быстрое продвижение немецких войск и связанные с изменением власти политические преобразования заставляли партийных работников в большинстве случаев менять намеченные районы деятельности и растворяться на просторах страны. Когда же через несколько недель, а то и месяцев, преодолевая неимоверные трудности, им удавалось наконец вернуться, то они находили новую власть в устойчивом состоянии, а возможности установления необходимых контактов со своими земляками сильно ограниченными.

При этом, пытаясь создать политические ячейки, они сталкивались с двойной опасностью. С одной стороны, им мешала бдительность оккупационных властей, а с другой – они встречались с пристальным к себе вниманием со стороны ненавидевших советскую власть земляков, которые по известным мотивам тоже преследовали своих старых обидчиков и гонителей и были рады их выдать. В результате те нередко попадались в ловушки, расставленные своими же соотечественниками.

О развитом политическом инстинкте большинства этих партийных работников свидетельствовала их способность обходиться без детальных указаний центра относительно своих действий. Они исходили из личных наблюдений и изучения реальной ситуации, а также из патриотических соображений. Ведь в условиях ограниченных возможностей применения политической идеологии, когда поддерживавшая ее государственная власть исчезла, коммунистический активист немедленно превращался в патриота, который старался напомнить своим соотечественникам о необходимости сохранения верности родине. Все высказываемые им пронизанные партийной идеологией и исходившие из нее мотивы подъема на борьбу прятались за фасадом патриотических требований.

Таким образом, послушание оккупационным властям начинало выдаваться ими за предательство родины и пособничество угнетателям собственного народа. В результате путем запугивания местью со стороны еще не побежденной советской власти, когда она обязательно вернется, создавался необходимый основанный на страхе базис политической работы, который был действеннее любой пропаганды, направленной на прославление преимуществ и достижений Советского государства. На таком фундаменте политический деятель уже мог разворачивать свою агитационную работу. Тем более что акции, проводившиеся в соответствии с германской оккупационной политикой, как нельзя кстати подходили для подкрепления их пропагандистских утверждений о том, что с началом немецкой оккупации начался возврат к эпохе феодализма, где русским людям была уготована участь рабов.

Это давало возможность утверждать о начале ликвидации национального существования русского народа и использовать для этого известия обо всех случаях проводившихся акций на оккупированных территориях, делая одновременно упор на недолговечность власти новых господ. Кроме того, распространение информации об этих акциях с соответствующими комментариями помогало им снижать привлекательность «нового порядка» в глазах населения и призывать к их несоблюдению.

Одновременно партийные активисты организовывали единичные враждебные действия по отношению к немцам, что вызывало ответные меры оккупационных властей, носившие характер коллективного наказания, под которое вынужденно подпадали обычно ни в чем не повинные люди. А это, в свою очередь, быстро увеличивало число озлобленных и готовых к сопротивлению представителей различных слоев населения. Об этом подробно написано в мемуарах А. Ф. Федорова[44] «Подпольный обком действует» и Г. М. Линькова[45] «Война в тылу врага».

Следует отметить, что если политический агитатор, используя национальные чувства, первоначально пытался всего лишь пробудить готовность к сопротивлению, то вскоре выяснилось, что при умелом использовании очевидных слабостей оккупационного режима возможно также вновь укрепить в сознании широких слоев населения их веру в коммунистическое учение в его идеализированной форме. При этом факт неспровоцированного нападения в нарушение имевшегося договора со стороны Германии стал широко использоваться для показа справедливого характера войны Советского Союза.

В свете же марксистско-ленинского учения о том, что любая война носит ярко выраженный классовый характер, и согласно которому одни только ее цели являются достаточным критерием для оценки ее справедливости, немецкое продвижение вглубь советской территории преподносилось коммунистическими агитаторами в качестве образца несправедливой войны со стороны Германии. В труде «История ВКП(б). Краткий курс», опубликованном еще в 1938 году, прямо отмечалось, что существует два вида войн: а) справедливая война, которая является не завоевательной, а освободительной и преследующей цель защитить народ от нападения и попыток его угнетения или освобождения народа от ига капитализма; б) несправедливая, захватническая война, ведущаяся с целью завоевания чужих стран и превращения их народов в рабов.

При этом утверждалось, что справедливые войны соответствуют стремлениям общества к дальнейшему развитию.

Таким образом, немецкое нападение представлялось как естественное проявление империалистической классовой политики, направленной против самих основ социализма и которая непременно должна была натолкнуться на сжатый в кулак отпор со стороны первого в мире социалистического государства. А поскольку, согласно марксистскому учению, социалистическая форма построения общественной жизни всегда несет на себе отпечаток прогресса, то любая направленная против такого общественного устройства борьба является попыткой повернуть вспять исторически обусловленное дальнейшее развитие человечества.

Усилия по организации народного движения Сопротивления в целом соответствовали пропагандировавшимся еще со времен возникновения Советского государства утверждениям В. И. Ленина и других ведущих советских политиков о том, что Советский Союз рано или поздно вынужден будет вести тотальную оборонительную борьбу. Об этом подробнее можно прочитать в избранных сочинениях М. В. Фрунзе, изданных в Берлине в 1956 году.

По мнению М. В. Фрунзе, на эту борьбу советский народ заставит подняться одна только необходимость сохранения ведущей роли пролетариата, и она будет вестись не одними воинскими частями, а потребует напряжения всех народных сил и участия в ней всех без исключения представителей широких масс. В частности, в тех же сочинениях содержится его утверждение, сделанное еще в 1925 году, о том, что в подготовке страны к обороне призвана участвовать не только Красная армия, но и весь народ без исключения.

Не случайно заместитель директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и руководитель коллектива по изданию «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов» генерал-майор Е. А. Болтин[46] в работе «О возникновении и характере Второй мировой войны 1939–1945 годов» в первом томе шеститомного труда «Германский империализм и Вторая мировая война», отмечал, что понятие «защита отечества» наполнилось в этой войне новым содержанием и что любая война капиталистического государства против СССР и других стран социалистического лагеря, не важно, большая она или маленькая, является войной реакционной и несправедливой.

Реальная действительность подтвердила верность подобного предвидения и позволила ссылаться на него в деятельности функционеров по раскрытию глаз советского народа, превратив его в руководящий политический принцип в поднятии на новый уровень убежденности в справедливости дела Советского Союза. Эта действительность помогла связать воедино требование о необходимости всеобщего участия во всенародной обороне и сложившиеся на основе жизненного опыта принципы, позволив утверждать, что вооруженное восстание против произвола и угнетения является очень эффективным методом самозащиты.

При этом следует учитывать, что данный метод наиболее соответствовал стремлению в достижении и поддержании у противника впечатления о том, что он находится в условиях постоянной угрозы для жизни со стороны враждебно настроенного окружения. Что в ответ на все чинимые им несправедливые меры и акты произвола на него обрушатся наносимые из темноты неотразимые удары возмездия народа. Ведь, по мнению советского руководства, такое впечатление должно было привести к росту у неприятеля чувства неуверенности и в конечном итоге парализовать все его военные и политические мероприятия.

Несмотря на то что И. В. Сталин с самого начала своего правления настоятельно предостерегал от опасностей, угрожавших партии и армии, в случае если они не освободятся от чувства самодовольства и не будут «ежедневно и ежечасно» закалять боеготовность своего класса (и это он повторил в речи на VIII съезде ВЛКСМ в мае 1928 года), предотвратить неожиданное нападение Германии ему не удалось. И хотя советское правительство, особенно после прихода к власти Гитлера, все 30-е годы уделяло особое внимание развитию обороны и готовности к отражению внешней угрозы, которое в отдельные временные отрезки только усиливалось, немецкое наступление пришлось для Красной армии с точки зрения ее боеспособности на самый неблагоприятный момент.

Ведь она еще не оправилась после чистки 1937 года, а ее поредевший высший командный состав не пополнился соответствующим образом подготовленными людьми. В результате он не смог осмыслить уроки и опыт первой стадии мировой войны, что привело к невозможности в полной мере их использовать с военно-технической и стратегической точки зрения.

Наступавшие германские войска нанесли огромный по силе удар по моторизованным частям Красной армии, находившимся по большей части в стадии перевооружения. Одновременно советский Генеральный штаб оказался почти полностью не готовым к организации обороны с учетом новой стратегии и тактики, когда немецкие танковые клинья начали разрывать ее и осуществлять крупномасштабные прорывы на стратегическую глубину.

Тяжелые поражения советской армии в первые недели войны буквально парализовали волю высшего армейского и государственного руководства Советского Союза. Это выразилось в его неспособности ориентироваться в быстро менявшейся обстановке на фронтах и в отсутствии какого-либо внятного объяснения подобного развития событий.

В результате в руководящем звене Советского государства, за редким исключением, практически повсеместно воцарилось настроение упадничества и глубокого пессимизма. Не случайно в своем выступлении на XX съезде КПСС, опубликованном в 38-м номере газеты «Красная Звезда» от 15 февраля 1956 года, Н. С. Хрущев, в частности, так охарактеризовал поведение И. В. Сталина в первые недели войны: «Было бы неправильным не сказать о том, что после первых тяжелых неудач и поражений на фронтах Сталин считал, что наступил конец. В одной из бесед в эти дни он заявил:

– То, что создал Ленин, все это мы безвозвратно растеряли…

Сталин непосредственно вмешивался в ход операций и отдавал приказы, которые нередко не учитывали реальной обстановки на данном участке фронта и которые не могли не вести к колоссальным потерям человеческих жизней».

Получается, что И. В. Сталин сам был убежден в том, что дело В. И. Ленина было разрушено. Он обратился по радио к народам Советского Союза лишь через одиннадцать дней после начала немецкого вторжения, продекламировав при этом в общих выражениях сложившееся политическое положение, изложенное в воззвании к советскому народу о тотальной оборонительной борьбе, принятом 29 июня 1941 года Центральным комитетом Коммунистической партии Советского Союза.

И. В. Сталин разъяснил развитие германо-советских отношений до нападения Германии, защищая политику Советского Союза и подчеркивая немецкое вероломство в нарушении имевшегося договора. Он заверил народы СССР в том, что на стороне Советского Союза и героической борьбы советского народа находятся симпатии других народов, включая лучших людей Германии, которые одобряют предпринимаемые ими меры.

И. В. Сталин не стал скрывать, что над Советским государством нависла огромная опасность со стороны безжалостного врага, поставившего перед собой цель вернуть власть помещиков и восстановить царизм. «Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом…» – подчеркнул он (из выступления И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 года).

В том же выступлении И. В. Сталин указал, что напавший на СССР враг преследует также цель разрушить национальную культуру и национальную государственность свободных народов Советского Союза, их онемечивание и превращение в рабов немецких князей и баронов. Поэтому, подчеркнул он, война с фашистской Германией – это борьба не на жизнь, а на смерть. Она является не обычной войной, где сражаются друг с другом только вооруженные силы противоборствующих государств, а войной всего советского народа против фашистского порабощения, «отечественной» войной, имеющей цели не только ликвидации нависшей над Советским Союзом угрозы, но и оказания помощи всем народам Европы, вынужденных страдать под игом германского фашизма.

В выступлении И. В. Сталина содержался также приказ партии и русскому народу «не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».

На оккупированных же врагом территориях, подчеркнул он, необходимо развернуть всеобщую народную войну. Дословно это прозвучало следующим образом: «В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

29 июня 1941 года Центральный комитет Коммунистической партии предписал всем партийным организациям в областях, над которыми нависла угроза их захвата немецкими войсками, подготовиться к подпольной работе, а И. В. Сталин 3 июля 1941 года озвучил его приказ, призвав всех проживавших на оккупированных территориях советских граждан развернуть партизанскую войну.

После этого призыва от 3 июля 1941 года во всех оккупированных германскими войсками областях Советского Союза официально началась организация партизанской войны. Коммунистической же партии на угрожаемых территориях страны поручалось интенсивное проведение подготовки нелегальной работы и связанного с ней формирования групп сопротивления, а в уже оккупированных районах – целенаправленное собирание воедино имевшихся в них сил.

Таким образом, путем провозглашения отечественной войны от всего советского народа потребовали активного участия в оборонительной борьбе. Кроме того, в том ужасающем бедственном положении, в каком он и без того оказался, опираясь на национальные идеалы, его сознательно призвали к выполнению традиционной русской миссии по освобождению народов Европы. Заложенная в национальном характере русского народа глубокая любовь к родине и базирующаяся как минимум на религиозном сознании готовность к добровольному самопожертвованию были в полной мере использованы поборниками советской системы для защиты своей политической власти.

Кроме того, основанная на национальном самосознании оборонительная борьба должна была привести и к укреплению ведущей роли Советского государства среди международного коммунизма и подготовить идеальную почву для осуществления советской политики, империалистические черты которой отчетливо проявились уже в первые послевоенные годы.

Изданный 29 июня 1941 года Центральным комитетом Коммунистической партии и Советом народных комиссаров СССР приказ по организации партизанской войны[47] вызвал кипучую деятельность среди партийных и государственных органов прифронтовых областей по мобилизации всех политических сил. Тогда же, 29 июня 1941 года, ЦК ВКП(б) принял решение о проведении диверсионной деятельности на вражеских аэродромах. В результате, по советским сведениям, уже вскоре 28 диверсионных групп под руководством первого секретаря ЦК Коммунистической партии Белоруссии П. К. Пономаренко были заброшены поблизости от аэродромов противника. Другие же группы в течение июля просочились через линию фронта в районах населенных пунктов Рославль, Лесное и Гомель.

18 июля 1941 года ЦК ВКП(б) принял новое постановление «Об организации борьбы в тылу немецких войск», которое обязывало возглавить эту борьбу все партийные, профсоюзные и комсомольские организации, а также государственные органы прифронтовых областей.

Тогда же Н. С. Хрущев по поручению ЦК ВКП(б) энергично занялся созданием нелегальных партийных и партизанских организаций. Так, буквально на второй день войны первый секретарь Ровненского обкома КП(б)У В. А. Бегма[48] получил от Н. С. Хрущева указание организовать на оккупированной территории подпольные партийные и комсомольские организации, а также партизанские отряды.

6 июля 1941 года ЦК компартии Украины и Совет народных комиссаров Украины приняли совместное воззвание к украинскому народу, в котором озвучили приказ московского Центрального комитета. В нем было подчеркнуто, что настало время, когда каждый должен до конца исполнить долг перед родиной и народом даже ценой своей жизни. Этот призыв был опубликован в газете «Советская Украина» от 7 июля 1941 года.

Воззвание обязывало трудящихся формировать партизанские отряды и диверсионные группы, взрывать дороги и мосты, нарушать линии связи, заражать склады для хранения запасов, нападать на обозы и расстраивать все мероприятия немецких властей. При этом с украинскими областными и районными партийными комитетами как организаторы народной борьбы работали представители ЦК КП(б)У М. А. Бурмистенко[49] и Д. С. Коротченко[50].

Несколько ранее, 5 июля 1941 года, на заседании ЦК КП(б)У был рассмотрен и принят детальный план создания подпольных обкомов и райкомов партии. При этом ведущие силы нелегального партийного движения подверглись тщательному отбору. В результате на Украине было спланировано и по большей части создано 23 подпольных обкома, 67 городских комитетов и 564 райкома.

Особое внимание ЦК КП(б)У привлекли к себе доклады с мест об отдельных спонтанных акциях протеста населения, которые не были им запланированы. Ведь они соответствовали его намерению придать народным выступлениям не столько политический, сколько национальный характер. Именно поэтому организаторами местных групп сопротивления, а позднее командирами активных партизанских отрядов назначались беспартийные. Не обладая вначале боевым опытом, они затем действовали без поддержки со стороны советских тылов, но при этом выполняли основные требования, предъявлявшиеся к ведению партизанской войны, – держали оккупационные войска в постоянном напряжении, а также усиливали недоверие между немецкими солдатами и местными жителями, мешая их сближению.

Типичный случай подготовки к партизанской войне на еще не оккупированных территориях в момент правительственного обращения описывает в своей книге «Подпольный обком действует» украинский партизанский предводитель А. Ф. Федоров. Поэтому для лучшего понимания происходивших в то время событий и тех трудностей, которые приходилось преодолевать при переходе от стадии планирования к организованной протестной деятельности, здесь будет уместно очень сжато изложить его воспоминания.

В частности, А. Ф. Федоров, ведущий партийный украинский работник, сообщает, что еще 4 июля 1941 года Н. С. Хрущев посоветовал ему начать подготовку партизанской войны на севере Украины в Черниговской области. Инструкции же по ее организации он получил от поднаторевшего в этих вопросах в годы Гражданской войны М. А. Бурмистенко.

В районе Чернигова было не более семи человек, руководивших организацией и ведением партизанской войны. Причем каждый из них отвечал за конкретный участок работы. В частности, четверо занимались созданием самой организации, сооружением временных убежищ и схронов необходимых запасов, а также подготовкой пропагандистских акций и боевых операций. Другие же трое перепроверяли кадры и, в особенности в период строительства организации, осуществляли строгий надзор за людьми, отобранными для партизанской деятельности.

В таком распределении усилий отчетливо просматривается, какое большое значение придавали организаторы партизанской борьбы обеспечению внутренней прочности этого движения. В то время прием новых членов в партизанские отряды предусматривалось осуществлять исключительно из числа членов партии. Каждый день перед обкомом представало по 10–15 человек, которых проверяли затем на профессиональную пригодность.

В скором времени партия отобрала 500 человек, которых снабдили фальшивыми документами. Одновременно были подготовлены тайные и известные одному только партийному руководству лесные склады с оружием, продовольствием, обувью и различными бланками. Этого на первое время до захвата трофеев у противника должно было хватить.

После окончания этих приготовлений 18 июля 1941 года был отдан приказ о создании окружного партизанского отряда, то есть самостоятельной боевой единицы, состоящей из нескольких рот, численностью от 180 до 200 человек. Организационно предусматривалось иметь в нем конное отделение, команду подрывников и пехотные отделения.

8 августа 1941 года этот окружной отряд покинул город Чернигов и направился для прохождения обучения на лесную стоянку возле реки Снов. Ведь по договоренности с оперативными штабами Красной армии оборонительные бои там не предусматривались, а все войсковые передвижения должны были проходить в стороне.

Сам же Федоров вместе с тридцатью партизанами покинул Чернигов несколько дней спустя после занятия города немецкими войсками и, совершив двенадцатидневный пеший марш, прибыл к партизанскому отряду, расположившемуся на болотах возле реки Снов. Затем они в рабочих одеждах направились в близлежащие села, где собирались выдавать себя за отпущенных военнопленных. Встречавшихся по пути отставших от своих частей красноармейцев они призывали следовать вместе с ними. Причем по дороге им бросилось в глаза, что немецкие воинские части и полевые комендатуры с большой беспечностью относились к вопросам обеспечения безопасности армейских тылов.

В частности, в своих воспоминаниях Федоров отмечал, что, по его предположениям, немцы должны были гораздо быстрее установить свой «порядок» на занятых ими территориях. Ему и не снилось даже, что он сможет открыто шагать по дорогам средь бела дня. Причем не только по проселочным дорогам, но и по сельским улицам.

Руководители подпольной борьбы хорошо знали, как воспользоваться беспечностью противника – в каждом селе по пути следования они вербовали доверенных лиц или оставляли своего человека, которому поручалось вести антинемецкую агитацию среди населения. Поэтому, когда они несколько месяцев спустя предприняли новый рейд по оккупированной территории, то были уже в состоянии путем угроз наказания со стороны партизан воспрепятствовать распространению среди населения готовности следовать распоряжениям германских властей.

Так, в селе Воловицы, как и в других населенных пунктах на оккупированной территории, рядом с распоряжением немецких властей о сдаче местным населением определенного количества скота появился строжайший приказ партизан, запрещавший выполнять это указание. Ниже приводится его текст (оригинал на украинском языке), взятый из книги А. Ф. Федорова:

Для претворения в жизнь требований директивы советского руководства от 29 июня 1941 года о создании партизанских отрядов вначале не было формирований и необходимых кадров, подготовленных к такой деятельности. Ведь в прифронтовых областях вспомогательные части из населения начали формироваться только с началом войны. С одной стороны, они состояли из признанных годными к военной службе народных дружинников, а с другой – из созданных в соответствии с постановлением Центрального Совета обороны Советского Союза[57] в виде ландштурма (ополчения второго разряда) истребительных батальонов[58].

Основное предназначение этих батальонов заключалось в охранении советских тылов от действий диверсантов, парашютистов и вражеских агентов. Однако в случае отхода Красной армии в их обязанность входило разрушение остававшихся общественных сооружений, промышленных предприятий и складских помещений в духе «выжженной земли», а также по возможности совершение нападений на пути снабжения противника. Тем не менее для длительного ведения эффективных боевых действий во вражеском тылу у них не было ни необходимого оснащения, ни соответствующей военной подготовки.

Уже вскоре после вторжения немецких войск начали отмечаться первые подпольные вооруженные выступления в тылу сражавшихся германских частей. Особенно часто такое наблюдалось в северных русских областях на территории между Псковом и Старой Руссой, что подтверждают советские историки. В частности, в труде «История Великой Отечественной войны» сказано, что сразу после нападения Германии ленинградские партийные органы приступили к организации партизанской борьбы, засылая на оккупированные территории, в первую очередь в районы Пскова, Новгорода и Старой Руссы, отдельные отряды. При этом они отличались высокой мобильностью.

В результате в немецких войсках начали поговаривать о «партизанах», не внося, правда, в это название какого-либо ясного смысла. Так, от штаба 16-й армии вермахта поступило донесение о переходе русско-латвийской границы бойцами нерегулярных частей и проведении ими беспокоящих операций в районе города Себеж. Речь шла о нападениях на одиночные грузовики, колонны автомобилей и нарушении армейских линий связи (NOKW 2402).

Соответствующим службам 16-й армии удалось установить, что речь шла о проведении операций силами 1-го и 3-го «партизанских полков», костяк которых составляли ленинградские пожарные. Следов же, по-видимому, тоже существовавшего 2-го такого полка в зоне ответственности 16-й армии обнаружить не удалось. Эти партизаны, объединенные в военных формированиях, были облачены в синюю рабочую одежду. И хотя их действия носили спорадический характер и не имели отношения к оперативным планам советского командования, они все же заметно усиливали чувство неуверенности в своей безопасности у немецких солдат.

Несколько позже о появлении подобных полувоенных частей поступили доклады и с других участков фронта. Там тоже стали отмечаться нападения на находившиеся на отдыхе немецкие подразделения и поджоги оставленных Красной армией населенных пунктов. Так, в донесении IV экономической группы штаба 9-й немецкой армии от 20 июля 1941 года говорится о том, что город Полоцк подвергся планомерному уничтожению со стороны истребительных батальонов (LU 10, 16 с).

Нет никакого сомнения в том, что в случае с уже упоминавшимися «партизанскими полками» речь шла о формированиях истребительных частей. И хотя эти истребительные батальоны прибегали к методам партизанской борьбы, их обозначение как «партизанские» является неверным. Неправильным и противозаконным было и обхождение с людьми, входившими в их состав, со стороны немецкого командования. По крайней мере, пока они вели боевые действия в рамках своих формирований, пусть даже в тылу германских войск.

Правильнее было бы называть эти полувоенные формирования частями добровольческого корпуса[59], которые по своей организации и вооружению, а также единому их обозначению и подчинению ответственным руководящим инстанциям, когда они располагались позади линии обороны своих войск, полностью соответствовали нормам международного права. Однако такое правовое их положение улетучивалось, когда личный состав этих подразделений присоединялся к гражданским повстанческим группам, образуя зачастую первое вооруженное ядро таких отрядов.

Формирование истребительных батальонов осуществлялось обычно из числа мужчин, не призванных на военную службу. Свои служебные обязанности они исполняли после основной работы или в ночное время. Формированием же этих специальных подразделений занимался обычно местный инспектор милиции[60] вместе с секретарем районного комитета партии. После того как истребительный батальон был сформирован, инспектор милиции становился его командиром, а секретарь райкома – начальником штаба.

Численность истребительных батальонов не являлась постоянной величиной и зависела от плотности населения того или иного района. Как правило, такое формирование насчитывало около 100 человек и делилось на три взвода, каждый из которых один день нес службу на безвозмездной основе. В батальоны рекрутировались представители всех слоев населения без особого учета степени политического доверия. Поэтому после отхода Красной армии пробиваться к конкретным партизанским отрядам предлагалось не всем. Как докладывал начальник полиции безопасности и СД в обзоре событий в СССР за № 134 от 17 ноября 1941 года, вначале после ухода советских войск командиры этих истребительных батальонов в большинстве своем тоже исчезали, а оставшись без своего командира, их личный состав разбегался (NO 4426).

Тем не менее после воззвания советского правительства к началу партизанской войны к этим военизированным формированиям вернулись вновь, их политическое и военное значение возросло. В часть истребительных батальонов начали назначать политических комиссаров, в распоряжение которых стали передаваться группы политически благонадежных лиц для надзора за личным составом.

К задачам истребительных батальонов добавилось осуществление различных подготовительных мероприятий, в том числе сооружение складов с оружием для ведения партизанской войны. Однако и к тому времени служащие батальонов все еще не проходили необходимую планомерную подготовку для осуществления партизанской борьбы и не изучали тактику ее ведения. К тому же, согласно донесению начальника разведотдела штаба 52-го армейского корпуса вермахта командующему 17-й армией от 19 ноября 1941 года, после расформирования истребительных батальонов за каждым его служащим все еще сохранялось право принимать решение, участвовать ли ему в партизанской борьбе или нет (NOKW 2686).

Те немногие, кто решился принять участие в партизанской войне, получали от находившегося поблизости армейского штаба четко очерченные боевые задачи, которые надлежало выполнить после того, как местность будет занята противником, а истребительный батальон перестанет существовать. В случаях же, когда большое число политически убежденных лиц определяло дух такого батальона, а местность позволяла продолжать борьбу, его личный состав собирался вновь уже в тылу немецких войск позади далеко ушедшей линии фронта и начинал действовать как партизанский отряд.

В этой связи интерес представляет обобщенная сводка эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР № 2 за период с 29 июля по 14 августа 1941 года. В ней отмечается, что наряду с 260 мужчинами в плен было взято и 40 женщин, которые несли службу в качестве медсестер и секретарш. Причем к тому времени истребительные батальоны на 90 процентов состояли из коммунистов (NO 2652).

Это объяснимо, ведь у членов коммунистической партии из-за страха перед политическими репрессиями обычно не оставалось иного выбора, как уходить в подполье.

В ходе современной маневренной войны, для которой характерны концентрированные глубокие прорывы на отдельных участках фронта с последующими широкими охватывающими операциями, перед войсками встает ответственная задача по очистке и охране быстро завоеванных больших территорий, являющейся не менее важной, чем само наступление. Вторая мировая война принесла с собой опыт, насколько пагубной может оказаться плохо осуществленная охрана собственного тыла ввиду допущенной халатности или нехватки сил. Географические особенности Восточного театра военных действий, необъятные просторы страны, протяженные лесные массивы и заболоченные участки, слабо развитая дорожная сеть превратили задачу по очистке и охране оккупированных областей даже для сильных войсковых частей, находившихся в распоряжении немецкого командования для ее решения в первые недели войны, практически в неразрешимую проблему.

В районах крупных котлов бесчисленным небольшим подразделениям Красной армии удавалось особенно часто прорывать кольцо окружения, состоявшего зачастую только из танкового охранения, и скрываться на территории, не имевшей ни дорог, ни тропок. В результате по тылам германских вооруженных сил вплоть до глубокой осени 1941 года беспрестанно перемещались отставшие от своих частей мелкие группы вооруженных красноармейцев.

От сдачи вермахту их зачастую удерживал страх перед голодной смертью в немецких лагерях для военнопленных. Он же заставлял этих солдат пробираться в лесные и заболоченные районы северной и центральной части России, которые постепенно все более превращались в сборные пункты остатков разбитых советских воинских частей. Так, в донесении разведотдела 3-й танковой группы от 9 сентября 1941 года говорится, что в районах размещения войск, особенно в лесах, объявились отбившиеся от своих частей красноармейцы и партизаны. Там же сообщается, что группами по 100–200 человек по утрам и вечерам они появлялись в деревнях в надежде раздобыть что-нибудь из съестного и что от сдачи в плен их удерживала лишь боязнь быть расстрелянными или умереть от голода в лагере. При этом в донесении содержалось предупреждение о возможных нападениях с их стороны (NOKW 688).

Из этих районов избежавшие плена советские солдаты делали постоянные набеги в близлежащие деревни в поисках продовольствия. С этой же целью они часто совершали нападения и на немецкие гарнизоны. Нередко такие акции проводились также просто из чувства ненависти к немцам, на что германское командование отвечало расстрелами ни в чем не повинных заложников. Так, в обобщенной сводке начальника полиции безопасности и СД о деятельности эйнзацгрупп на территории СССР, а также о поведении коммунистов в рейхе и в оккупированных областях от 31 июля 1941 года сообщается, что за обстрел немецких грузовиков первоначально было расстреляно 10 заложников, а за повторное нападение на немецкие автомашины 15 июля 1941 года – уже 20 заложников (NO 2651).

У немецкой стороны явно не хватало войск охранения, и поэтому обеспечить безопасность всех важных путей снабжения армии они были не в состоянии, оказавшись в борьбе с остатками советских подразделений беспомощными. Вдобавок положение усугублялось тем, что огромные потребности фронта в людях и технике вначале не позволяли осуществлять широкомасштабные мероприятия по зачистке захваченных территорий.

К тому же вскоре выяснилось, что советские солдаты в этих районах сбора очень быстро вновь оказались под командованием военного и политического руководства, намеревавшегося выполнить приказ Сталина, согласно которому отставшие от своих подразделения и изолированные части должны были продолжать выполнение поставленной перед ними задачи по уничтожению немецких войск в «изменившихся формах» борьбы, поскольку этого требовала специфика сложившейся обстановки. (Имеется в виду приказ № 81 от 15 июля 1941 года, подписанный Л. З. Мехлисом, текст которого приводится в приложении № 11-а к журналу боевых действий штаба 18-й армии от 29 июля 1941 года.)

Под этими «изменившимися формами» подразумевались партизанские акции, рассчитанные на длительный срок и которые могли привести к успеху только в рамках партизанской войны. Кроме того, командование Красной армии стало пропагандистски воздействовать на отбившихся от своих частей солдат и путем распространения листовок. В одной такой листовке от 18 октября 1941 года, согласно записям журнала боевых действий 281-й охранной дивизии за период с 15 марта по 31 декабря 1941 года, содержалось следующее требование:

«Создавайте партизанские отряды! Переходите через линию фронта! Объединяйтесь с частями Красной армии! Становитесь командирами партизанских отрядов! Организовывайте группы бойцов для перехода через линию фронта! Пробивайтесь на восток к основным силам Красной армии!

Политическое управление Северо-Западного фронта».

Как видно, в тексте данного воззвания основной упор делался на призыве по возможности присоединяться к войскам регулярной армии, а также на требовании организовывать способных носить оружие в группы для выхода из оккупированных областей и продолжения борьбы в рядах Красной армии. В этом явно просматривалось то недоверие советского руководства, которое оно тогда, а именно в октябре 1941 года, испытывало к проводившемуся эксперименту по организации партизанской борьбы. Однако офицерам и солдатам остававшихся на занятой противником территории остатков разбитых частей было слишком хорошо известно, как будут оценены их действия созданными по указу Президиума Верховного Совета от 16 июля 1941 года органами политического управления Красной армии, точнее, начавшими функционировать при каждом штабе и управлении военными комиссарами.

Институт политических комиссаров был создан в Красной армии в марте 1918 года. В их задачу входило вынужденное обеспечение контроля большевистской партии над действиями командиров из числа бывших офицеров царской армии, не всегда считавшихся политически благонадежными. Кроме того, они должны были отвечать за политическое воспитание личного состава с тем, чтобы сделать из солдат «политических бойцов». Прообразом такого института являлись комиссары французской революционной армии 1793 года.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 года институт политических комиссаров в Красной армии был воссоздан. Согласно «Положению о военных комиссарах Рабоче-крестьянской Красной армии», военный комиссар являлся «нравственным руководителем своей части (соединения), первым защитником ее материальных и духовных интересов. Он выступал как «представитель партии и правительства в Красной армии» и наряду с командиром нес «полную ответственность за выполнение войсковой частью боевой задачи». Кроме того, комиссар был «обязан своевременно сигнализировать Верховному командованию и правительству о командирах и политработниках, не достойных звания командира и политработника и порочащих своим поведением честь Рабоче-крестьянской Красной армии». Он должен был «воодушевлять войска на борьбу с врагами», а в наиболее серьезные моменты боя – «личным примером храбрости и отваги поднять боевой дух войсковой части и добиться безусловного выполнения боевого приказа».

9 октября 1942 года по различным причинам, одной из которых являлся поворот к советскому национализму, указом Президиума Верховного Совета СССР институт военных комиссаров в Красной армии был упразднен. В указе говорилось, что, поскольку ее командиры и солдаты в высшей степени доказали свою готовность к самопожертвованию и дальнейшее существование института военных комиссаров могло «явиться тормозом в улучшении управления войсками», назрела необходимость «установить полное единоначалие и целиком возложить на командиров ответственность за все стороны работы в войсках».

Большинство хорошо проявивших себя в боях комиссаров заняло командные должности в Красной армии. А вот в партизанских отрядах в силу специфики формирования их личного состава и особенностей действий комиссары были сохранены.

Офицеры и солдаты остатков разбитых советских частей, остававшиеся на занятой противником территории, знали, что военные комиссары слишком легко склонялись к тому, чтобы расценить факт попадания в плен или отставания от своей воинской части как легкомысленное проявление нежелания продолжать борьбу. Поэтому страх перед возможностью оказаться деклассированными или получить более строгое наказание заставлял этих солдат и офицеров искать дорогу к партизанам, а не пытаться возвратиться в ряды советской армии.

Образующиеся партизанские отряды получали в лице отставших от своих частей военнослужащих ценные командные кадры и хорошо обученных военному делу людей, которые начинали составлять ядро этих групп. Затем такое готовое к ведению боевых действий войско начинало непрерывно пополняться за счет бежавших из-под конвоя военнопленных. Ведь для нормальной организации сопровождения растягивавшихся порой на многие километры колонн пленных у немецкого командования не хватало сил. В результате пленным зачастую не составляло особого труда, воспользовавшись подходящим случаем, бежать и начинать искать возможности дальнейшего существования, укрывшись в лесу.

Такой приток свежих сил к партизанам очень скоро начинал сказываться на планировании и осуществлении нападений, а также других боевых операций. Уже проведенные ими в июле 1941 года на путях снабжения 16-й германской армии диверсии и подрывы железнодорожных путей на отрезке между Псковом и Старой Руссой показали их возросший уровень тактических и технических умений.

Другие же партизанские группы, состоявшие в основном из числа отставших от своих частей солдат, сами врывались в достаточно крупные населенные пункты, атаковали в них немецкие штабы и устраивали поджоги. Так, 15 июля 1941 года из штаба 1-го батальона 59-го охранного полка 20-й моторизованной пехотной дивизии поступило следующее донесение: «Поджоги в городе Велиж со стороны отставших солдат ГПУ. Примерно 30 человек сначала спрятались в церкви, а затем 14 июля подожгли несколько зданий в центре города. Шестеро солдат были схвачены и расстреляны. Однако на следующий день загорелась деревообрабатывающая фабрика. Двоих пойманных солдат публично повесили» (NOKW 2417).

Естественно, что наряду с численным ростом в результате пополнения партизанских отрядов такими военными силами укреплялся и их костяк. Не случайно партизанский командир Г. М. Линьков в своих мемуарах «Война в тылу врага» отметил: «После первых крушений наши люди воспрянули духом, они почувствовали свою силу. Желание бить врага еще крепче овладело каждым из нас. Бойцы и командиры, прибывшие к нам из числа окруженцев, увидели, какие неограниченные возможности мы можем предоставить им для наверстывания упущенного времени в борьбе с фашистскими захватчиками».

Очень важный шаг на пути дальнейшего развития партизанской войны советское правительство сделало 10 июля 1941 года. Оно понимало, что для пробуждения воли к сопротивлению у всех советских граждан, активной борьбе против оккупантов необходимо немедленно задать конкретные четкие цели.

Поскольку придание отдельным акциям протеста организованного из центра характера, руководство ими и их координация с действиями регулярной армии первоначально не представлялись возможными (в большинстве случаев связь советской армии с партизанскими отрядами, как и между самими этими группами, вообще отсутствовала), в первую очередь усилия следовало сосредоточить на установлении такой связи, укрупнении отрядов, создании из них боеспособных частей и в конечном счете на подчинении партизанского движения единому руководящему и командному центру. Одновременно штабам оперативного руководства Красной армии необходимо было предпринять меры по поднятию боевого духа в рядах вооруженных сил.

Согласно решению советского Государственного Комитета Обороны от 10 июля 1941 года[61], на территории охваченных войной областей были созданы три Главных командования на трех стратегических направлениях, через которые должно было осуществляться централизованное управление оборонительной борьбой. Так, на северо-западном направлении, куда вошли Северный и Северо-Западный фронты вместе с краснознаменными Северным и Балтийским флотами, было образовано Главное командование под руководством К. Е. Ворошилова и члена Военного совета А. А. Жданова. Главное командование на западном направлении возглавили С. К. Тимошенко и член Военного совета Н. А. Булганин, а Юго-Западный и Южный фронты были подчинены Главному командованию во главе с С. М. Буденным и членом Военного совета Н. С. Хрущевым.

Для развития же партизанской войны было важно то, что этим Главным командованиям на их направлениях поручались также организация и руководство партизанским движением на занятой противником территории. При этом создаваемые при штабах фронтов центральные органы управления партизанской борьбой подчинялись 10-му управлению Главного политического управления РККА как единому направляющему центру.

В результате партизанское движение стало частью приложения усилий начальника ГПУ РККА (ранее называвшегося Главным управлением политической пропаганды Красной армии) генерала Л. З. Мехлиса, подчинявшегося в своей деятельности непосредственно Центральному комитету Коммунистической партии. Уже через несколько дней Л. З. Мех-лис издал распоряжение всем офицерам-политработникам Красной армии и Центральным комитетам советских республик, которым грозило германское вторжение, в котором содержались конкретные указания по мобилизации сил народного сопротивления и созданию партизанских соединений.

15 июля 1941 года начальник Управления политической пропаганды Северо-Западного фронта бригадный комиссар Рябчи доложил об исполнении полученных указаний и начале отдачи соответствующих организационных распоряжений. Всем действовавшим на фронте политическим комиссарам и членам коммунистической партии было приказано доказать свое лидерство и проявить образцовый боевой дух, а также установить связь с представителями местных органов компартии для совместного развертывания партизанского движения.

Согласно опубликованным в «Истории Великой Отечественной войны» данным, еще 27 и 29 июня 1941 года ЦК ВКП(б) приял решение о мобилизации и отправке на фронт коммунистов и комсомольцев. Каждый обком и райком обязывали в течение трех дней в соответствии с численностью их организаций отправить на фронт от 500 до 5000 коммунистов. Всего в первые три месяца войны на Западный, Северо-Западный и Южный фронты было отправлено 58 000 коммунистов.

Одновременно в самой Красной армии были предприняты различные меры по поднятию боевого духа и укреплению воли к сопротивлению у советских солдат. В частности, позади боевых порядков Северо-Западного фронта возникли перехватывающие линии частей НКВД, в задачу которых входило насильственное удержание солдат на их позициях в случае начала несанкционированного отхода. Об этом, в частности, сообщалось в докладе начальника германской полиции безопасности и СД об обстановке в СССР № 168 от 13 декабря 1941 года, где обращалось внимание на создание по приказу И. В. Сталина № 0019 заградительных отрядов численностью до роты позади каждого полка (NO 4533).

Подобное докладывалось и в разведсводке начальника разведки 6-й немецкой танковой дивизии от 23 июля 1941 года. В ней указывалось на предостережение, содержавшееся в приказе № 3 Главкома К. Е. Ворошилова о том, чтобы солдаты даже не думали «бежать от фашистских скотов». В приказе подчеркивалось, что каждому, кто оставит передовую, грозит наказание в виде смертной казни, поскольку «святая ненависть» обязывает, как говорил «великий Сталин», к тому, чтобы советская земля «стала могилой для гитлеровских фашистов» (NOKW 2115).

Кроме того, изданное верховным комиссаром Северо-Западного фронта бригадным комиссаром Рябчи наставление по организации и ведению боя свидетельствует о принятии энергичных мер по развертыванию партизанского движения. Его основные положения были повторены и в проекте полевого устава Красной армии 1944 года в разделе «Партизанская борьба». (Содержание «Инструкции по организации и деятельности партизанских отрядов и диверсионных групп» приводится в приложении № 3.)

В этих изданных политическим штабом Северо-Западного фронта, то есть военно-политической инстанцией достаточно высокого уровня, организационных приказах, первых четко сформулированных наставлениях по ведению боя в ходе партизанской войны в качестве первостепенной ставилась задача сформировать хотя бы по одной боевой единице в каждом районе. Наряду с таким отрядом следовало создать еще и диверсионную группу в составе нескольких мелких подразделений.

При этом диверсионные группы задумывались как тайные организации, в которых друг друга должны были знать только члены мелких подразделений, с тем чтобы в случае ареста одного из диверсантов не подвергать опасности всю группу. Причем за основу такого построения, скорее всего, была взята организация петрашевцев[62] ранних времен русского анархического движения, делившаяся на так называемые «пятерки». Такое построение для большевистской партии и ее революционной деятельности после 1905 года рекомендовал и В. И. Ленин.

Одновременно с учетом того, что каждый гражданин был обязан принимать участие в национальной обороне, истребительным батальонам после выполнения их первоначальной задачи приказали переходить к партизанской борьбе, отказав им в роспуске под угрозой строжайшего наказания.

В противоположность этому тогда же вышла директива (без даты, см.: Приложение № 4) гражданских властей Белоруссии, а именно Совета народных комиссаров и Центрального комитета Коммунистической партии Белоруссии, потребовавшая проведение самой широкой децентрализации и «разделения» ответственности. В пику содержавшимся в приказе командующего Северо-Западным фронтом требований, отражавших чисто военный подход к организации партизанской борьбы, в оккупированных областях стали распространяться листовки с призывом к гражданским органам управления опираться на традиционные представления о народном вооруженном сопротивлении. В них, в частности, говорилось:

«На каждом предприятии, транспортной организации, в каждом совхозе и колхозе образуются партизанские отряды из мужчин, женщин и из числа молодежи, способной выполнять задачи по защите народа…

Создание баз для размещения партизан является ответственным делом колхозов, которые должны обеспечить их запасами продовольствия и одежды. В соответствии со своим предназначением партизанам следует вооружаться за счет народных средств, то есть ружьями, гранатами, пистолетами, ножами, топорами, косами, вилами и канистрами с бензином…»

Наряду с этой директивой, однозначно предусматривавшей создание бесчисленного количества небольших групп заговорщиков, вышло и требование по образованию крупных партизанских отрядов, которые должны были делиться на общинные, районные, городские и сельские организации во главе с избранными советами штабами и командирами из числа офицерского резерва Красной армии или из рядов имеющих армейскую подготовку товарищей.

При этом в обоих указаниях обращает на себя внимание на удивление большая открытость как самой организации, так и порядка подчинения создававшихся партизанских отрядов. Их части и отделения, похоже, были связаны между собой только личным решением и индивидуальной инициативой их непосредственных командиров. Поэтому остается непонятным, каким образом обеспечивалось центральное руководство из Москвы этими отрядами и проводимыми ими боевыми операциями. Ведь снабжение каждой партизанской группы средствами радиосвязи тогда не представлялось возможным. Оно и позже ограничивалось поставкой радиостанций лишь крупным соединениям. К тому же создание системы оповещения и надежных каналов связи требовало достаточно много времени.

Высказанное же в приказе командующего Северо-Западным фронтом требование не ждать указаний «сверху» тоже предоставляло отдельным отрядам большую самостоятельность. Поэтому можно предположить, что к тому времени советское руководство продолжало рассматривать партизанскую войну как своеобразный эксперимент, результаты которого еще только следовало ожидать. Оно явно намеревалось вмешаться в ее развитие только после того, как военная или политическая целесообразность такой борьбы проявится в достаточно твердых формах.

Война против Советского Союза поставила немецких солдат на Востоке в такие условия, для которых были характерны особые психологические нагрузки, заметно отличавшиеся от тех, что имели место при применении обычных методов ведения боевых действий. Ожесточенность боев и невиданное до той поры упорство при оказываемом противником сопротивлении потребовали от войск поистине нечеловеческих усилий. К тому же на психике солдат негативно сказывались особенности страны с ее необъятными просторами.

К пониманию, что им приходится сражаться не на жизнь, а на смерть, с неимоверной силой, а именно с большевизмом, годами преподносившимся германской пропагандой как некая темная угроза, добавились собственные наблюдения проявлений не считавшегося ни с чем партийного господства, обрушившихся на страну и народ. Такие наблюдения, а также добавившиеся к ним впечатления от непостижимого самопожертвования советских солдат привели к появлению у немцев чувства нахождения в чуждой реальности, далекой от всех привычных условий.

Все это в скором времени воплотилось в одном названии – Восточный фронт, когда к осознанию собственной беспомощности и потерянности, сковывавших у солдат волю в бою, добавилось скрытое убеждение в том, что в этой стране с ее бесконечными просторами добиться выполнения поставленных целей и прийти к победоносному завершению войны невозможно. И сегодня, оглядываясь назад, при оценке поведения германских войск в Советском Союзе, эту психологическую составляющую не следует оставлять без внимания, ведь во многие решающие моменты она оказывала значительное влияние на действия того или иного солдата.

Уже в первые дни войны из различных немецких армейских частей стали поступать доклады о том, что позади их линий обороны стали находить изуродованных раненых, или о застреленных солдатах, отставших от колонн для ремонта грузовика. В частности, об этом говорилось в вечерней сводке начальника разведки 7-й танковой дивизии за 24 июня 1941 года (NOKW 2246), в обобщенной сводке офицера оперативного управления Генерального штаба в штабе 168-й пехотной дивизии за период с 22 июня по 30 июля 1941 года (NOKW 1911) и в донесении штаба 307-го полицейского батальона при 62-й пехотной дивизии от 30 июля 1941 года (LU 10, 16 d).

Тогда, без сомнения, речь шла об единичных случаях, которые вряд ли можно расценивать как проявление всеобщей народной воли к сопротивлению. Тем не менее, они сеяли в тыловых войсковых службах нервозность и чувство неуверенности в собственной безопасности. Соответственно ответные штрафные меры затронутых частей проводились под влиянием этих чувств – некоторые гражданские лица, отвечавшие за армейское имущество, были расстреляны. Однако такие единичные случаи и суровые наказания за них тогда еще не оказывали серьезного влияния на взаимоотношения между русским народом и немецкой армией.

С момента же, когда призыв советского руководства к организации и ведению партизанской войны стал общим достоянием, такие происшествия стали расцениваться иначе. И нужно признать, что тем самым первоначальные цели этого воззвания были достигнуты. Ведь немецкие войска и их службы безопасности, будучи убежденными в том, что широкие народные массы последуют за приказом Сталина, стали с напряжением и очень внимательно отслеживать любое возможное проявление воли к сопротивлению. Командные же инстанции приготовились немедленно сурово отвечать на любое противодействие.

К тому же армейское Верховное командование вначале явно запоздало с доведением до войск общепринятых норм поведения. Поэтому решение о принятии мер против проявлений гражданского неповиновения было отдано на откуп командующим и командирам армий, корпусов и дивизий. Соответственно карательные мероприятия сильно отличались друг от друга. Когда в середине июля 1941 года колонна автомашин 1-й немецкой пехотной дивизии в лесном районе возле белорусского населенного пункта Ляды подверглась нападению и была расстреляна гражданскими лицами, а несколько позже партизаны атаковали штаб еще одной пехотной дивизии, где во время боя погибли все служащие штаба во главе со своим командиром, многие дивизии предприняли самые жесткие меры по обеспечению своей безопасности.

В частности, как следует из донесения начальника разведки 6-й танковой дивизии вермахта от 26 июля 1941 года о принятии мер в отношении гражданского населения (NOKW 2123), во всех населенных пунктах, занятых частями этой дивизии, мужчины старше четырнадцати лет в период с 20.00 вечера до 6.00 утра были согнаны в определенные места и взяты под стражу. Если оказывалось, что кто-то из мужчин отсутствовал, а его местонахождение установить не удавалось, в качестве заложника арестовывался один из членов его семьи. Одновременно население предупредили, что в случае повторения нападений заложники будут расстреляны.

Взятие заложников из числа гражданского населения как предупредительная мера по обеспечению безопасности немецких гарнизонов было предписано штабами ряда армейских корпусов, в том числе и 51-го армейского корпуса. Причем заложников следовало отбирать из русских и евреев, а также коммунистов. Так, в приказе командира 51-го армейского корпуса № 8 от 8 июля 1941 года значилось: «Во всех гарнизонах старшими офицерами должно быть организовано взятие заложников: а) из числа русского и еврейского населения; б) из коммунистических кругов, со стороны которых ожидаются нападения» (NOKW 1629). Причем эти люди поступали в непосредственное подчинение начальников гарнизонов с предупреждением, что все они в случае любого враждебного проявления в отношении немецкой армии будут расстреляны.

Другая предупредительная мера касалась ограничения свободы передвижения населения, которому запрещалось без особого разрешения переходить из одного населенного пункта в другой. Вполне возможно, что поводом для этого послужил захваченный приказ Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко, в котором он указывал красноармейцам на возможность использования беспечности немецкого дорожного охранения, подчеркнув необходимость внимательного наблюдения за коммуникациями.

Так, в приказе № 8 командира кавалерийской бригады СС от 28 сентября 1941 года отмечалось: «…захваченный приказ Тимошенко указывает на глупость и беспечность немецких войск, проявляемые ими на отдыхе и на марше…» (LU 10. 3v). А в приказе командующего 6-й армией от 10 октября 1941 года относительно «поведения войск на Востоке» говорилось следующее: «…пленные русские офицеры с издевкой заявляют, что советские агенты без помех передвигаются по дорогам и обычно кормятся из немецких полевых кухонь…» (NOKW 309).

Вышесказанное подтверждает также и приказ № 8 командира 51-го армейского корпуса от 8 июля 1941 года, в котором запрещалось передвижение местных жителей из одного населенного пункта в другой и покидание ими своих жилищ с 21.00 вечера до 5.00 часов утра (NOKW 1629).

Поэтому еще одной и очень действенной предупредительной мерой стало осуществление контроля над передвижениями на дорогах и транспортный досмотр, что не только предотвращало нападения на войска, но и служило заметным сдерживающим фактором находившегося еще на стадии формирования партизанского движения. Об этом, в частности, сообщалось в разведсводке разведотдела штаба 28-го армейского корпуса от 8 февраля 1942 года, где подчеркивалось, что, по сведениям немецкого доверенного лица, такие меры очень не понравились советской стороне.

Командиры отдельных дивизий, особенно в зоне ответственности группы армий «Север», обязали солдат своих соединений осуществлять периодический обыск всех повстречавшихся им гражданских лиц на предмет наличия у них оружия и взрывчатых веществ. Так, в донесении разведотдела штаба 10-го армейского корпуса от 3 декабря 1941 года сообщалось, что всем немецким военнослужащим было предписано проверять документы у местных жителей, встреченных ими вне пределов населенных пунктов (NOKW 2035). А в докладе начальника разведотдела штаба 2-го армейского корпуса от 23 августа 1941 года отмечалось, что командованием организовано постоянное патрулирование позади передовых линий фронта и вдоль коммуникаций (NOKW 2067).

Патрульные из большого числа патрулей, которые стали курсировать позади линии фронта и вдоль путей подвоза, стали в первую очередь проверять на наличие оружия повозки с сеном и даже с закрытыми гробами, поскольку, по русским обычаям, покойников до места погребения принято везти в открытом виде. При этом следует отметить, что партизаны, использовавшие траурные процессии для перевозки оружия из одного населенного пункта в другой, объясняли закрытые крышки тем, что внутри находится умерший от инфекционной болезни. Кроме того, тщательной проверке подвергались и повстречавшиеся в лесах при сборе ягод женщины и дети как возможные связные с партизанами.

Вместе с тем вскоре выяснилось, что осуществить сплошной надзор за населением путем ограничения выхода жителей из своих населенных пунктов невозможно. Ведь приходилось отпускать из деревень женщин на поиски пропитания, а крестьян – для проведения полевых работ. Наблюдать же за ними постоянно не получалось. Поэтому, чтобы навести порядок в отношении таких лиц, местные и полевые комендатуры вскоре ввели специальные пропуска.

Так, в сводке разведотдела 8-й танковой дивизии от 5 августа 1941 года относительно принятия мер по обеспечению безопасности войск против нападений партизан и мелких подразделений окруженцев говорится, что в поисках оружия стало обращаться «особое внимание на досмотр повозок с сеном» и что партизаны начали маскироваться под работающих на полях крестьян и «переодеваться в женские одежды» (NOKW 2641). В донесении же подразделений полевой жандармерии СС при кавалерийской дивизии СС от 25 сентября 1942 года содержится доклад о введенных в течение 1942 года в различных районах строгих ограничениях, в частности, о запрете передвижений от одного дома к другому в населенных пунктах и о введении письменных разрешений комендантов на проведение полевых работ (LU 10, 16 а).

Можно привести также выдержки из донесения разведотдела 79-й пехотной дивизии о ходе выполнения директивы штаба 51-го армейского корпуса от 12 ноября и приказа по 6-й армии от 9 ноября 1941 года, где говорится о том, что, согласно полученным указаниям, решение о проведении карательных мероприятий стали принимать сами командиры, в том числе и относительно того, следует ли партизан, застигнутых на месте преступления, расстреливать или вешать (NOKW 1613).

Указание о пресечении передвижений местного населения по дорогам и об обязательном докладе о появлении в населенных пунктах сторонних лиц касалось в первую очередь цыган. Однако отсутствие соответствующих директив привело к появлению проблем с правильным к ним отношением. Так, 822-я полевая комендатура в зоне ответственности 281-й охранной дивизии в приказе от 12 мая 1942 года предписала подчиненным ей местным комендантам относиться ко всем цыганам как к партизанам и их расстреливать.

В результате на основании этого приказа комендатура города Новоржев 23 июня 1942 года расстреляла 128 цыган. Однако поскольку эта акция, исполненная 714-м подразделением тайной полевой полиции, противоречила распоряжению командующего группой армий «Север» № VII-1045/41 от 21 ноября 1941 года, 822-й полевой комендатуре через штаб 281-й охранной дивизии было предписано отменить свой приказ и отныне относиться к цыганам в соответствии с распоряжением командующего. В нем же значилось, что цыгане не являются партизанами и перед принятием к ним мер надлежит сначала установить их деятельность в качестве непосредственных участников партизанского движения или его пособников (NOKW 2072).

А вот меры, предписывавшие вновь назначенным старостам в обязательном порядке докладывать обо всех появившихся в их селе чужаках и проводить строгую регистрацию местных жителей, оказались весьма действенными. Вместе с тем они были надежными только в том случае, если в каждом населенном пункте удавалось выявить настоящих противников советской власти и привлечь их на сторону немцев. Однако эти усилия зачастую наталкивались на отсутствие взаимопонимания вследствие недостатка необходимого пропагандистского материала.

Так, в сводке 1-го батальона 59-го охранного полка 20-й пехотной дивизии вермахта от 17 июля 1941 года отмечалось: «…Особенно тормозит наши усилия, в отличие от предыдущих военных кампаний, отсутствие в достаточном количестве листовок и афиш… Из солдат практически никто не владеет местным языком… Если бы мы располагали соответствующими листовками, то нам бы удалось убедить население не принимать участия в диверсиях и поддержать мероприятия, проводимые Германией» (NOKW 2417).

Некоторые немецкие части пытались привлечь враждебно настроенных по отношению к советской власти жителей к разведывательной деятельности за денежное вознаграждение. При этом сами инстанции, вводившие подобные меры, не были убеждены в том, что выплата денежных премий за политическое сотрудничество и оказание соответствующих услуг перевесит груз вбитых в головы советских граждан политических идей. В этом плане интерес представляет донесение разведотдела 6-й танковой дивизии от 23 июля 1941 года относительно попыток привлечь на свою сторону враждебно настроенных к Советам граждан в деревнях, которым предлагалось за вознаграждение в 500 рублей раскрыть местонахождение партизан (NOKW 2115). Подобное содержится и в обобщенной сводке о ходе борьбы с партизанами за август-сентябрь 1941 года штаба 3-й немецкой танковой группы относительно привлечения в качестве осведомителей за вознаграждение лиц из числа местного населения (NOKW 678).

Вместе с тем следует признать, что многие военные инстанции с самого начала войны пытались наладить отношения с местными жителями, чтобы добиться настоящего с ними замирения. Однако этому в значительной степени мешали не столько проявления растущего стремления к сопротивлению, сколько творимые СД от имени немецкого народа массовые расправы и убийства граждан еврейской национальности, что вызывало у людей отвращение и страх.

Распространению страха среди местного населения способствовало и введение коллективного наказания ни в чем не повинных граждан за вылазки партизан, что приводило только к росту партизанского движения. В этой связи соответствующим военным инстанциям следовало бы сохранить за собой право оценки, насколько способствовали снижению воли к сопротивлению и созданию основ для взаимопонимания, а также доверия к немцам со стороны местного населения такие мероприятия, как расклеивание в зоне ответственности группы армий «Центр» на стенах объявлений с угрозами сжечь в радиусе четырех километров от места нападения партизан все населенные пункты и повесить всех мужчин. Подобное пытались внедрить и в других группах армий. Так, о распоряжении расклеить объявления с таким же содержанием, полученном из штаба 41-го моторизованного корпуса группы армий «Север», упоминается, в частности, в развед-сводке от 23 июля 1941 года разведотдела 6-й танковой дивизии вермахта (NOKW 2115).

Тем не менее против подобной тенденции утвердить господство Германии лишь только угрозами и террором были направлены директивы командования 2-й армии в Северной Украине по укреплению своих тылов. В них, наряду с распоряжением о подавлении в зародыше любого проявления пассивного или активного народного сопротивления, содержалось также напоминание о том, что поведение войск, строжайшее соблюдение ими принципа справедливости и законности являются лучшим средством пропаганды в немецких интересах. Причем под справедливостью подразумевалось не только корректное обращение с населением, но и воздержание от реквизиций, а также оплата всех оказываемых местными жителями услуг.

Командование отдельных немецких армий понимало, что от впечатления, которое произведут немецкие войска в первые недели оккупации, будет зависеть успех дальнейшего умиротворения. Поэтому оно стимулировало такие мероприятия, которые могли бы способствовать укреплению взаимного понимания между армией и местным населением. В частности, было предложено, чтобы наряду с оказанием взаимопомощи в местах расквартирования находившихся на отдыхе войск организовывались совместные с местными жителями сельские вечеринки, чтобы личным примером убедить народ в необходимости поддержать немецкую борьбу.

В этой связи показательной является директива о военном суверенном праве, обеспечении безопасности и управлении на завоеванных территориях восточнее Днестра штаба 11-й армии вермахта № 472/41 от 3 августа 1941 года, в которой говорится: «Лучшей пропагандой является строжайшее соблюдение принципа справедливости» (NOKW 2303).

Согласно этим указаниям, помощниками немецкой военной администрации в качестве совещательного органа должны были стать комитеты из числа местных жителей. Предполагалось, что совместно с армейскими инстанциями они смогут решить все управленческие вопросы и проблемы, связанные с заготовками на зиму.

Подобный настрой звучит и в изданном примерно в то же время приказе командующего тыловым районом группы армий «Юг». В нем также в качестве отправной точки в решении поставленных задач рассматривалось поведение отдельных солдат. Им строжайше запрещалось принимать участие в еврейских погромах, а охранным дивизиям, полевым и местным комендатурам предписывалось любым способом «пресекать бесчинства одной части населения в отношении другой», поскольку закон Линча в покоренной стране применяться не должен. Здесь уместно будет напомнить о раздававшихся в то время жалобах органов СД, в которых высказывалось сожаление, что местное население не хочет принимать участия в преследованиях евреев.

При этом было ловко использовано прежнее распоряжение Гитлера о наказании солдат, допустивших проступки в отношении населения покоренной страны, благодаря которому удалось парировать ссылки соответствующих служб на известный гитлеровский указ. В частности, в приказе командующего тыловым районом группы армий «Юг» № 1125/41 от 29 июля 1941 года утверждалось: «Фюрер в своем указе, относящемся к данному вопросу, в ходе боевых действий в интересах обеспечения безопасности вермахта однозначно предоставил войскам право принимать самые решительные меры в отношении враждебно настроенного гражданского населения. Однако своевольные насильственные поступки против него в покоренных областях являются настоящим произволом. Поэтому, если солдаты покусятся на жизнь и имущество беззащитных жителей, уголовное преследование на этих территориях должно быть полностью соблюдено. Начальники же, которые не в силах этого предотвратить, занимаемой должности не соответствуют» (NOKW 1620).

Нечто подобное содержалось и в других приказах. Так, в приказе командующего 580-м тыловым районом, записанном в журнале боевых действий № 15 за период с 1 по 30 сентября 1942 года, в противовес объявленного Гитлером освобождения от ответственности значилось: «…Необходимо завоевать доверие к германскому руководству. За допущенные отдельными военнослужащими вермахта оплошности их следует строжайшим образом наказывать» (NOKW 2181).

Совсем другое записано в отчете начальника германской полиции безопасности и СД о деятельности подчиненных ему сил и об обстановке в СССР № 6 от 25 ноября 1941 года: «…Как и прежде, следует признать, что население воздерживается от участия в акциях против евреев. Оно жалуется на них, но внести свой вклад в организацию погромов не готово» (NO 2656). Ему вторит такой же отчет за № 2 (NO 2652) и доклад о произошедших событиях № 133 от 14 ноября 1941 года, в котором отмечается: «Население участия в расстрелах евреев практически не принимает» (NO 2825).

Немецким органам военного управления было совершенно ясно, что ни угрозы массовых расправ, ни скудные возможности оказания психологического воздействия на население не дадут желаемых быстрых результатов по умиротворению жителей в германском тылу. Ведь все немецкие усилия оказывались если не бесполезными, то малоэффективными до тех пор, пока не были устранены проблемы с установлением тотального контроля над завоеванными областями, а также полного разоружения в них гражданского населения и остатков разбитых советских воинских частей. Однако для решения таких задач ни у тыловых служб фронтовых соединений, ни у частей полиции и охранных войск не хватало сил. К этому добавлялись и другие кризисные явления, которые повсюду возникали там, где проявлялись последствия подготовки к проведению молниеносной войны.

Поэтому для очистки и обеспечения безопасности армейских тылов в распоряжение командующих выделили девять охранных дивизий, каждая из которых состояла из пехотного полка повышенной боевой готовности и полка из ополченцев трех– или четырехбатальонного состава. Из этих девяти дивизий семь были оснащены дополнительным моторизованным полицейским батальоном. Кроме того, в группе армий «Север» дополнительно действовали охранный полк из велосипедных отрядов и полицейский полк. Группе армий «Центр» придали еще охранный полк в качестве общего резерва, а группа армий «Юг» для обеспечения безопасности своих тылов сверх того располагала несколькими охранными бригадами союзных, в первую очередь венгерских, войск.

Такое деление было определено в документе Главного командования сухопутных сил «Структура военного времени действующей армии» от 15 июня 1941 года (NOKW 2079). Интересен также материал, содержащийся в труде «Сухопутная армия Германии 1939–1945 годов» генерал-лейтенанта Буркхарта Мюллер-Гиллебрандта, который сообщает, что каждой из девяти охранных дивизий, выделенных для действий на территории России, придали по одному усиленному пехотному полку из состава трех расформированных дивизий третьей мобилизационной волны. Эти дивизии находились в подчинении управления обер-квартирмейстера (начальника тыла) и распределялись среди командующих тыловыми районами следующим образом: 207, 281 и 285-я охранные дивизии были переданы группе армий «Север», 213-я охранная дивизия 6-й армии, 221-я и 286-я охранные дивизии 4-й армии, 403-я охранная дивизия 9-й армии, 444-я и 454-я охранные дивизии 17-й армии.

В принципе эти девять охранных дивизий были равномерно распределены между тремя группами армий, каждой из которых придали по три такие дивизии. Планом их боевых действий предусматривалось, что одна из них обеспечивала прикрытие главного пути снабжения войск группы армий, тогда как остальные две дивизии развертывались по обеим сторонам основной линии продвижения, создавая опорные пункты в городах и крупных населенных пунктах.

К особым задачам этих дивизий относилось обеспечение безопасности дорог и путей снабжения войсковых частей, располагавшихся на флангах армейских групп. Однако, поскольку хорошо вооруженные и в большинстве своем имевшие фронтовой опыт пехотные полки охранных дивизий придерживались как силы быстрого реагирования, несение охранной и патрульной службы по большей части возлагалось на батальоны ополченцев, обучение которых и было направлено на исполнение этих обязанностей – обеспечение безопасности мест расквартирования войск, складов и аэродромов, охрану военнопленных и очистку населенных пунктов от отбившихся от своей части солдат противника.

К этому добавлялось несение патрульной службы совместно с подразделениями военной полиции. Непосредственно перед началом русской военной кампании из состава запасной армии были созданы четыре дополнительные охранные бригады из призывников 16-й волны, имевшие следующую организационную структуру: штаб и три пехотных полка по два батальона четырехротного состава в каждом. Их задача заключалась в охране пленных и обеспечении безопасности в Польше. Первоначально они находились в подчинении командующего запасной армией.

В противоположность этому пехотные полки быстрого реагирования рассматривались в качестве подвижных резервов на случай возникновения крупных беспорядков. Однако очень часто командование групп армий использовало их для быстрого закрытия образовывавшихся брешей на угрожаемых участках фронта. К тому же очень скоро выяснилось, что они оказались не в состоянии решать сложные задачи по обеспечению порядка в тылу и очищению завоеванных областей.

Вдобавок к вопросам по охране чисто военных объектов вскоре добавились еще и специфические задачи, которые возникли в связи с экономической эксплуатацией покоренных территорий. Ведь места хранения запасов, образовавшихся после сбора урожая, и машинные парки все чаще становились объектами нападения мелких партизанских групп. Поэтому для их охраны возникла настоятельная необходимость в дроблении сил на небольшие команды, вследствие чего об очистке территории от остатков войск Красной армии или проведении наступательных операций против партизанских отрядов первоначально нечего было и думать. К тому же дополнительные серьезные трудности возникли из-за того, что для скорейшего решения целей данного военного похода армейское командование собирало максимум сил и на длительный срок привлекало боеспособные части охранных войск для ведения боевых действий на фронте.

Достаточно бросить лишь беглый взгляд на положение группы армий «Центр», которая с самого начала воевала в самых сложных областях, чтобы понять, в насколько сложной ситуации оказалось большинство частей охранных войск этой группы армий. Ведь по состоянию на 1 октября 1941 года занимаемая площадь ее тылов достигла уже свыше 200 000 квадратных километров. Для обеспечения же их безопасности на столь огромной территории в распоряжении командования группы армий имелось всего три охранные дивизии и две вновь сформированные, состоявшие из пожилых солдат, 707-я и 339-я пехотные дивизии, в каждой из которых было лишь по два пехотных полка, а также бригада СС. При этом в задачу лишь одной 707-й пехотной дивизии с ее двумя полками и ротой снабжения входила охрана территории, площадь которой составляла почти 50 000 квадратных километров.

С такими же трудностями столкнулась и 9-я армия, в тыловом районе которой на площади примерно в 10 000 квадратных километров насчитывалось более 1500 сел и колхозов. В то же время для решения всех охранных задач, не считая личного состава тыловых штабов, в распоряжении командования армии находилось всего 16 рот с 80–90 солдатами в каждой, то есть в общей сложности менее 1400 человек. После же ухода войск, располагавшихся в долговременных оборонительных сооружениях и местах дислокации, для несения патрульной службы и подавления партизан у армии осталось всего 300 человек.

В этой связи определенный интерес представляет донесение № 17236/15 от 22 сентября 1941 года командующего 582-м тыловым районом 9-й армии, которое приводит в своем труде «Сухопутная армия Германии 1939–1945 годов» Буркхарт Мюллер-Гиллебрандт: «Охранная дивизия типовой организации должна состоять из: командования дивизии, взвода связи, полевой комендатуры, сил быстрого развертывания, состоящих из одного пехотного полка со штабом, взвода связи, саперного взвода, взвода самокатчиков, трех батальонов по три роты в каждом (12 пулеметов, 3 миномета, 150 велосипедов), роты с 12 станковыми пулеметами и 6 средними минометами, противотанковой роты (12 противотанковых пушек калибром 37 мм), роты пехотных орудий (6 пушек), артиллерийского дивизиона (3 батареи), подразделения обеспечения, приданные саперные и строительные подразделения, вооруженные французским или иным трофейным оружием».

Вполне понятно, что армия, вынужденная отвлекать боеспособные части охранных войск от решения основных задач для привлечения их к боевым действиям на фронте, со своей стороны сама по возможности старалась принимать участие в операциях по обеспечению безопасности, не ограничиваясь районами своей оперативной ответственности. При этом в первую очередь внимание обращалось на рассеянные остатки разбитых советских воинских частей, которые сильно затрудняли быстрое умиротворение завоеванных областей.

С одной стороны, они совершали нападения непосредственно на небольшие подразделения вермахта, снимая часовых и убивая немецких солдат, находившихся на отдыхе, а с другой – на пункты сбора продуктов питания, колхозы, молокозаводы и даже на население, вынуждая его поделиться продовольствием и расправляясь с жителями за полученный отказ.

Вначале немецкой стороне было непонятно, как надлежит квалифицировать эти остатки советских воинских частей и как с ними обращаться. Поэтому соответствующие армейские инстанции обратились за разъяснениями в Главное командование сухопутных сил, что отчетливо просматривается из документа № 725/41 от 18 сентября 1941 года начальника отделения контрразведки штаба 16-й армии относительно предписания № 1678/41 от 13 сентября 1941 года, полученного из штаба главнокомандующего сухопутными силами вермахта (NOKW 3491).

Поскольку 19 июля 1941 года советское правительство передало через шведов правительству рейха послание о своей готовности соблюдать положения гаагской Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года, женевского протокола «О запрещении применения на войне удушливых, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств» 1925 года и женевской Конвенции об обращении с военнопленными 1929 года и поскольку германская сторона этих положений придерживалась, то защитные нормы международного права стали распространяться и на группы из остатков разбитых советских воинских частей. По крайней мере, такой вывод напрашивается из содержания разведсводки от 25 августа 1941 года начальника разведки 72-й немецкой пехотной дивизии (NOKW 3553).

Вместе с тем в особых условиях ведения войны на Востоке было достаточно трудно определиться, относятся ли эти остаточные подразделения к только что разоруженным немецкой армией советским боевым частям, которые, воспользовавшись подвернувшимся моментом, снова взялись за оружие, или нет. Тем не менее Главное командование сухопутных сил попыталось разрешить столь сложный правовой вопрос, издав 13 сентября 1941 года указ № 1678/41 «Бои за линией фронта». В нем главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич выразился на этот счет следующими словами:

«Солдаты русских боевых групп, которые под ответственным командованием офицеров настроены продолжать выполнение поставленной перед ними боевой задачи, оказавшись во время сражения позади нашей линии обороны, в случае если они не пали в бою, заслуживают при их пленении обращения как с военнопленными. Однако, если русские солдаты после окончания боев своими частями вылезут из укрытий, соберутся вновь в отряд, возьмутся за оружие и без связи со своей воинской частью по своему усмотрению нападут на наши тыловые коммуникации, то их следует рассматривать как партизан.

Решение об оценке действий русских солдат в зависимости от тактической обстановки в каждом случае возлагается на войсковых командиров и командующих» (NOKW 1167).

В заключительном же положении данного разъяснения содержится требование, чтобы понятие «партизан» применялось для всех подразделений и групп из советских солдат, переодевшихся в гражданскую одежду и выполнявших задачи, характерные для ведения «народной войны». Таким образом, в результате переложения ответственности за обхождение с этими силами противника на отдельных командиров, которые могли принимать решения в зависимости от их личной оценки тактической целесообразности, этим указом в целом предписывалось то, что и без того практиковалось.

Вместе с тем от командных инстанций вермахта не могло укрыться то обстоятельство, что в подавляющем большинстве советскими солдатами двигало отнюдь не фанатическое стремление продолжать боевые действия и не желание вести независимую жизнь бандитов. По большей части в основе их поведения лежал элементарный страх, ведь советская пропаганда, особенно в рядах Красной армии, постоянно утверждала, что немцы расстреливают всех военнопленных. К тому же они боялись умереть с голоду в пересыльных лагерях, чему население действительно часто становилось свидетелем. Поэтому такой судьбе советские солдаты предпочитали неизвестность и трудности жизни в подполье. Не случайно в донесении разведотдела штаба 3-й танковой группы от 9 сентября 1941 года говорилось о необходимости раздачи военнопленным сигарет и продуктов питания на глазах у местных жителей, «чтобы устранить страх» у отбившихся от своих частей советских солдат перед добровольной явкой в соответствующие немецкие инстанции (NOKW 688).

Между тем после окончания боевых действий часть советских солдат под видом гражданских лиц осела в различных населенных пунктах. Другие же зарегистрировались в немецких комендатурах как политические заключенные, бежавшие от гонений советского режима, о чем, в частности, сообщалось в отчете о проделанной работе и о складывавшейся обстановке начальника германской полиции безопасности и СД № 6 от 25 ноября 1941 года (NO 2656).

В то же время представлявшееся первоначально необходимым выявление силами полиции и имперской безопасности «ушедших в подполье» подразделений советской армии, которых рассматривали как наиболее опасных инициаторов создания партизанских отрядов, на деле оказалось весьма неудачным мероприятием, имевшим далекоидущие последствия. Дело заключалось в том, что этим осевшим в селах переодевшимся в гражданскую одежду солдатам, если им не удавалось доказать, что они являются дезертирами, грозил расстрел. Так, в приказе № 15 штаба 56-й пехотной дивизии от 12 июля 1941 года значилось: «…Солдат, переодевшихся в гражданскую одежду (опознаваемых по короткой стрижке), после установления их как красноармейцев надлежит расстреливать. Дезертиры составляют исключение…» (NOKW 1458). Поэтому после столь опасных попыток затеряться среди местных жителей и начать мирную жизнь оставшиеся из них в большинстве своем предпочитали укрыться под спасительными покровами леса.

К тому же после прекращения боев на передовой населению под страхом строжайшего наказания запрещалось принимать у себя красноармейцев, ухаживать за ними и снабжать их продуктами питания. За такие действия, в которых немецкие инстанции были склонны видеть только пособничество партизанам, жителям грозил расстрел, что в большинстве случаев приводилось в исполнение. Так, в отчете штаба 16-й армии о боевых действиях за период с 22 июня по 21 декабря 1941 года содержится следующая запись: «…Медсестра Регина Анштая расстреляна за уход за спрятавшимися красноармейцами и владение немецкими наручными часами». В нем приводились и другие подобные примеры (NOKW 2088).

В одном из расклеенных в населенных пунктах настенных объявлений, согласно отчету начальника контрразведки штаба командующего тыловым районом группы армий «Юг» № 1125/41 от 29 июля 1941 года о принятых мерах по умиротворению оккупированных областей, отставшие от своих частей советские солдаты призывались явиться до 8 августа 1941 года в ближайшую инстанцию вермахта. В нем содержалось и предупреждение о том, что после этого срока каждый задержанный красноармеец будет рассматриваться как партизан (NOKW 1620).

В проведенной же акции по распространению листовок в зоне ответственности группы армий «Центр» последним и окончательным сроком добровольной явки называлось 10 сентября, тогда как во всех областях западнее Днепра – 15 сентября 1941 года. Так, в листовках, выпущенных по распоряжению начальника контрразведки штаба 4-й армии вермахта от 28 августа 1941 года, говорится о том, что «начиная с 11 сентября 1941 года все схваченные за линией фронта красноармейцы будут рассматриваться как партизаны, независимо от того, будет ли на них надета военная форма или гражданская одежда…» (NOKW 1564). Аналогичная запись содержится и в приказе командира кавалерийской бригады СС № 4 со сроком 16 сентября 1941 года (LU 10.3 v), а в донесении командующего 584-м тыловым районом от 5 сентября 1941 года «отмечается массовая явка отставших от своих частей красноармейцев в соответствии с установленными сроками» (NOKW 2156).

Вместе с тем даже сами немецкие инстанции, установившие эти сроки, не высоко оценивали шансы их исполнения. Поэтому, например, в середине сентября 1941 года штаб группы армий «Центр» разослал по дивизиям новый приказ, в котором предписывалось и впредь рассматривать явившихся в соответствующие инстанции советских солдат как военнопленных. На этот приказ указывает, в частности, запись от 16 сентября в журнале боевых действий штаба 52-й пехотной дивизии за период с 20 августа по 30 сентября 1941 года (NOKW 1858).

Иначе, однако, обстояло дело в группе армий «Юг». Так, в ноябре 1941 года командующий ее тыловым районом выступил против того, чтобы задержанных в глубоком тылу красноармейцев продолжали расценивать как военнопленных и отправлять в пересыльные лагеря, подчеркнув, что к ним следует относиться как к партизанам. Соответственно в распоряжении начальника контрразведки штаба командующего тыловым районом группы армий «Юг» № 2338/41 от 9 ноября 1941 года указывалось: «Тыловой район никак не связан с зоной боевых действий армий. Поэтому тот, кто в нем возьмется за оружие, является не солдатом, а партизаном, с которым надлежит обращаться соответствующим образом» (NOKW 1718).

При этом довольно ясную картину об интенсивности проводимых в то время мероприятий по очистке территории, находившейся в зоне ответственности армий и командующих их тыловыми районами, дает донесение о боевых действиях командующего 582-м тыловым районом штабу 9-й армии группы армий «Центр» от 2 октября 1941 года. В нем докладывается, что за период с 17 августа по 27 сентября 1941 года было задержано в общей сложности 2519 партизан и советских солдат, из которых 2121 человека отправили в лагерь для военнопленных, а 398 расстреляли как партизан и комиссаров (NOKW 1536).

Несмотря на интенсивные мероприятия по обеспечению безопасности германских войск на оккупированной территории, быстро растущее число налетов и нападений партизан свидетельствовало о том, что жизненно важные центры партизанского движения оставались незадетыми. В то же время беспечность и небрежность не привыкших к такого рода угрозам немецких солдат, их общее негативное отношение к участию в специальных мероприятиях, считавшихся ими позорными, только облегчали действия партизанских отрядов, а нередко вообще являлись причиной дерзкого поведения партизан.

Такое состояние дел лучше всего отражают изданные уже в 1942 году через посольства союзных СССР стран обобщенные донесения отдельных партизанских командиров. При этом в их содержании, разумеется, необходимо отделять пропаганду от изложения реального положения вещей. Ведь, несмотря на пропагандистское приукрашивание, в них часто честно говорится о тех больших препятствиях и трудностях, с которыми эти командиры столкнулись при создании партизанских отрядов.

В частности, в лондонском издании «Советские военные новости»[63] один из украинских партизанских предводителей о событиях июля 1941 года излагает следующее: «…Мы лежим позади захватчиков, находясь в засаде в зарослях кустарника на берегу реки, и наблюдаем, как мимо нас проходят немецкие и румынские части. Наше подразделение состоит из пяти человек, на которых приходится всего две винтовки».

Вскоре, осуществив многочисленные нападения на отставших от своих маршевых колонн румынских солдат, эта группа существенно пополнила свой арсенал. Через месяц она выросла на 39 человек и смогла подвести первые итоги своей деятельности.

«Прошел месяц, – пишет тот же партизанский командир. – Первые четыре человека, которые вместе со мной основали этот отряд, теперь стали командирами отделений. Что же касается оружия, то его у нас стало так много, что мы смогли бы запросто вооружить еще пять таких отрядов. Особое внимание нами уделяется наблюдению. У нас 25 разведчиков, каждый из которых вооружен пистолетом и автоматом. В течение месяца мы уничтожили 259 румынских и немецких солдат, среди них – 17 офицеров…

Важнейшей задачей, решение которой взяли на себя люди, оставшиеся за линией фронта, являлось нападение на штабы противника. Как только штаб немецкой воинской части располагался в каком-либо селе, подробная достоверная информация об этом передавалась местным партизанам. Затем с наступлением ночи они, как тени, подкрадывались к штабу и через окна забрасывали его ручными гранатами».

Наиболее подходящими целями нападений партизан являлись небрежно или слабо охранявшиеся места расквартирования войск, о чем им сообщали располагавшиеся в селах наблюдатели. Так, в уже упомянутой публикации можно прочитать: «Подобным образом были атакованы места расположения немецких войск вблизи деревни Троицкое Смоленской области. Когда разведчики установили, что немцы заимели обыкновение ложиться спать в большом сарае, партизаны под командованием школьного учителя ворвались в деревню, застрелили часовых и забросали сарай ручными гранатами. Учитель сам бросил несколько бутылок с зажигательной смесью на крышу этого сооружения. Попытавшихся вырваться наружу немцев встречали пулеметным огнем и всех их убили.

Если успех подобных нападений обеспечивало слабое охранение населенных пунктов, то одиночно следовавшие по дорогам на мотоциклах связные вообще являлись ценной и почти беззащитной целью. Пользуясь своим численным преимуществом, партизаны нападали на них и нередко захватывали важные документы. Однако и колонны автомашин от нападений застрахованы не были, особенно тогда, когда плохо соблюдались постоянно рекомендуемые меры по обеспечению безопасности движения. Наглядным примером таких происшествий может служить случай, описываемый тем же предводителем партизан:

«Как-то раз немецкая транспортная колонна следовала в направлении фронта. Дело было летом, и солдаты сильно страдали от стоявшей жары. Поэтому у одного из озер они остановились и, выставив часовых, бросились в воду, чтобы освежиться. Наблюдавшие за этим спрятавшиеся партизаны внезапно напали на часовых, убили всех купавшихся немцев и после осмотра сожгли девять грузовиков».

Оказалось, что столь желаемая короткая передышка от нахождения на передовой в партизанских областях превращалась в смертельную опасность. Поэтому назрела настоятельная необходимость предупреждать об этом часто ничего не подозревающих солдат. Уже вскоре после начала войны штабы отдельных дивизий были вынуждены издавать особые правила обеспечения безопасности войск.

Так, в изданных 5 августа 1941 года штабом 8-й танковой дивизии «Общих положениях по обеспечению безопасности войск от налетов партизан и отставших от своих частей подразделений противника» в случае нападения партизан солдатам строго запрещалось покидать автомашины, а водителям предписывалось немедленно давать полный газ и уводить машины в безопасное место. После этого водительскому персоналу приказывалось занимать оборону поблизости от своих автомобилей (NOKW 2641).

Одновременно возникла необходимость в предупреждении войск о возможности появления партизан, переодетых в немецкую форму. При этом выяснилось, что зачастую под немецкой униформой они носили русскую форму, чтобы в случае необходимости, быстро сбросив с себя немецкую одежду, предстать в качестве красноармейцев.

Особенно тщательные меры по обеспечению безопасности своих войск пришлось принимать штабу 12-го армейского корпуса, действовавшего в составе группы армий «Центр» и вынужденного отдать приказ подчиненным частям о создании районов заграждений, особенно вокруг железнодорожных сооружений и линий связи. Подобные защитные мероприятия приходилось принимать и другим объединениям и соединениям вермахта. Причем любое гражданское лицо, как следует из приказа по 52-й пехотной дивизии № 401/41 от 16 сентября 1941 года, встреченное в запретной зоне и не занятое полевыми работами неподалеку от своего села в соответствии со специальным разрешением, подлежало расстрелу без предварительного окрика (NOKW 1858).

Одновременно фронтовым частям пришлось усилить охрану передовых позиций, поскольку выяснилось, что молодые люди обоего пола практически беспрепятственно пересекали линии немецкой обороны и оказывались на стороне Красной армии, с тем чтобы доложить о сделанных в германском тылу наблюдениях. Причем назад они нередко возвращались в сопровождении лиц, имевших задание сформировать в оккупированных областях партизанские отряды. Так, в приказе штаба 12-й пехотной дивизии № 65 от 1 ноября 1941 года говорилось: «…Воспрепятствовать силой оружия прохождению гражданских лиц через передний край оборонительной полосы» (NOKW 2068). О подобном свидетельствует и запись в донесении о боевых действиях офицера контрразведки 11-й пехотной дивизии за период с 15 октября по 5 декабря 1941 года (NOKW 2418).

Практически исчерпывающую картину доверчивости немецких войск демонстрирует приказ командующего 6-й армией от 9 ноября 1941 года, в котором он был вынужден запретить солдатам проводить ночи поодиночке в не занятых германскими частями населенных пунктах. В нем же подчеркивалась необходимость обязательного выставления часовых небольшими подразделениями, а водителям предписывалось проезжать через лесные массивы только в составе колонн. Шоферам же одиночных машин приказывалось делать остановку в последнем занятом немецкими войсками населенном пункте до наступления темноты (NOKW 1321).

В зависимости от тактической обстановки отдельные части сухопутных сил при принятии необходимых мер по обеспечению своей безопасности опробовали различные возможности преследования партизан. Вскоре, как свидетельствует донесение офицера контрразведки 8-й танковой дивизии от 5 августа 1941 года, опыт показал, что залогом успеха борьбы с ними является тщательная разведка мест сбора партизан и их молниеносное оцепление (NOKW 2641).

В целом действенным средством препятствования образованию партизанских отрядов считалось распределение воинских частей на максимально возможной территории, внезапное появление небольших подразделений в не занятых войсками населенных пунктах и неожиданная перепроверка местных жителей. При этом особую проблему в обеспечении безопасности, начиная с октября 1941 года, создавала железнодорожная линия, шедшая вдоль Днепра от Фастова через Кременчуг на Днепропетровск.

Подрыв на ней железнодорожных путей достиг такого размаха, что 1 октября 1941 года командующий тыловым районом группы армий «Юг» был вынужден приказать 454-й охранной дивизии взять заложников и арестовать всех мужчин, не зарегистрированных в населенных пунктах, располагавшихся вдоль этой линии. В случае продолжения повреждения рельс эти заложники должны были быть повешены вдоль железнодорожного полотна. Кроме того, он приказал создать полосу патрулирования шириной от одного до двух километров по обе стороны этой железной дороги и убрать из нее всех гражданских (NOKW 2592).

По данным бывшего офицера вермахта Германа Теске, руководившего после войны военным архивом в Кобленце и написавшего книгу «Серебряное зеркало», с 22 июня по 16 сентября 1941 года в немецком тылу русские разрушили 447 железнодорожных мостов и подорвали рельсы в 250 местах. 117 мостов было взорвано позади группы армий «Центр» и 141 – в зоне ответственности группы армий «Юг». Причем в большинстве случаев это сделали красноармейцы.

Достаточно полное представление о структуре, численности и тактике действий одного партизанского отряда в Восточной Украине дает отчет 444-й охранной дивизии о проведенных операциях в октябре 1941 года. В нем сообщается, что в первых числах октября стало известно о появлении в заболоченном районе нижнего течения Днепра западнее города Никополь партизанского отряда численностью от 500 до 600 бойцов. Уже 8 октября из штаба 11-й армии в дивизию поступил приказ сменить стоявшую возле Никополя бригаду СС, а затем очистить территорию от партизан. Одновременно ей передали двух русских в гражданском, дезертировавших из этого партизанского отряда, которые могли дать подробные сведения о месте его сосредоточения.

Из показаний этих якобы принужденных к вступлению в партизаны местных жителей в штабе дивизии смогли составить четкую картину о состоянии дорог в заболоченном районе, командовании и численности партизанского отряда, а также о его связях с Красной армией. 15 октября части дивизии окружили заболоченную территорию, составлявшую 35 километров в ширину и 20 километров в глубину, а 18 октября начали саму операцию. Однако очень скоро наступавшие немецкие войска поняли, что их боевая задача партизанам, по-видимому, известна.

Согласно донесению штаба дивизии, 13-летний мальчик пробрался через немецкие посты и сообщил партизанам о том, что 2500 немецких солдат обложили остров на болоте. О дальнейшей судьбе этого лазутчика штаб дивизии доложил следующее: «В самом начале боевых действий он наступил на мину, был доставлен на командный пункт дивизии, где и умер, не приходя в сознание».

Вскоре после начала атаки, осуществлявшейся силами двух полков и поддерживавшейся 711-й группой тайной полевой полиции, которая ставила дополнительное оцепление в близлежащих населенных пунктах с целью поимки вырвавшихся из окружения партизан, дивизией была перехвачена радиограмма Красной армии. В ней содержалось указание партизанам разделиться на небольшие группы и в составе этих групп в разных местах пробиваться через оцепление.

Между тем о кадровом составе партизанского отряда было известно, что его командиры являлись представителями интеллигенции и партийными деятелями Украины, прошедшими специальную подготовку по ведению партизанской войны в партизанском полку 10/80 возле Сталино. После окончания учебы в середине сентября они возглавили свои группы партизанского отряда, создаваемого в районе нижнего течения Днепра. Первоначально он насчитывал 350 человек и состоял из солдат войск НКВД, милиционеров, а также партийных работников, которым выдали автоматы, примерно 2000 ручных гранат, 200 мин, винтовки, большое количество толовых шашек и приказали поступить под командование майора Сахарова.

Немного позднее костяк будущего большого партизанского отряда по указанию командования Красной армии был дополнен группой партизан численностью 150 человек из состава бывшего истребительного батальона под руководством заместителя председателя городского совета Никополя Андрея Решниченко. К этой группе вскоре присоединился еще один отряд примерно из 130 партизан под командованием военврача Красной армии Ивана Коростояна. В течение октября к ним прибилось еще 25 солдат войск НКВД из Харькова под руководством комиссара Задубинского и несколько служащих красной рабочей милиции из Криворожского промышленного района.

Расположившись на болоте в нижнем течении Днепра, майор Сахаров, ссылаясь на распоряжение сотрудника штаба Южного фронта Васильева, объединил ранее разрозненные группы под своим командованием и ввел единую для всех партизан форму одежды – черные стеганые куртки и брюки на подкладке. Со своей базы объединенный партизанский отряд ежедневно предпринимал рейды в поисках трофеев и проведения пропагандистских акций в близлежщих населенных пунктах, отличаясь жестокостью в отношении попавших в руки партизан немецких солдат.

При формировании боевых групп партизаны придерживались принципа землячества, то есть в состав отделений подбирались выходцы из одного населенного пункта, что позволяло им обращаться друг к другу по именам. Именно поэтому, когда стало известно о намерении немцев атаковать отряд, командир криворожской боевой группы внес предложение покинуть район размещения отряда, поскольку требовалось решить важные задачи в самом Кривом Роге.

Еще 4 октября со своей группой в количестве 12 человек он выступил в поход в западном направлении. С началом же немецкой атаки в партизанский отряд из штаба Южного фронта поступила радиограмма следующего содержания: «Военный совет фронта дает разрешение покинуть остров. Сообщите район, в котором оперируют подразделения Петра (не исключено, что речь шла о преемнике Сахарова, отстраненного от командования отрядом из-за творимых им бесчинств). В случае крайней необходимости отряды следует разделить на отделения и группы и следовать в Знаменку (Житомирский район). Оставайтесь с нами на связи. Васильев».

В этом переданном по радио приказе отчетливо просматривается стремление советского армейского командования к дистанционному управлению действиями партизан и созданию новых районов их сосредоточения. При возникновении опасности партизанский отряд получил указание уклониться от боя и, покинув низовья Днепра, пробиваться к партизанам, действовавшим в районе Черного леса возле Знаменки. Поэтому в ночь с 17 на 18 октября, разделившись на отдельные боевые группы, партизаны ушли с острова на болоте возле Днепра. В качестве охранения на нем осталась только группа под командованием Решниченко.

В западной части болота части партизанского отряда удалось просочиться сквозь немецкое оцепление. Однако, когда в 6 часов утра 18 октября остров подвергся огневому налету, в заболоченном районе все еще находилось около 350 партизан, и в ходе дальнейшего боя все они были либо взяты в плен, либо убиты. Прорвавшиеся же натыкались на оцепление тайной полевой полиции. Ей удалось задержать командира первой группы, но, когда партизаны ударили по ней с тылу, он сбежал, а полиция потеряла шесть человек.

Позднее немногочисленные остатки партизанского отряда с низовьев Днепра попали под огонь отсечного заграждения 213-й охранной дивизии севернее Кривого Рога и были убиты. После окончания этой операции ее руководители отрапортовали, что в ходе проведенных мероприятий в тыловом районе группы армий «Юг» было уничтожено 1025 партизан. Об этом, в частности, докладывалось в обобщенной сводке тайной полевой полиции 444-й охранной дивизии за период с 9 по 27 октября 1941 года и ежемесячном отчете старшего директора полевой полиции при той же дивизии № 623/41 от 5 ноября 1941 года (NOKW 1519).

Здесь следует заметить, что столь подробное изложение в отчетных документах проведенной операции явно преследовало попытку наглядно показать процесс создания, организационную структуру партизанских отрядов и способы управления ими со стороны командования Красной армии. В них обращалось внимание на усилия советского армейского руководства по концентрации партизан в тех местах, которые оно считало важными и наиболее приспособленными для создания баз будущей партизанской борьбы. Ведь в описанном выше единичном случае находившаяся на значительном удалении командная инстанция руководила отдельными партизанскими группами, с тем чтобы они объединились в один большой отряд вблизи важных немецких путей снабжения и столь значимого в промышленном отношении по добыче марганцевой руды Никопольского района.

Когда же возникла угроза потери этой операционной базы, советское командование предприняло попытку переместить партизанские группы в новый район сосредоточения, который предоставлял хорошие условия для надежного укрытия и отдыха, а также имел важные перспективы в развертывании столь стратегически необходимой советской стороне партизанской активности.

Отношение Германии к народам Советского Союза во время войны плохо поддается объяснению. Если до войны в представлениях Гитлера и его партийных приверженцев, разделявших насаждавшуюся им идеологию, готовность признать тот факт, что советская система является формой народовластия, вытекающей из всего хода исторического и социального развития Российской империи, просто не просматривалась, то с ее началом обнаружилось их твердое намерение считать русский народ прирожденным безвольным слугой, не имеющим ни экономических, ни образовательных основ для его жизнеустройства в будущем.

И хотя с национал-социалистической точки зрения большевизм и советский режим рассматривались как навязанная народам России сверху тирания, имеющая под собой основу только в «низкопробной», анархо-нигилистской части славянства, для других его представителей, жаждавших обучения и открытых для всего нового, какие, согласно такому мировоззрению, должны были быть, ничего не делалось. Для них никаких настоящих условий для развития не создавалось, а такие устремления не поощрялись.

Тот факт, что советская власть для духовного развития широких слоев народа сделала гораздо больше, чем все ее предшественники, вместе взятые, немецкой стороной из-за ее предвзятого негативного отношения к Советскому государству совершенно не учитывался. Находившийся на стадии духовного развития народ оценивался по устаревшим и изжившим себя психологическим характеристикам, а сам он считался политически непритязательным. При этом его духовные потребности игнорировались. Такой подход хорошо просматривается в приказе начальника штаба Верховного командования вермахта № 002060/41 от 16 сентября 1941 года относительно коммунистического повстанческого движения на оккупированных территориях (NOKW 258, см. приложение № 2).

Вытекавшая из такой оценки политическая позиция для восточных областей оказалась совершенно неприемлемой еще до того, как серьезное поражение вермахта поколебало веру в несокрушимость германской мощи. Отчетливо проявившиеся империалистические цели войны со стороны Германии и запрет любой политической деятельности на оккупированных территориях, о чем докладывал начальник германской полиции безопасности и СД в отчете № 142 IV A 1–1 В/41 от 5 декабря 1941 года (NO 4787), логично вытекали из политических установок, недвусмысленно высказанных Розенбергом 20 июня 1941 года в тесном кругу своих сотрудников относительно восточного вопроса: «…Нам предстоит не „крестовый поход“ против большевизма только ради того, чтобы спасти от большевизма „несчастных русских“, а поход во имя осуществления германской мировой политики и обеспечения безопасности Германского рейха» (ND, т. 26, PS 1058).

Тем самым он выразил общие и узаконенные взгляды германского национал-социалистического руководства. Однако уже вскоре выяснилось, что широкие армейские слои, находившиеся в тех местах, где планы этого руководства должны были воплотиться в жесткие поступки, имели совсем иные представления о «немецкой миссии». В результате в установках в отношении советского народа и его национального будущего возникла определенная раздвоенность, нарушившая единство между душой, сердцем и политическим благоразумием, на что указывает, в частности, приказ одной из армий группы армий «Юг».

Приказ возник на основании впечатлений от служебной поездки в войска командующего 17-й армией генерала пехоты фон Штюльпнагеля. В ходе бесед с солдатами и офицерами у него создалось однозначное впечатление, что они не имеют ясного представления о задачах немецких войск на оккупированных территориях. Соответственно у них отсутствовал и требуемый настрой. Поэтому в этом приказе обращалось внимание на то, что война с Советским Союзом требует иного ведения боевых действий, чем это имело место в предыдущих военных кампаниях. С присущим тому времени языковым своеобразием в нем говорилось:

«…Этим летом нам все яснее становится, что здесь, на Востоке, происходит борьба между двумя внутренне непримиримыми мировоззрениями – немецким понятием о чести и осознанием принадлежности к германской расе, присущими выработанной многими столетиями солдатской хватке, с одной стороны, и азиатским образом мышления с его разжигаемыми кучкой интеллигентов, в основном еврейской национальности, примитивными инстинктами – с другой. К таким инстинктам относятся: страх перед кнутом, пренебрежительное отношение к нравственным ценностям, нивелировка вниз и отвержение собственной бесценной жизни. Сегодня сильнее, чем когда-либо, нами движет мысль о том, что мы находимся на стыке двух эпох, где на немецкую нацию вследствие ее расового превосходства и имеющихся достижений возложена миссия возглавить Европу. Мы ясно осознаем наше призвание – спасти европейскую культуру от нашествия азиатских варваров. Теперь мы знаем, что сражаемся со свирепым и упорным врагом. И эта борьба может закончиться только уничтожением одного из противников. Компромиссы здесь невозможны».

После этих призывов к осознанию солдатами своего расового превосходства и возложенной на немецкую нацию миссии было определено отношение к народам на завоеванной территории. Солдатам приказывалось убедить русское население в беспомощности его прежних властителей и в несгибаемой воле немцев искоренить этих повелителей как носителей идей большевизма. Одновременно указывалось и на то, что обеспечение родины продовольствием и облегчение ее жизни требует нещадной эксплуатацией завоеванных областей. При этом неизбежно возникающие при таком подходе трудности со снабжением местного населения продуктами питания перекладывались на плечи самоуправления «враждебного населения».

Такие чувства, как сострадание и доброта по отношению к местным жителям, в этом приказе считались неуместными. Солдатам внушалась мысль о необходимости принятия самых жестких мер в отношении национально чуждых элементов, и дальше выдвигалось требование вести ожесточенную борьбу с большевизмом и партизанами, в действиях которых усматривалась попытка противника измотать германскую армию средствами партизанской войны. И таким усилиям, подчеркивалось в приказе, нельзя потворствовать свойственными немцам беспечностью и благодушием. В отношении же населения выдвигалось следующее требование:

«…Тот, кто не принимает участия в борьбе с красными партизанами и не сообщает нам об их деятельности, является нашим врагом, заслуживающим соответственного с ним обращения. Страх населения перед нашими контрмерами должен быть сильнее боязни шантажа красных вожаков».

Приказ по армии заканчивался словами:

«Россия – не европейская, а азиатская страна. Эту разницу подчеркивает каждый шаг на пути продвижения вглубь этого безрадостного и угнетенного края. От такого давления и разрушительных сил большевизма Европа и в особенности Германия должны быть избавлены на все времена».

Именно это можно прочесть в приказах командующего группой армий «Юг» № 2682/41 от 12 октября 1941 года (NOKW 309) и командующего 17-й армией вермахта № 0973/41 от 25 ноября 1941 года относительно поведения немецких солдат на Востоке (NOKW 2537).

Здесь следует заметить, что незадолго до издания этих и других подобных армейских приказов командир 39-го армейского корпуса вермахта направил в адрес командующего 16-й полевой армии группы армий «Север» «Меморандум о возможности расшатывания большевистского сопротивления потрясениями изнутри» с просьбой «передать его фюреру». В этом документе от 18 сентября 1941 года содержалась попытка обосновать необходимость ведения жестокой борьбы на основании объективной оценки советского народа. В нем, в частности, отмечалось:

«Коммунизм многое сделал для пролетариата. На селе коммунизм воспринимают как зло только те, кто раньше владел землей. Недовольство же большевизмом, напротив, является повсеместным явлением, однако какое-либо оппозиционное руководство не наблюдается… Народу мешает принять твердое решение в отношении нас отсутствие ясной картины его дальнейшего развития…»

В качестве возможности разрушения воли к сопротивлению в нем выдвигалось требование по принятию безотлагательных мер и в первую очередь по отмене приказа о комиссарах, который только способствовал росту военного противодействия. При этом отмечалось, что народу необходимо показать позитивные перспективы его дальнейшего существования. Одновременно говорилось, что его не стоит обращать в национал-социализм, ограничившись только разъяснением ценности и справедливости частной собственности. Кроме того, подчеркивалось, что создание русского правительства могло бы заметно облегчить путь народа к лучшему будущему.

В заключение в этом меморандуме командира корпуса, видимо не имевшего понятия об официальных национал-социалистических намерениях и целях, выражалась надежда на то, что хорошие идеи смогут оказать воздействие и на население еще не завоеванных областей (NOKW 2413).

Между тем при оценке поведения командного состава найти различия не так-то и просто. То обстоятельство, что необоснованная и определявшаяся партийно-идеологическим эгоизмом точка зрения повсеместно претворялась на практике, не может быть объяснено одной лишь природой этой завоевательной войны. Оживление партизанской борьбы с одной только ей присущими методами ведения боя ясно показывало порочность требуемого высшими эшелонами командования вооруженных сил неуважительного отношения к населению. К тому же каждому отдельно взятому солдату было понятно, что требования по преодолению негативных явлений, связанных с выполнением армией ее первоочередных и важных задач, возникшего в результате боевых действий хаоса и быстрого умиротворения завоеванных территорий исходило из самого населения, являвшегося в то время единственной возможной базой снабжения партизанского движения.

По мере продвижения германских войск на восток все более отчетливо проступала следующая картина: чем дольше население оставалось под властью вынужденного перейти к обороне Советского государства, тем отчетливее в нем проявлялся антинемецкий настрой. Такое его отношение в отдельных случаях разрасталось настолько, что гражданское население (якобы вынуждаемое советской армией) активно и фанатично принимало участие в обороне городов и других населенных пунктов, о чем, в частности, говорилось в разведывательной сводке начальника разведки 72-й пехотной дивизии вермахта от 26 августа 1941 года (NOKW 2413).

На это, частично для устрашения населения и предотвращения дальнейшего его участия в подобных действиях, вермахт отвечал применением смертной казни в отношении жителей, задержанных с оружием в руках. Причем в оправдании немецким командованием таких мер тоже просматривается определенная двойственность положения, в каком неизбежно оказывался народ. Так, в уже упоминавшейся выше развед-сводке начальника разведки 72-й пехотной дивизии в разделе, касавшемся «обращения с воюющими гражданскими лицами», прямо отмечалось: «Если украинец из страха перед коммунизмом ввязывается в бой, то он должен знать, что за это его германский вермахт расстреляет» (NOKW 2413).

Несмотря на изложенные в этой книге ширившиеся среди руководящих армейских кругов устремления по достижению умиротворения оккупированных территорий, стабилизация германского господства и нормализация отношений с местным населением становились все более трудными задачами. Поэтому в первую очередь при помощи готовых к сотрудничеству жителей планировалось создание работоспособных органов местного управления, которые могли бы претворять в жизнь распоряжения, изданные немецкими оккупационными властями.

При этом в большинстве случаев успех зависел от удачного выбора энергичных руководителей местного уровня, способных держать под контролем население и управленческий аппарат. Именно поэтому против этих руководителей и посаженных немецкими военными властями местных полицаев и были направлены акции партизанских групп. Они устранялись в ходе непрекращающихся убийств, в результате чего их преемники с самого начала были вынуждены идти на сотрудничество с партизанскими отрядами.

В итоге во многих регионах местные комендатуры видели выход из затруднительного положения в вооружении руководителей местного уровня и полицаев, а также взятии органов гражданского управления под свою защиту. Это отчетливо просматривается в ряде документов, таких как: донесение № 264/41 от 3 сентября 1941 года 580-й группы тайной полевой полиции 9-й армии вермахта, доклад № 1900/41 от 25 октября 1941 года офицера оперативного отделения учебного батальона относительно директивы начальника Генерального штаба сухопутных сил по борьбе с партизанами (NOKW 2258), донесение начальника контрразведки 299-й пехотной дивизии № 254/42 от 1 октября 1942 года (NOKW 3371) и других.

Такое влекло за собой, однако, только неизбежную изоляцию местных органов управления от остальной части населения, а там, где партизанам удавалось проникнуть в них, их деятельность вскоре приводила к полной неразберихе и волнениям среди жителей. Немецкие же предписания ими саботировались. Так, в Минске работавший в городской управе комсомолец снабжал своих единомышленников из группы Сопротивления, состоявшей из преподавателей и студентов юридического института, различными бланками доверенностей, пропусков и необходимыми печатями. В результате виновников различных происшествий поймать не удавалось, и штрафным санкциям подвергалась та часть населения, которая считалась не поддающейся воздействию.

Заметным результатом их скрытой деятельности являлся рост беспокойства и страха среди населения, а также нервозности в немецких войсках. Поэтому 16 сентября 1941 года Верховное командование вермахта приняло подписанное генерал-фельдмаршалом Кейтелем и свидетельствующее о большой обеспокоенности военного руководства разъяснение по развитию общей обстановки на Востоке.

В этом разъяснении, оформленном в виде приказа начальника штаба Верховного командования вермахта № 002060/41, говорилось о том, что в оккупированных германскими войсками областях повсеместно наблюдается «коммунистическое повстанческое движение», под которым надлежит понимать централизованно руководимое из Москвы массовое движение по подготовленным планам. В нем высказывалось мнение о том, что «в связи с многочисленными политическими и экономическими трудностями на оккупированных территориях следует, кроме того, принять во внимание, что этим обстоятельством пользуются националистические и другие силы, чтобы, присоединившись к коммунистическому восстанию, вызвать затруднения у немецких оккупационных властей» (NOKW 258, см. приложение № 2).

В приказе подчеркивалось, что в результате этого повстанческого движения для успешного ведения Германией войны во все возрастающей степени возникает серьезная угроза. А поскольку все принимавшиеся до того времени меры оказались недостаточными, фюрер для подавления этого движения в кратчайший срок приказал повсюду предпринять самые крутые меры, так как «только таким способом, который, как свидетельствует история, с успехом применялся великими народами при завоеваниях, может быть восстановлено спокойствие».

Дальнейший текст этого приказа начальника штаба Верховного командования вермахта содержал ряд указаний по необходимым действиям, в которых любое проявление мягкости при наказании расценивалось как несоответствие положениям данного повеления. Солдатам прямо внушалось, что на охваченных восстаниями территориях «человеческая жизнь ничего не стоит», и устрашающее воздействие может быть достигнуто только необычайной жестокостью. В качестве отмщения за жизнь одного немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна была считаться смертная казнь для 50–100 коммунистов. При этом способ приведения приговора в исполнение должен был «еще больше усиливать устрашающее воздействие». Для привлечения же населения к подавлению повстанческого движения в приказе рекомендовалось «широко использовать» денежные премии и вознаграждения в натуральной форме.

Между тем и без подобных указаний на возможность материального поощрения вермахт почти во всех оккупированных восточных областях к тому времени уже сам разобрался, каким образом можно привлечь к сотрудничеству по созданию приемлемых жизненных условий готовую к этому часть населения. Она представляла собой людей, настроенных враждебно по отношению к советской идеологии по политическим соображениям и которые, понимая, какие страдания несет для жителей партизанская война, решительно обратились против партизан.

Многие из этих людей считали, что при помощи Германии возможно найти путь к свободе, которую, как им казалось, застывший в сталинских доктринах советский большевизм предоставить не мог. Их сотрудничество с немецкими властями проявлялось различным образом – не только в создании новых органов управления, но и в церковно-религиозной плоскости. При этом оживление религиозной жизни в особенности нашло свое отражение в проведении церемонии рукоположения в сан священников в одной из минских церквей.

8 марта 1942 года в присутствии всех иерархов и при большом скоплении народа архимандрит Афанасий Мартос был посвящен в сан минского митрополита[64], а еще раньше архиепископ греко-униатской церкви Андрей Шептицкий[65] назначил в Лемберге[66] Слонимского экзарха[67] Антония Неманцевича[68] экзархом для греко-католиков Белоруссии. Тем самым новым начинаниям был придан заметный импульс. В Витебске даже появилась церковная газета с многоговорящим названием «Новый путь», обещавшая лучшую жизнь при немецкой власти.

Вскоре отдельные командующие тыловыми армейскими районами самостоятельно приступили к формированию в оккупированных городах и селах служб полиции и обеспечения общественного порядка. Так, кое-где на Украине сразу же после вступления немецких войск были образованы местные подразделения народного ополчения. В задачу этих военизированных частей входила охрана колхозов, фабрик и сборных пунктов запасов зерновых, а кроме того, оставленных Красной армией складов с оружием и боеприпасами. Их вооружение определила изданная еще 28 июля 1941 года директива командного штаба рейхсфюрера СС в отношении конных частей СС.

В ней, в частности, отмечалось: «Следует частично вооружить население, чтобы украинцы стали для нас надежной опорой» (NO 5929). Армия же обозначила их вооружение условием, чтобы они вместе со своими земляками-командирами находились в распоряжении немецких комендатур. Так, в приказе командира 56-й пехотной дивизии от 12 июля 1941 года значилось: «Создать в различных селах украинские ополченческие подразделения. Опознавательными знаками для них будут служить синие нарукавные повязки с вышитым на них желтым трезубцем. Если они будут находиться в распоряжении немецких частей, то, находясь под командованием своих командиров, эти ополченцы могут сохранять при себе оружие» (NOKW 1458).

В донесении же о деятельности зондеркоманды СД 11-а[69] в Херсоне за период с 20 августа по 10 октября 1941 года говорилось: «Обнаружена украинская служба безопасности… Поручено несение оцепления во время проведения экзекуции. Представляет собой хороший исходный материал для формирования агентурной сети» (NOKW 636). Как видно, местные силы немедленно вовлекались для совершения массовых убийств.

Общий политический настрой населения Украины, особенно в ее западных областях, в первое время позволял очень быстро налаживать его сотрудничество с германской армией. Ведь в западных районах, как раз накануне вступления на эту территорию немецких войск, наблюдались активные национально-политические импульсы, обусловленные влиянием находившейся под управлением Германии части Польши и Карпат.

Здесь уместно будет напомнить, что во вторжении на территорию СССР группы армий «Юг» приняли участие и два полка украинских националистов, образованных накануне войны с Советским Союзом из эмигрировавших националистов и находившихся под командованием Бандеры и Мельника[70]. Полк под командованием Бандеры, получивший кодовое наименование «Нахтигаль» (соловей), наступал в районе Лемберга, а полк «Роланд»[71] под командованием Мельника двигался из Румынии в направлении Одессы (NO 3405). Забегая вперед, стоит также заметить, что сразу же после начала войны с СССР националистические круги в районе Лемберга подняли восстание против советского режима, которое было потоплено в крови. Более подробно об этом в данной книге будет сказано в разделе «Национальные устремления на Украине».

Поэтому с помощью этих украинских ополченцев и созданных в разных населенных пунктах украинских подразделений службы охраны порядка немецким властям постепенно удалось привлечь на свою сторону некоторое количество доверенных лиц из числа местных жителей, оказывавших поистине неоценимые услуги в борьбе с партизанами, сообщая о них очень ценные сведения. По крайней мере, именно такая оценка содержалась в донесении начальника контрразведки 30-го армейского корпуса № 744/41 от 21 ноября 1941 года (NOKW 2419).

Тем не менее повсеместно расклеенный немецкими властями призыв к населению сообщать за денежное вознаграждение сведения о партизанских отрядах ожидаемого отклика не получил. Поэтому полевой полиции, как и прежде, приходилось добывать сведения о партизанах в ходе одиночных допросов, применяя различные по своей жесткости методы выбивания информации. Об этом, в частности, говорилось в донесении № 623/41 от 5 ноября 1941 года директора полевой полиции при 444-й охранной дивизии (NOKW 1519) и распоряжении начальника контрразведки 257-й пехотной дивизии № 1697/41 от 7 декабря 1941 года (NOKW 1163). Однако, если в последнем распоряжении содержалось требование применения избиений во время допросов, то его полной противоположностью явился приказ № 8 от 28 сентября 1941 года командира кавалерийской бригады СС, категорически запрещавший любое проявление жестокости (LU 10,3 v).

Подобная неразбериха вызывала в немецких войсках непонимание того, как следует себя вести в восточных оккупированных областях. Примером этому может послужить запрос 2-го полка кавалерийской бригады СС у своего командования, в котором спрашивалось, применяются ли положения имперского уголовного кодекса, касающиеся наказуемых действий и упущений, но совершенных в отношении гражданского населения вражеского государства, и надо ли подавать соответствующий рапорт для привлечения к уголовной ответственности на одного обершарфюрера СС из-за совершенного им убийства местных жителей и подстрекательства подчиненных к подобным деяниям.

Этот обершарфюрер был ответствен за расстрел двенадцати женщин и одного юноши по подозрению в связях с партизанами. На допросе он показал, что женщины пришли из леса и не имели при себе никаких документов. Зато у них были горшки с едой, и они уверяли, что пришли от родственников. Когда женщины внезапно бросились бежать, они были застрелены. При этом обершарфюрер ссылался на указание, полученное от командира эскадрона, и считал свои действия правомерными. Однако его напарник показал, что женщины попытались убежать только после того, как по приказу обершарфюрера одна из них была расстреляна (LU 10,16 а).

Командование вермахта почувствовало себя задетым пассивностью населения, которое оно хотело привлечь к сотрудничеству лишь путем денежных выплат, а не разъяснением жизненно важных вопросов, возникавших у местных жителей. Такое гневное разочарование отчетливо проявилось, в частности, в приказе от 10 октября 1941 года командующего 6-й армией генерал-фельдмаршала фон Рейхенау «О поведении войск в восточном пространстве», в котором говорится: «…Безучастность многочисленных, якобы антисоветски настроенных элементов, занимающих выжидательную позицию, должна уступить ясной решимости активно сотрудничать в борьбе против большевизма. Если они не идут на это, то пусть не жалуются на то, что с ними обращаются как с приверженцами советского строя…» (NOKW 309).

Разочарование, вызванное пассивностью населения, предопределило и другие отдельные предписания данного приказа, причем единственным надежным средством в достижении сотрудничества народа рассматривалось беспощадное применение силы. Стремление добиться укрепления немецкого господства через распространение чувства страха привело к появлению распоряжения о применении карательных мер и в отношении той части населения, которая могла подозреваться в возможности сообщить необходимые сведения для предотвращения готовящихся диверсий.

При этом в приказе подчеркивалось, что «снабжение питанием из полевых кухонь местных жителей и военнопленных, которые не работают на вермахт, является такой же неправильно понятой гуманностью, как и раздача сигарет и хлеба» (NOKW 309). Одновременно солдатам запрещалось принимать участие в тушении пожаров, за исключением случаев возникновения угрозы для мест расположения войск. Причем исчезновение зданий, напоминавших о большевистском господстве, рассматривалось в качестве одной из целей этой войны на уничтожение. «Соображения исторической или культурной ценности, – отмечалось в приказе, – в восточном пространстве не играют никакой роли».

В изданном же несколько позже 8 ноября 1941 года приказе по 6-й армии фон Рейхенау пригрозил населению страшной карой за любую помощь партизанам: «…Вермахт отберет все продовольствие и разрушит жилища в тех населенных пунктах, где партизаны найдут пропитание и крышу над головой. При этом из числа заложников из расположенной поблизости к каждому месту преступления местности десять человек мужского пола подлежат расстрелу» (NOKW 1324).

Автор этих приказов, будущий командующий группы армий «Юг», генерал-фельдмаршал фон Рейхенау, действовал абсолютно в духе указаний фюрера, нашедших воплощение в директиве Верховного командования вермахта № 33 от 19 июля 1941 года «Дальнейшее ведение войны на Востоке» и дополнении к ней от 23 июля 1941 года, где в пункте шестом подчеркивалось: «Имеющиеся для обеспечения безопасности в покоренных восточных областях войска ввиду обширности этого пространства будут достаточны лишь в том случае, если всякого рода сопротивление будет сломлено не путем юридического наказания виновных, а если оккупационные власти будут внушать тот страх, который единственно способен отнять у населения всякую охоту к сопротивлению».

Оглядываясь на историческое прошлое, следует признать, что в большинстве случаев эти неистовые предписания осуществлялись на практике. При этом, естественно, никто не замечал, что усиление неуверенности и укрепление позиции выжидания у населения не в последнюю очередь вызывались именно этими энергичными мероприятиями германского нового порядка. К тому же колхозы в частные владения так и не были преобразованы, а возможности для свободного образования политических партий не предоставлены. Более того, немецкие власти приостановили начавшийся самовольный дележ общественной земли и колхозного скота, а на будущее его вообще запретили. К тому же зачастую они оказывались плохо информированными при выборах новых председателей колхозов и сельских старост.

Поэтому столь ответственные должности часто попадали не в те руки, и новоиспеченные руководители начинали бесцеремонно использовать свое положение в интересах личного обогащения. Таких, конечно, приходилось наказывать. Так, в обобщенной сводке начальника контрразведки 16-й армии за период с 22 июня по 21 декабря 1941 года докладывалось, что 3 сентября был расстрелян один староста за то, что с каждой мельницы забирал себе 8 килограммов муки (NOKW 2088, NOKW 2154).

К тому же в отдаленных районах население от воздействия партизанских отрядов оказывалось беззащитным. Поэтому те случаи, когда местные жители пытались по мере возможности противостоять принудительным мерам партизан, можно однозначно расценивать как проявление их стремления оставаться нейтральными. Об этом, в частности, говорилось в обобщенной сводке № 15 командующего тыловым районом группы армий «Север» за период с 1 по 28 января 1942 года, в которой содержалась ссылка на донесение штаба 285-й охранной дивизии о разгроме партизан силами местных жителей (NOKW 2141). Интересна также сводка начальника IV управления РСХА (гестапо) A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 123 от 24 октября 1941 года, направленная в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, в которой говорилось: «В местечке Штучок один из партизанских командиров попытался под видом сил сельской самообороны сколотить партизанский отряд, однако население на это не пошло» (NO 3239).

Неопределенность приказов, а также действий по оценке развития партизанского движения пагубно сказывалась и заметно сковывала всю столь необходимую работу по обеспечению безопасности и нормализации обстановки в тылу немецких войск на оккупированных территориях. И такое положение дел, по мнению войсковых командиров, следовало преодолеть как можно скорее. После того как директивы Верховного командования вермахта по подавлению партизан от 23 июля и 16 сентября 1941 года не привели к желаемому единству мер, Главное командование сухопутных сил 25 октября 1941 года издало первую по-настоящему взвешенную и общеупотребительную директиву по организации борьбы с партизанами.

В этом документе содержалась попытка разъяснить цели партизанского движения и на основании приобретенного к тому времени опыта изложить наилучшие рекомендации по организации активной защиты от действий партизан. При этом главным условием успешной борьбы с ними выступало требование навязывать свою инициативу противнику и в данном виде боевых действий.

Большое внимание в директиве уделялось вопросам отношения войск с населением и обращению с ним. При этом особо подчеркивалась необходимость убеждения местных жителей в справедливости и превосходстве германского вермахта, с тем чтобы оно стало доверять немецкой армии и могло ощущать себя в безопасности под защитой германского оружия. Однако это так и осталось благим пожеланием вследствие нехватки в тылу соответствующих сил.

Поэтому в качестве мер безопасности начали широко применять и без того практиковавшееся в отдельных местах распределение по населенным пунктам воинских подразделений численностью до боеспособной роты с целью охвата войсками максимально возможной территории, а также радикальное ограничение передвижения по дорогам гражданских транспортных средств. При этом обеспечение безопасности было возложено на само население – сразу же после ухода армейского подразделения избранный из числа местных жителей бургомистр при их всеобщем содействии обязан был заботиться о порядке и безопасности улиц, дорог и мостов как в своем населенном пункте, так и на протяжении половины пути до следующего села.

Для обеспечения выполнения такой задачи потребовалось повсеместно сформировать местные службы порядка в тех местах, где они еще не были созданы, которые получали вооружение после тщательной проверки со стороны СД и полевой полиции.

Особое внимание в вышеназванной директиве уделялось раскрытию важности и возможностей пропаганды как действенного средства борьбы с партизанским движением. Посредством листовок, настенных объявлений и по возможности машин со звуковещательными установками предполагалось удовлетворить накапливавшийся месяцами информационный голод жителей.

Немалые возможности при этом, как отмечалось в директиве, возникали в случае безупречно проведенной обработки военнопленных из числа национальных меньшинств во время акций по их освобождению для проведения полевых работ по сбору урожая, применявшихся вермахтом на Украине в первые месяцы войны. Причем особенно хорошо здесь себя зарекомендовала организация дискуссий на тему получения в будущем собственности на землю и негативных проявлениях в этом вопросе действий партизан (NOKW 2258).

Вместе с тем претворению в жизнь этих во многих отношениях разумных указаний повсюду мешали реальные условия, зависевшие в этой необъятной стране от весьма разнообразных местных обстоятельств. Оказалось, что в ходе проведения различных мероприятий к выполнению предписаний, содержавшихся в директиве Главного командования сухопутных сил, командные инстанции не были готовы. К тому же этому мешала возросшая активность партизанского движения.

Буквально через несколько недель после выхода в свет вышеупомянутой директивы командующий тыловым районом группы армий «Юг» специальным распоряжением № 28 от 18 ноября 1941 года обнародовал разрушение одного села и расстрел десяти его жителей в отместку за убийство четырех немецких солдат, на которых в этой деревне ночью было совершено нападение. В заключительной части этого сообщения прозвучал призыв ко всему населению соблюдать порядок: «Украинцы! Если вы хотите уберечь свое село от подобной участи, то принимайте меры по недопущению нападений бандитов, которые из низменного чувства мести не гнушаются поставить под угрозу жизнь и собственность ни в чем не повинных людей. Уничтожайте таких бандитов, где бы вы их ни встретили, и сообщайте о них немецким инстанциям» (NOKW 1627).

Незадолго до этого та же командная инстанция 6 ноября 1941 года направила в штаб Главного командования сухопутных сил доклад с оценкой обстановки, в котором выражалась озабоченность по поводу возросшей активности партизан в областях восточнее Днепра, вызванной в первую очередь «чистой борьбой за существование на далеко растянутой местности» (NOKW 1618). И такое не являлось преувеличением. Уже вскоре после созревания очень хорошего урожая 1941 года в результате вызванных войной разрушений и в особенности после захвата в ходе осуществления немецкой восточной политики сельхозугодий отдельные области Украины находились в таком состоянии, что часть населения осталась вообще без каких-либо средств пропитания и от голода была вынуждена заняться нападениями и грабежами.

К тому же вскоре после появления директивы Главного командования сухопутных сил осуществлению рекомендованных в ней мероприятий, имевших хорошие пропагандистские возможности, помешало распоряжение Геринга. В этом документе в свете совсем иных намерений в отношении судьбы русского народа сообщалось о запрете Гитлером мероприятий, связанных с освобождением из плена представителей национальных меньшинств. Более того, для высвобождения немецких строительных батальонов и нещадной эксплуатации угольных месторождений Геринг приказал создать из местных жителей рабочие колонны, которые предназначались в том числе и для прокладки шоссейных и железных дорог, а также разминирования местности в зоне оперативной ответственности армии.

Для их размещения предусматривалось строительство лагерей, а обмундирование перекладывалось на плечи вооруженных сил. При этом подчеркивалось, что «русские к нижнему белью не только не привыкли, но и о нем понятия не имеют». В целом отношение к рабочим этих колонн было таким же, как и к военнопленным, с той лишь разницей, что их размещение предусматривалось осуществлять вместе семьями. В качестве же особого поощрения разрешалась выдача достаточного пропитания и небольших карманных денег.

Последствия такого распоряжения в тех местах, где оно было осуществлено, естественно, привели только к обострению и без того непростых взаимоотношений между народом и армией. Ведь оно ясно показало, что германское руководство рассматривает его в качестве военнопленных и рабской рабочей силы с самыми низкими социальными потребностями. Такой оценке соответствовал и содержавшийся в приказе Геринга строжайший запрет на стимулирование любых социальных устремлений в «русских колониальных территориях» (PS 1193).

Приказанные войскам попытки воздействовать на население при помощи пропагандистских средств вследствие их нехватки и общей обстановки в оккупированных областях желаемых результатов не принесли. К тому же изданные командованием вермахта директивы по использованию пропаганды на Востоке по большей части не выходили за пределы прокламаций об освобождении от ига большевизма. Об этом свидетельствует, в частности, директива Верховного командования вермахта «Указания по применению пропаганды в плане „Барбаросса“» от 9 июня 1941 года (ND, т. 34, с. 026).

Поскольку официальные органы пропаганды – армейские пропагандистские роты – в первый год войны с Советским Союзом были заняты почти исключительно освещением событий на фронте и проведением специальной пропаганды против частей Красной армии, ведение пропаганды в гражданском секторе по большей части отдавалось на откуп самим войскам. В воинских же частях специалистов, естественно, не хватало. Только этим можно объяснить тот факт, что даже находившиеся в распоряжении оккупационных властей пропагандистские средства, такие как пресса и радио, в первый год войны практически не использовались.

Примером работы военной пропаганды, направленной против советских войск, может послужить запись передачи радио «Дунай» от 31 июля 1941 года, содержащаяся в ежедневном дайджесте зарубежных передач Би-би-си за № 723, части первой. В ней говорится о том, как обрабатывались отставшие от своих частей красноармейцы, скрывавшиеся в лесных массивах на юго-западе России:

«Восточный фронт сообщает, что в лесах скрываются многочисленные группы советских солдат, совершающие грабительские налеты на ближайшие населенные пункты и периодически пытающиеся нарушить немецкие линии связи. Если они при этом применяют оружие, то немедленно уничтожаются германскими войсками. Однако, если советские солдаты только прячутся, а у немецких солдат находятся более неотложные дела, то с ними обращаются иначе. В этом случае задействуется немецкий пропагандист, и говорящий по-русски офицер начинает вещать через громкоговоритель: „Ваши войска разбиты. Мы будем с вами хорошо обращаться, дадим поесть и попить“. Через некоторое время передаются отдаленные звуки игры на балалайке и мягкие голоса русских народных песен. Тогда огрубевшая душа русских солдат начинает размягчаться. После этого слово вновь берет немецкий офицер и говорит об их женах, детях и урожае. В результате вскоре из чащи появляются первые тени, выбравшиеся из своих укрытий, в которых их удерживал только страх и распространявшаяся ложь о немцах».

С учетом опыта, накопленного в области пропаганды в предшествующих военных кампаниях, к началу войны с Советским Союзом каждой немецкой армии, включая танковые группы, было придано по одной пропагандистской роте. Они предназначались в первую очередь для сбора материала по освещению положения дел на фронте в интересах имперского министерства пропаганды. Кроме этих пропагандистских рот имелись также специальные пропагандистские подразделения, которые выделялись в распоряжение командующих тыловых районов. И только позже дело дошло до формирования пропагандистских отрядов, имевших специальные литеры в зависимости от места их применения. Так, подразделение, действовавшее в Прибалтике и в целом в составе группы армий «Север», обозначалось буквой «В», пропагандистский отряд, оперировавший на территории Белоруссии и в зоне ответственности группы армий «Центр», – «W», литеру «U» имел пропагандистский отряд, работавший на Украине, «D» – на Дону и «K» – на Кавказе. В свою очередь, эти отряды подразделялись на команды, имевшие обозначения по месту расположения их штабов, например «Витебск», «Орша», «Смоленск» и т. д.

Из пяти взводов немецкой пропагандистской роты в первый год войны с Советским Союзом лишь один занимался агитационной работой среди населения. И только горький опыт зимней кампании 1941/42 года, а также заметный рост партизанского движения заставил германское командование активизировать пропагандистскую деятельность непосредственно на оккупированных территориях, что повлекло за собой увеличение числа пропагандистских подразделений.

В течение 1942 года органы войсковой пропаганды были реорганизованы, и только тогда каждая группа армий получила по отряду специальной пропаганды из нескольких рот для ведения агитационной работы среди населения тыловых армейских районов. Уже 7 июля 1942 года в докладе 1-го Главного управления имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий отмечалось, что настало время «пропагандистского охвата» каждого села, поскольку «многие отдаленные общины немцев даже не видели».

В этом докладе содержится также обзор деятельности пропагандистского отряда «W», создавшего в зоне ответственности группы армий «Центр» на территории восстановленного совхоза «Слобода» под Смоленском зону отдыха и рабочий культурный центр. Для повышения эффективности своей работы отряд построил небольшие пользующиеся у русских популярностью эстрады и начал проводить вечера с демонстрацией фильмов. Только за 25 дней их посетило 21 207 жителей, но особенно плодотворной оказалась деятельность по привлечению на немецкую сторону молодежи. В результате необходимость в проведении карательных операций в близлежащих селах отпала (PS 1609).

Теперь в качестве первоочередных задач этих пропагандистских отрядов стала выступать организация выпуска газет во всех крупных городах, а также радиовещания через бывшие советские радиоцентры и путем развертывания немецких армейских радиостанций. Вскоре к ним добавилась и необходимость проведения боевой агитационной работы среди партизанских отрядов в лесистой местности, к членам которых стали обращаться через листовки или громкоговорители.

Вместе с тем даже в рамках борьбы с партизанами пропагандистские подразделения по-прежнему были вынуждены обходиться без опоры на изложение ясного будущего, ожидавшего русский народ. К тому же работа против коллективного мышления у населения, годами воспитывавшегося и культивировавшегося методами политического принуждения, ограничивалась только показом преимуществ и выгод частной собственности. Однако все это воспринималось советскими гражданами лишь как пропаганда капитализма, и поэтому к желаемым результатам не приводило.

В пропагандистской работе, направленной только на решение сиюминутных ситуаций и ограниченной множественными предубеждениями, совершенно не учитывалось то, что ей противостояли четко ориентировавшиеся на менталитет местного населения и нередко наполненные пафосом боевые призывы советского руководства или партизанских отрядов. К тому же с самого начала войны мероприятия, проводимые немецкими властями на оккупированных территориях, давали для советской пропаганды очень действенный и зачастую неопровержимый пропагандистский материал.

Надежды Германии на то, что волю к сопротивлению у порабощаемого народа можно сломить одними лишь жесткими мерами, не оправдались. Будучи убежденными в том, что этот народ за столетия своего холопства привык только к жестокому с ним обхождению, немецкие власти восстановили упраздненные в России после свержения царизма телесные наказания и вновь ввели ненавидимую русскими и ассоциирующуюся у них с бесчестьем смертную казнь через повешение.

В результате на смену первому испугу приходило озлобление. Ведь по следам немецкой армии шли политические войска СД, организовывавшие жестокие расправы над сотнями тысяч ни в чем не повинных людей, поскольку, согласно гитлеровской доктрине, лица еврейской национальности подлежали уничтожению. И это происходило на глазах у населения, которому ранее под угрозой уголовного преследования любая расовая дискриминация запрещалась. Не случайно в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 133 от 14 ноября 1941 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, отмечалось, что русские не изъявляли ни малейшего желания принимать участие в массовых экзекуциях (NO 2825). Однако расправы продолжались. Так, в донесениях эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР за период с 15 по 30 сентября и с 1 по 31 октября 1941 года сообщалось (NO 2655 и 2656): «…Осуществлены многочисленные расстрелы евреев за антинемецкую пропаганду… В гетто города Невель, как установил немецкий врач, началась чесотка. Для предотвращения ее распространения было расстреляно 640 евреев… В гетто города Минск за саботаж экзекуции подверглись 2278 евреев». А в оперативной сводке № 6 можно прочитать следующее: «Эстония. На экзекуцию были отправлены все евреи мужского пола старше 16 лет, за исключением врачей и стариков. После окончания акции из 2000 осталось только 500 евреек и детей… Украина. В населенном пункте Круглое из-за враждебного отношения к немцам расстреляно 28, а в Могилеве за непослушание – 337 евреек… В связи с угрозой эпидемии начата ликвидация 3000 евреев в витебском гетто… В качестве карательных мер за совершенные поджоги в Киеве арестованы все евреи и в течение 29 и 30 сентября в общей сложности было подвергнуто экзекуции 33 771 евреев. В расстрелах в Бабьем Яру приняли участие украинские полицаи».

Такими акциями, естественно, сеялись зерна страха и опасения в том, что одного-единственного приказа будет достаточно для того, чтобы перенести подобный террор на другие считавшиеся неполноценными части народа. И этим не замедлила воспользоваться советская пропаганда, начавшая утверждать, что Германия, обрушив на народ телесные наказания, с ее виселицами, убийствами и штрафными лагерями, приступила к возрождению с таким трудом преодоленного в России феодального господства.

В результате призыв советских властей к развертыванию национальной освободительной войны упал на подготовленную почву, а вскоре лозунг «Смерть немецким оккупантам!» появился даже на почтовом штемпеле. Центральное советское радио в своих ежедневных программах ввело утренние и вечерние десятиминутные курсы по обучению партизанской борьбе. Под рубрикой «Советы партизанам» в эфир шли такие передачи: «Как уничтожать транспортные средства», «Искусство маскировки», «Засады», «Выход из боя», «Нападение на населенный пункт» и другие, а радиостанция Саратова вела круглосуточное вещание пропагандистского характера, рассчитанное на жителей территорий занятых немецкими войсками областей Украины.

Между прочим, на необходимость возврата к национальным традициям при формировании сознания народа указал глава Советского государства М. И. Калинин еще в своем докладе на собрании московского партийного актива 2 октября 1940 года. Тогда он охарактеризовал связь между русскими традициями и советским патриотизмом следующими словами:

«Проповедь советского патриотизма не может быть оторванной, не связанной с корнями прошлой истории нашего народа. Она должна быть наполнена патриотической гордостью за деяния своего народа. Ведь советский патриотизм является прямым наследником творческих дел предков, двигавших вперед развитие нашего народа».

Апеллировал к гордости советского народа и великому прошлому Российской империи и сам И. В. Сталин в речи накануне 24-й годовщины Октябрьской революции, с которой он выступил на московской станции метро «Маяковская». Он сравнил Великую Отечественную войну 1941 года с Отечественной войной 1812 года и заявил, что лидеры «гитлеровской партии и гитлеровского командования имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации – нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова».

Вспомнив о великих людях России и обозначив поворот от марксистского интернационализма к русскому национализму, И. В. Сталин очертил и цели освободительной борьбы: «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат. Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!»

Эти слова И. В. Сталина перед лицом смертельной угрозы (немецкие войска стояли уже в 70 километрах от советской столицы) нашли у советского народа необычайно широкий отклик. Осознание того, что в лице И. В. Сталина он имеет решительного и мужественного вождя в этой оборонительной войне, выросло необычайно. Ведь его ссылки на национальные традиции и исторические достижения русского народа помогли гражданам и армии увидеть наполненные глубоким смыслом цели в своей освободительной борьбе. Как когда-то крестьяне Смоленской области изгнали солдат Великой армии Наполеона из Русской земли, так и для казавшихся непобедимыми немецких войск эта земля должна была в лучшем случае стать общей могилой.

В результате партизаны 1941 года стали воображать себя членами дружин 1812 года, которые сражались с солдатами Наполеона при помощи кос и топоров, а образ национальной героини первой Отечественной войны русской крестьянки Василисы Кожиной[72] стал их своеобразной иконой. Ведь портрет этой крестьянки являлся в России национальным символом. Не случайно ей была посвящена целая серия изображений с подписями, называвшихся в России лубками. При этом самое широкое распространение получил лубок А. Г. Венецианова (1813 года) «Французы – голодные крысы в команде у старостихи Василисы» с надписью: «Иллюстрация эпизода в Сычевском уезде, где жена сельского старосты Василиса, набрав команду из вооруженных косами и дрекольем баб, гнала пред собой несколько взятых в плен неприятелей, один из которых за неповиновение был ею убит». Данное изображение можно было найти во всех школьных книжках для чтения и во многих жилищах.

Образ Гитлера в России вообще связывали с изображением Наполеона, и ему после весьма похожего начала (Наполеон атаковал Россию 24 июня 1812 года) предрекали такой же неизбежный бесславный конец. Поставив задачу по освобождению Русской земли от всех оккупантов, Сталин указал советскому народу на его будущую миссию – освободить порабощенные народы Европы от фашистского ига. Он сознательно апеллировал к никогда не угасавшей в сознании русских людей убежденности в предназначенности к своей роли и возвысил национально-освободительную борьбу до уровня миссии по освобождению всего человечества.

Несмотря на оживление русского национализма и обращение к патриотическим мотивам, требуемый советским руководством всеобщий подъем народа на освободительную борьбу в оккупированных немецкими войсками территориях произошел отнюдь не спонтанно. Ведь, если в приказе Верховного командования вермахта от 16 сентября 1941 года речь и шла о «коммунистическом повстанческом движении», то такая формулировка скорее соответствовала опасениям на будущее и мучительной нервозности, чем реальному положению дел.

Такое утверждение было употреблено главным образом для того, чтобы сподвигнуть войска к наивысшей бдительности и проведению превентивных мер, поскольку основания для беспокойства по поводу широкого народного участия в сопротивлении к тому времени полностью отсутствовали. Когда же позже, в особенности под воздействием изменившегося военного положения, обстановка в оккупированных областях к такому состоянию приблизилась, то причины этого лежали по большей части в глубоком разочаровании местных жителей в проводимой германскими властями оккупационной политике и вполне понятном стремлении определенных народных слоев себя реабилитировать. Однако к моменту призыва советского руководства к народу немедленно подняться на борьбу, когда Красная армия была еще слаба, ни о каком всеобщем народном восстании не могло быть и речи.

Тем не менее советской пропаганде на оккупированных территориях удалось добиться все более отчетливо проявлявшегося дистанцирования русского народа от немецкой армии. Ее ловко составленные утверждения на основе умело подобранных доказательств военной беспомощности германского вермахта, в особенности по отношению к партизанскому движению, способствовали постепенному росту сомнений в возможности победы Германии. В результате даже обнародование первоначальных больших немецких успехов в наступлении на Москву в широких народных массах как убедительные аргументы не воспринимались. Тем более что о событиях на фронтах население по большей части узнавало только из пропагандистски окрашенных сообщений советских источников. А этой организованной главным образом партизанскими отрядами пропаганде в виде листовок и передачи сообщений из уст в уста германская армия на должном уровне ничего противопоставить не смогла. В заявлениях, рождавшихся, например, в 52-й пехотной дивизии и распространявшихся среди солдат, отчетливо ощущалось возмущение своей беспомощностью. В них, в частности, говорилось: «Нам навязали партизанскую войну, в которой различные преступники и висельники хотят превратить военнослужащих вермахта в объекты для совершения убийств…»

В не меньшей степени в подобных рассуждениях отражалось и истинное отношение немецкой стороны к такого рода боевым действиям.

К недостаткам в информировании населения из немецких источников во многих местах добавлялось катастрофическое положение дел с обеспечением его продовольствием, что лишало местных жителей надежд на улучшение при немцах своих жизненных условий. Ведь вследствие нанесенных войной разрушений, немецких мероприятий по изъятию продуктов питания и проводимых реквизиций партизанами часто без всяких конкретных предписаний и зачастую сильно затрагивавших крестьян, у них не оставалось даже запасов для удовлетворения собственных потребностей. Об этом, в частности, прямо говорилось в сводке квартирмейстера 11-й армии № 472/41 от 3 августа 1941 года (NOKW 2303).

К этому добавлялось и то обстоятельство, что созданные новые органы местного управления по различным причинам не могли (или не хотели) по-настоящему осуществлять свои функции, а новоизбранные председатели колхозов зачастую сами помогали саботировать проведение необходимых сельскохозяйственных работ. Так, в сводке эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР № 3 за период с 15 по 31 августа 1941 года сообщалось: «Назначенный германским вермахтом председатель колхоза подбил сельскую молодежь к тому, чтобы она растащила на запчасти имевшиеся в колхозе машины и, хорошо смазав их маслом, закопала» (NO 2652). Характерно также и донесение № 5 за 15–30 сентября 1941 года: «Поблизости от Бобруйска арестован председатель артели за умышленную дезорганизацию работы предприятия» (NO 2655). О пресечении же деятельности одного враждебно настроенного бургомистра сообщалось в донесении начальника контрразведки 27-го армейского корпуса вермахта от 8 февраля 1942 года (NOKW 2366).

В результате таких действий, согласно донесению № 131 от 10 ноября 1941 года эйнзацгруппы «А», действовавшей в зоне ответственности группы армий «Север», по состоянию на ноябрь 1941 года неубранными оставались 35 процентов урожая картофеля, который побил ранний мороз. К тому же города после боев и планомерного разрушения производственных зданий отходящими частями Красной армии зачастую оставались без необходимых учреждений бытового обслуживания, о чем прямо говорилось в сводке начальника IV управления РСХА (гестапо) A 1 В № 1В/41 от 16 января 1942 года: «После разрушений, произведенных Красной армией, население осталось без света, воды и газа. Треть жителей голодает…» (NO 3405). Подрывы в Харькове были осуществлены, в частности, по приказу Н. С. Хрущева, который, по свидетельству на страницах газеты «Известия» его зятя А. И. Аджубея, при этом заметил: «Вина все равно лежит на немцах».

В Харькове вообще отмечалась повышенная активность партизанских отрядов. Так, в ночь на 14 ноября 1941 года был взорван большой мост, соединявший Холодную гору с центром города. Одновременно в результате подрыва взрывного устройства с дистанционным взрывателем на воздух взлетело здание на улице Дзержинского, похоронив под обломками штаб 68-й пехотной дивизии вместе с генерал-лейтенантом фон Брауном, отцом известного конструктора ракетной техники Вернера фон Брауна. Были взорваны и другие строения на площади Руднева, в результате чего немецкие учреждения понесли большие потери.

В целом в ноябре 1941 года в Харькове в вопросе снабжения населения продовольствием сложилась настолько катастрофическая ситуация, что немецкие власти были вынуждены порекомендовать его жителям покинуть город. При этом, как отмечалось в уже упоминавшейся сводке начальника IV управления РСХА (гестапо) A 1 В № 1В/41 от 16 января 1942 года, за ними сохранялся выбор, отправляться ли на восток в сторону областей, находившихся под советским контролем, или перебираться на запад в немецкий тыл.

Здесь стоит отметить, что такая мера позволила резко сократить количество голодавших, оставшихся в городе. Так, по советским источникам, если число жителей Харькова накануне взятия его немецкими войсками составляло около 700 000 человек, то при возвращении Красной армии летом 1943 года в нем проживало уже 350 000 харьковчан. При этом советская сторона заявила, что такое снижение численности объяснялось принудительным вывозом в Германию около 120 000 горожан, расстрелом 30 000 человек и 80 000 умерших от голода. Число же переселенцев ею не учитывалось.

Наряду с описанными ранее проявлениями германской восточной политики неутешительные экономические условия и связанная с этим общая неуверенность в завтрашнем дне привели к тому, что первоначально дружелюбные настроения и большие ожидания населения, в особенности на Украине, вскоре сменились тупой апатией. При этом его быстрое и, возможно, горькое разочарование было вызвано общей политической нерешительностью Германии, выразившейся в первую очередь в недопущении любых проявлений свободы политической жизни и сохранении советских институций, таких как колхозы.

Сильно разочаровали местных жителей также плохое обхождение с военнопленными и массовая среди них смертность в пересыльных лагерях, чему нередко население становилось свидетелем. Не меньший вред нанес и определявшийся расовыми соображениями запрет на браки между немцами и украинками или русскими, унижавший советский народ и вызывавший у него антипатию по отношению к столь гордой германской культуре. Об этом, в частности, прямо говорилось в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 142 от 5 декабря 1941 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД (NO 4787), в сводке эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР № 6 за период с 1 по 31 октября 1941 года, а также в их донесении от 10 декабря 1941 года. В последнем одновременно подчеркивалось: «Сильной критике подвергается отношение немецких властей к колхозам. Население также выказывает полное отрицание планов создания самостоятельной Украины» (NO 2657).

Вскоре появилась и особая форма сопротивления германским военным властям со стороны вновь пробудившейся к жизни на Украине церкви. Во время богослужений во многих украинских населенных пунктах стали публично звучать призывы московского митрополита «бороться с бандами проклятого Гитлера, не щадя живота своего». Оказалось, что именно от священников исходили сильные националистические импульсы, поскольку носители церковной жизни автокефальной украинской церкви, похоже, поверили в пропагандировавшееся тогда советским правительством толерантное отношение к церкви и вновь признали издавна установившееся верховенство Московского патриархата. В результате, как следует из сводки начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 142 от 5 декабря 1941 года, в самом начале декабря 1941 года в Киеве были арестованы два священнослужителя, которые дали обязательство НКВД пробуждать и разжигать через духовные учреждения просоветские настроения у верующего населения (NO 4787).

В областях же, где проживали великороссы, движение сопротивления развивалось иначе, чем на Украине, и оно не было вызвано разочарованием в политических ожиданиях. Здесь в первую очередь проявились последствия слишком долгого пребывания в политическом летаргическом сне под воздействием советской пропаганды, а также допущенные германскими властями повсеместный хаос в управлении территориями, пренебрежительное отношение к материальным и культурным потребностям народа и пробудившийся русский национализм. Все это, вместе взятое, и заставило народ очень скоро отвернуться от сотрудничества с немецкой администрацией.

Вместе с тем в великоросских областях веру населения в возможность улучшения при немцах условий своей жизни тоже подрывало отсутствие ожидаемых и столь желанных жителями сельскохозяйственных реформ. Народ очень скоро почувствовал, что старая форма власти изменилась лишь только в том, что теперь ее осуществляли чужестранцы, которые даже в ходе мероприятий по повышению квалификации, которые предоставлял советский режим промышленным рабочим и молодежи, норовили выжать из него последние силы. Недостаток же целей, ради которых стоило бы пойти на сотрудничество, открыл широкие возможности для успешной агитационной работы и обещаний советского руководства, гарантировавшего кардинальное улучшение условий жизни после изгнания немецких оккупантов. И вера в эти увещевания показалась русскому народу более наполненной смыслом, чем голая надежда на изменение немецкого отношения к своим «освобожденным» объектам для эксплуатации.

Осознание роли, уготовленной русскому народу в рамках германской политики, способствовало росту готовности населения к активному и пассивному участию в движении Сопротивления. Своеобразие страны и недостаточная бдительность немецких властей благоприятствовали образованию и снабжению партизанских отрядов, а в различных сельских и труднодоступных районах партизаны могли даже открыто демонстрировать присутствие в них советской власти.

В отдельных же областях они регулярно привлекали в интересах своих отрядов оставшихся пожилых мужчин с лошадьми и телегами, снабжая их конкретными маршрутами движения и данными о местах сбора. В частности, начальник контрразведки 52-й пехотной дивизии в донесении № 401/41 от 16 сентября 1941 года доложил об обнаружении подобной инструкции у одного назначенного немецкой администрацией местного руководителя (NOKW 1859). А согласно записи от 19 ноября 1941 года, в журнале боевых действий 281-й охранной дивизии за период с 15 марта по 31 декабря 1941 года в начале ноября 1941 года в занятом немецкими войсками поселке Дедовичи, расположенном на севере России юго-западнее озера Ильмень, партизаны провели собрание старост близлежащих населенных пунктов и обязали на нем поставленных оккупационными властями людей оказывать неповиновение немецкой администрации и проводить сбор продуктов питания для партизан (NOKW 2154).

Более того, требование оказывать партизанам активную поддержку распространялось и на всех жителей. Даже детей обязали собирать оружие и прятать его в определенных местах. Так, в сводке эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР № 6 за период с 1 по 31 октября 1941 года сообщалось: «Воспитанники одного детского дома занимались сбором оружия и прятали его в лесу. В тайнике обнаружено 3 пулемета, 15 винтовок, 1000 патронов к ним и ручные гранаты» (NO 2656).

Население действительно старалось помочь партизанам. В этой связи определенный интерес представляет еще один доклад об обстановке, в котором говорилось, что при прочесывании местности возле поселка Краснополье при появлении головных немецких разведывательных групп немедленно начали крутиться крылья ветряных мельниц. «Сначала мы не обратили на это внимание, – отмечалось в документе. – Ведь кругом наблюдалось много таких мельниц, а ветер был подходящим. И только потом, когда оказалось слишком поздно, до нас дошло, что они подавали предупреждающий сигнал».

То обстоятельство, что немецкому командованию в первые месяцы войны не удалось решительным образом воспрепятствовать созданию партизанских отрядов, в дальнейшем вылилось в серьезное препятствие при ведении боевых действий в целом. Ведь четко отделить мирное население от партизан и их пособников зачастую не получалось, а это приводило к ошибочным действиям, которые только разжигали ненависть у жителей. К тому же в применении термина «партизан» во многих немецких приказах наблюдалась серьезная путаница даже в середине ноября 1941 года.

К числу партизан в них относили тех гражданских лиц, у которых было найдено оружие и боеприпасы, которые проводили диверсии, действовали в качестве шпионов, слушали советские радиопередачи, тайно работали на радиопередатчике или распространяли советскую пропаганду. Кроме того, таковыми считались также все жители, появлявшиеся в населенных пунктах или передвигавшиеся по проселочным дорогам без соответствующих документов. Подобные нарушители подлежали расстрелу или смертной казни через повешение. Во всяком случае, именно такое распоряжение содержалось, в частности, в указаниях, подготовленных начальником контрразведки 79-й пехотной дивизии 15 ноября 1941 года в соответствии с приказом командующего 6-й армией от 9 ноября 1941 года по борьбе с партизанами в зоне ее ответственности (NOKW 1613). Кроме того, в нем предписывалось отдельным командирам предпринять карательные акции в тех населенных пунктах, в которых были отмечены враждебные действия в отношении немецкой армии. Эти меры простирались от сожжения отдельных домов или улиц до испепеления целых сел.

Об отчаянных попытках задушить возникавшее партизанское движение и о тех человеческих жертвах, какие несло при этом гражданское русское население, наглядное представление дает обобщенный отчет о проделанной работе 207, 281 и 285-й охранных дивизий в северных областях оккупированных территорий. Эти три дивизии доложили, что за период с момента начала войны и до 31 октября 1941 года ими было расстреляно 1767 партизан и 684 гражданских лица из числа 5677 человек, подозревавшихся в партизанской деятельности (NOKW 2154).

Вскоре в северных областях оккупированных восточных территорий для устрашения местного населения публичные казни через повешение захваченных партизан стали обычной практикой. При этом казненных оставляли на некоторое время висеть. Причем на соответствующих табличках до местных жителей доводилась суть их преступлений. О таком, в частности, говорится в донесении начальника контрразведки 10-го армейского корпуса вермахта за период с 29 июля по 20 декабря 1941 года (NOKW 2365). История о повешении в ноябре 1941 года уличенной в поджогах партизанки Зои Космодемьянской разошлась по всему миру только весной 1942 года, а сама юная девушка стала представляться за образец героического поведения советских партизан.

Между тем во всех городах и весях на оккупированных советских территориях были развешаны объявления с предупреждениями о последствиях партизанских акций, с тем чтобы отвратить от них население. Текст одного такого объявления, разработанного в штабе 52-го армейского корпуса, действовавшего в составе группы армий «Юг», приводится ниже:

«Воззвание!

Партизаны – твои враги! Они грабят твой скот и твои запасы продовольствия! Партизаны угрожают твоей жизни!

Того, кто прячет партизан, оказывает им поддержку или скрывает их местонахождение, ждет кара в виде смертной казни.

Деревня, в которой партизаны найдут поддержку, подлежит сожжению, ее жители лишатся своей собственности, а староста будет расстрелян.

Если ты сообщишь о партизанах, то будешь вознагражден!

Ты не только сохранишь себе жизнь, но и получишь большие деньги и надел земли.

ПОКОНЧИМ С ПАРТИЗАНАМИ!

Помогайте расчистить путь к свободной и счастливой жизни без указующей руки палачей-комиссаров!

Каждый обязан немедленно доложить об известных ему местах пребывания и базах партизан в ближайшую немецкую инстанцию. Сведения о сообщившем будут храниться в строжайшей тайне.

Командир корпуса».

Как видно, в подобных воззваниях истинное положение непричастного к партизанскому движению населения недооценивалось. Более того, ему пытались приписать невозможное – ответственность за дальнейшее существование партизан. И двойственность его положения проявлялась в том, что, с одной стороны, ему угрожали наказанием за недонесение со стороны немецких войск, а с другой – за доносительство его ждала неминуемая месть партизан. К тому же с самого начала отрицать возможность того, что сельский староста и ополчение из местных жителей находятся на службе у партизан, было невозможно.

Такое и без того невыносимое положение населения в тыловой зоне ответственности группы армий «Юг» усугублялось еще и особым распоряжением № 22 командующего тыловым районом от 6 ноября 1941 года, согласно которому любое нападение партизан расценивалось как проявление невнимательности со стороны населения, за что оно подлежало наказанию. Исключение делалось лишь только в том случае, если имелись доказательства того, что жители села в ходе сопротивления партизанским акциям сами понесли потери (NOKW 1618). Идентичное положение содержится и в приказе командующего 6-й армии вермахта от 9 ноября 1941 года (NOKW 508). При этом главная тональность в призывах к населению и указаниях войскам прослушивалась однозначно: страх перед немецкими репрессиями должен перевешивать боязнь мести партизан.

Деятельность партизан в зоне ответственности группы армий «Север». Ноябрь 1941 года. Места сосредоточения и районы действий

Не требуется обладать богатой фантазией, чтобы представить, насколько тяжелой была жизнь в таких условиях. Это хорошо видно в отчете с изложением опыта по проведению мероприятий по очистке территорий, который 7 декабря 1941 года в адрес командования группы армий «Юг» направил штаб 6-й немецкой армии под командованием фон Рейхенау: «Можно считать, что в зоне ответственности армии с партизанским движением покончено. Армия относит это к результатам примененных строжайших мер. Угрозы отобрать у населения продовольствие и сжечь все села в случае, если жители вовремя не сообщат о местах нахождения партизан, себя полностью оправдали… В результате в полосе армии было публично повешено и расстреляно несколько тысяч человек. Несколько сотен в одном только Харькове… С тех пор диверсии прекратились… Опыт показывает, что к успеху приводят только такие меры, которые заставляют жителей бояться их больше, чем террора партизан» (NOKW 508).

Следует заметить, что после обратного взятия Харькова Красной армией в нем состоялся первый судебный процесс над военными преступниками Второй мировой войны. По окончании недолгого разбирательства по его приговору попавшие в руки советской власти немцы Вильгельм Лангхельд, Рейнгард Ретцлав и Ганс Ритц вместе с русским коллаборационистом водителем Булановым при стечении 40-тысячной толпы жителей были публично повешены. Казнь состоялась утром 19 декабря 1943 года. Ритц являлся младшим эсэсовским командиром и предположительно членом эйнзацгруппы «D» (скорее всего, зондеркоманды 10а), а Ретцлав и Лангхельд, по советским сведениям, принадлежали к тайной полевой полиции. Причем один из них был офицером, а второй – рядовым. По другим же источникам, один из них являлся служащим военной администрации.

Этот процесс положил начало другим подобным разбирательствам согласно московским договоренностям союзников о преследовании военных преступников. Тем не менее он прошел настолько неожиданно, что вызвал на Западе некоторое недоумение.

После возвращения города Советы немедленно создали государственную комиссию по расследованию совершенных в Харькове преступлений, в состав которой вошел и киевский митрополит. В казнях «десятков тысяч советских граждан» признали виновными в общей сложности девять военнослужащих вермахта и СС. Кроме казненных заочно были осуждены: обергруппенфюрер СС Зепп Дитрих, командир дивизии «Мертвая голова» группенфюрер СС Макс Симон, начальник зондеркоманды в Харькове штурмбаннфюрер СС Ханнебиттер, комиссар полиции Кирхен, командир 560-й группы тайной полевой полиции Моритц и заместитель начальника полиции в Харькове Вульф (PS-1487).

В результате применение средств устрашения стало типичным боевым средством в ведении партизанской войны. Представления о том, что любое проявление мягкости может стоить жизни товарищам по оружию, оказалось вполне достаточно для того, чтобы оправдать необходимость осуществления террора.

Согласно сводкам обобщенного опыта офицеров абвера военных штабов достаточно высокого уровня, осенью 1941 года командование вермахта в целом различало четыре вида организованных партизанских отрядов, участвовавших в активных боевых действиях. Ведь отсутствие единства в их тактике и выбор в качестве целей нападения, как правило, малозначимых в военном отношении объектов указывали на широкую децентрализацию отрядов, а также на их неуверенность и отсутствие необходимых навыков ведения боя.

За исключением людей, направленных подпольными советскими партийными инстанциями в органы немецкого управления, а также элементов, действовавших в интересах разведки, партизанское движение представляло собой следующую картину.

1. Партизанские батальоны численностью от 80 до 150 человек из различных слоев населения, объединившихся в силу разнообразных мотивов вокруг партизанского предводителя (специально оставленного или возвратившегося местного партийного функционера) для активной борьбы с германским вермахтом. Их вооружение осуществлялось за счет заранее тщательно подготовленных и скрытно оборудованных складов либо путем сбора оружия и боеприпасов с мест прошедших боев из брошенных войсками запасов. По возможности оно пополнялось за счет трофейного оружия. Обычно на вооружении таких отрядов состояли пулеметы, винтовки и ручные гранаты. Рации же имелись лишь в немногих из них, а необходимая для проведения боевых операций взрывчатка зачастую выплавлялась из найденных артиллерийских снарядов.

Их боевая задача заключалась в разрушении различных немецких военных объектов, а также в осуществлении вооруженных нападений. Боевой порядок при этом строился поротно или повзводно. После завершения операции «батальоны» собирались на месте сбора, располагавшемся на удалении от 3 до 5 километров от объекта атаки. Размещались они либо в одиноко расположенных, либо в брошенных хуторах и селах, немедленно выставляя по их периметру боевое охранение. Такие отряды пребывали в одном месте не более двух-трех дней. В труднодоступных же районах у них имелись хорошо оборудованные склады, подходы к которым были известны лишь ограниченному кругу лиц.

2. Партизанские отряды чисто из местных жителей, объединившихся вокруг командира, не являвшегося в обязательном порядке членом партии. Их численность зависела от величины родного населенного пункта или колхоза. Часто ядро таких групп составляли комсомольцы. Их вооружение состояло из собранного или трофейного стрелкового оружия, а предметом гордости служила «партизанская винтовка», то есть военная винтовка с укороченным (спиленным) стволом, которую можно было легко спрятать под курткой.

По тактике ведения боя эти партизанские отряды больше всего напоминали традиционные группы борцов Сопротивления. Внешне члены таких групп выказывали лояльность по отношению к немецким войскам и оккупационным властям, охотно принимали предложения о сотрудничестве, а днем работали в мастерских или на полях. В обговоренное же время они собирались в обозначенном пункте вдалеке от места своего проживания и нападали на предварительно хорошо разведанные объекты. Причем в разведке нередко принимали участие женщины и дети.

3. Партизанские группы из 3–4 человек, обычно состоявшие из переодетых солдат Красной армии, просочившихся через линию фронта и возвращавшихся после выполнения, как правило, специального задания назад в свои воинские части.

4. Одиночки, представлявшие собой либо специально обученных для ведения партизанских действий бойцов, либо засланных с заданием организовать партизанский отряд активистов. К ним относились также отдельные местные жители, которые из патриотических побуждений осуществляли различные диверсии.

Довольно полное представление о деятельности «партизанских батальонов» дает донесение 10-го армейского корпуса группы армий «Север» № 4590/41 от 8 октября 1941 года. Согласно этому документу, речь шла об обнаруженном в тылу немецких войск отряде из ленинградских рабочих и членов партии. Они проникли вглубь оккупированной территории, совершив ночные марши в составе нескольких малочисленных групп, общая численность которых составляла 100–120 человек, единообразно одетых в брюки и гимнастерки военного образца, но без каких-либо опознавательных знаков, позволявших прийти к выводу, что речь идет о боевом отряде.

В их задачу входило совершение нападений на находившиеся на отдыхе или двигавшиеся немецкие колонны, уничтожение складов с боеприпасами, продовольствием и трофейным оружием, подрыв мест размещения немецких войск, а также вывод из строя железных дорог и линий телефонной связи. У отряда была рация для связи с Красной армией, откуда его командование получало соответствующие приказы (NOKW 3007).

Другие ленинградские партизанские отряды действовали в районах Пскова, Великого Новгорода и Старой Руссы. Они особенно часто меняли места своих операций. Согласно донесению начальника контрразведки 403-й охранной дивизии от 7 сентября 1941 года (NOKW 2365) и отчету о боевых действиях 52-й пехотной дивизии за период с 20 августа по 30 сентября 1941 года (NOKW 1858), одна из таких групп, численностью в 22 человека и состоявшая из студентов и преподавателей Ленинградского института физической культуры, действовала под названием «Черная смерть»[73] и заслужила особое признание со стороны советского командования.

Беглый обзор немецких документов отчетливо свидетельствует о том, что в начальный период у партизанского движения взаимодействие между отрядами отсутствовало. Его характеризовали децентрализация и открытость организационной структуры, а тактика строилась по возможности на учете местных особенностей. Поэтому для достижения максимальной эффективности каждому отряду предоставлялось право импровизации и проявления самостоятельной инициативы.

Эти два основных требования, предъявлявшиеся к партизанскому движению, одновременно создавали необходимые предпосылки для прохождения специальной подготовки, осуществлявшейся на особых курсах в тылу советских войск. Уже в сентябре 1941 года почти во всех крупных прифронтовых советских городах были образованы так называемые «партизанские школы», в которых обучался будущий командный состав партизанских отрядов. Так, по советским источникам, только в августе и сентябре 1941 года в оперативном обучающем центре Западного фронта, явившемся прототипом партизанских школ, прошли подготовку 1298 специалистов партизанской войны, которые при помощи военных советов армий были переправлены на территории, оккупированные немецкими войсками. При этом 962 специалиста были заброшены в район Смоленска, 249 – соответственно в район Калинина и 87 – в прифронтовые области перед Москвой.

Главным мерилом при отборе таких специалистов являлась их политическая благонадежность и психологическая устойчивость. Как показывали пленные, преподавательский состав этих школ, две из которых располагались в непосредственной близости от Москвы, формировался из офицеров НКВД. Как правило, это были опытные агенты, которые делились своими знаниями на специальных занятиях, нацеленных на решение конкретных задач. Поэтому их продолжительность была различной и зависела от необходимости обучения будущих партизан конкретным средствам ведения борьбы и соответствующим тактическим приемам. При этом особое внимание уделялось изучению пиротехники и организации поджогов деревянных мостов и домов, а также складов с продовольствием и горючим при помощи подручных средств.

В рамках же подготовки к нападениям на автомобильные колонны противника курсантов обучали обращению со снабженной глушителем секретной винтовкой, которая поступала в войска лишь для ее почасового использования. При помощи этого почти бесшумного оружия считалось целесообразным подстрелить водителя головной машины находившейся на марше автоколонны, а затем концентрированным пулеметным огнем уничтожить наезжающие друг на друга остальные автомобили вместе с растерявшимися от неожиданности шоферами. И надо признать, что такая тактика на практике себя полностью оправдала.

В этой связи интерес представляет отчет о результатах допросов военнопленных начальника контрразведки 403-й охранной дивизии от 7 сентября 1941 года. В нем сообщалось о том, что русские партизанские школы были созданы вскоре после начала войны. Причем одна школа для женщин располагалась в Воронеже, а две другие – в Ворошиловграде[74] и Ростове. Наиболее крупные центры подготовки партизан находились в Москве, Ленинграде и Сталинграде (NOKW 2136).

Согласно же донесению начальника полевой полиции сухопутных войск при Главном командовании сухопутных сил № 2365/42, руководителем школы в Воронеже являлся подполковник Шкода, а занятия в ней продолжались 6 недель. В школе одновременно проходили подготовку 170 курсантов, которые разделялись на 6 взводов под командованием лейтенантов. Обучающий персонал состоял из 7 офицеров и 31 сержанта, преподававших следующие дисциплины: техника подрывания, прыжки с парашютом с 45-метровой вышки, поведение на занятой противником территории, чтение карты, обращение с компасом и задачи разведки. Кроме того, 4-й отдел УНКВД по Воронежской области содержал собственную школу, которой руководил капитан НКВД Соболев и где обучалось 400–500 курсантов, сдававших после окончания обучения специальные экзамены в Москве на Лубянке. Именно из них формировались руководящие кадры партизанских отрядов. Им вручалось стандартное руководство для партизан, напоминавшее наставление Красной армии и содержавшее указания по несению полевой службы, сооружению блиндажей, проведению рекогносцировки местности, описание русского и немецкого вооружения и инструкцию по конструированию мин из подручных средств (NOKW 2535).

Серьезным подспорьем для партизан явилась изданная летом 1942 года в Москве брошюра «В помощь партизану», представлявшая собой толстый справочник и призванная служить руководством для партизан в их деятельности. В ней, наряду с тактическими советами по опознаванию и уничтожению немецких связных и патрулей, имелась целая глава по вопросам выживания в бедственных ситуациях. Здесь можно было найти и советы по оказанию первой помощи, и правила поведения при жизни в снегу без всякого снабжения, и многое другое. Причем особый интерес вызывали рекомендации, как питаться, используя главным образом мох и древесную кору. Однако наиболее ценными являлись детальные указания по применению трофейного оружия. Кроме того, к справочнику прикладывалось приложение в виде русско-немецкого словаря с военными фразами, такими как: «Брось оружие!», «Сдавайся!», «При попытке к бегству стреляю!», «Вы лжете!», «Где находятся немецкие войска?» и другими.

На занятиях по изучению основ тактики действий партизан в этих школах рекомендовалось немедленно покидать места совершения нападений, а затем снова собираться вместе на удалении в 10–15 километров от объекта операции. При этом все свидетели, независимо от того, женщины это были или дети, подлежали ликвидации.

На этих же курсах проходили подготовку и особо отобранные функционеры для действий на оккупированных немецкими войсками территориях вне пределов СССР. При этом отбор нередко осуществлялся из соображений подходящей внешности, причем наиболее предпочтительным считался облик простодушного и вызывающего доверие человека. Получив специальное задание, эти агенты со знанием соответствующего языка затем направлялись в Польшу, а также в Болгарию или другие Балканские страны.

После окончания курса обучения подготовленных борцов партизанского фронта перед засылкой делили на небольшие группы. Как правило, одна такая группа состояла из двух офицеров, четырех солдат и четырех гражданских лиц, поскольку это позволяло в любое время разделиться на военных и гражданских. На вооружении у нее состояли ручные гранаты, винтовки, автоматы, специальные боеприпасы и зажигательные патроны, а также оснащение для организации пожаров, состоявшее из сахара, ржаной муки и серной кислоты.

Обычно перед такими группами ставилась задача после прибытия в обусловленный район будущих действий немедленно войти в контакт с местными партизанами и либо возглавить их, либо организовать совместную с ними работу. Последнее практиковалось прежде всего тогда, когда группы засылались с конкретным заданием, после выполнения которого им предстояло вернуться назад. В результате, наряду со всем прочим, у центрального штаба партизанского движения появлялась дополнительная возможность получать сведения о наличии и степени активности не охваченных до той поры партизанских отрядов.

Общее представление о тогдашних усилиях советского руководства по развертыванию на оккупированных территориях гражданского сопротивления и управлению им в определенной степени дает отчет о проведенном допросе одной юной партизанки, которая была направлена на курсы обучения в Валдае еще в июле 1941 года. Как следует из донесения начальника контрразведки 32-й пехотной дивизии вермахта № 282/41 от 13 ноября 1941 года, основные усилия при подготовке этой девушки в качестве связника заключались в привитии ей навыков уверенного поведения при возникновении любой опасности. Из бывшей конторской служащей подготовили разведчицу и снабдили ее документами помощника повара одной из немецких воинских частей в Старой Руссе. После короткого обучения стрельбе, обращению с картой и компасом, а также составлению схем ее придали одной группе, с которой в начале ноября она переправилась через озеро Селигер и вместе с солдатами добралась до передовой.

Там перед группой была поставлена задача, ориентируясь по схеме, прибыть в деревню Большое Опуево и связаться с советским агентом, действовавшим под видом назначенного немецкой военной администрацией бургомистра. В свою очередь, этому бургомистру приказывалось установить связь с русскими гражданскими служащими немецкой комендатуры в поселке Демянск, склонить их к сотрудничеству и с их помощью получить доступ к бланкам немецких пропусков.

Маленький партизанский отряд передвигался в немецком тылу по ночам и время от времени получал продовольствие от населения. Юная же разведчица была схвачена, когда во время очередного ночного перехода члены группы потеряли связь друг с другом (NOKW 2136).

Из донесения о результатах ее допроса видно, что советские командные инстанции стремились создать узловые пункты широкой агентурной сети в немецких органах управления. Однако одновременно становится понятным, каким серьезным препятствием являлась введенная германским Верховным командованием система пропусков на пути развертывания работоспособной разведывательной службы в интересах Красной армии из числа местных жителей вблизи от фронтовой полосы.

Осознавая эти усилия Советов, немецкое командование издавало строжайшие приказы, в которых требовало воспрепятствовать пересечению передовых позиций гражданскими лицами и открывать огонь без предупреждения по всем местным жителям, появлявшимся вне пределов закрытых населенных пунктов в прифронтовой полосе. Такое указание издал, в частности, 18 декабря 1941 года штаб 41-го армейского корпуса (NOKW 1574), а еще раньше и штаб 11-й армии. В приказе ее командующего № 586/41 от 5 сентября 1941 года прямо отмечалось: «…Надлежит прекратить любые сообщения между пограничными областями» (NOKW 501). При этом требовалось обращать особое внимание на мальчиков и девочек, которым обычно легко удавалось приближаться к немецким солдатам.

Вместе с тем определенные меры предпринимали и партизаны. В частности, им рекомендовалось немедленно начинать изображать из себя перебежчиков в случае их поимки при переходе линии фронта.

Очень большую роль в партизанской войне играло использование женщин, детей и молодежи. Уже в июне 1941 года Центральный комитет Коммунистической партии отправлял в немецкий тыл отдельных молодых людей с особыми заданиями. Так, по советским данным, изложенным во втором томе труда «История Великой отечественной войны», только за период с 27 июня по 5 августа 1941 года для организации комсомольских ячеек или сколачивания молодежных партизанских отрядов на оккупированные территории было заброшено в общей сложности 624 молодых человека. Это в определенной степени подтверждает и обобщенная сводка старшего директора полевой полиции, направленная в адрес штаба группы армий «Север» в декабре 1942 года.

Партизанские отряды в качестве своих наблюдателей и разведчиков часто использовали детей, которым было легко втереться в доверие немецких солдат. Нередко им поручали также закладку мин и осуществление подрывов важных объектов. Причем для оправдания подобных действий советское руководство взывало к политической сознательности молодежи, утверждая, что в благодарность за создание для нее лучших условий для развития в мире она должна идти на жертвы и быть готовой отдать свою жизнь в борьбе с оккупантами.

Лучше всего такое положение дел подтверждают фронтовые сводки, публиковавшиеся советским правительством в лондонских еженедельниках «Совьет уро ньюс» в годы войны. Так, в феврале 1942 года в одном из них было напечатано: «Недавно группа детей одного партизанского отряда под предводительством двух 12-летних мальчиков заложила взрывное устройство под опору моста. Воспользовавшись тем, что часовые задремали, они под покровом ночи пронесли взрывчатку и пристроили ее в нужном месте. Запалив бикфордов шнур, группа скрылась в лесу, а мост взлетел на воздух».

В другой публикации описывался своеобразный прием, который использовала небольшая группа юных пионеров: «Беспощадную находчивость этих юных патриотов демонстрирует розыгрыш, который устроили три юных пионера в деревне в окрестностях Сталино. Встретив на дороге группу итальянских солдат, они принялись петь и плясать. Солдаты остановились, чтобы посмотреть на это представление. Когда их скопилось достаточно много, мальчишки внезапно бросились в переулок и забросали оттуда солдат ручными гранатами. Девять солдат и один офицер были убиты на месте. Дети действовали настолько неожиданно, что, пока фашисты соображали, что к чему, всем им удалось скрыться».

В еженедельниках сообщалось и о взаимодействии молодежи с подразделениями Красной армии: «Особую помощь дети оказывают, выступая в роли разведчиков. Так, группа мальчиков и девочек под руководством мальчика по имени Владимир Миронов неоднократно помогала регулярным воинским частям наносить сокрушительные удары по скоплениям войск противника. Однажды 13-летний Евгений Зелинский со своим другом Павлом Тропко запомнили места расположения немецких подразделений и передали нужные сведения командиру советского танкового взвода. Взвод не стал терять время, атаковал немцев и разбил скопление войск неприятеля».

Советские военные реляции сообщали не только об использовании детей, но и о готовности сражаться патриотически настроенных женщин. Они выступали в качестве бойцов партизанских отрядов, вели разведку, снабжали партизан продуктами питания и ухаживали за ранеными. По советским сведениям, во время войны в немецком тылу действовали и чисто женские партизанские отряды. Так, в изданной в Лондоне книге «Мы партизаны» описывается такой случай: «Вскоре группа дальней разведки Красной армии наткнулась в немецком тылу на партизанский отряд, целиком состоявший из женщин. Исключением являлся только его командир – 60-летний колхозный шорник».

Точное число женщин, воевавших в партизанских отрядах, определить трудно. Например, в своей работе «Партизанская борьба белорусского народа против фашистских оккупантов в годы Великой Отечественной войны (1941–1944 годы)», опубликованной в четвертом томе труда «Германский империализм и Вторая мировая война», И. Кравченко утверждает, что из 370 000 белорусских партизан 16 процентов составляли женщины.

В ходе операций эти женщины нередко выказывали необычайную храбрость и хладнокровие. Так, в одном советском сообщении времен возникновения партизанского движения об их участии в партизанской борьбе в качестве рядовых бойцов и командиров говорилось: «В этой войне женщины нередко возглавляют мужчин. В частности, командиром одного партизанского отряда является член правления колхоза «Красный пахарь» Мария Д. Ее отряд засыпал землей много колодцев, разрушил важнейшие мосты и перерезал линии телефонной связи противника. Однажды ему удалось захватить четырех немецких связных на мотоциклах, при допросе которых выяснилось, что ночью по дороге должна проследовать колонна автомашин с запасными частями для танков. Отряд устроил засаду и на рассвете на узком участке лесного проселка атаковал автомашины. В результате восемь из них были выведены из строя, а запчасти утоплены в болоте».

За проявленный в ходе партизанских операций героизм многие женщины получали высокие правительственные награды. В частности, сообщалось: «Из числа награжденных Президиумом Верховного Совета за выдающиеся заслуги в партизанской борьбе особо следует выделить девушку-комсомолку по фамилии Абрамова, которая за свою деятельность у партизан в качестве медицинской сестры отмечена орденом Красного Знамени. В ходе только одного боя она на себе вынесла из-под сильного артиллерийского, минометного и пулеметного огня 32 раненых партизана. В критический момент боя комсомолка заняла место раненого пулеметчика».

В другом же сообщении говорилось: «В Белоруссии девушка по имени Анна Шубеник (секретарь местной комсомольской организации) с первых дней войны ушла в партизаны. Во время одного боя, уже будучи раненной, она под сильным огнем противника подползла к вражескому складу с бензином и забросала его ручными гранатами».

Вместе с тем гораздо опаснее таких открытых женских выступлений для оккупационных войск являлась деятельность связанных с партизанским движением женщин в немецких воинских частях и учреждениях. Работая помощницами по кухне, они часто имели доступ к продовольствию, а трудясь в качестве переводчиц или машинисток, зачастую получали возможность подделывать показания, затирать следы или вводить в заблуждение разведку.

О том, какое изощренное искусство при осуществлении разведывательной деятельности в интересах Красной армии проявляли эти дамы, которые казались полностью вне подозрений, может поведать одна история, опубликованная в уже упоминавшейся книге «Мы партизаны». В ней рассказывается о том, как одна пожилая крестьянка была привлечена своей внучкой, принадлежавшей к партизанскому отряду, к сбору сведений военного характера:

«Потребовалось срочно уточнить информацию о передвижениях немецких танков на конкретном участке фронта. Помочь в этом вопросе вызвалась пожилая крестьянка, оставшаяся в деревне. Однако требовалось преодолеть большую трудность, выражавшуюся в том, что эта женщина, выросшая еще при царском режиме, не умела считать. Тогда ей в голову пришла идея использовать в данном деле горошины и бобы фасоли. При этом горох обозначал бронеавтомобили, а фасоль – сами танки. Когда немецкие бронированные колонны проходили через деревню, солдаты видели только старушку, сидевшую возле своей хижины и перебиравшую горошины. К вечеру партизаны имели полную информацию и передавали ее Красной армии, которая в зависимости от этого концентрировала необходимые силы и средства, чтобы разбить немецкие танки еще на исходных позициях. Когда подразделения Красной армии вошли в село, их командир поблагодарил находчивую бабушку Анисью и ее внучку Ульку (Ульяну)».

В связи с этим интерес представляет также сводка тайной полевой полиции в зоне ответственности группы армий «Север» за декабрь 1942 года. В ней отмечалось: «…19 декабря патрулем тайной полевой полиции были остановлены две русские девушки, которые попытались сбежать, бросив в патрульных ручную гранату… При их обыске обнаружились записи о дислокации, численности и вооружении немецких частей…» (NOKW 2494).

А вот что говорилось в сводке 703-й группы тайной полевой полиции от 26 ноября 1943 года: «Переводчица при полевой комендатуре Орши Александра Рыжкова была расстреляна за связь с партизанами и распространение листовок» (NOKW 689).

В сводке же штаба 11-й армии № 586/41 от 5 сентября 1941 года относительно тактики действий партизанских отрядов отмечается, что при проведении разведки партизаны предпочитали использовать молодых девушек (NOKW 501). На это же обращается внимание и в сводке начальника IV управления РСХА (гестапо) A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 180 от 13 марта 1942 года. В ней отмечается: «Курьерами служат молодые девушки и женщины, поскольку немецкие солдаты их беспрепятственно пропускают…» Там же говорится и о том, что один партизанский связной передал в распоряжение немецкого солдата девушку, которая использовала его для передачи информации, поскольку он не умел читать по-русски (NO 3232).

Об использовании партизанами женщин и детей для проведения разведки докладывалось 3 сентября 1942 года и штабом 16-й армии (NOKW 2499), а также в донесении № 244/41 от 10 декабря 1941 года штаба 665-го полка ополченцев командующему 584-м тыловым районом (NOKW 2321). О том же сообщалось и в сводке начальника полевой полиции сухопутных войск при Главном командовании сухопутных сил № 2365/42 (NOKW 2535), и в донесении начальника контрразведки 299-й пехотной дивизии от 28 августа 1941 года (NOKW 1606), а также в сводке начальника контрразведки 11-й пехотной дивизии за период с 15 октября по 5 декабря 1941 года. В последней подчеркивалось, что 2 декабря 1941 года одному 12-летнему парнишке удалось доставить донесения партизанам восемь раз (NOKW 2418). А вот что отмечалось в сводке начальника IV управления РСХА (гестапо) A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 119 от 20 октября 1941 года: «13 сентября 1941 года зондеркомандой 4а в Радомышле за активную шпионскую деятельность были задержаны три подростка 13, 14 и 17 лет…» (NO 3404).

Вместе с тем в инструкции по организации борьбы с партизанами, выпущенной штабом группы армий «Центр» 2 сентября 1942 года, подчеркивалось: «…Дети могут считаться виновными только в том случае, если они достаточно зрелы для того, чтобы полностью осознавать значение своих действий. Дети до 10 лет таковыми не являются в любом случае. Их следует наказывать, но не расстреливать» (NOKW 3142).

В июле 1942 года полевая полиция германских сухопутных сил сообщила об аресте женщин, имевших при себе запасы различных ядовитых веществ, таких как мышьяк, стрихнин и морфий. В задачу этих девушек входило знакомство с немецкими солдатами и их убийство в дальнейшем при помощи вышеназванных ядов. В Брянске же была задержана одна русская, которая спрятала в туалетной выгребной яме 400 граммов бруцина. Она призналась, что по заданию офицера НКВД ей надлежало отравить этим ядом колодцы, устроиться на работу в немецкую роту по забою скота и выпечке хлеба, с тем чтобы подмешивать в пищу яд и осколки стекла. А один партизан, совершивший в тюрьме самоубийство, имел при себе 50 граммов мышьяка, а ведь 1/200 грамма этого вещества вполне достаточно, чтобы лишить человека жизни.

Длительная нехватка полицейских и охранных частей к началу зимы 1941/42 года вынудила немецкое командование возложить охрану армейских тыловых районов и надзор за гражданским населением на полевые войска и их тыловые службы. Так, полкам было поручено очищение территории в соответствующих районах их размещения, а дивизиям – осуществлять постоянный контроль деревень на своих участках силами подчиненных им подразделений тайной полевой полиции. В частности, об этом говорилось в распоряжении командующего 9-й армией командующему армейским тыловым районом от 10 сентября 1941 года, где отмечалось, что ответственность за борьбу с партизанами возложена именно на командование армии и командующего тыловым районом (NOKW 2188). Подобный пункт содержится и в приказе командира 32-й пехотной дивизии № 282/41 от 13 ноября 1941 года (NOKW 2136).

Мероприятия по обеспечению безопасности должны были облегчить составление списков домов с занесением в них всех лиц мужского пола, в том числе мужчин, в них временно не проживавших, а также проведение внезапных перекличек на предмет выявления отсутствующих. При этом население, годное к несению военной службы, надлежало собирать в специально отведенных местах, с тем чтобы затем использовать его для расчистки снега и проведения других подобных вспомогательных работ. Однако долговременное задержание этих лиц не предусматривалось. После перепроверки их отпускали по домам, чтобы не вызывать ненужного озлобления у местных жителей.

Одновременно, согласно приказу Главного командования сухопутных сил от 25 октября 1941 года, воинские части на оккупированных территориях обязывали предпринимать шаги по завоеванию доверия населения. Для этого от них потребовали создать из числа местных жителей сеть доверенных лиц, с помощью которых предполагалось выявить и ликвидировать тайные связи населения с партизанами. Причем таких доверенных лиц ни в коем случае не следовало избирать из числа местных жителей, открыто симпатизировавших немецким оккупационным властям, и тем более из рядов полицаев. По возможности они должны были казаться партизанам вполне благонадежными людьми. В качестве вознаграждения за такое сотрудничество предусматривались денежные выплаты и выдача продовольственных пайков. Об этом, в частности, шла речь в приложении к журналу боевых действий 3-й танковой группы № 1450/41 за период с 12 августа 1941 года по 31 января 1942 года (NOKW 3499) и донесении начальника контрразведки 253-й пехотной дивизии № 1655/41 от 15 ноября 1941 года (NOKW 1164). В сводке же штаба 17-й армии от 27 ноября 1941 года отмечалось, что за организацию и руководство подобной работой во всей полосе ответственности армии отвечает начальник ее контрразведки – офицер абвера (NOKW 2934).

В качестве важнейшего мероприятия немецких войск в борьбе с партизанами в первую зиму (1941/42 года) русской кампании все же следует считать проведенную строгую централизацию всех разведывательных сил и средств подавления партизан, а также подчинение их органам контрразведки во главе с офицерами абвера при армейских штабах. Кроме того, к каждому штабу прикомандировали особых офицеров по партизанским делам, в обязанность которых входила непосредственная организация противопартизанской борьбы.

В их распоряжение были выделены особые «охотничьи» или «истребительные команды», состоявшие из опытных военнослужащих под командованием инициативных офицеров, знакомых с партизанской тактикой и имевших навыки спортивной охоты. В каждом корпусе и дивизии действовало по одной команде численностью до взвода, в распоряжении командующего армейским тыловым районом находилось несколько таких взводов, а отдельным полкам выделялось по одному отделению.

К числу неоспоримых преимуществ таких команд, определявших их эффективность, относились большая подвижность и умение примениться к тактике партизан. Причем сводки их обобщенного опыта собирались, обрабатывались и затем использовались при подготовке солдат других истребительных команд (см.: приложения № 5 и 6).

Общее представление об организационной структуре и схеме передачи информации по вопросам противопартизанской борьбы дает ее организация в зоне ответственности 17-й армии, утвержденная распоряжением офицера абвера № 4020/41 от 20 ноября 1941 года (NOKW 1693):

В качестве пояснения к схеме следует заметить, что отдел «Абвер-2» был самым засекреченным и вел работу по подготовке диверсантов и их заброске в тыл противника, по созданию специальных отрядов из национальных меньшинств, а также отвечал за другие вопросы, связанные с разведкой и контрразведкой. 3-е же отделение занималось непосредственно противодействием шпионажу и диверсиям противника. Причем предметом его особой заботы являлось недопущение утечки информации о готовящихся планах командования, а также о передвижениях войск, путях снабжения боеприпасами и продовольствием.

Определенный обзор трудностей, с которыми столкнулась контрразведка при формировании специальной структуры по подавлению партизан, дает отчет 5-й истребительной команды особого назначения при штабе 44-го армейского корпуса вермахта. Эта истребительная команда была образована 5 декабря 1941 года в составе одного офицера, двух унтер-офицеров и двадцати солдат, собранных из различных подразделений корпуса. Первое ее боевое применение состоялось под командованием начальника контрразведки – офицера абвера штаба 17-й армии и проходило с 10 по 18 декабря 1941 года в районе Краматорска – Славянска.

Сначала штаб армии сформировал отделение, специально предназначенное для борьбы с партизанами, которое было передано в распоряжение начальника контрразведки – офицеру абвера с подчинением ей патрульной службы. При этом отделение начало свою работу с изучения протоколов допросов партизан и подозреваемых в связях с ними лиц.

С 23 января 1942 года истребительная команда наладила тесные контакты со службой безопасности СД в пересыльном лагере под Краматорском. Однако 3 февраля 1942 года пришел приказ об ее расформировании. Но поскольку ее личный состав планировали использовать для выполнения задач по проведению разведки партизан, то этот приказ был отозван.

3 и 4 февраля 1942 года истребительную команду использовали для несения патрульной службы и прочесывания местности в ходе одной крупной операции СД. При этом команда задержала 86 человек, из которых 18 были переданы СД для дальнейшей проработки, 35 – расстреляны, а 33 – отпущены. Причем основанием для задержания служило подозрение принадлежности к партизанам в силу «усталого вида праздношатающихся» и отлынивание от работы.

В общем, процесс шел трудно. Однако после проведенной централизации мероприятий по борьбе с партизанами и начала действий с учетом их тактики пусть даже силами небольших подразделений сухопутных сил, а также в результате проникновения в ряды местных жителей через доверенных лиц дальнейшее развитие партизанского движения удалось заметно замедлить.

До того момента партизаны успели привыкнуть к применявшимся войсковыми командирами методам прочесывания лесов и организации патрулирования на отдельных участках местности, и им практически всегда удавалось улизнуть. Однако вскоре небольшим, хорошо информированным и обученным истребительным командам, имевшим особое вооружение, удалось проникнуть достаточно глубоко в партизанское движение и частично даже обнаружить тайные партизанские склады. Вдобавок усиление пропускного режима, жесткий надзор за населением и привлечение к сотрудничеству местных жителей ослабили связи партизан с источниками получения ими информации и продовольствия.

С наступлением же ранней зимы 1941/42 года условия существования партизан заметно ухудшились, и партизанские отряды были вынуждены приступить к поиску возможностей своего дальнейшего выживания. Согласно обобщенной сводке № 6 о деятельности эйнзацгрупп в период с 1 по 31 октября 1941 года, даже крупные и сильные отряды партизан начали сомневаться в том, что им удастся продержаться хотя бы ноябрь (NO 2656).

Примечательным явилось и то обстоятельство, что тогда в Москве всемогущий шеф НКВД Л. П. Берия именно в ноябре 1941 года начал выступать против создания единого органа по руководству партизанским движением[75]. В результате оно оказалось вынужденным выживать и развиваться как спонтанное проявление недовольства народных масс без руководства «сверху».

В качестве примера подавления партизанского движения немецкими войсками ранней зимой 1941/42 года с целью очистки значительной территории здесь следует описать операцию, проведенную вермахтом с 30 ноября по 8 декабря 1941 года в районе озера Полисто. Ведь по самому ходу осуществления операции, численности задействованных в ней войск и способу их действий можно наглядно представить, какова была первоначальная практика подобных мероприятий. Понять, как они осуществлялись тогда, когда за них отвечали командующие армейскими тыловыми районами, а вся ответственность за их неудачный исход возлагалась на умение партизан прибегать к импровизации и недостаточное знание особенностей тактики ведения боя этим противником.

В конце ноября 1941 года значительный участок заболоченной местности в тылу 16-й армии вермахта между рекой Ловать и железнодорожной линией, шедшей от станции Дно к поселку Локня, характеризовался как находящийся под полным контролем партизан. А несколькими неделями ранее части 27-й советской армии предприняли ожесточенное наступление с юго-востока в сторону находящегося южнее озера Ильмень города Старая Русса. После тяжелых боев с помощью подоспевших немецких подкреплений оно было отбито.

Дороги к намеченной цели и пути обратного отхода советских соединений пролегали по заболоченной местности между реками Полисть и Ловать. При этом части разбитых наступавших дивизий в этой труднопроходимой местности во время отступления наткнулись на партизанские группы, проникшие за месяц до советского наступления в тыл 16-й армии через железнодорожную линию Дно – Локня.

Основательная очистка этой территории из-за осенних дождей, сделавших ее непроходимой для моторизованных частей, и вследствие нехватки специализированных подразделений сначала была невозможна. Однако с того времени партизаны стали не только постоянно угрожать функционированию важнейшей железнодорожной линии, шедшей с севера на юг и соединявшей Ленинград с городом Невель, но и проникли дальше на север к железной дороге, обеспечивавшей перевозки с запада на восток между Псковом и Старой Руссой, и начали осуществлять там подрывы рельс. На немногих же шоссейных дорогах, которые подходили для осуществления снабжения войск 16-й армии, тоже было неспокойно. И в целом к началу декабря 1941 года в тылу 16-й армии сложились совершенно невыносимые условия.

Учитывая такое положение, командующий 584-м армейским тыловым районом принял решение на проведение операции против партизан, целью которой являлось уничтожение партизанских отрядов и их опорных пунктов.

В основу планирования операции легли проверенные результаты разведки, чему способствовали поступавшие в армейские инстанции многочисленные жалобы местных жителей на невыносимые условия жизни, сложившиеся из-за присутствия партизан. Согласно записям в журнале боевых действий штаба 281-й охранной дивизии № 660/41 от 26 ноября 1941 года, некоторые из них даже на коленях умоляли командиров покидавших населенные пункты войсковых подразделений остаться (NOKW 2109).

В районе озера Полисто было установлено наличие двух крупных партизанских отрядов, один из которых располагался южнее с базами возле деревень Макарьево и Починок и штабом в поселке Ухошино во главе с майором Петровым, а другой – севернее с базой в верховьях реки Полисть. Вторым отрядом командовал подполковник Васильев, на которого было возложено общее руководство партизанским движением в данном районе. Причем партизаны постоянно увеличивали численность своих отрядов за счет пополнения личным составом в ходе регулярной мобилизации населения, проживавшего в этом партизанском районе.

Особой активностью отличался северный отряд, который большими силами постоянно нападал на Старую Руссу и нарушал все коммуникации. При этом акциями, скорее всего, руководил подчиненный главному отряду штаб в селе Белебелка. В результате дорога от Старой Руссы до Холма стала для немецких войск совершенно непроходимой.

В соответствии с полученными разведданными была спланирована операция по окружению каждого из этих двух партизанских отрядов по отдельности. Одновременно, согласно приказу штаба 16-й армии № 403/41 от 26 ноября 1941 года, в очищенных от неприятеля населенных пунктах предусматривалось принятие самых жестких мер в отношении жителей, замешанных в каком-либо пособничестве партизанам, а поставленных ими бургомистров должны были заменить на других людей, лояльных к немецким властям (NOKW 2035).

Выделенные, согласно тому же приказу, для проведения операции командующему 584-м армейским тыловым районом ударные отряды, собранные из всех возможных воинских частей, зачастую мало подготовленных к ведению антипартизанских действий, были распределены по четырем секторам атаки. Так, сектор атаки «А» (поселок Локня) сформировали 4 роты ополченцев и караульная рота из состава 281-й охранной дивизии, а также рота обеспечения 572-го моторизованного батальона. В сектор атаки «В» (Холм) вошли 101-й дивизион химзащиты, рота ополченцев 869-го батальона, рота 561-го батальона полевой жандармерии, рота 87-го строительного батальона и часть роты обеспечения 572-го моторизованного батальона. Сектор атаки «С» (Старая Русса) составляли две роты 615-го караульного батальона, две роты 87-го строительного батальона, полроты 561-го батальона полевой жандармерии, рота особого назначения, сотня эстонской вспомогательной полиции, рота обеспечения 573-го моторизованного батальона, а также рекогносцировочная группа «Шпицки». Западный же сектор атаки «D» (поселок Дедовичи) был сформирован из двух рот караульного батальона 281-й охранной дивизии, роты 2-го резервного полицейского батальона, сотни латышской вспомогательной полиции, роты авиабазы (город Дно), строительной роты люфтваффе 10/17, кавалерийского эскадрона из состава 561-го армейского парка лошадей (деревня Бор), а также колонны особого назначения армейского хранилища в Старой Руссе (NOKW 1897). Этой весьма пестрой группировке противостояло примерно 1500 партизан.

Исходя из возможностей размещения и дорожных условий, ударные отряды всех четырех секторов были поделены на семь колонн. Затем строительные части соорудили из подручных средств множество линий заграждений, на каждой из которых разместилось по взводу солдат.

От этих линий ударные отряды должны были начать одновременное продвижение вперед, атаковать и уничтожать опорные пункты партизан. К исходу второго или третьего дня планировалось настолько сузить кольца окружения, что двигавшиеся навстречу друг другу роты смогли бы вступить в визуальный контакт. При этом любые акции силами меньше взвода категорически запрещались.

Согласно временному графику операции, первый и второй день отводились на создание плотного кольца окружения. В течение же 3–5-го дня подлежали ликвидации отдельные опорные пункты партизан, а остальные два дня отводились для совершения обратного марша. Подразделения охраны на железнодорожной линии Дно – Старая Русса были подняты по тревоге, и перед ними поставили задачу перекрыть к ней подступы на случай попытки партизан пересечь ее. Такие же указания получили и подразделения охраны железной дороги на участке Дно – Локня.

Операция началась 1 и 2 декабря концентрическим продвижением ударных групп «С» и «D», то есть с северного и западного секторов атаки, в направлении северного отряда партизан и ударных групп «А» и «В» (южного и восточного секторов атаки) против южной партизанской группировки. Однако по ходу продвижения наступавшие немецкие солдаты натыкались только на почти пустые населенные пункты. В лучшем случае в них находились одни только женщины.

Во многих деревнях партизаны жестоко расправились с доверенными лицами немцев. В частности, в докладе штаба 665-го батальона ополчения командующему 584-м тыловым районом № 244/41 от 10 декабря 1942 года отмечалось, что все они были убиты, а их дома сожжены. Там же сообщалось, что, когда немецкие подразделения стали подходить к поселку Ухошино, среди местных жителей возникло большое оживление – они пытались перенести свой скарб в безопасное место, а партизаны принялись обстреливать населенный пункт из близлежащего леса (NOKW 2321).

Деревни вокруг озера Полисто были очищены от партизан довольно быстро. Допросы же местных жителей везде показывали одно и то же – о готовящейся операции партизаны знали уже 30 ноября, а юные разведчики доложили им о начале выдвижения участвовавших в мероприятии подразделений. Поэтому «народные мстители» успели быстро разбиться на группы по 50–100 человек и отойти в различных направлениях.

Неприятности начались уже на второй день операции в деревне Вихрище южного сектора атаки. Как следует из уже упоминавшегося доклада штаба 665-го батальона ополчения, после ее занятия ополченцами в полночь партизаны атаковали соседнюю деревню и оцепили ее. Одновременно в занятом ополченцами населенном пункте внезапно вспыхнул пожар, и, пока солдаты, спасая места своего расквартирования, были заняты его тушением, их атаковало примерно 250 партизан из соседнего села. В результате при попытке вырваться из окружения в Вихрище немецкие ополченцы потеряли пятерых человек убитыми и шестерых ранеными. От полного уничтожения ополченцев спасло лишь своевременное появление 3-й колонны с противотанковой пушкой.

Небольшие группы партизан в этой заболоченной местности везде оказывали яростное сопротивление, и сдаваться они не собирались. Более того, по показаниям пленных, в партизанский район из советского тыла на самолете прибыл врач для оказания помощи тяжелораненым.

Тем не менее бои в южном кольце оцепления вскоре закончились, и можно было доложить о том, что территория очищена. Однако в северном кольце основным силам противника удалось уйти, но все партизанские базы снабжения и склады с продовольствием были уничтожены. Да, в общем-то, на полный успех при столь малом количестве сил и протяженности линий атаки почти в 220 километров никто и не рассчитывал.

И все же, несмотря на неудачу, операцию рассматривали как успешную подготовительную работу по возведению немецких опорных пунктов в этой местности для продолжения уже с них дальнейшей ее очистки. Тем более что практика показала – партизаны пользуются не такой уж и большой поддержкой у населения, как это предполагалось. Во всяком случае, именно так отмечалось в приложении к журналу боевых действий 281-й охранной дивизии (NOKW 2109). Там, где партизанам оказывалась помощь, это происходило обычно по принуждению и в результате террора. Тем не менее для укрепления стремлений местных жителей к самозащите от партизан требовалось длительное пребывание в этой местности немецких войсковых частей.

Из этой операции ударные отряды извлекли должные уроки, которые говорили о том, что партизаны проявили себя как весьма боеспособные, хорошо вооруженные и подготовленные к боевым действиям зимой отряды. Противостояли же им немецкие части, которых нельзя было считать равными им по силе. Поэтому немецкому командованию следовало осознать, насколько опасным являлось применение против партизан необученных солдат в столь сложных условиях местности. Успеха можно было ожидать только при плотном окружении всей области, исключавшем всякие прорехи в оцеплении, и гораздо большей подвижности ударных отрядов.

О том, что это наконец-то было учтено, говорит сводка обобщенного опыта 19-го артиллерийского командования в зоне ответственности 16-й армии, то есть в той же оперативной полосе. В ней излагаются результаты хорошо спланированной операции по подавлению партизан. Данный отчет демонстрирует подробный анализ ситуации и отражает разочарование по поводу напрасных усилий. Ведь, несмотря на применение значительных сил, результаты оказывались более чем скромными – дичь ускользала из рук охотников (см. приложение № 5).

Задачи по скорейшему упорядочиванию отношений в оккупированных советских областях, приведению населения к повиновению новым властям и созданию основ «нового порядка» требовали активизации усилий всех лояльных местных жителей. Поэтому уже вскоре после вторжения командующие армейскими тыловыми районами приступили к расстановке на нужные места помощников из числа антисоветски настроенных местных граждан с учетом особенностей той или иной местности.

Так, на Украине еще до немецкой оккупации имелись группы народного ополчения, которые сразу же после вторжения немецкой армии изъявили готовность стать отрядами национальной полиции. В Белоруссии в зоне ответственности группы армий «Центр» полевые командиры и коменданты населенных пунктов создали местную службу добровольных помощников по охране общественного порядка, а в тылу группы армий «Север» из числа местных граждан возникли подразделения самообороны.

Первоначально эти формирования планировалось использовать для выполнения полицейских функций в населенных пунктах, но уже вскоре им стали поручать несение патрульной службы вне городов и деревень и охрану отдаленных колхозов. Однако организаторам таких служб довольно быстро стало понятно, что эти вспомогательные силы не могли противостоять партизанскому движению. В то же время их помощь в обеспечении порядка на оккупированных территориях недооценивать было нельзя.

Наряду с лояльно настроенными местными жителями армейским инстанциям удалось привлечь на свою сторону и склонить к сотрудничеству готовых к этому советских военнопленных. Однако зачастую такая готовность объяснялась их бедственным положением и осознанием того, что таким способом им удастся избежать голода и тяжелых условий плена.

Тыловые части и подразделения, такие как обозы, технические службы и снабженческие колонны, привлекали к себе на службу отдельных военнопленных еще в ходе продвижения вглубь советской территории. Этих бывших советских солдат германские воинские части кормили и переодевали в немецкую форму, в результате чего им удавалось ликвидировать весьма ощутимый недостаток в квалифицированных специалистах и заполучить добровольную и зачастую очень хорошо профессионально подготовленную рабочую силу. Немецкое же командование, исходя из этих причин, сначала молчаливо закрывало на такое самоуправство глаза, а потом и вовсе подобную практику легализовало.

Когда во время зимних боев 1941/42 года стала заметно ощущаться нехватка сил охранения тыловых районов, войсковые командиры выступили с инициативой объединить эти вспомогательные силы и других военнопленных, которые по разным причинам изъявили желание присоединиться к борьбе против советского режима, в специальные войска. Поскольку образование 25 июля 1941 года рейхскомиссариата Остланд[76] повлекло за собой дополнительные сложности в обеспечении безопасности тылов групп армий «Север» и «Центр» из-за выделения в подчинение рейхскомиссариата по одной охранной дивизии от каждой этой группы армий, то уже 6 августа 1941 года командование группы армий «Север» для охраны своего тыла попросило у Главного командования сухопутных сил разрешения на создание латышских и эстонских батальонов шуцманшафта[77].

В отличие от группы армий «Север» командование группы армий «Центр» поступило иначе – без какого-либо согласования оно уже в августе приступило к созданию пехотной дивизии из украинских и белорусских добровольческих батальонов, которые первоначально формировались как строительные и саперные подразделения.

Поэтому создание латышских и эстонских добровольческих частей началось несколько позже. А поскольку националистические круги Латвии и Эстонии стремились сформировать из шуцманшафта собственные армии, то инстанции СС для более широкого вовлечения их народов в военные дела с 1942–1943 годов приступили к созданию из них более крупных формирований в составе ваффен СС. Причем новые части формировались из мужчин одной местности и одного года рождения. В результате вскоре наряду с небольшими подразделениями возникли одна эстонская и две латышские дивизии (NO 2271, NO 3300, NO 766, NO 3303, NO 777, NO 1717).

Один из перечней административного штаба ваффен СС от 26 марта 1945 года (NO 175) содержит перечисление следующих соединений СС, не состоявших из немцев:

• 13-я горная дивизия СС «Ханджар» (хорватская № 1);

• 14-я гренадерская дивизия СС (украинская № 1) «Галичина»;

• 15-я гренадерская дивизия СС (латышская № 1);

• 19-я гренадерская дивизия СС (латышская № 2);

• 20-я гренадерская дивизия СС (эстонская № 1);

• 29-я гренадерская дивизия СС «РОНА» (русская № 1), переданная А. А. Власову;

• 30-я гренадерская дивизия СС (белорусская № 1);

• 1-я казачья кавалерийская дивизия;

• 2-я казачья кавалерийская дивизия;

• Восточно-тюркское соединение СС;

• Кавказское соединение СС и другие части.

18 октября 1941 года 11-я немецкая армия начала наступление на Крым. Через десять дней ожесточенных боев германским дивизиям удалось прорвать оборону войск генерала Петрова[80] на Перекопском перешейке, а еще через четыре недели весь полуостров, за исключением сильно укрепленной морской крепости Севастополь, оказался захваченным Германией.

Еще до начала наступления части 11-й армии в своем исходном районе, простиравшемся от низовьев Днепра до Перекопского перешейка, были вынуждены отражать нападения сильных советских партизанских отрядов. При этом вся огромная пересеченная песчаными холмами местность в районе города Алешки оказалась партизанским районом длиной около 30 и шириной примерно 20 километров, который немецким войскам приходилось неоднократно прочесывать. Однако партизанам всегда удавалось уйти в степь, располагавшуюся неподалеку.

В процессе этой борьбы с партизанами выяснилось, что партизанскими отрядами руководили высокие советские чиновники и партийные работники. Так, согласно донесению об обстановке и деятельности эйнзацгрупп № 7 от 1 ноября 1941 года, наряду с секретарем горкома партии и градоначальником Херсона в числе партизанских командиров был и завхоз херсонского техникума (NO 2658).

Таким образом, командованию 11-й армии стало ясно, что ожидает войска на самом полуострове – мощная партизанская организация со строгой дисциплиной, которая в этом до той поры не тронутом войной полуострове создавалась целенаправленно, политически укреплялась и обучалась, исходя из собранного опыта других партизанских формирований в уже оккупированных районах. При этом в решении организационных вопросов по созданию партизанского движения в Крыму советским руководителям помогала сама историческая практика, характерная для данной земли. Ведь партизаны 1941 года нашли в лице «старых партизан», сражавшихся в этих местах в 1918–1920 годах с Белой армией, достаточно много опытных партизанских командиров, искусных учителей и организаторов.

После сдачи города И. Е. Петров, среди прочих руководителей обороны, был эвакуирован на подводной лодке. Тяжело переживая поражение и невозможность спасти защитников города, перед эвакуацией Петров попытался застрелиться, но был удержан соратниками от этого поступка.

Крымские горы на юге и изрезанное бухтами побережье так называемого Гнилого моря[81] с его ограниченной дюнами широкой заболоченной полоской земли на севере предоставляли партизанам необходимые укрытия и скрытые места для проведения обучения. Кроме того, это позволяло заранее подготовить для них опорные пункты, заблаговременно снабдив их оружием, боеприпасами, продовольствием, живым скотом и необходимыми материалами. После же успешного прорыва немецких войск большое число отставших от своих частей и хорошо вооруженных красноармейцев со своими командирами и комиссарами влились в партизанские отряды.

Ко всему прочему организаторы партизанского движения в Крыму лучше и в гораздо больших масштабах, чем в других областях, смогли использовать имевшиеся там истребительные батальоны. К тому же, согласно донесению начальника контрразведки – офицера абвера штаба 11-й армии № 2392/41 от 26 ноября 1941 года, созданные на полуострове 33 истребительных батальона были хорошо вооружены и имели строгое подчинение военному и политическому руководству. Численность же каждого из этих батальонов оценивалась в 200–220 человек. В этом плане определенный интерес представляет собой разведдонесение службы безопасности (СД), которое дает следующую организационную картину партизанского движения в Крыму зимой 1941 года.

Общее руководство осуществлял руководитель Штаба партизанского движения Крыма старый крымский партизан полковник А. В. Мокроусов, который прославился своими партизанским действиями еще в 1918 году и являлся почетным членом Верховного Совета СССР. Бойцов партизанских отрядов объединили в пяти бригадах, каждая из которых действовала в своем партизанском районе. Бригада состояла из четырех отрядов, а отряд, в свою очередь, – из нескольких групп, которым предписывалось сражаться по системе десяток и пятерок.

Во главе района стоял командир бригады или командир истребительного батальона. В районах и бригадах были свои начальники штабов, а весь командный состав объединялся в штабную группу. В свою очередь у каждого отряда имелся свой командир, начальник штаба и комиссар, который, согласно обобщенной сводке № 10 о деятельности эйнзацгрупп в период с 1 по 28 февраля 1942 года, не только руководил боевыми действиями, но и отвечал за военное и политическое обучение бойцов (NO 2659). Не случайно по мере отзыва обученных в военном отношении командиров в Красную армию их место чаще всего занимали партийные руководители. После отхода же на опорные базы партизанские бригады оставляли среди населения оккупированных территорий своих наблюдателей и связников.

Уже в середине ноября 1941 года у немецкого военного командования стали накапливаться донесения о явно направляемых из одного центра подрывных акциях и налетах партизанских отрядов на немецкие армейские подразделения. Дорога, шедшая через Алушту от Ялты к Симферополю, таила в себе во многих местах партизанскую угрозу – почти ежедневно на ней отмечались нападения на движущийся транспорт, и вскоре передвигаться по ней стало возможно только при сопровождении конвоя. Общая же численность собравшихся в Крымских горах партизан, согласно обобщенной сводке № 8 о деятельности эйнзацгрупп в период с 1 по 31 декабря 1941 года, оценивалась немецкой стороной примерно в 10 000 человек (NO 2659).

Все более усиливавшееся чувство неуверенности у немецких солдат, нападения на колонны автомашин и посыльных, линейных электромонтеров и военные патрули требовали принятия энергичных мер. Однако поскольку осада Севастополя сковывала немецкие войска, на борьбу с партизанами был сначала брошен 3-й румынский пехотный моторизованный полк. Немецким же войскам приказали при совершении марша откликаться на каждую просьбу комендантов населенных пунктов по подавлению обнаруженных партизанских отрядов. Именно такое указание содержится, в частности, в распоряжении № 744/41 от 21 ноября 1941 года штаба 30-го армейского корпуса вермахта (NOKW 2419).

Ответственные же за обеспечение безопасности войск подразделения тайной полевой полиции, полиции безопасности и СД обязали проводить совместные с армейскими частями операции против партизан, а местных комендантов призвали найти пути установления связей с местными жителями и попытаться привлечь к тесному сотрудничеству, прежде всего, крымских татар. В названном выше распоряжении штаба 30-го армейского корпуса разрешалось даже за информацию о партизанах и местах их укрытий выплачивать вознаграждение до 1000 рублей (100 рейхсмарок). Правда, для выдачи сумм свыше 250 рублей требовалось разрешение командира дивизии или корпуса.

Подчиненным же отделу «Абвер-3»[82] силам было поручено создать среди жителей Крыма надежную сеть доверенных лиц, тогда как служба безопасности (СД) приступила к формированию татарских подразделений самообороны. И надо признать, что этим местным вспомогательным силам германской армии уже вскоре после их образования удалось самостоятельно защитить многие населенные пункты от нападений партизан. В частности, в обобщенной сводке № 10 о деятельности эйнзацгрупп в период с 1 по 28 февраля 1942 года отмечалось, что «…за последние 14 дней силы самообороны без потерь отбили десять атак партизан на свои селения» (NO 2661).

Полиция и СД сами проводили разведку партизан и предпринимали самостоятельные акции по уничтожению небольших партизанских групп. Однако крупные операции им предписывалось осуществлять только по взаимной договоренности с армией, при ее планировании и под ее руководством. При этом все добытые разведсведения должны были поступать в специально созданную центральную инстанцию, а 14 ноября 1941 года офицеру абвера при штабе 11-й армии майору Генерального штаба Ризену поручили осуществлять общее руководство в борьбе с партизанами в зоне ответственности армии (NOKW 2893).

Ему подчинили все разведывательные силы, включая СД, а после выявления опорных баз партизан его задачей являлся вызов необходимых воинских частей, планирование и руководство операциями по их уничтожению. Ведь в Крыму командованию тоже стало понятно, что решение задач борьбы с партизанами должно было находиться в компетенции армейских штабов.

После того как командующий 11-й армией вермахта пришел к такому выводу, он начал действовать последовательно. 29 ноября 1941 года генерал-фельдмаршал фон Манштейн издал специальный приказ по организации и ведению борьбы с партизанами, в котором создал антипартизанский штаб в Симферополе под руководством офицера оперативного управления Генерального штаба майора Штефануса. И хотя за офицером абвера майором Ризеном сохранялась задача по обработке поступавших разведывательных данных, с созданием этого штаба во главе с офицером оперативного управления Генерального штаба борьба с партизанами приобрела централизованный оперативный характер.

В своем приказе по армии фон Манштейн обязал все воинские части участвовать в борьбе с партизанами и наделил начальника антипартизанского штаба широкими полномочиями, предоставив ему право в случае необходимости действовать оперативно и, если речь шла о небольших операциях, отдавать приказы от имени командующего. При этом сам штаб, наряду с майором, состоял из одного лейтенанта и офицера разведки. Однако в его распоряжении находились все солдаты со знанием русского языка, а дивизиям, кроме того, было предписано выделить ему как минимум по два солдата, знающих русский язык, которых предполагалось использовать как переводчиков формировавшихся эйнзацкоманд.

Особой задачей штаба являлось разжигание антипартизанских настроений среди населения и укрепление в сознании местных жителей мысли о том, что борьба немецких войск с партизанами осуществляется не в последнюю очередь в их интересах, поскольку это в конечном итоге должно было привести к нормализации жизненных условий населения. Причем в первую очередь при этом планировалось использовать враждебность мусульман, прежде всего татар, в отношении большевизма.

Такой настрой населения Крыма был положен даже в основу планирования операций против партизан. Одновременно предполагалось предотвращать проявление любых слабостей германского вермахта, которые могли бы способствовать росту самоуверенности партизан и уважения к ним со стороны местных жителей. Поэтому все антипартизанские операции проводились с подчеркнутым упорством.

После оккупации полуострова в нем, так же как и на других захваченных территориях, было немедленно введено ограничение передвижения населения по дорогам, которому наиболее важные для своего обеспечения необходимой продукцией пути подвоза разрешалось использовать лишь в строго определенное время. При этом любая поддержка жителями партизан, в том числе и оказанная под их давлением, должна была караться самым суровым образом, включая расстрелы заложников и сожжение целых селений. Еще 25 октября 1941 года штабом 11-й армии была выпущена специальная инструкция, в которой содержались такие слова: «Население должно больше бояться наших мер возмездия, чем партизан» (NOKW 502).

Немалую проблему составляла и утилизация оставленного на полях сражений оружия. Его необходимо было собрать до того момента, когда им могли бы воспользоваться партизаны. С целью привлечь население к сбору такого вооружения и сдаче его немецким властям, штаб 11-й армии распоряжением от 14 ноября 1941 года ввел систему вознаграждения местных жителей, согласно которой за каждую сданную винтовку выплачивалось 50 рублей, за ручной пулемет – 100 рублей, а за станковый пулемет – 150 рублей или соответствующий эквивалент из немецких трофеев (NOKW 2893).

Как и в других оккупированных областях, очень скоро настоящим бичом в Крыму стало пренебрежение немцев мерами безопасности. Сами того не осознавая, германские инстанции неоднократно оказывали помощь партизанским связным. Они нередко находили поддержку и у немецких солдат, которые, как следует из доклада начальника контрразведки 42-го армейского корпуса № 1247/41 от 10 декабря 1941 года, с охотой подвозили их на армейских машинах (NOKW 1584).

Вместе с тем стоит отметить, что антипартизанский штаб разработал и новшества, порекомендовав напрямую обращаться к партизанам с призывами к добровольной сдаче. Им обещали, что в случае явки они будут отпущены и даже вознаграждены, если принесут с собой замки от своего оружия. Во всяком случае, именно такая рекомендация содержалась в распоряжении командира 30-го армейского корпуса № 744/41 от 21 ноября 1941 года (NOKW 2419).

Правда, освобождение таких партизан из-под стражи, согласно уже упоминавшейся специальной инструкции штаба 11-й армии от 25 октября 1941 года, было возможно, только если они представят поручителя и согласятся ежедневно являться для контроля в немецкую комендатуру. А вот партизанам из числа гражданских лиц, схваченным во время боя, грозила казнь через повешение.

В той же инструкции предписывалось: «…Захваченных партизан следует вешать всех до единого и прикреплять к ним табличку со словами: „Это партизан, отказавшийся от добровольной явки“» (NOKW 502).

В отношении же присоединившихся к партизанам солдат сохранялась возможность обхождения с ними как с военнопленными, если они согласятся на сотрудничество.

После успешной десантной операции Красной армии под Феодосией и Керчью 29 декабря 1941 года в ночь с 4 на 5 января 1942 года последовала высадка советских войск между Евпаторией и Саки. Она явилась первой крупной советской войсковой операцией, проведенной в тесной связи с крупными партизанскими отрядами.

Десантники в количестве 1200 человек, высадившиеся на берег с трех противолодочных кораблей и 200 рыболовных катеров, действовали при поддержке 900 партизан и солдат советских воздушно-десантных войск. Защитники же города из числа его жителей и небольшой немецкий гарнизон были смяты при первой атаке, и при помощи местных граждан, пришедших в восторг при появлении советских подразделений, город был взят в течение тридцати минут. Но уже через несколько дней, согласно телеграмме 11-й армии командующему группой армий «Юг» от 8 января 1942 года, немецкая армия подтянула резервы и, разбив десант, вновь овладела Евпаторией (NOKW 1310).

Поскольку захваченные советские планы наступления свидетельствовали о тщательной разведывательной работе со стороны местных граждан, проведенной накануне десанта, штаб 11-й армии в качестве карательной меры посчитал себя вправе за единодушную поддержку Красной армии расстрелять по законам военного времени 1306 мужчин, которые оказались партизанами или их пособниками. В телеграмме штаба 11-й армии командующему группой армий «Юг» от 9 января 1942 года по этому поводу докладывалось: «Евпатория: 400 убитых. 203 пленных красноармейцев. По законам военного времени расстреляны 1306 партизан и гражданских лиц, участвовавших в боях» (NOKW 3110).

Такие же сведения содержались и в сводке 1-го (V) управления коменданта 277-й военной инстанции, полевая почта № 45 876, от 14 января 1942 года, направленной в адрес командующего 553-м армейским тыловым районом (LU 8, 44 а).

Согласно сообщению газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг» от 1 ноября 1949 года, этот массовый расстрел партизан, осуществленный по большей части войсковыми подразделениями еще в ходе боевых действий, был предъявлен фельдмаршалу фон Манштейну в качестве обвинения в ходе процесса над военными преступниками, начавшегося 31 октября 1949 года в Гамбурге. В 1950 году британским военным трибуналом фон Манштейн был приговорен к 18 годам заключения, но в 1953 году освобожден по состоянию здоровья.

Несколько раньше, 11 декабря 1941 года, комендант города Евпатория (277-й военной инстанции, полевая почта № 45 876) направил в адрес командующего 553-м армейским тыловым районом 11-й армии телеграмму с просьбой провести тщательное расследование каждого отдельного случая (LU 8, 44 а), но о ней доложили слишком поздно – карательная акция была уже завершена.

Данная войсковая операция Красной армии, в которой партизаны изменили своей обычной тактике действий, позволила прийти к выводу о том, что они сильно уступают в открытом бою с хорошо обученными и энергично управляемыми частями регулярной армии. И высшее командование Красной армии этот урок позднее никогда не забывало, осознавая, что партизанские отряды являлись нерегулярными формированиями, которые самостоятельно редко добивались успеха, но зато могли сильно помешать в достижении победы противнику.

Неудача десантной операции Красной армии незначительно сказалась на партизанских силах в Крыму. Напротив, летом 1942 года они еще более активизировались. На призыв И. В. Сталина, который 1 мая 1942 года потребовал усиления разрушительных действий в тылу врага и искоренения «немецко-фашистских мерзавцев», крымские партизаны, согласно месячному отчету 4-й экономической группы штаба 11-й армии вышестоящей инстанции от 2 июня 1942 года (NOKW 1238), ответили обязательством регулярно отстреливать немецких солдат.

Германские доклады, естественно, начали отражать ту обстановку, которая стала складываться в результате таких действий. Для примера здесь будет уместно привести выдержку из одного такого документа: «Перед комендантским часом партизаны просочились в одно селение. Они выглядели неприметно, поскольку походили на добровольцев службы порядка, и той же ночью постучались в дверь караульного помещения с криками на немецком языке: «Камераден! Тревога!» В ответ семеро молодых солдат, только что прибывших из отпуска, выскочили наружу. Ночь была очень темной, и в образовавшейся суматохе партизаны всех их закололи».

Подчиняясь требованиям строжайшего политического руководства, партизаны принесли советской Родине и своим командирам присягу, заканчивавшуюся, как писал в своих «Записках партизана», вышедших в Берлине в 1962 году, П. К. Игнатов[83], словами:

«Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей».

Еще зимой 1941/42 года для усиления и укрепления партизанского движения в Крыму из советского тыла туда были направлены квалифицированные и имевшие особую подготовку руководящие кадры. С учетом же приобретенного во время январских боев опыта все находившиеся на полуострове партизанские силы поделили на две секции, а осенью 1942 года их подчинили специально созданному Крымскому штабу партизанского движения. При этом в качестве районов сосредоточения партизан оставались Крымские горы и область, лежавшая южнее Симферополя и находившаяся вблизи важнейшего шоссе между Симферополем и Бахчисараем.

Выделенному для очистки данной области 3-му румынскому полку вначале сделать это не удалось. Поэтому еще в январе 1942 года командующий 11-й армией издал приказ, запрещавший гражданским лицам любое передвижение по шоссе Симферополь – Бахчисарай. Солдатам же автомобильных колонн и военных патрулей было приказано в ночное время стрелять по любому человеку, приближавшемуся к дороге или остановившемуся в непосредственной близости к ней.

В самом же Симферополе, который, будучи узловым пунктом шоссейных и железных дорог, периодически оказывался переполненным немецкими военными, партизанская активность отмечалась лишь время от времени. Она проявлялась в нападениях на одиночных солдат и, пожалуй, только здесь применявшемся боевом методе, заключавшемся в минировании отдельных жилых домов и других зданий.

От подобных диверсий германская армия пыталась защититься путем взятия заложников из числа местных жителей. Само же население обязали сообщать о заминированных зданиях, за что предусматривалась выплата денежного вознаграждения. В случае же подрыва зданий командование грозило расстрелом 100 заложников за каждый такой случай.

24 ноября 1941 года за убийство двух немецких солдат, один из которых стал жертвой взорванного здания, в Симферополе было расстреляно 50 мужчин. Позднее же подобные акции устрашения приобрели особое звучание на различных послевоенных трибуналах, но со стороны военных экспертов западных противников Германии они единодушной оценки не получили. Тем не менее это позволило пролить яркий свет на бесчеловечность подобных методов партизанской борьбы и на те страдания, которые они причиняли ни в чем не повинным людям, показав, насколько большую цену приходилось платить за столь небольшие успехи.

Антипартизанский штаб 11-й немецкой армии приказом командующего армией № 34/41 был распущен уже 10 января 1942 года (NOKW 505), а его остатки переданы в подчинение новому руководителю борьбы с крымскими партизанами начальнику тайной полевой полиции комиссару доктору Герману. В сентябре же 1942 года вопросы «подавления и искоренения банд в Крыму», как и везде на оккупированных территориях, перешли в компетенцию СС. Штаб же руководителя СС и полиции в Таврии генерал-майора полиции фон Альвенслебена[84] остался в Симферополе (NOKW 500).

В результате партизанское движение в Крыму смогло вернуться к проведению крупных операций уже только после начала отхода немецких войск из Крыма в апреле 1944 года. Однако им так и не удалось воспрепятствовать переходу 5-го армейского корпуса вермахта через Крымские горы[85] и, несмотря на большую дезорганизацию немецких и румынских войск, решающим образом сковать их отступление в сторону Севастополя вдоль располагавшейся на побережье дороги Судак – Ялта.

Необычайно суровая зима 1941/42 года принесла с собой для немецкого командования в России целый ряд кризисных явлений. Отсутствие внимания со стороны высшего германского руководства к вопросам обеспечения войск для действий в условиях зимних холодов привело на Восточном фронте к настоящей катастрофе. Только ценой нечеловеческих усилий немецкие войска смогли остановить контрнаступление Красной армии под Москвой после прорыва германской обороны на стыке групп армий «Север» и «Центр», и то порой на весьма большом отдалении от своих исходных рубежей атаки на Москву. При этом солдаты обеих сторон проявляли настоящие чудеса стойкости и воли к борьбе – жертвы, которые ими были принесены войне и зимним холодам, оказались невероятно высокими.

Не меньше, чем солдаты регулярных войск на фронте, страдали от холодов в лесах и партизаны. Им не хватало продовольствия и много чего другого. Подвергаясь преследованиям со стороны бдительных истребительных команд, без надежных источников снабжения и зачастую без медицинского ухода, небольшие партизанские отряды чувствовали себя запертыми в своих убежищах и вынуждены были решать вопросы элементарного выживания. Без помощи населения они вряд ли смогли бы сохраниться, ведь немецкие охранные части в зимние месяцы с особой тщательностью подходили к блокированию занятых партизанами лесных массивов. К тому же при поддержке казачьих подразделений немецкие охранные силы, как следует из отчета штаба 444-й охранной дивизии от 22 января 1942 года о ликвидации партизанского отряда в лесном районе между Новомосковском и Павлоградом (NOKW 2868), успешно атаковали места скопления партизан.

Тем не менее, несмотря на то что отдельные небольшие партизанские группы были вынуждены сдаться, общий накал партизанской борьбы заметно не снизился. Наоборот, именно в это время Москва стала централизованно засылать хорошо обученные командирские кадры и тысячи бойцов в известные ей районы сосредоточения партизан и делала все возможное для усиления этого движения, его организации и подготовки к грядущим сражениям на фронте. К тому же практиковавшиеся в то время немецкой стороной многочисленные акции возмездия, являвшиеся воплощением в жизнь «теории устрашения», заставляли многих людей из-за страха перед незаслуженным наказанием и возможными мучениями искать убежища в лесах и уходить к партизанам.

Однако массовые репрессии, которые только усугубляли складывавшуюся ситуацию, продолжались. Об этом свидетельствует, в частности, приказ командующего 6-й армией 62-й пехотной дивизией вермахта от 1 ноября 1941 года, в котором говорилось: «…Следует как можно шире практиковать коллективные мероприятия по устрашению населения» (NOKW 1308).

Вполне понятно, что в таких условиях местные жители старались оказать действенную помощь своим ушедшим в леса к партизанам знакомым и близким. Поэтому замаскированные небольшие партизанские группы, остававшиеся в селах для снабжения партизанских отрядов продовольствием, получали все самое лучшее, а односельчане искусно их прятали от полицаев и от немцев. Причем, как следует из сводки начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 180 от 13 марта 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, для выполнения поставленных перед ними задач партизаны нередко пользовались поддержкой местных полицаев, которые хотели себя обезопасить, работая на обе стороны (NO 3232, NO 3132).

Не случайно во многих докладах местных немецких комендантов высказывалось опасение о том, что грабительские нападения на колхозы и молокозаводы осуществлялись не без помощи жителей и местных служб по обеспечению порядка. Такие утверждения содержатся, в частности, в донесениях штаба 444-й охранной дивизии от 22 января 1942 года (NOKW 2868), директора полевой полиции при командующем 103-м армейским тыловым районом № 62/64 от 9 января 1942 года, докладе начальника контрразведки командующего тыловым районом группы армий «Юг» № 3474/42 от 5 января 1942 года (NOKW 2911) и других.

Особенно отличались в связях с партизанами молодые девушки. Они осуществляли подробную разведку объектов будущих нападений и по мере сил старались помочь партизанам в ходе самих таких акций. Именно девушки, согласно одному из сообщений СД, вблизи вокзала станции Тычинино пытались устроить крушение товарного поезда, откручивая гайки крепления рельс. О крушении поездов в результате откручивания девушками гаек с рельс говорилось и в сводке штаба группы армий «Север» от 10 декабря 1943 года (NOKW 2025).

Об участии девушек в партизанских акциях докладывалось начальнику германской полиции безопасности и СД и в сводке № 6 от 25 ноября 1941 года (NO 2656), а также донесении № 3474/42 от 5 января 1942 года директора полевой полиции при командующем 103-м армейским тыловым районом начальнику контрразведки штаба группы армий «Юг». В последнем документе можно прочитать: «…Молодая девушка провела рекогносцировку объекта в селе Вольное и предоставила данные для нападения партизанам. При этом она заперла всех собак, полностью их обезвредив» (NOKW 2911).

В целом в зимние месяцы в силу складывавшегося бедственного положения с продовольствием акции партизан в основном проводились с целью раздобыть продукты питания. Поэтому объектами нападения преимущественно являлись колхозы, молокозаводы и зернохранилища. Но они не оставляли в покое и лежавшие в стороне села и хутора. Однако налеты на деревни, согласно отчету штаба 444-й охранной дивизии от 22 января 1942 года, в основном совершались для того, чтобы похоронить тела казненных и оставшихся висеть на местах казни партизан (NOKW 2868). При этом во время нападений на немецкие подразделения и пути снабжения войск партизан отличала отвага и тактическая смекалка.

Так, согласно донесению директора полевой полиции при командующем 103-м армейским тыловым районом № 62/42 от 9 января 1942 года (NOKW 2911) и докладу штаба 444-й охранной дивизии от 22 января 1942 года (NOKW 2858), осуществленный партизанами 10 декабря 1941 года налет на охранявшийся 146-м строительным батальоном лагерь для военнопленных в Знаменке был по всем правилам предварительно отрепетирован на специальном тактическом учении. В результате им удалось освободить 210 пленных.

В сводке же начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 180 от 13 марта 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, сообщалось о нападении партизан в послеобеденное время на армейские грузовики на дороге от Рославля к Брянску, в ходе которого все немецкие солдаты были убиты. В живых остался только один полицай, оказавшийся партизанским агентом (NO 3232).

Подобные нередко совершенные среди белого дня и отличавшиеся большой отвагой, а также тщательным планированием нападения на армейские автомашины на оживленных трассах, как и дерзкая атака на усиленную охрану моста через реку Десна в Брянске, стали возможными из-за оголения тыловых областей вследствие критического положения дел на фронте, особенно в зоне ответственности группы армий «Центр», что потребовало перебросить туда дополнительные силы, в том числе охранные части. Правда, эти партизанские акции не могли ни чувствительно затронуть германскую армию, ни серьезно помешать ей выполнять свои задачи.

Тем не менее немецкие гарнизоны и посты жандармерии вынуждены были находиться в постоянном нервном напряжении. Среди задействованных в них солдат стало распространяться чувство собственной беспомощности и потерянности, которое еще больше усилилось, когда выяснилось, что войска оказались не в состоянии остановить непрекращающиеся убийства бургомистров и персонала местной службы порядка, а также уничтожение их семей и сожжение принадлежавших им домов.

Военные успехи Красной армии в ходе зимнего наступления 1941/42 года, особенно на северном и центральном участках фронта, имели для продолжения и усиления партизанского движения решающее значение. А проведенные в последние месяцы 1941 года советским руководством мероприятия по его укреплению сказались уже весной 1942 года. Судя по советским сообщениям, еще в октябре – ноябре 1941 года при помощи военного совета 31-й советской армии было создано 29 партизанских отрядов общей численностью в 1700 человек. Они просочились в тыл германских войск и разместились в районе Смоленска и Калинина, то есть на стыке групп армий «Север» и «Центр» и на одном из прежних направлений советского главного удара в ходе зимнего наступления. Их наличие в тех районах в значительной мере способствовало тому, что при отходе весной 1942 года войска 9-й немецкой армии и 3-й танковой армии вермахта понесли большие потери и были вынуждены длительное время практически вести бои в окружении.

Усиление численности партизанских отрядов зимой 1941/42 года заставило тогда немецкую сторону говорить о наличии настоящих «партизанских районов», на территорию которых германское владычество практически не распространялось. В районе Смоленска образовалось три подобных района, а под Курском и Орлом – четыре. В тылу же группы армий «Центр» возле города Кричев возникла настоящая партизанская зона с центром в селе Рудобелка[86], а партизанская область в брянских лесах охватывала свыше 500 населенных пунктов и имела протяженность 260 километров в длину и 50 километров в ширину. Кроме того, образовавшийся тогда же партизанский полк оперировал в районе Вязьмы и Смоленска и восстановил советскую власть в 16 населенных пунктах.

Многие партизанские отряды, базировавшиеся под Минском, месяцами совершали рейды по немецким тылам, устанавливая связь между отдельными группами. Кроме того, по советским данным, крестьяне из партизанского края Дедовичи в тылу 16-й армии на севере России за период с 5 марта по 4 апреля 1942 года под защитой партизан отправили 223 подводы с продовольствием в помощь осажденному Ленинграду. Передвигаясь преимущественно по ночам по густым лесам, они вышли к участку перехода линии фронта между деревнями Жемчугово и Каменка, где сплошной немецкой линии обороны не было.

Рост партизанского движения и укрепление его организации зимой 1941/42 года лучше всего показать в виде обзора известных тогда советскому центральному штабу и руководимых им партизанских отрядов, что мы и попытаемся сделать на основе сведений, опубликованных во втором томе труда советских историков «Великая Отечественная война Советского Союза». По этим данным, весной 1942 года в Белоруссии действовало 127 партизанских отрядов и 19 партизанских бригад. Важнейшими и самыми крупными из них были:

• 1-я белорусская бригада – командир М. Ф. Шмырев, комиссар Р. В. Шкредо;

• Бригада Алексея – командир А. Ф. Данукалов, комиссар И. И. Мироненко;

• 2-я белорусская бригада – командир М. И. Дьячков, комиссар Я. Н. Барсуков;

• Бригада «Смерть фашизму» – командир В. В. Мельников, комиссар И. Ф. Кореневский;

• Бригада имени Ф. Э. Дзержинского – командир С. М. Короткий, комиссар В. М. Фролов;

• Бригада имени К. Е. Ворошилова – командир Ф. Ф. Капуста, комиссар И. К. Жижик;

• Бригада «Чекист» – командир Г. А. Кирпич, комиссар Ф. М. Седлецкий;

• Бригада имени Н. А. Щорса – командир Ф. И. Павловский, комиссар С. В. Маханько.

Их общая численность составляла около 23 000 партизан.

На Смоленщине к апрелю 1942 года действовали:

• 1-я Смоленская партизанская дивизия численностью 5000 человек – командир В. И. Воронченко, комиссар Ф. Н. Деменков (это соединение сражалось вместе со 2-м кавкорпусом, переименованным позднее в 1-й гвардейский кавалерийский корпус, под командованием генерал-лейтенанта П. А. Белова);

• партизанский полк имени 24-й годовщины Рабоче-крестьянской Красной армии численностью 2363 человека – командир Ф. Д. Гнездилов, комиссар Г. С. Амиров;

• партизанский полк имени С. Г. Лазо численностью 2143 человека – командир В. В. Казубский, комиссар А. Ф. Юденков и другие партизанские отряды численностью 1749 человек.

Всего на Смоленщине весной 1942 года насчитывалось свыше 19 500 партизан.

В районе же брянских лесов, по советским данным, весной 1942 года действовало 48 партизанских отрядов общей численностью 9776 человек, а также 83 группы «самообороны», включавших в себя 7449 человек, и 13 украинских отрядов с 3600 бойцов. Руководство всеми этими силами осуществляло объединенное командование всех партизанских отрядов в юго-западных районах Орловской области. Его командиром был Д. В. Емлютин, а начальником штаба В. К. Гоголюк.

В Ленинградской области была сформирована 2-я ленинградская партизанская бригада под командованием Н. Г. Васильева (комиссар С. А. Орлов). Ее численность составляла 2000 партизан.

Как раз в те зимние месяцы обозначились точки будущего приложения усилий партизан. Тогда впервые было отмечено оперативное применение крупных партизанских соединений во взаимодействии с частями регулярной армии в районе Смоленска, а также резкое усиление попыток нарушить снабжение германских войск. Причем оба эти направления деятельности партизан в последующие месяцы постоянно развивались.

В рамках данного исторического обзора, без сомнения, большой интерес вызывает вопрос: каково было участие в партизанском движении еврейской части населения Советского Союза и насколько активно оно участвовало в проводимых партизанами операциях? Ведь можно с уверенностью утверждать, что особенно в первые месяцы войны определенная часть евреев постаралась уйти от начавшегося преследования и смогла найти убежище в лесах или заболоченных районах Белоруссии. Во всяком случае, тогда отмечались многочисленные случаи вступления евреев в формировавшиеся партизанские отряды как поодиночке, так и целыми группами. И надо заметить, что среди партизан они отличались (по вполне понятным и справедливым мотивам) особой жестокостью, непримиримостью и сильным боевым духом.

Тем не менее о действиях чисто еврейских партизанских отрядов в документах официальных советских инстанций никаких сведений нет. Не говорится об этом и в «Истории Великой Отечественной войны». Отмечается только то, что во главе ряда партизанских групп и позже отдельных крупных партизанских соединений стояли командиры и комиссары еврейской национальности. Однако поскольку с самого начала развертывания партизанского движения образование чисто национальных формирований не приветствовалось, то еврейские отряды и не возникли.

Евреи в партизанских отрядах, безусловно, были, но сколь-либо серьезной руководящей роли они не играли, да и сама их численность в партизанских формированиях являлась не особенно большой. Более же точных сведений по данному вопросу найти не представляется возможным, поскольку в документах они отсутствуют. Можно только утверждать, что в результате проведенных фашистами радикальных мероприятий по их уничтожению евреи в 1942 году в партизанских отрядах встречались уже довольно редко.

Неприятие создания отрядов по чисто национальному признаку в ходе их последующей военизации сохранялось и дальше. Однако, судя по опубликованному в Лондоне историческому очерку Соломона Шварца «Евреи в России и в СССР» и труду Йозефа Тененбаума «Подземелье, история одного народа», это не исключало наличия в лесах, наряду с другими, укрывшихся от преследований мелких еврейских групп, которые стояли особняком от более крупных отрядов и действовали в ограниченных по территории районах.

Поэтому не исключено, что нападение 6 июня 1942 года на расстрельную зондеркоманду СД неподалеку от Барановичей было делом рук одного еврейского партизанского отряда. Согласно донесению командующего полиции безопасности и управления СД I P Остланд № 1919/42, в состав зондеркоманды, наряду с другими солдатами, входило восемь руководителей-немцев, два члена Новогородейского окружного комиссариата, лейтенант жандармерии, жандармский вахмистр, а также пятнадцать литовцев и русских. На подъезде к Барановичам по машинам был открыт огонь из пулеметов, и пятнадцать человек были сразу убиты. Члены команды попытались атаковать близлежащий населенный пункт, но их автоматы не могли противостоять станковым пулеметам. И все же двум эсэсовцам и четырем добровольцам вспомогательной службы удалось пробиться живыми, они и доложили, что на груди у одного оберштурмфюрера СС партизаны выжгли свастику и пятиконечную звезду. Партизанский отряд состоял из 90–100 человек, в том числе советских парашютистов в форме и снабженных рацией (LU 7, 24 а).

Весной же 1942 года действия партизанских отрядов по большей части служили целям укрепления их собственной организационной структуры и поддержания у населения чувства принадлежности к Советскому государству. При этом борьба за привитие народу воли к сопротивлению не ограничивалась одними только уговорами – нередко применялась сила и даже террор. Причем сценарий всегда оставался одним и тем же: партизаны убивали поставленных немецкими комендатурами старост, а германская сторона отвечала на это карательными акциями против сел, которые «допустили» убийство своего бургомистра.

Об этом свидетельствует, в частности, запись в журнале боевых действий за период с 1 апреля по 30 июня 1942 года командующего охранными войсками и тыловым районом в зоне ответственности группы армий «Север», где говорится, что «следует предпринять карательные экспедиции против тех сел, в которых были убиты агрономы или старосты…» (NOKW 2112). Доклады о подобных акциях содержатся и в обобщенной сводке о положении на оккупированных восточных территориях № 9, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД 17 июля 1942 года (NO 5155).

Как следствие, в отдельных областях, в частности в зоне ответственности группы армий «Север», проходило до четырех месяцев, пока немецкое командование находило подходящего нового старосту и добровольцев для обеспечения локальной безопасности. Неудивительно, что в таких бедственных условиях различные коменданты населенных пунктов были готовы поручиться за найденных ими в лагерях для военнопленных русских пленных из числа местных жителей, если им разрешат использовать их для усиления полицаев.

О том, с какой ожесточенностью велась борьба за народ, свидетельствует текст уже упоминавшейся чуть выше обобщенной сводки о положении на оккупированных восточных территориях № 9 от 17 июля 1942 года, в которой можно прочитать следующее:

«…Районному бургомистру позвонили из одного подчиненного ему села и доложили, что партизаны собираются убить старосту за то, что он состоит на службе у оккупантов. Ставить туда другого старосту бессмысленно, поскольку каждого вновь назначенного ожидает точно такая же угроза.

В других селах объявились партизаны, убили старост и полицаев, вывесили красные флаги, а потом заявили, что отныне деревни переходят под новую юрисдикцию, и наказали всех, кто в последнее время оказался замеченным в «услужении оккупантам».

Школы все больше пустеют с тех пор, как партизаны пригрозили наказать родителей, посылающих своих детей в школы, учрежденные оккупантами, вместо того чтобы держать их дома.

В одной деревне были убиты все служащие порядка (полицаи). Соотношение сил – 1:12. Нападавшие оружие не взяли, так как у них и своего было достаточно» (NO 5155).

Подобная активность партизанских отрядов в значительной степени была направлена на то, чтобы помешать деятельности немецких хозяйственных управлений по эксплуатации оккупированных земель. Путем реквизиции запасов у населения и угроз партизаны старались воспрепятствовать выполнению местными жителями распоряжений германских властей о нормах обязательных поставок. В результате в некоторых областях зоны ответственности группы армий «Север» нормы по сдаче зерна были выполнены всего лишь на 20 процентов.

На это немецкие инстанции реагировали проведением арестов тех крестьян, которые установленные нормы не выполнили. Как отмечалось в приложениях № 77–184 к донесению о боевых действиях № 1 начальника охранных войск и командующего тыловым районом группы армий «Север» за период с 1 апреля по 30 июня 1942 года, крестьяне оставались под арестом до тех пор, пока недостачу не покрывали их жены (NOKW 2112).

На Псковщине в районе города Себеж партизаны разрушили три из пяти молокозаводов. В результате в этой области, где насчитывалось свыше 7000 дойных коров, производство масла снизилось на 50 процентов. Однако в зоне ответственности группы армий «Север» отмечались места, в которых положение было еще хуже. Так, в охранявшемся тремя взводами ополченцев районе, расположенном между населенными пунктами Освея, Юховичи и Клястицы, немецким хозяйственным командам пришлось вообще прекратить свою работу, поскольку сбор зерна и другой продукции оказался невозможным. Ополченцев, обеспечивавших безопасность этих территорий, обвинили в бездействии по подавлению партизан, одновременно похвалив эффективность работы эстонских вспомогательных сотен. Поэтому, согласно вышеупомянутому документу, а также обобщенной сводке начальника охранных войск и командующего тыловым районом группы армий «Север» о деятельности партизанских отрядов за период с 1 по 15 июня 1942 года от 16 июня, замена хорошо проявивших себя в борьбе с партизанами эстонских добровольцев на немецких ополченцев была запрещена (NOKW 2111).

Хорошее представление о характере тогдашней деятельности партизан и применявшейся ими тактики дают воспоминания бойцов французского легиона, действовавших в связке с 286-й охранной дивизией в зоне ответственности группы армий «Центр». В них описывается особая ситуация, когда французы попали в устроенную партизанами ловушку – так называемый «огневой мешок». В вышедшей в 1984 году книге Марка Ожье (1908–1990), писавшего под псевдонимом Сен-Лу (святой волк), «Легион несгибаемых. Французские добровольцы на Восточном фронте» она изложена так:

«Двадцать человек под командованием унтер-фельдфебеля Маркеду 4 октября 1942 года установили связь между 1-й ротой, находившейся в деревне Денисовичи, и 2-й ротой в деревне Верески под Борисовом. В нашу задачу входило обеспечение охраны полевой почты и снабжение промежуточных опорных пунктов. Стояла чудесная погода, и создавалось впечатление, что русское лето задержалось – настолько было тепло. После длительного марша по песку уставшие солдаты с трудом продвигались вперед. Восемь человек шли по левую и еще восемь – по правую сторону от следов, оставляемых телегой с двумя легионерами. Позади нас тащились санитар и обер-ефрейтор Тринчард. Кругом стояла тишина и, казалось, что нам ничего не угрожает… Легионер Бур остановился в третий раз, чтобы справить нужду, а затем пустился бегом, догоняя колонну.

Внезапно он содрогнулся от ужаса – ему, и только ему одному, померещились серые тени, промелькнувшие в лесу между деревьев и начавшие окружать поляну. Прошмыгнули они и позади низкой каменной ограды…

Еще накануне Бур обратил внимание на этот низкий каменный заборчик, стоявший вдоль лесной дороги, но не придал ему большого значения. И тут до него дошло! Это партизанская ловушка!

Бур крикнул, но было уже поздно! Противник открыл огонь, настоящий ураганный огонь! Однако легионерам не хватало опыта. Они сгрудились вокруг телеги, невольно повторяя движения насмерть перепуганных овец и падая как подкошенные…

Тут пуля прошила ему левое бедро, и тогда Бур пополз к фельдфебелю Далбизу, лежавшему в метре от него. Далбиз был мертв. Бур взял его оружие и начал стрелять по теням, думая при этом: «Надо выиграть время и дать возможность группе Деваэрке зайти партизанам в тыл». Однако взвод Деваэрке, который должен был двигаться навстречу взводу Маркеду, к сожалению, покинул Денисовичи на полчаса позже установленного срока…

В двух метрах от Бура взорвалась граната… Он закрыл глаза и больше не двигался, слушая стоны своих боровшихся со смертью товарищей и торжествующий победный рев противника. Тут сквозь кровавую пелену показались приближавшиеся силуэты…

Он притворился мертвым, но смог разглядеть обутые в лапти ноги, которые прошли мимо. Тут кто-то стал сдергивать с него сапоги, и от пронзившей его боли Бур не смог сдержать стон.

– Что такое?! – вскричал партизан и двинул ему прикладом по зубам.

После этого враг удалился, но на его месте возник другой и воткнул Буру штык в живот… Бой занял не более четверти часа, и после того, как все стихло, птицы опять принялись мирно чирикать. Когда же взвод Деваэрке появился на лесной поляне, его легионеры с ужасом обнаружили восемнадцать изувеченных голых мертвых тел, лежавших вокруг телеги. Бур и обер-ефрейтор Тринчард еще дышали».

Развертывание партизанского движения и создание подпольных партийных организаций на оккупированных немецкими войсками территориях Советского Союза преследовало одну цель: после утраты реальной власти не оставлять без влияния советский народ и воспрепятствовать политическому воздействию на него противника. Когда после первых недель войны стало ясно, что потеря больших областей более чем вероятна, в районах, которым угрожала немецкая оккупация, областные комитеты коммунистической партии немедленно приступили к подготовке условий для работы в подполье. Они определяли места базирования нелегальных партийных и комсомольских ячеек и вооружали своих проверенных функционеров и комсомольцев для их дальнейшей нелегальной деятельности.

Там же, где такую подготовительную работу вследствие быстрого продвижения германских войск осуществить не удавалось, советские военные штабы при помощи партийных комитетов, остававшихся в подконтрольных Советам областях, готовили засылку нелегальных партийных активистов и организаторов партизанского движения. По указанию Центрального комитета ВКП(б) и Наркомата обороны для работы с населением на оккупированных территориях и партийно-политического руководства партизанским движением по линии Главного политического управления РККА и политорганов всех фронтовых частей были образованы специальные отряды.

Так, Центральный комитет Коммунистической партии Белоруссии сформировал две группы ответственных партийных и государственных работников, одна из которых была направлена в распоряжение Политуправления Центрального фронта, а вторая – Военного совета Брянского фронта. Они должны были во взаимодействии с военными командными инстанциями развернуть и возглавить подпольную партийную и политическую работу среди населения в тылу немецких войск.

Подобным же образом поступил и ЦК Компартии Украины, образовавший под руководством Н. С. Хрущева оперативную группу, в которую вошли такие проверенные функционеры, как М. А. Бурмистенко и Д. С. Коротченко. Благодаря стараниям этой группы, как свидетельствуют советские историки, в западной части Украины в течение короткого времени было создано 150 подпольных организаций, ставших ядром возникавших партизанских отрядов.

Сразу же после начала войны подготовкой к нелегальной работе занялась и ленинградская партийная организация. Из ее докладов следует, что в октябре 1941 года в оккупированных западных и юго-западных районах Ленинградской области действовали 38 подпольных райкомов и столько же комсомольских организаций.

В обозначенных выше районах насчитывалось 125 партийных и около 100 комсомольских групп, из которых было образовано 84 партизанских отряда, насчитывавших примерно 3000 человек. Поэтому уже 27 сентября оперативную группу при Ленинградском обкоме партии преобразовали в штаб партизанского движения Ленинградской области под руководством М. Н. Никитина[87].

В соседней Эстонии, по сведениям того же источника, для проведения подпольной партийной работы и организации партизанской борьбы было оставлено около 800 функционеров.

Уже с июля 1941 года начал действовать подпольный Минский обком партии, располагавшийся на южной окраине города. Его возглавлял секретарь обкома В. И. Козлов[88] вместе с И. А. Бельским[89] и А. Ф. Брагиным[90]. На оккупированных территориях вместе с другими комсомольскими активистами остался и секретарь белорусского комсомола М. В. Зимянин[91]. В районе же города Вилейка комсомолец А. Асончик создал молодежную партизанскую группу. В этой связи следует заметить, что Центральный комитет большевистской партии часто использовал подростков, посылая их в тыл противника со спецзаданиями. Так, по сведениям, опубликованным в труде «История Великой Отечественной воны», только в период с 27 июня по 5 августа 1941 года в немецкий тыл было заброшено 624 подростка.

Такая же организационная работа была проделана и в Московской области, а к концу 1941 года подпольные партийные комитеты были образованы во всех двенадцати районах Калининской области. 28 подпольных райкомов возникли в Смоленской области. В Орловской же области действовали 21 районных, 3 окружных и 3 городских подпольных комитетов партии, которые по своей эффективности оказались весьма разными.

По мере увеличения площади оккупированных немецкими войсками территорий расширялась и область деятельности подпольных партийных организаций, которые находили опору во все более ширившемся партизанском движении, которое постепенно превращалось в действенную силу. Их представители проникали не только в местные группы сопротивления, но и зачастую входили в руководящий состав крупных партизанских соединений.

Нелегальная партийная работа осуществлялась в свете заветов В. И. Ленина, согласно которым на войне побеждает тот, «у кого больше резервов, больше источников силы, больше выдержки в народной толще»[92]. Исходя из этого положения, коммунистическая партия с одинаковой энергией боролась за сохранение ей верности населения как на полях сражений, так и на оккупированных территориях.

В декабре 1942 года подпольный ЦК КП(б)У принял решение направить все силы на создание во всех областях и районах оккупированных украинских территорий опорных пунктов для ведения нелегальной партийной работы. В результате уже летом 1943 года, как следует из советских источников, в оккупированной части Украины в подполье действовало 7 обкомов, 31 районных и городских комитетов партии, а также 140 местных партийных организаций. В тот же временной период, как свидетельствует в своем труде «Партизанская борьба белорусского народа против фашистских оккупантов в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» И. Кравченко, ЦК КП(б)Б доложило о существовании 8 областных, 103 районных и городских комитетов партии, а также 186 местных белорусских партийных ячеек.

Создание этих подпольных организаций, хотя и происходило чуть ли не на глазах немецких оккупационных властей, осуществлялось очень осторожно и с применением всех мер маскировки. В результате немецким органам безопасности удавалось проникнуть в ряды подпольщиков довольно редко. К тому же эти нелегалы зачастую работали в местных органах управления и поэтому пользовались особым доверием у немецких чиновников. Так, в сводке № 47 о ситуации в оккупированных восточных территориях от 26 марта 1943 года, направленной начальнику германской полиции безопасности и СД, отмечалось, что руководителем коммунистической пятерки под Курском, имевшей задачу отравить немецких офицеров, являлся инженер и владелец автомастерской, работавшей на вермахт.

Членство в подпольной партийной организации означало принадлежность к конспиративному кругу лиц, которые всеми силами препятствовали проникновению в него посторонних и старались защититься от предательства. Каждый принимаемый в организацию человек должен был полностью осознавать грозящую его жизни опасность и последствия своего поступка.

Как выяснилось при допросах членов раскрытой в Николаеве в начале 1943 года подпольной партийной организации, подпольщики клялись в соблюдении положений устава, текст которого содержится в направленной начальнику германской полиции безопасности и СД уже упоминавшейся сводке № 47 о ситуации в оккупированных восточных территориях от 26 марта 1943 года. Он гласил:

«Нелегальная коммунистическая партия большевиков – НКП(б) – является отделением большевистской партии. Поэтому она основывается на доктрине марксизма-ленинизма.

Своей целью она ставит освобождение социалистической Родины от немецко-румынских национал-фашистов и восстановление социалистического строя в нашей Родине. Кроме того, в настоящий момент НКП(б) считает своей задачей разъяснение посредством агитации и пропаганды народам Западной Европы, которые пришли к нам в форме солдата, истинных целей людоеда Гитлера и оплачиваемой им банды, а также устремлений, определенных светлым гением Сталина, стоящего во главе большевистской партии.

НКП(б) должна подготовить народ на оккупированных территориях к восстанию против угнетателей. С этой целью она развертывает всеохватывающую политическую агитационную работу и формирование вооруженных сил, с тем чтобы с их помощью разоружить оккупационные войска, восстановить свою власть и провести всеобщую мобилизацию граждан для оказания помощи сражающимся на фронте против инквизиторов человечества братьям.

Положения устава НКП(б):

1. Членом НКП(б) может стать только тот, кто обязуется поставить всю свою жизнь на службу социалистической Родине, кто клянется с честью носить звание члена нелегальной партийной организации и беспрекословно выполнять все приказы Центрального комитета.

2. Центральный комитет партии, стоящий во главе НКП(б), в своей деятельности отвечает перед ЦК Всероссийской КП. Районные комитеты в своей работе отвечают перед Центральным комитетом НКП(б). Нижестоящие организации подотчетны районным комитетам. Каждый член партии в своих действиях отвечает перед организацией, в которой он работает.

3. Неисполнение данных положений рассматривается как предательство».

Как видно, основные цели подпольной борьбы были изложены уже в преамбуле этого документа. Поэтому пропагандистская работа направлялась на оказание соответствующего влияния на население, с тем чтобы поднять его на восстание. Одновременно проводилась и агитация среди солдат немецких и союзных с ними войск, чтобы убедить их в несправедливости борьбы. При этом испытанным средством являлось распространение тайно напечатанных на оккупированных территориях газет и листовок. Так, по сведениям, опубликованным в труде «История Великой Отечественной войны», только в первом полугодии 1943 года в оккупированных немецких областях подпольщики распространили 900 000 газет и 6,5 миллиона листовок, часть которых предназначалась для пропагандистского воздействия на оккупационные войска.

Что же касается персональных обязательств, изложенных в уставе, они исключали любую возможность компромисса, нацеливая членов организации на служение в интересах партии и Красной армии. По сути, это означало, что каждый из них был обязан выполнять особые поручения, не спрашивая о целях и происхождении полученного приказа. В целом их нацеливали на длительный сбор и передачу информации о происходящем в отдельных районах оккупированной территории, добывание сведений о германских войсках, о планах осуществления операций против партизан, о немецких наставлениях по ведению боя, а также об организационной структуре и настроениях, царивших в частях, состоявших из местных жителей.

Значительное место при этом отводилось сбору информации о путях снабжения войск и численности отдельных подразделений обеспечения, о местах размещения и составе воинских частей. В не меньшей степени членов подпольных партийных организаций обязывали осуществлять диверсии там, где для партизан это не представлялось возможным.

В целом многочисленные подпольные партийные организации и группы представляли собой гигантскую сеть, созданную московским Центральным комитетом Коммунистической партии на всей оккупированной территории, которую он крепко держал в своих руках. Благодаря этой сети в скором времени для партийного руководства и командования Красной армии стало возможным немедленно получать исчерпывающую информацию о происходивших процессах и изменениях в занятых немецкими войсками областях и практически мгновенно на это реагировать.

Уже в начале 1942 года выяснилось, что даже при помощи местных вспомогательных подразделений немецким оккупационным властям так и не удалось искоренить партизанское движение во всех трех зонах ответственности германских групп армий. Воодушевленное явными успехами Красной армии и ее глубокими прорывами на фронтах, оно оживилось. Весной же численность партизанских отрядов увеличилась, а происходившее зимой при защите лесов и болот укрепление партизанских баз было быстро завершено. Вскоре большинство крупных партизанских отрядов уже могло поддерживать практически бесперебойную радиосвязь с Москвой и командованием Красной армии, которые на самолетах поставляли им необходимые материалы, вооружение, боеприпасы и агитационную литературу.

Еще в конце ноября 1941 года различные партизанские отряды подтянулись в обширные леса южнее Брянска. В течение же зимних месяцев, как отмечал в своей книге «Подпольный обком действует» А. Ф. Федоров, они принялись упорно устанавливать свою власть в лежавших в стороне от дорог лесных деревнях позади растянувшегося фронта 2-й танковой армии вермахта.

Благодаря регулярно проводимой мобилизации местного населения численность партизанских отрядов заметно увеличилась, а установленная ими политическая власть укрепилась. Поэтому о восстановлении там немецкого господства и экономическом использовании данных территорий германскими оккупационными властями нечего было и думать.

В конце января 1942 года несколько партизанских отрядов покинули брянские леса и через некоторое время объявились в тылу 4-й немецкой армии в районе Смоленска. Тем самым они оказались в полосе наступления глубоко вклинившихся в немецкую оборону советских кавалерийских частей 1-го гвардейского кавалерийского корпуса под командованием генерал-лейтенанта П. А. Белова, командный пункт которого располагался возле Дорогобужа между Вязьмой и Смоленском.

Партизаны разбили свои оперативные штабы неподалеку от пунктов управления генерала П. А. Белова, который, по всей видимости, потребовал от партизан в качестве основных предпосылок для совместных боевых действий строгого подчинения своим приказам и наведения такой же строжайшей дисциплины, как и в подчиненных ему частях. И уже вскоре избранные партизанами командиры и организаторы отрядов были на самолетах отправлены из Дорогобужа на учебу в советский тыл.

Результаты совместной операции советских частей и партизанских отрядов солдаты 9-й армии вермахта в полной мере ощутили во время оборонительных боев вдоль важнейшей дороги между населенными пунктами Духовщина и Белая, обеспечивавшей снабжение и пути отхода немецких войск. Здесь, на этой ставшей непроходимой во время оттепели местности, сформированные из остатков различных разбитых немецких соединений части сражались с напиравшими с севера в сторону Белой дивизиями 22-й советской армии и с выдвинувшимися вдоль путей подвоза в качестве заслона сильными партизанскими формированиями. Последние были хорошо оснащены оставшимся на полях предыдущих осенних боев оружием, в том числе и пушками, и представляли собой довольно мощную вооруженную силу. И хотя состояние местности не позволяло проводить серьезные боевые операции, введенные в бой партизанские отряды вполне справлялись с поставленными перед ними задачами.

Наряду с начавшимся участием партизанских отрядов в чисто военных операциях, партизаны продолжали выполнять задачи по нарушению путей снабжения немецких войск и совершению диверсий в тылу группы армий «Центр». Вскоре положение на важнейшей магистрали Минск – Смоленск – Вязьма, связывавшей восточные и западные земли, стало настолько невыносимым, что для обеспечения безопасности движения немецкому командованию, согласно дневникам Франца Гальдера и сводке штаба 3-й танковой группы за август – сентябрь 1941 года, пришлось снять с фронта части 5-й и 11-й танковых дивизий (NOKW 678). Однако покончить с остатками боевой группы генерала П. А. Белова и связанными с ним вспомогательными партизанскими отрядами, как отмечалось в обобщенной сводке боевых действий штаба командования 590-м тыловым районом за период с 1 июля по 30 сентября 1942 года, удалось только в середине июля 1942 года после крупной антипартизанской операции в заболоченной местности в районе населенных пунктов Дорогобуж и Осова (NOKW 2101).

Аналогичное взаимодействие между партизанскими соединениями и регулярными частями Красной армии наблюдалось и во время зимне-весенних боев в зоне ответственности группы армий «Север». В ходе советского зимнего наступления силами 11, 34 и 53-й армий, 1-го и 2-го гвардейских корпусов, а также 3-й ударной армии советским войскам удалось глубоко вклиниться в позиции 16-й армии вермахта, в результате чего в советском тылу образовались изолированные немецкие «крепости» в населенных пунктах Демянск и Холм.

К тому времени партизанам, располагавшимся в тылу 16-й немецкой армии западнее железнодорожной линии Дно – Новосокольники, удалось практически застопорить движение по ней поездов и заблокировать столь важную северную магистраль. Как и в тылу группы армий «Центр», они оказали действенную помощь советским войскам на фланге их наступления на позиции 16-й армии вермахта. Так, партизанский отряд в районе населенного пункта Осташков получал тактические задачи от командования 8-й гвардейской стрелковой дивизии, партизаны Рузского района проводили разведку в интересах 9-й гвардейской стрелковой и 144-й стрелковой дивизий, а партизанский отряд из Лотошино выполнял боевые задачи, поставленные штабом 2-го гвардейского кавалерийского корпуса, который наносил удар в тыл 9-го армейского корпуса вермахта.

В этом районе боевых действий, там, где партизанские отряды действовали заодно с частями Красной армии, тоже удалось подчинить их армейскому порядку и соблюдению воинской дисциплины. Сами же они во время совместных боев с красноармейцами научились ценить руководство обученных командиров и получили навыки правильной оценки тактической обстановки, а также обращения с тяжелым оружием.

Даже из этих примеров видно, какое огромное значение для дальнейшего развития партизанского движения имел пусть даже короткий опыт взаимодействия с советскими регулярными войсковыми частями.

Между тем с результатами советского зимнего наступления, которое так и не смогло достичь выполнения поставленных задач, тесно связано и такое явление, как разделение летом 1942 года многих крупных партизанских формирований на несколько более мелких партизанских отрядов. Так, 1-я Смоленская партизанская дивизия перестала действовать в контакте с кавалерийскими частями генерала П. А. Белова и, разбившись на группы по 40–50 человек, переместилась в другие районы сосредоточения. Позднее из боевой группы под командованием В. П. Клюева[93], которой было приказано переместиться под Клетню, возникла 5-я Ворговская партизанская бригада имени С. Лазо.

В результате крупным партизанским силам удалось уйти от антипартизанской операции, которая была проведена под кодовым наименованием «Болотный цветок» с целью очищения Дорогобужского района от партизан и подразделений Красной армии.

Весной 1942 года московский Государственный Комитет Обороны направил в немецкий тыл различные группы офицеров и отобранных представителей коренного населения для организации там боеспособных партизанских формирований. И уже через несколько месяцев результаты их работы стали видны – из многочисленных разрозненных партизанских отрядов с их специфическими особенностями и интересами возникли созданные по военному образцу во главе со штабными офицерами Красной армии партизанские бригады, костяк которых состоял из прошедших военную подготовку людей.

Эти бригады обычно имели численность от 1000 до 1500 человек и состояли, как и в армии, из батальонов, рот и взводов. При этом, исходя из разработанной партизанами тактики, осуществление операций, как правило, происходило посредством трех групп – боевой группы, истребительного подразделения, а также группы флангового и тылового охранения. Как и любое боевое соединение, партизанские бригады для обеспечения своей боеспособности имели разведывательные отделения (ближней и дальней разведки), конные подразделения, пехотные отделения, группы подрывников и диверсантов, отделение связи, отделение материального обеспечения и другие необходимые подразделения. В то же время свои организационные формы партизанские бригады приобретали в соответствии с планировавшимся и возможным применением, и поэтому о единой для них организационной структуре не могло быть и речи.

Для введения военной дисциплины и субординации в них было создано строгое политическое руководство, в задачу которого входило осуществление надзора за бойцами и их политического воспитания. А для того чтобы эти органы могли выполнять свои политические задачи, как следует из сводки группы армий «Север» № 790/42 от 1 мая 1942 года и дневников Ф. Гальдера, Центральный штаб партизанского движения в Москве[94] направил в бригады, организация которых была ему известна, политических комиссаров. При этом высших комиссаров фронтовых армий специальным приказом обязали вступить в тесное взаимодействие с политическим руководством партизанских частей, располагавшихся в тылу противостоящих этим армиям немецких войск.

О том, какое огромное значение советский Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования придавал политической работе в партизанских формированиях, говорит тот факт, что принятое в октябре 1942 года решение об отмене института комиссаров в Красной армии[95] в отношении партизанских отрядов в силу не вступило. Там же, где они были все же упразднены, в январе 1943 года их восстановили специальным приказом. Причем такой свой шаг, согласно свидетельствам советских историков в труде «История Великой Отечественной войны», Центральный штаб партизанского движения обосновал в пояснительной записке, направленной в адрес Центрального комитета ВКП(б). В ней, в частности, говорилось, что при организации партизанского движения в тылу противника партия осуществляла свою руководящую роль через подпольные партийные центры, партийных уполномоченных и нелегальные партийные организации. При этом ее руководящая роль и влияние на это движение наиболее действенно может проводиться через комиссаров партизанских отрядов, имеющих такие же властные полномочия, что и командиры[96].

Следует заметить, что подобные явления в Красной армии были связаны с требованиями ее командования введения единоначалия в воинских частях. При этом, конечно, официально было объявлено, что к концу 1942 года Красная армия настолько политически укрепилась, что надобность в особом руководстве со стороны политических офицеров отпала. Однако на самом деле отношение к комиссарам изменилось вследствие опалы Л. З. Мехлиса по итогам его деятельности на Крымском фронте.

Директивой Ставки № 155 452 от 4 июня 1942 года он был понижен в звании на две ступени до корпусного комиссара и снят с поста заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной армии. На его место был назначен более молодой партийный работник А. С. Щербаков[97], который лучше воспринимался командованием Красной армии. Этот шаг вместе с введением знаков отличия на манер царской армии свидетельствовал о возвращении офицерских привилегий и старого патриотического духа в Красной армии.

Одновременно с восстановлением института комиссаров в партизанских формированиях Центральный штаб партизанского движения обратил более пристальное внимание на все еще имевшиеся небольшие местные партизанские организации, образовавшиеся из числа местных жителей и действовавшие зачастую без взаимодействия с крупными отрядами. Как только эти организации оказывались под управлением Центрального штаба, к ним тоже направлялись руководящие политработники, а поскольку они не имели большой ценности при выполнении военных операций, то им поручалось осуществление рекогносцировки и разведки, а также продолжение деятельности по воспрепятствованию использования местных ресурсов в интересах германской экономики. Причем, как только эти отряды достигали определенной численности, в них, согласно сводке начальника контрразведки тылового района группы армий «Север» № 790/42 от 1 мая 1942 года, образовывали особый отдел НКВД для немедленной профессиональной обработки добытых разведсведений и доклада результата соответствующим инстанциям.

Одновременно с предпринимавшимися усилиями по формированию партизанских бригад в Москве был восстановлен Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования. При этом его вывели из подчинения Главного политического управления Красной армии, а руководство им 30 мая 1942 года поручили руководителю партизанского движения в Белоруссии П. К. Пономаренко. Главнокомандующим же партизанским движением 6 сентября 1942 года назначили маршала К. Е. Ворошилова.

9 сентября 1942 года вместо П. К. Пономаренко руководителем партизанского движения в Белоруссии стал П. З. Калинин[98].

Центральному штабу партизанского движения подчинили штаб партизанского движения Украины, где общее руководство осуществлял Н. С. Хрущев, а непосредственно начальником штаба был Т. А. Строкач[99], штаб белорусского партизанского движения, начальником которого являлся П. З. Калинин, а также штаб партизанского движения на Кубани во главе с П. К. Игнатовым. Они вместе с рядом других подчиненных в оперативном отношении Центральному штабу республиканских и областных штабов находились в Москве.

Наряду с ними в Москве и Подмосковье был создан целый ряд связанных с партизанским движением учреждений. Среди них – авиационное ведомство по вопросам снабжения и комплектования партизанских отрядов в тылу немецких войск, собственный партизанский госпиталь, бюро по рекрутированию добровольцев для партизанской борьбы и даже так называемая «партизанская академия», занимавшаяся развитием теории ведения партизанских действий, подготовкой руководящих кадров, а также изобретением и апробацией особых видов вооружения и техники, наиболее приспособленных для ведения партизанской войны.

По советским источникам, 30 августа 1942 года Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования созвал в Москву командиров и комиссаров крупных партизанских соединений на конференцию по обмену накопленным опытом, где были изложены цели в новой фазе партизанской борьбы.

Об этой конференции, в частности, рассказывают в своих мемуарах П. П. Вершигора[100] и другие партизанские командиры. Согласно их воспоминаниям, на конференции наряду с постановкой новых целей борьбы особое внимание было уделено развитию партизанского движения на Украине. Для этого планировалось перебросить крупные соединения в Восточную Украину. Во второй же половине сентября 1942 года состоялось совещание с некоторыми командирами и комиссарами белорусских партизанских отрядов.

Примерно в то же время в Москве при Центральном штабе партизанского движения было образовано Политическое управление под руководством В. Н. Малина[101], переименованное позднее в политотдел. По сведениям труда советских историков «История Великой Отечественной войны», в его задачу входили вопросы координации пропагандистской работы среди населения оккупированных немецкими войсками территорий и взаимодействия с руководящими партийными органами республик.

Что же касается новых целей борьбы, то по большому счету они остались без изменения. Просто ставилась задача заметно усилить действия по нарушению немецких коммуникаций и путей снабжения войск. Новой же была официальная установка партизанам взять под свой контроль обширные территории в тылу противника и постоянно наносить оттуда беспокоящие удары по все еще занятым неприятелем областям. Тем самым планировалось подготовить окружение германских опорных пунктов и немецких гарнизонов на случай наступления советских войск.

Однако под влиянием военных успехов наступления немецких войск летом 1942 года в центральных органах советского военного руководства возник кризис, выразившийся в серьезных разногласиях между Центральным штабом партизанского движения и командованием Красной армии. Так, в своем докладе на конференции историков 14 апреля 1965 года П. К. Пономаренко сообщил, что на заседании Центрального комитета ВКП(б) 15 ноября 1943 года он даже был вынужден выступить с предложением вновь распустить Центральный штаб партизанского движения, поскольку его буквально завалили требованиями осуществлять руководство многочисленными отрядами местными силами. Как отметил П. К. Пономаренко, это приводило к децентрализации всей организации – стали возникать партизанские армии и дивизии, которые немцы обычно быстро ликвидировали.

Еще 4 августа 1942 года Н. С. Хрущев обратился к командирам и комиссарам украинских партизанских отрядов с пламенным призывом не пропускать в будущем ни одного эшелона с немецкими солдатами, техникой и боеприпасами. Как отмечалось в труде «История Великой Отечественной войны», в тексте этого обращения говорилось:

«Части Красной армии, героически сражающиеся на фронте с остервенелым врагом, ожидают в ближайшие дни более мощной поддержки от партизанских отрядов Украины».

Одновременно Военный совет Западного фронта потребовал от партизанских отрядов, располагавшихся южнее и северо-западнее Брянска, завязать бои за отдельные населенные пункты и навалиться всеми силами на коммуникации противника. При этом Военный совет обозначил главные рубежи и районы для нападения партизан. В таком же духе обратилась к партизанам газета «Правда», многочисленные экземпляры которой были разбросаны с самолетов над занятой неприятелем территорией. В ее передовице от 13 августа 1942 года, опубликованной под заголовком «Партизаны, крепче удары по врагу!», содержались такие слова:

«Бейте врага, уничтожайте его вооружение и технику в пути, на его коммуникациях, на подходе к фронту, в глубоком вражеском тылу. Не давайте ему ни минуты покоя!»

А в заключительном положении приказа Народного комиссариата обороны СССР № 00189 «О задачах партизанского движения» от 5 сентября 1942 года говорилось:

«Верховное главнокомандование Красной армии требует от всех руководящих органов, командиров, политработников и бойцов партизанского движения развернуть борьбу против врага в его тылу еще шире и глубже, бить фашистских захватчиков непрерывно и беспощадно, не давая им передышки. Это лучшая и ценнейшая помощь Красной армии.

Совместными действиями Красной армии и партизанского движения враг будет уничтожен».

Опыт первого года войны против Советского Союза и в особенности горькие уроки, которые были преподаны германским вооруженным силам участием партизан в зимних боях, так и не смогли убедить немецкое руководство в необходимости пересмотра основ проводимой им «восточной политики». К тому же, пока вермахт готовился к новому наступлению, вопросы, связанные с обнаружившейся нехваткой сил для обеспечения безопасности его тыловых районов, так и остались нерешенными. И если экономическая эксплуатация оккупированных земель проводилась с усиленной энергией, то призывы проявить политическую проницательность и перейти к решительной борьбе за завоевание доверия населения и путем конкретных действий склонить его к сотрудничеству так и не были услышаны.

Казалось, что представлениям германского государственного руководства соответствовало убеждение в том, что развернувшееся вдали от главных событий партизанское движение являлось неизбежным злом, с которым после победы над Красной армией легко можно было покончить без какого-либо содействия местного населения, применив лишь все имевшиеся военные силы. В результате такие представления приводили к игнорированию возможностей привлечения на немецкую сторону народа путем политического воздействия на жителей и мобилизации его поистине неисчерпаемых способностей к сопротивлению в интересах Германии еще во время военного противоборства.

В скором времени выяснилось, что расчеты, основывавшиеся исключительно на военной победе, были ошибочными. Когда удача на полях сражений от Германии отвернулась, немецкой армии пришлось самой устранять последствия просчетов высшего руководства и создавать себе на оккупированных территориях политическую опору, а также прогерманские «бастионы». Последствия же таких просчетов вылились в тяжелейшие людские потери, тотальную политическую и военную катастрофу. В результате и в этом случае с полной силой проявилась справедливость высказываний Бартоломе де Лас Касаса[102], который относительно испанской завоевательной политики в Центральной и Южной Америке утверждал: «Плохими средствами хорошее не создать».

В первые месяцы войны население на оккупированных территориях пребывало в состоянии ожидания. Вместе с украинским народом жители Прибалтики надеялись на скорое провозглашение их государственной независимости и значительное расширение территории их государств. Великороссы же ждали недвусмысленных высказываний, на основании которых можно было бы понять, в каких формах будет организована их будущая жизнь.

Даже после того, как ранним летом 1942 года военное положение на фронте стабилизировалось и надежды на скорые перемены во властных отношениях исчезли, со стороны официальных германских властей практически ничего не было сделано, чтобы заметно улучшить условия жизни населения в оккупированных областях. Отдельные же многообещающие мероприятия, инициированные военными инстанциями, касались лишь ограниченных территорий или отменялись вышестоящими органами. Это касалась как попыток создания условий для перехода земли в частную собственность, так и возрождения культурной жизни народа. (С началом войны все академии и институты были закрыты.) Не нашли поддержки и приглашения местных жителей солдатами отдельных воинских подразделений на просмотр фильмов и сельские вечеринки, хотя они и пользовались у народа большой популярностью.

Поэтому требования генерал-фельдмаршала фон Клейста[103], изложенные им в «15 руководящих указаниях по обращению с населением в зоне ответственности группы армий „А“», прозвучали как крик души. В них говорилось: «К населению оккупированных восточных областей… следует относиться как к союзнику… ведь нам нужна не только территория, но и ее народ…» Правила фон Клейста, касавшиеся социального обеспечения, воспитания, управления, культурного и религиозного возрождения покоренных народов, в скором времени были повторены и в специальном приказе генерал-фельдмаршала фон Манштейна от 17 февраля 1943 года применительно к зоне ответственности группы армий «Юг».

Тем не менее разочарования народов, связанные с тем, что не сбылись самые элементарные их ожидания, вскоре привели ко всеобщему равнодушию к дальнейшему развитию политических и военных событий. Перед партизанами же, наоборот, вновь открылись самые широкие возможности в пропагандистском воздействии на народные массы. Им достаточно было просто направить свою агитацию на укрепление у них убеждения в том, что при старом режиме народ жил гораздо лучше, чем в складывавшихся условиях.

Об этом, в частности, говорилось в донесении штаба 32-й пехотной дивизии № 282/41 от 13 ноября 1941 года (NOKW 2136) и сводке штаба командующего 582-м армейским тыловым районом за период с 1 апреля по 30 июня 1942 года. А в приложении № 1 к донесению № 12 об обстановке отдела пропаганды рейхскомиссариата Остланд от 8 февраля 1942 года отмечалось: «…Сегодняшний русский народ бесспорно уже не такой, каким он был в 1917 году и каким его описывают русские эмигранты на Западе. У него появилось чувство собственного достоинства, и поэтому было бы большой ошибкой предполагать, что он, как прирожденный рабский народ, удовлетворится лишь некоторой экономической санацией» (NOKW 2155).

Тем не менее само существование партизанского движения приводило и к пробуждению у народа определенного недовольства, которое выражалось в осознании некоторой частью населения того обстоятельства, что партизанские отряды являлись подлинными разрушителями любых мирных преобразований и связанных с этим возможных улучшений жизненных условий. Таким настроениям способствовали и установившиеся к тому времени личные контакты некоторой части местных жителей с немецкими солдатами. Там же, где благодаря присутствию подразделений германской армии удавалось устранить страх, длительно накапливавшийся у населения при советской власти, партизанское движение у местных жителей вообще не находило симпатии и поддержки.

О том, какие малые средства требовались для установления благоприятных отношений между немцами и русскими, ярко свидетельствует пример участия немецких солдат в подготовке полей к весеннему севу в тыловых районах зоны ответственности группы армий «Север», получивший широкий резонанс среди русского населения. Об этом докладывалось, в частности, экономической группой штаба группы армий «Север» в донесении № 637/42 от 6 июня 1942 года за период с 1 по 31 мая (NOKW 2157). В нем прямо отмечалось: «Наблюдается огромное удовлетворение населения помощью немецких солдат при проведении весенних полевых работ». Эта же экономическая группа докладывала и о приведении немецкими солдатами в порядок земель в Белоруссии, считавшихся при советской власти непригодными для сельскохозяйственного использования.

Следует также отметить, что экономическая группа штаба группы армий «Север» сразу же после одобрения германским руководством аграрного указа приступила к расколлективизации. При этом первой ступенью данного процесса послужило введение системы взаимной помощи, показавшей заметно возросшее у местных жителей желание трудиться.

В дальнейшем ликвидация колхозов продолжалась без всяких промежуточных ступеней, и к концу 1942 года с ними было практически покончено. Причем крестьянам предоставили право выбора – будут ли они возделывать землю коллективно или как единоличники. В середине же 1943 года в тех областях приступили к последней фазе приватизации, во время которой крестьянам опять дали возможность самим определиться в формах дальнейшего ведения хозяйства – в виде хуторов или иной.

Тем не менее подобные отдельные мероприятия и личные контакты в целом полностью противоречили официально провозглашенной «восточной политике». Поэтому в большинстве случаев установить нормальные отношения с населением не удавалось. Ведь, отнимая у людей последнюю корову, убедить их в дружественных намерениях невозможно.

В городах же по-прежнему сохранялся хаос и остро ощущалась нехватка продовольствия, что использовалось партизанами как веский довод в их пропаганде. Поэтому, как отмечалось в сводке начальника IV управления РСХА о положении дел в СССР № 169 от 3 апреля 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД (NO 4545), они всеми способами старались воспрепятствовать доставке из сел в города продуктов питания и убивали чиновников, которым немецкие власти поручали проводить в деревнях реквизицию продовольствия для горожан.

В то время как командование группой армий «Север» в зоне своей ответственности гарантировало местному населению выдачу ежедневного пайка в размере 350 граммов хлеба на одного человека как прожиточного минимума, сообщения из Белоруссии в начале февраля 1942 года характеризовали продовольственное положение в городах как катастрофическое. В Минске же запасов продуктов питания для населения вообще не было. На одного человека немецкое командование могло выделить ежедневно только 15 граммов масла, 10 граммов жира, а также 30 граммов гущи и сиропа. В дополнение к этому 35 000 рабочих получали скупую добавку. Одновременно в той же сводке начальника IV управления РСХА о положении дел в СССР № 169 от 3 апреля 1942 года подчеркивалось, что попытка открытия сельскохозяйственных ярмарк из-за отсутствия товара на обмен себя не оправдала, а почасовая оплата труда в 15 пфеннигов привела к отказам от работы.

В других же белорусских городах, таких как Могилев, Орша и Борисов, немецкие власти, несмотря на официально установленные нормы снабжения гражданского населения, могли выделить из своих скудных запасов за редким исключением только хлебные пайки. При этом выдаваемые в общественных столовых и на предприятиях обеды из айнтопфа[104] недостаток питания заменить собой не могли.

Несколько более утешительная картина сложилась только в Витебске, поскольку местным властям удалось в порядке проявленной инициативы раздобыть для горожан 50 тонн зерна и распределить 500 000 килограммов картофеля среди его населения, составлявшего в феврале 1942 года всего 38 206 человек по сравнению с 167 400 жителями в 1939 году. Об этом сообщалось, в частности, в сводке начальника IV управления РСХА о положении дел в СССР № 189 от 3 апреля 1942 года (NO 3238) и донесении военно-экономического отдела I/Id экономическому штабу «Восток» № 91675/42 от 17 июля 1942 года.

В то же время в ежемесячной сводке за период с 1 по 30 июня 1942 года экономического отдела при штабе группы армий «Юг» отмечалось, что 30–40 процентов пахотных земель осталось под паром из-за нехватки рабочих рук. А в сводке экономического отдела при штабе группы армий «Центр» говорилось о том, что во второй половине июня 1942 года потребности войск в мясе покрывались в основном за счет поставок из рейха (NI 15586).

В этом плане интерес представляет также доклад офицера связи имперского министерства экономики при Верховном командовании вермахта бригаденфюрера СС Пауля Циммермана о конференции имперского министерства оккупированных восточных территорий и высших офицеров вермахта, прошедшей 18 декабря 1942 года. В нем, в частности, тоже говорилось о том, что в зоне ответственности группы армий «Центр» потребности населения в мясе приходилось частично покрывать из запасов вермахта, поскольку крестьяне не выполняли норм поставок. Из-за этого в отношении 27 000 крестьян пришлось проводить расследование, в ходе которого выяснилось, что у 24 000 из них было всего по одной корове. Сообщалось также, что вследствие нехватки рабочих рук и машин полностью обработать землю так и не удалось, хотя на Востоке и было поставлено 11 500 сельскохозяйственных руководителей (NO 1481). В результате части населения, особенно жителям городов, приходилось постоянно бродить по полям и весям в поисках пропитания.

Такое же положение было характерным и для крупных городов Украины. Так, по официальным немецким сообщениям, в Харькове, оставшись без пайков, голодала треть его населения. Колхозы же на селе отказывались принимать в свои ряды дополнительных членов, прибывавших из городов, и кормить их. В то же время рынок продолжал существовать только за счет обмена товарами.

На таком положении с продуктами питания, прежде всего в Восточной Украине, сказалось то обстоятельство, что при отходе части Красной армии уничтожили большие запасы зерна. Взорванные молокозаводы, а также опустошенные совхозы и колхозы наглядно демонстрировали деятельность истребительных частей и радикальное ограбление голодавшего населения. Вскоре цены на продукты питания взлетели до заоблачных высот. Так, за одну картофелину просили рубль, а за пачку табака – 120 рублей. И это притом, что месячное жалованье работающих людей составляло примерно 600 рублей.

Когда же немецкий генеральный комиссар[105] ввел с 1 февраля 1942 года запрет на повышение оплаты труда и цен, согласно сводке начальника IV управления РСХА о положении дел в СССР № 187 от 30 марта 1942 года (NO 3237), все товары с прилавков мгновенно исчезли, а после отмены данного указа появились вновь. Этим обстоятельством не замедлили воспользоваться партизаны, чтобы уронить престиж германских распоряжений и для распространения мнения о том, что люди вынуждены голодать в интересах чуждого им правительства.

Так, в донесении экономического отдела при штабе группы армий «Юг» за апрель 1942 года от 1 мая (NG 1089) сообщалось о том, что население «познакомилось с безработицей только после начала немецкой оккупации». Однако в данном случае нельзя не отметить, что в областях, до конца находившихся под военным управлением, положение дел было не таким уж и безнадежным. Оно оказалось катастрофическим только там, где бразды правления находились в руках гражданской администрации.

В таких условиях голодавшие люди с озлоблением смотрели, как эшелоны с продовольствием покидали их многострадальную землю. Да иного и быть не могло, ведь по немецким планам распределения товаров потребности украинского гражданского населения удовлетворялись в последнюю очередь – лишь после вермахта, различных германских служб и организаций, а также поставок в рейх. Еще на совещании 16 сентября 1941 года Геринг напутствовал своих экономических функционеров следующими словами:

«На оккупированных территориях гарантии в обеспечении продуктами питания должны принципиально распространяться только на тех, кто работает на нас. В завоеванных восточных областях нельзя допускать, чтобы остальные части населения получали продовольствие в таком же объеме, что и они. Будет большой ошибкой, если в результате часть продовольствия окажется перераспределенной и отнятой у армии, что неизбежно вызовет ее повышенное снабжение за счет родины» (PS 318, ND, т. 4, с. 611, ND, т. 39, с. 423, док. 180-СССР).

О масштабах вывоза продовольствия и сырья с оккупированных территорий свидетельствует докладная записка Розенберга Борману от 17 октября 1943 года (PS 327). Согласно этому докладу, по состоянию на март 1943 года только из Украины было изъято: 3 950 000 тонн зерна, 100 000 тонн посевного зерна, 5300 тонн льна, 5000 тонн шерсти, 145 000 тонн бобовых культур, 796 000 тонн масличных семян, 49 000 тонн масла, 1 372 000 тонн картофеля, 3100 тонн меда, 220 000 тонн сахара, 6500 тонн рыбы, 5000 тонн хлопка, 1500 тонн лекарственных трав, 300 000 тонн риса, 4 000 000 тонн соломы, 2 120 000 голов крупного рогатого скота, 450 000 свиней, 406 000 овец, 14 100 000 голов домашней птицы и 420 000 000 штук яиц.

Не случайно, когда 6 августа 1942 года из оккупированных восточных территорий в Германию прибыл трехтысячный эшелон с продовольствием, Геринг заявил, что Восток «спас Германию уже сегодня».

Основы национал-социалистической восточной политики неизбежно приводили к тому, что огромный потенциал, крывшийся в симпатиях к немцам и готовности к сотрудничеству с оккупационными властями населения, в особенности со стороны национальных меньшинств, оставался полностью незадействованным.

Образ политических действий германского государственного руководства остается тем более неясным, что ни ведение им войны, ни его стремление к установлению господства немцев при всей их порочности не дают оснований понять, почему оно решительно противилось попыткам народов в создании самостоятельных государств, например, на Украине или в Прибалтике. Ведь было совершенно очевидно, что ошибка крылась именно в неоказании им помощи в этом вопросе. Подобную политическую практику можно объяснить только особенностями шаблонного национал-социалистического мышления, основывавшегося на воспоминаниях о давно ушедших в историю завоевательных походах и перемещениях народов.

Правда, политически опытная и разумная часть немецкого государственного руководства устремлениям небольших восточных народов к созданию самостоятельных государств открыто симпатизировала. Тем не менее со стороны более связанных с партией мощных сил такие устремления отрицались и подавлялись. В результате подобная деятельность этих мощных властных сил во главе с Гитлером, Гиммлером и Борманом уже очень скоро привела в восточных областях к разочарованию в Германии всех развившихся и надеявшихся на нее политических сил и их примыканию к активным противникам германского господства.

Если знать ту напряженность, которую создавали почти все аспекты немецкой восточной политики внутри германских эшелонов власти, то удивление по поводу осуществлявшейся ими катастрофической практики отпадает. К длительным раздорам отодвинутого в сторону и борющегося за свои права министерства восточных оккупированных территорий во главе с Розенбергом с непосредственно подчиненными Гитлеру имперскими комиссарами добавились конфликты, как между отдельными имперскими министерствами, так и рейхсминистров с Розенбергом за право голоса в решении вопросов восточной политики.

О важности вышеназванных противоречий свидетельствует личное послание Розенберга Гитлеру от 18 ноября 1944 года (NO 1815), в котором он излагает свои мысли относительно восточной политики и жалуется, что ему не дают лично общаться с фюрером, отодвигая от решений присущих его министерству вопросов. Референты Гитлера зафиксировали и спор, разгоревшийся между Розенбергом и Кохом, в котором рейхскомиссар Украины Эрих Кох пытался добиться, чтобы его заслуги были оценены по достоинству, а проводимые им мероприятия одобрены. В том споре Гитлер встал на сторону Коха и поддержал безрассудные действия последнего. В этой и других словесных баталиях, зафиксированных в протоколах и стенограммах выступлений Гитлера в ходе обсуждения обстановки у себя в бункере и на различных военных конференциях в 1942–1945 годах, изданных Гельмутом Хайбером в Штутгарте в 1962 году, отчетливо просматривается, насколько сильным было противоборство различных интересов и точек зрения в высших эшелонах власти национал-социалистической Германии.

Одновременно становится ясно, как тогда выжигались каленым железом благоразумные предложения в проведении восточной политики и насколько ценились мероприятия, практиковавшиеся близким к Гитлеру и Борману рейхскомиссаром Украины Кохом. Нередко оказывалось также, что разумные намерения наталкивались на противодействие со стороны практически неограниченных в своих властных полномочиях партийных органов и инстанций СС. Следствием же подобных споров, совсем не противоречивших национал-социалистическим руководящим принципам, являлось принятие Гитлером решений, выполнявшихся практически безоговорочно, но которые далеко не всегда основывались на конкретном знании истинного положения вещей.

Среди различных сил, политически проявивших себя во время Второй мировой войны в оккупированных Германией восточных областях, пожалуй, наиболее значимое место принадлежит ОУН (Организации украинских националистов). Возникновение и основы этого национального движения, его политическая деятельность во времена польского господства в украинских областях, отошедших к Польше после Рижского мирного договора 1921 года[106], и его отношения с Германией создали новую и весьма своеобразную главу в истории развития восточных областей. Однако применительно к данному изложению ее можно рассмотреть лишь штрихами.

Стремление к национальной независимости Украины проявилось еще в годы Первой мировой войны и нашло свое воплощение в образовании на территории, подвластной Центральным державам[107], Союза освобождения Украины[108]. Преследуя цель создания на пути экспансии России защитного вала, Центральные державы поощряли идею формирования из Украины самостоятельного государства и признали ее независимость в заключенном с правительством новообразованной Украинской Народной Республики[109] мирном договоре в Брест-Литовске 9 февраля 1918 года.

Вступление же немецких и австрийских войск на Украину в 1918 году объяснялось главным образом двумя причинами – стремлением защитить молодое государство от поглощения его большевистской Россией и получением доступа к украинским продовольственным резервам в условиях критического положения в Центральных державах с продуктами питания из-за блокады со стороны стран Антанты. Однако первые контакты с новыми украинскими властями, проводившими независимую политику, были омрачены вмешательством немецких командных инстанций во внутренние дела недавно образованного украинского государства.

Поэтому германским политикам для обеспечения украинской экономической помощи немцам показалось целесообразным заменить социально ориентированное правительство Украинской Народной Республики, планировавшее проведение земельных реформ, на связанное с помещиками и финансовыми кругами правительство гетмана П. П. Скоропадского[110]. Однако, как и в 1941 году, боязнь снижения урожайности украинского сельского хозяйства в результате реформ и возможного нарушения поставок столь необходимого для Германии продовольствия из Украины, тогда тоже привели к сомнительным политическим решениям.

После ухода немецких войск правительство гетмана Скоропадского было сброшено в ходе народного восстания, и во главе Украинской Народной Республики встал Симон Петлюра[111]. Но уже вскоре предоставленное самому себе молодое государство оказалось вынужденным защищаться от наступавших польских войск, белогвардейских армий русских генералов и напиравших большевиков. В результате в конце 1920 года с образованием Украинской Социалистической Советской Республики[112] с кратким существованием независимого украинского государства было покончено.

Поэтому среди украинских эмигрантов, бежавших на территорию польской Галиции, наряду с представителями националистического движения было немало и сторонников парламентского направления, которые создали Украинскую Национальную раду (Украинский Национальный совет), сокращенно УНР, объявивший себя единственным законным наследником народно избранного демократического правительства Петлюры. При этом националистическая группа под руководством Евгения Коновалеца[113] еще в 1921 году установила связи с немецкими тайными службами.

После убийства Е. М. Коновальца советским агентом председателем Провода ОУН стал уже упоминавшийся полковник Андрей Мельник, который в 1938 году начал открыто сотрудничать с Германией, а во время обострения польско-германских отношений украинские националисты оказали немецкому государственному руководству достаточно действенную помощь. Это позволило им осуществить политическое участие в правительстве отторгнутой у Чехословакии бывшей чехословацкой автономии Карпатской Украины. При этом украинские националисты рассматривали данную территорию как костяк будущей независимой объединенной Украины.

После освобождения в ходе немецкой военной кампании против Польши украинского националиста Степана Бандеры[114], отбывавшего тюремное заключение с 1934 года за убийство польского министра внутренних дел Бронислава Перацкого, в националистическом украинском движении произошел раскол, в результате чего образовалась группа умеренного направления А. А. Мельника ОУН(а) и группа радикалов во главе с С. А. Бандерой ОУН(б). Обе они вполне вписывались в планы немецкой восточной политики, и их члены были включены в созданную абвером еще до начала войны из членов ОУН диверсионную организацию, получившую название «Бергбауэрнхильфе» (помощь крестьянам-горцам)[115].

Договоренности между Германией и Советским Союзом, достигнутые в 1939 году, согласно которым Галиция отходила к СССР, привели к потере ОУН значительной части ее приверженцев, но Германия интереса к украинским националистам не потеряла. Об этом свидетельствует, в частности, отданное 25 сентября 1939 года Гитлером указание № 4, согласно которому украинским националистам разрешался беспрепятственный переход через демаркационную линию в занятую немецкими войсками немецкую часть Галиции.

В рамках же подготовки военного нападения на Советский Союз германское руководство, по свидетельству на Нюрнбергском процессе бывшего начальника группы 2а отдела «Абвер-2»[116] полковника Эрвина Штольце (ND СССР-231, VII, 303), создало из украинских националистов два полка. При этом Штольце лично отдавал указания А. А. Мельнику, действовавшему под оперативной кличкой Консул 1, и С. А. Бандере (кличка Консул 2) «организовать сразу же после нападения Германии на Советский Союз провокационные выступления на Украине с целью подрыва ближайшего тыла советских войск, а также для того, чтобы убедить международное общественное мнение в происходящем якобы разложении советского тыла». Группа Э. Штольце занималась и непосредственной подготовкой специальных диверсионных групп украинских националистов к подрывным действиям на советской территории.

Для обеспечения секретности сотрудничества с разведкой германский абвер предоставил группе ОУН(б) полную свободу на поприще политической пропаганды. И исходя из этого, уже в апреле 1941 года она разработала планы по формированию будущего украинского правительства. Однако буквально за десять дней до начала войны с Советским Союзом группа А. А. Мельника направила в адрес Гитлера подробную записку, объявив себя в ней единственным законным правительством, на которое Германия могла бы действительно положиться.

На четвертый день после начала войны в Лемберге вспыхнуло восстание против советской власти, которое не в последнюю очередь было инспирировано украинскими националистами и жестко пресечено частями Красной армии и НКВД. Так, в сводке эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР от 31 июля 1941 года сообщалось, что в ходе подавления этого восстания, начавшегося 25 июня 1941 года, солдаты НКВД расстреляли от трех до четырех тысяч украинцев. Возле же города Добромиль ими была обнаружена соляная шахта, уходящая на глубину 80 метров, доверху заполненная трупами (NO 2651).

В свою очередь, вскоре после взятия вермахтом Лемберга во время карательных мероприятий по его очистке члены группы С. А. Бандеры повели себя весьма радикально, безжалостно уничтожая политического противника. Не случайно в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 156 от 16 января 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, отмечалось, что, поскольку украинские националисты особо жестоко расправлялись с поляками и евреями, в служебной инструкции народным комиссарам № 42, выпущенной в июле 1941 года, содержалась крайне негативная оценка украинских контрреволюционеров (NO 3405).

Отношения между немецкими властями и украинскими националистами начали омрачаться уже через несколько дней после вступления германских войск на территорию Украины. Ведь 30 июня 1941 года ОУН(б) осуществила в Лемберге государственный переворот и заявила о возникновении самостоятельного украинского государства во главе с Украинским национальным комитетом, созданным ею в Кракове 22 июня 1941 года.

В ходе этого скоропалительного основания государства дело дошло не только до бесчинств бандеровской группы в отношении поляков, евреев и русских, но и до нападений на членов мельниковской группы. Дело заключалось в том, что сторонники С. А. Бандеры намеревались поставить германское правительство перед свершившимся фактом. Однако они лишь продемонстрировали этим, насколько мало на самом деле ими ценилась идейная позиция вождя германской политики.

Естественно, тогда о какой-либо терпимости в отношении подобного политического своеволия не могло быть и речи – немецкие правительственные инстанции отреагировали на это с большим возмущением, а непримиримые противники украинской самостоятельности среди германских правящих кругов получили прекрасный аргумент в своем категорическом отрицании надежности украинских националистов. Застигнутой же такой акцией практически врасплох службе СД не оставалось ничего иного, как быстро организовать для города Лемберг самоуправление и, как отмечалось в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 177 от 6 марта 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, в которой докладывалось о мерах, предпринятых против членов группы С. А. Бандеры, тем самым начать введение административных санкций против излишне активной бандеровской группы (NO 3240). Уже 2 июля 1941 года начались аресты сторонников С. А. Бандеры, а Украинский национальный комитет и правительство во главе с Я. С. Стецько[117] были распущены. Самого же С. А. Бандеру доставили в Берлин.

Пропасть между украинскими националистами и немецкими властями расширилась после включения Галиции 1 августа 1941 года в состав входившего в германский рейх генерал-губернаторства[118] и передачи значительной части Украины, так называемой Транснистирии[119], Румынии. И после разгона бандеровской группы единственным значимым представительством украинского национализма осталась группа А. А. Мельника.

Тем не менее, несмотря на все старания этой группы предстать перед германским правительством и вермахтом в качестве наиболее благонадежной организации, заслуживающей доверия, вскоре незначительный политический вес этих людей немецкой стороной был распознан, и на этом ее толерантное отношение к ним закончилось. Уже в июле 1941 года командиры созданного из сторонников А. А. Мельника полка «Роланд» получили от Верховного командования вермахта указание прекратить любую партизанскую националистическую пропаганду, а в ноябре 1941 года СД распустила образованную А. А. Мельником Украинскую Национальную раду. В результате начинавшие свою деятельность как привилегированные и союзные Германии сепаратисты превратились в гонимых ее противников.

Тогда предводители националистов попытались вновь наладить добровольное сотрудничество с рейхом. Однако в их развернувшейся политической деятельности немецкие власти видели уже только препятствие в осуществлении ими восточной политики и помеху в создании управляемого непосредственно Германией рейхскомиссариата Украина[120].

Следует отметить, что националистические украинские политики не смогли найти ожидаемую ими широкую поддержку среди населения Украины. Однако их цели все же пользовались у него определенной симпатией. Поэтому во время смены власти им удалось занять ключевые позиции в местных органах управления. Затем ставшие гонимыми, но сидевшие в администрации сторонники националистических групп продолжили пропагандистское воздействие на украинцев.

На созываемых ими собраниях и заседаниях подпольных националистических клубов они агитировали против проводимых германскими оккупационными властями мероприятий. В результате вскоре стали образовываться националистические партизанские отряды, которые, впрочем, получали указания воздерживаться от каких-либо акций против немецких войск и сосредоточивать свою деятельность на сохранении оставшихся ценностей, а также их защите от посягательств германских инстанций. Главную же задачу националистические вожди видели во внутреннем укреплении своей организации и подготовке кадров национальной украинской армии, поскольку после создания этого властного средства националисты намеревались вновь вступить в переговоры с Германией.

Отрядам запретили участвовать в гонениях на евреев, а весной 1942 года немецкие службы обнаружили, что почти все разрешенные провинциальные газеты стали возглавлять сторонники группы А. А. Мельника. Причем нередко эти печатные издания публиковали статьи, направленные против немецкой восточной политики. При этом главным тезисом в них являлось убеждение в том, что Гитлер никогда не пойдет на учреждение самостоятельной Украины из-за опасения потерять свои властные позиции в Юго-Восточной Европе. Однако еще большее воздействие на общественное мнение оказывал поток подпольных брошюр и появлявшихся в разных населенных пунктах нелегальных газет. Так, напечатанная в Черновцах подпольная газета «Мечом» призывала население саботировать там, где это возможно, продолжение войны на Востоке и активно подниматься на борьбу против немцев. В частности, в документах штаба начальника германской полиции безопасности и СД обнаружено донесение из оккупированных восточных областей № 12 от 17 февраля 1942 года, в котором докладывалось о распространении националистами следующего призыва: «Внимание! Бейте ножом в спину немцев там, где получится!» (NO 3395). А в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 164 от 2 февраля 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, сообщалось о том, что «обнаруженные ранее связи между НКВД и ОУН оказались достаточно плотными и серьезными» (NO 3399).

В Киеве же руководитель мельниковского движения доктор Кандыба основал 5 октября 1941 года Национальный совет во главе с профессором Николаем Величковским, а секретарь Киевской академии наук Чудинов, будучи его представителем, стал заниматься созданием в академии ячейки ОУН и вербовкой кадров. Под свое покровительство взяла проведение националистической политики и с таким ликованием созданная Автокефальная украинская церковь[121]. Как значилось в уже упоминавшейся сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 164 от 2 февраля 1942 года, в лице епископа Холмского Илариона, который «был больше политиком, чем епископом», националисты нашли себе серьезную опору (NO 3399).

Согласно же сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 187 от 30 марта 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, в марте 1942 года некоторые главари националистического движения в Житомире были СД арестованы, а один из областных руководителей ОУН(а), некто Роман Харчак, расстрелян. В том же документе отмечалось, что «нелегальная группа Мельника распространяет листовки и брошюру с напечатанным на 12 страницах меморандумом президента распущенного Киевского национального совета Величковского в адрес рейхскомиссара Украины» и что СД удалось конфисковать 21 000 экземпляров листовок с так называемыми «Десятью заповедями» бандеровского движения (NO 3237).

В мае 1942 года картина омрачилась еще больше. Согласно донесению начальнику германской полиции безопасности и СД от 30 мая 1942 года, местным органам СД удалось обнаружить «нелегальную подготовку бандеровских отрядов к украинской национальной революции» (NG 3033). Речь шла об украинском добровольческом корпусе «Полесская сечь»[122], однако с появлением организации «Свободные казаки»[123], которая тоже требовала установления независимости Украины и постепенно начала действовать совместно с отрядами националистов, положение еще более усугубилось.

Как предполагалось, центральный штаб гонимых бандеровских отрядов находился в заболоченной местности между Пинском и Сарны и тоже изо всех сил готовился к проведению национальной украинской революции. Причем деятельность небольших групп, направляемых этим штабом и перед которыми была поставлена задача по созданию украинского ополчения и национальных партизанских отрядов, простиралась вплоть до Крыма.

Так, согласно донесению № 8 о деятельности эйнзацгрупп за период с 1 по 31 декабря 1942 года, отмечавших активность бандеровских отрядов в Крыму, туда «из Лемберга прибыло шесть групп по шесть человек с целями: 1) создания украинского национального ополчения; 2) назначения бургомистров и командиров отрядов ополчения из своих рядов; 3) смещения неугодных чиновников; 4) пропаганды. Предполагается сбор оружия и сокрытие его от вермахта для образования партизанских отрядов по первому требованию» (NO 2659).

Изложенное в данной книге краткое описание обстановки, которая вскоре из-за бесцеремонного вывоза рабочей силы из Украины в Германию омрачилась еще больше, приведя к озлоблению населения в отношении немцев и созданию в конечном итоге невыносимой ситуации, следует рассматривать как следствие колониальной политики германского руководства. Его абсолютный политический эгоизм очень скоро привел к безвыходному положению, в котором осуществление концепции слабеющего министерства оккупированных восточных территорий стало невозможным.

Применительно к Украине, согласно памятной записке Розенберга № 1 от 2 апреля 1941 года, основы этой концепции гласили: «Политической задачей для этой области должна стать стимуляция национальной независимой формы существования вплоть до создания самостоятельного государства с тем, чтобы она одна или во взаимодействии с Донским районом и Кавказом, образовав Черноморский союз, постоянно сдерживала бы Москву и обеспечивала безопасность восточных границ жизненного пространства великой Германии» (PS 1017).

Осознавая необходимость создания противовеса националистическим силам на Украине, немецкие власти пошли на образование в апреле 1942 года на территории генерал-губернаторства Украинского комитета под руководством профессора географии В. Кубиевича[124], возложив на эту украинскую правительственную инстанцию весьма нелегкую задачу: с одной стороны, разъяснять украинскому народу германскую политику, а с другой – доводить до немецкого правительства потребности и жалобы местного населения.

Полностью политическая обстановка изменилась на Украине только в 1944 году. В условиях стремительного продвижения частей Красной армии после освобождения Степана Бандеры из концлагеря националистические силы вновь сплотились и начали сражаться на стороне ведшей тяжелые бои немецкой армии в рядах созданной из сторонников С. А. Бандеры Украинской повстанческой армии (УПА).

Основой такого сотрудничества было осознание того, что с поражением Германии полностью исчезли бы дальнейшие политические перспективы и у украинского националистического движения. При этом попытки оставления бойцов УПА в тылу советских войск приводили местами к заметным затруднениям в ведении боевых действий частями Красной армии, однако ее наступательный порыв существенно сдержать они не смогли. Тем не менее именно украинским националистам приписывается убийство советского генерала армии Н. Ф. Ватутина в апреле 1944 года. О различных акциях националистических отрядов на Украине, таких как «Черная кошка», поступали сообщения и в первые послевоенные годы.

Положение дел в Прибалтике в первые месяцы после начала войны характеризовалось противоборством различных политических групп и направлений, а также нерешительностью германского руководства в вопросе создания на этих территориях нового государственного образования. Пропагандировавшийся же при вторжении немецких войск тезис об освободительном характере их действий оправдывал себя до тех пор, пока у населения сохранялась надежда на скорое восстановление прежней государственной самостоятельности. Однако отчетливое предпочтение прав немецкой части прибалтов и излишне долгие колебания в отношении целесообразности предоставления политического руководства какой-либо национальной группировке продемонстрировали и здесь явное намерение германских властей распоряжаться в этих землях самостоятельно.

В Литве, например, они отменили провозглашение самостоятельного правительства во главе с бывшим послом в Германии Казисом Шкирпой[125] в качестве премьер-министра. Поскольку бывшая правящая партия Антанаса Сметоны[126] от активной политической деятельности воздержалась и удовлетворилась пропагандировавшейся тогда перспективой предоставления независимости, в правящих немецких кругах, определявших восточную политику, укрепилось убеждение в том, что сотрудничества населения можно добиться через приверженцев правого толка бывшего премьер-министра Аугустинаса Вольдемараса[127]. Однако дальнейшее политическое развитие обстановки вскоре показало, что группировке христианско-демократической направленности, ставившей перед собой цель достижения независимости Литвы, очень быстро удалось занять ведущие посты в ее экономике и оттеснить сторонников А. Вольдемараса. А так как литовские политические круги выказывали в отношении Германии подчеркнуто выжидательную позицию, то в этих областях напряженность возникла главным образом из-за противостояния между польской и литовской частями населения. Так, согласно донесению № 10 о деятельности эйнзацгрупп за период с 1 по 28 февраля 1942 года, если литовцы заявляли, что обладание Вильно[128] является делом их национальной чести, то поляки требовали независимости этой области от Литвы (NO 2661).

Существовавшие еще в царской России тайные польские союзы, в особенности Польская военная организация[129] и Союз свободных поляков[130], имели поддержку среди духовенства и вследствие знания языка легко проникали в органы немецкого гражданского управления, представляя собой активную польскую фракцию на литовской земле.

В целом же настроения, царившие среди литовских борцов за независимость, хорошо демонстрирует текст листовки из Ковно[131], содержавшийся в донесении начальнику германской полиции безопасности и СД об обстановке в СССР № 155 от 11 января 1942 года (NO 3279). Следует сразу пояснить, что под партизанами в нем понимались те литовцы, которые сотрудничали с Германией. Приводим этот текст без сокращений в переводе с литовского:

В обстановке различных политических устремлений и осознания, что напряженное ожидание перемен со стороны местного населения сменяется его равнодушием и возрастанием желания оказать сопротивление, германское руководство наконец-то решилось на проведение первых корректировок своей косной восточной политики. И хотя весьма скромные мероприятия по настоятельно необходимой перемене курса были еще далеки, они все же показали намерение оккупационных властей проводить более адекватную политику.

Этот первый шаг означал ликвидацию доставшихся от советской власти коллективных хозяйств и отход от основной политической линии, согласно которой в восточных областях не должно было быть свободных и владеющих землей крестьян. Ведь в соответствии с экономическими целевыми установками операции «Барбаросса» коллективные хозяйства предусматривалось сохранять как минимум на все время ведения войны, поскольку это позволяло надеяться, что концентрация сельскохозяйственного производства в виде колхозов обеспечила бы достаточно легкую возможность осуществления контроля над ним и рабочей силой. Однако это означало игнорирование той глубокой неприязни, какую испытывал русский народ к данной форме хозяйствования.

К тому же выяснилось, что колхозы совсем не оправдали ожидаемых результатов производства и превратились, с одной стороны, в ячейки Сопротивления, а с другой – в объекты нападения партизан, что приводило к большим потерям сконцентрированных в них запасов продовольствия. Согласно донесению директора полевой полиции при командующем 103-м армейским тыловым районом № 62/42 от 9 января 1942 года (NOKW 2911), а также сводке № 3474/42 от 5 января 1942 года начальника контрразведки штаба группы армий «Юг» (NO 2661), наряду с трудностями, связанными с восстановлением и приведением в порядок зачастую сильно разрушенного хозяйства колхозов, обнаружилось, что их безземельные сельскохозяйственные работники, долгое время обрабатывавшиеся коммунистической пропагандой, представляли собой питательную почву для пропагандистски направляемого сопротивления.

Принятию 26 февраля 1942 года закона об аграрной реформе, объявленного в оккупированных областях 8 марта 1942 года, предшествовал закон о реприватизации, что открывало путь ко всеобщему переходу от советской формы хозяйствования на основе колхозов к индивидуальному производству вначале на общинной, а затем на своей земле. Вначале предусматривалось преобразование колхозов в товарищества собственников земли, на которой крестьяне должны были проживать без арендной платы, получив во владение собственный надел. При этом особое прилежание планировалось поощрять прирезкой дополнительного земельного участка.

Половинчатость же таких мероприятий проявилась в том, что вместо реального наделения крестьян землей вначале намечалась только передача земли из коллективной собственности в кооперативную, а это с самого начала ограничивало результаты аграрной реформы.

Первая реакция на аграрный закон, в котором русские крестьяне впервые усмотрели внимание к ним со стороны германского государственного руководства и решающие перспективы в будущем, была доброжелательной и в некоторых местах отличалась восторженными приветствиями. Однако отсутствие конкретных инструкций по исполнению данного указа и то обстоятельство, что смысл многих отдельных его положений ускользал от понимания крестьян, заметно поубавил первоначальную радость.

Явным недостатком явилось также плохое доведение до народных масс положений аграрной реформы и отсутствие соответствующей немецкой политической пропаганды в данном вопросе. Об этом прямо говорилось, в частности, в ежемесячном отчете за период с 1 по 30 июня 1942 года № 91675/42 штабного отдела I/Id экономического штаба «Восток» от 17 июля 1942 года (NI 15586), а также в донесении штаба командующего тыловым районом группы армий «Север» от 11 января 1942 года (NOKW 2907, NO 3238).

Для доведения до населения положений закона об аграрной реформе использовались только листовки и настенные объявления, а также устное их изложение бургомистрами. Одно только это свидетельствует о том, что многие подробности осуществления столь важной реформы оставались непроясненными. К тому же в настенных объявлениях, изготавливавшихся различными инстанциями, зачастую содержались противоречия, которые только затрудняли понимание смысла нововведений.

При этом особенно плохо разъяснялись способы их осуществления, а термин «общинное хозяйство» вообще сразу же заставлял русских крестьян насторожиться и казался им подозрительным. Ведь в своем неприятии колхозной системы сельское население в штыки встречало любую форму коллективного хозяйствования, и поэтому запланированная перестройка казалась ему лишь изменением названия одного и того же явления.

К тому же, как докладывал в своем донесении № 2365/42 от 31 июля 1942 года о развитии партизанского движения за период с 1 января по 30 июня 1942 года начальник полевой полиции при штабе Главного командования сухопутных сил (NOKW 2535), контрпропаганда партизан выставляла аграрную реформу как вынужденное мероприятие, осуществляемое под давлением складывавшихся для немцев тяжелых условий и которое будет немедленно отменено после улучшения положения германских войск на фронте. И пока окончательное осуществление реформы на протяжении многих месяцев из-за столкновения интересов различных немецких ведомств откладывалось, партизаны стали со своей стороны «от имени Сталина» перераспределять землю. Причем выделявшиеся ими наделы были вдвое больше. Об этом, в частности, писал 18 марта 1943 года в своих предложениях по организации борьбы по уничтожению партизан в тылу немецких войск и на вверенной ему территории командующий тыловым районом группы армий «Центр» (PS 1685).

В противоположность половинчатым мероприятиям по ликвидации коллективных хозяйств в указе Гитлера содержалось распоряжение о выделении крестьянам приусадебных участков вдвое больше прежних, что являлось хотя и скромным, но зато подлинным наделением их землей. В нем предусматривалось оставить эту землю без обложения земельным налогом, но со снятого с нее урожая определенный налог они должны были все же заплатить. Вот в этом шаге крестьяне увидели реальную меру на пути осуществления роспуска колхозов, и они, согласно сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 180 от 13 марта 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД (NO 3232), начали заверять германские власти в том, что при дальнейшем распределении земли приложат все свои силы для снабжения Германии достаточным количеством хлеба.

Между тем агрономы из числа местных жителей рекомендовали немецким экономическим инстанциям отбросить все сомнения и немедленно начать раздачу земли. Несмотря на нехватку лошадей и подвод, а также отсутствие государственных запасов зерна, как отмечалось в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 189 от 3 апреля 1942 года, русские крестьяне были готовы засеять свою новую землю даже в том случае, если бы им пришлось при этом голодать. Наиболее же рассудительные из них уже давно подготовились к предстоящей реформе и создали небольшие резервы посадочного материала, а другие были готовы использовать для сева причитавшееся им натуральное вознаграждение, поскольку оставшихся запасов в колхозах на это явно не хватало (NO 3238).

Вначале, однако, немецкая реформа от намеченного общинного хозяйства не отходила. Работоспособные сельские жители по-прежнему были обязаны возделывать общинные поля. Нетронутым оставался и главный источник недовольства – вознаграждение по обязательным дневным нормам или так называемым трудодням. Подлинный же шаг на пути отхода от коллективного ведения хозяйства был сделан только через несколько месяцев с созданием сельскохозяйственных товариществ. Однако и тогда выделяемые наделы оккупационные власти в собственность крестьянам так и не передали, хотя собранный с этих делянок урожай у них оставался.

К решительной расколлективизации после опубликования аграрного закона приступили сразу только в зоне ответственности экономической инспекции «Север». Благодаря системе взаимной помощи и высокой готовности у населения трудиться первоначальные трудности удалось преодолеть, и к лету 1942 года процесс роспуска коллективных хозяйств можно было считать завершенным.

Поля и луга без прохождения промежуточной ступени в виде общинной формы собственности передали непосредственно крестьянам, а пастбищные и лесные угодья – деревенским общинам. Причем, согласно месячному отчету за период с 1 по 31 мая 1942 года экономического штаба при штабе группы армий «Север» от 6 июня 1942 года № 637/42, в отличие от других областей, при распределении земельных наделов здесь от крестьян доказательств их политической лояльности к новой власти не требовали. Последняя же фаза приватизации на этой территории была завершена в середине 1943 года. При этом у крестьян сохранялась возможность перейти к хуторской или иной форме частного ведения хозяйства.

Что касается других оккупированных территорий, то там для окончательного передела земельных угодий потребовалась длительная модификация немецкой восточной аграрной политики. Частную собственность на обрабатываемую крестьянами землю министерство по делам оккупированных восточных областей объявило в своем указе лишь в апреле 1943 года. Однако борьба между различными ведомствами, выступавшими за и против приватизации и определявшими окончательные условия ее осуществления, продолжалась до сентября 1943 года, когда такое действенное средство в ведении психологической войны практически стало бесполезным. Ведь уже в скором времени у любой немецкой аграрной политики почва из-под ног в буквальном смысле слова была выбита.

Программа вывоза рабочей силы из оккупированных восточных территорий относится к ряду тех насильственных политических мероприятий, которые проводились в интересах ведения Германией войны, но на самом деле сильно ей навредили. Ведь она несказанно ухудшила положение немецких войск на Востоке и заметно подмочила репутацию Германии в глазах мировой общественности, поставив под вопрос моральную ценность немецкой борьбы.

Оборона с 5 апреля по 14 мая 1942 г. Под «группой Колпакчи», наступавшей с севера в направлении дороги, имевшей важнейшее значение для снабжения войск 9-й немецкой армии, следует понимать партизанский отряд В.И. Колпакчи, в котором действовали воинские подразделения различной величины из состава обозначенных на карте цифрами дивизий Красной армии. Кружками обозначены выявленные советские огневые позиции. С юга и юго-востока возглавлявшиеся армейскими командирами партизаны пытались перерезать эту трассу. Ведению боевых действий сильно мешала оттепель. Наступление советской 22-й армии, части которой в ходе зимней наступательной операции понесли большие потери, у магистрали было остановлено

Радикальное презрение человеческих прав на личную жизнь и удовлетворение потребностей целиком и полностью проявилось в манере и форме осуществления данной программы, первоначально задумывавшейся как всецело добровольное мероприятие. Когда желание отправиться на работу в Германию вследствие быстро дошедших слухов о недостойном обращении там с восточными рабочими, плохом питании, а также негодных условиях транспортировки и размещения заметно поубавилось, немецкие оккупационные власти недолго думая перешли к насильственному обеспечению потребностей в рабочей силе.

Такое, естественно, привело к росту в широких слоях населения глубокой ненависти ко всему немецкому. Причем начало угона рабочей силы в Германию совпало по времени с объявлением аграрной реформы, что опять-таки продемонстрировало двойственность политики германского руководства. Пока одна его служба с трудом добилась для русского народа скромной уступки, надеясь таким образом склонить его к активному сотрудничеству, другая стала с ним грубо обращаться, игнорируя чувство гордости русских и провоцируя враждебность.

После совещания 7 ноября 1941 года Геринг в том же месяце издал директиву, в которой заявил о потребности рейха в русской рабочей силе (ND, т. 27, С. 56–59, PS 1193), и первые исполнительные инструкции по программе остарбайтеров[136] были спущены до исполнителей уже 24 февраля 1942 года. Согласно этим инструкциям, в Германию для нужд промышленности следовало доставить первоначально 380 000 рабочих, а для немецкого сельского хозяйства привезти еще 247 000 человек.

Как бы то ни было, ожидания от вербовки рабочих себя не оправдали, поскольку скоро выяснилось, что требуемого количества на добровольной основе достичь вряд ли удастся. При этом причиной отказа от поездки в Германию служило соответствующее «теории о недочеловеках» обхождение с рабочими. Причем, согласно сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/42 о положении дел в СССР № 190 от 8 апреля 1942 года, особо позорными для себя условия содержания остарбайтеров считали представители народов Прибалтики (NO 3359).

Когда же немецкое командование осознало, что путем вербовки на добровольной основе добиться требуемого количества рабочей силы не удастся, то учреждения имперских уполномоченных перешли к насильственному угону рабочих. Такая необходимость отмечалась, в частности, в донесении начальника экономического отдела при штабе 6-й армии вермахта[137] № 14 от 26 мая 1943 года (номер по журналу учета № 437/43) (NOKW 2559). Однако это полностью противоречило решению 10-й Женевской международной конференции Красного Креста 1922 года, в котором говорилось, что депортация гражданских лиц допускается только в отношении отдельных людей в случае крайней необходимости и то по решению суда после проведенного в надлежащем порядке расследования. Массовое же переселение, затрагивающее целые категории граждан, запрещалось.

В результате мероприятие, проводившееся немецкими вербовщиками под лозунгом: «Германия обеспечит вас работой и хлебом», превратилось в массовую акцию по насильственному угону, под которую мог подпасть любой местный житель, невзирая даже на особые жизненные обстоятельства. Как следует из донесения № 91675/42 штабного отдела I/Id экономического штаба «Восток» от 17 июля 1942 года (NI 15586), только до 30 июня 1942 года из восточных оккупированных областей было угнано 465 245 человек. По статистическим же данным от декабря 1944 года, общее число угнанных в Германию остарбайтеров среди мужчин составило 1 036 810, а среди женщин 1 075 344 человек.

При этом, согласно уже упоминавшейся сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/42 о положении дел в СССР № 190 от 8 апреля 1942 года (NO 3359), сводке за апрель 1942 года оперативной группы Id экономического штаба при группе армий «Юг» (NG 1089), оплата труда угнанных лиц была минимальна и составляла 27 пфеннигов за час как у чернорабочих (позднее эта ставка была немного увеличена). Поддержка же их семей вначале вообще не предусматривалась и стала оказываться отдельным категориям только позже, и то после многочисленных споров.

Армейское командование различных инстанций напрасно обращалось с просьбами прекратить насильственный угон рабочей силы. Даже командующий тыловым районом в зоне ответственности группы армий «Юг» вынужден был подать официальное представление о том, что дальнейший вывоз рабочих приведет к остановке полевых работ. Командующий же группой армий «А» генерал-фельдмаршал фон Клейст вообще остановил отправку нескольких эшелонов с рабочими, заявив, что такое должно осуществляться только на добровольной основе. Однако их действия наткнулись на противодействие более высоких инстанций.

Для остановки процесса дальнейшего развития неприязни у населения к немцам в результате угона в Германию местных жителей было получено указание объявить письма угнанных людей, в которых сообщалось о плохом обхождении с остарбайтерами, устаревшими. При этом истинное их положение тщательно скрывали. Но в первую очередь надлежало пропагандистски воздействовать на немецких солдат, смотревших на применяемые на местах методы с отвращением и их отрицавших. Последнее требование содержалось, в частности, в радиограмме начальника экономического штаба «Восток» (номер по журналу учета № 3663/43) от 11 марта 1943 года (PS 3012).

Несмотря на то что отрицательные последствия насильственного угона рабочей силы в Германию обнаружились очень скоро, формы его осуществления становились все более грубыми, превращаясь в отдельных местах в настоящую охоту на людей. Ужасающую картину подобных мероприятий рисует донесение СД от 12 июня 1942 года № 7 о положении дел в СССР (NO 3397): «…Чувства отказываются воспринимать происходящее. В Ровно людей хватали прямо на улице и увозили. Среди них были и женщины, чьи дети остались дома, а мужья находились на работе. А в одном селе Киевской области вербовщик созвал всех жителей и выполнил свою квоту, забрав каждого третьего».

Интересен в связи с этим и фрагмент донесения заместителю начальника Генерального штаба при главнокомандующем сухопутных войск относительно учета рабочих из оккупированных восточных областей от 13 июля 1943 года, который приводит Александр Даллин[138] в своей книге «Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха в 1941–1945 годах», изданной в Дюссельдорфе в 1958 году. В этом донесении можно прочитать следующее: «Почти ежедневно на глазах киевлян разыгрываются непристойные сцены побоев и запугивания уезжающих на работы в Германию и их родственников. Так, например, близким рабочих и работниц кондитерской фабрики при отбытии трамвая на вокзал запретили передачу им продуктов питания и вещей, отгоняя плачущих женщин прикладами и сбивая их в дорожную грязь».

Сцены, какие разыгрывались при отходе эшелонов с остарбайтерами, зачастую описать словами просто невозможно. Стоит ли удивляться, что среди русского народа прокатилась волна страха и отвращения. Не случайно доверенные лица вермахта стали доносить, что из прогермански настроенных людей, составлявших первоначально, по их сведениям, 94 процента всех украинцев, 60 процентов стало ожидать прихода Красной армии как армии-освободительницы. Именно это можно прочитать в докладной записке гауптмана Шмидта из 7-го отдела штаба прифронтового района «В», составленной им в Харькове в сентябре 1942 года (ND, т. 25. С. 103–110; PS 054).

Напрашивается вопрос, какой смысл при подобных обстоятельствах имело требование активизировать немецкую пропаганду, когда даже германские командные инстанции, судя по донесению № 12 от 7 июля 1942 года начальника 1-го главного управления министерства по делам оккупированных восточных областей (PS 1690), а также докладу командующего тыловым районом группы армий «Центр» от 18 марта 1943 года (PS 1685), вынуждены были признать, что «для завоевания симпатий местного населения сделано слишком мало» и что неописуемая нищета в русских селениях после немецких мероприятий оказалась неприемлемой «даже для ко всему привычных русских».

В таких условиях бегство населения в леса оставалось последним, но наиболее часто избиравшимся путем выхода из сложившейся ситуации. Так, командующий 580-м тыловым районом в ежемесячном отчете за период с 1 по 31 октября 1942 года от 31 октября того же года докладывал заместителю командующего 2-й армии вермахта: «К тому же успехи от принудительных мероприятий становятся все меньше, побуждая людей заблаговременно скрываться от них в лесах… Подобные акции противоречат первоначальным указаниям, согласно которым вербовка и отправка рабочей силы для нужд Германии должна происходить на добровольной основе» (NOKW 2276). Такая же оценка содержалась и в сводке штаба группы армий «Центр» за период с 1 июля по 31 декабря 1942 года (NOKW 3334), а также донесении штаба 16-й немецкой армии № 325/43 от 16 мая 1943 года (NOKW 2402).

В результате насильственный угон рабочей силы, который отборочные команды предпочли для достижения своего успеха, давал партизанам такой огромный приток убежденных в правоте их дела соратников, что в отдельных случаях партизанские отряды были даже вынуждены вводить на время ограничения в приеме в свои ряды.

Тем не менее именно в духе расширения практики подобных суровых мероприятий особым распоряжением рейхсфюрера СС от 30 октября 1942 года, адресованном всем верховным руководителям СС и полиции на Востоке, войскам СС было приказано во время почесывания партизанских областей хватать всех мало-мальски работоспособных людей и отправлять их в Германию (NO 2628).

В приказе же рейхсмаршала Геринга № 187/6/3 от 26 октября 1942 года прямо говорилось, что для угона в Германию надлежит хватать всех мужчин и женщин без исключения «без оглядки на возможную остановку сельскохозяйственного производства, поскольку в бандитских областях оно и так остановлено» (ЕС 310). Ему вторило распоряжение начальника штаба рейхсфюрера СС командирам частей по борьбе с партизанами, руководителю СС и полиции на Украине, а также руководителю СС и полиции «Россия-центр» относительно очистки партизанских территорий от 10 июля 1943 года, в котором говорилось: «Фюрер решил, что на пораженных партизанскими настроениями территориях Северной Украины и Центральной России должно быть эвакуировано все население целиком…» (NO 2034).

Усиление партизанских отрядов, обусловленное мероприятиями германских оккупационных властей и все еще остававшимся плохим положением немецких охранных частей, уже летом 1942 года привело к появлению партизанских соединений и расширению районов их дислокации до партизанских областей, находившихся под полным контролем партизан. При этом речь шла преимущественно о районах с благоприятной для этого местностью – заболоченных и покрытых лесами участках, в которых немецкие гарнизоны отсутствовали и куда во время войны нога немецкого солдата практически не ступала.

Поскольку эти области для хозяйственного использования годились лишь ограниченно, их выпадение из германской программы экономической эксплуатации практически осталось незамеченным (недостача покрывалась за счет других, «бедных партизанами» областей). Однако положение становилось все более угрожающим из-за того, что зона влияния партизанских соединений стала постепенно распространяться и на районы, находившиеся под непосредственным немецким управлением. К тому же применявшаяся против партизан тактика проведения войсковых операций приводила к успеху весьма редко – отрядам практически всегда удавалось вовремя уйти и концентрированные удары приходились на пустоту.

Стремление партизан расширить подвластные им районы вначале проявилось в заметно усилившемся давлении на население. Их усилия были направлены в первую очередь на то, чтобы вынудить местных жителей не подчиняться распоряжениям немецких оккупационных властей и расширить тем самым пропасть между оккупантами и русским народом, а также парализовать экономическое использование захваченных земель.

В сложившихся тогда условиях усилия партизан не могли не увенчаться успехом. Уже 16 июня 1942 года начальник 1-го отдела рейхскомиссариата Остланд обратил внимание командующего германской полиции безопасности и СД на то, что население окончательно запугано и полностью потеряло доверие к немецкой власти, а работоспособного административного аппарата вследствие убийств, похищений или бегства чиновников более не существует. Об этом доложил 8 октября 1942 года также начальник управления заготовок гауляйтера и генерального комиссара по Белоруссии (LU 7, 24 а). Такие же сведения содержатся и в докладе № 12 1-го Главного управления имперского министерства оккупированных восточных территорий от 7 июля 1942 года (PS 1690).

Нападения на местные органы управления для запугивания населения и нарушения работы немецкой администрации своей цели достигали полностью. Так, например, согласно донесению из оккупированных восточных областей командному штабу начальника германской полиции безопасности и СД № 9 от 17 июля 1942 года, в тылу группы армий «Север» в районе города Опочка в течение двух недель партизанами, переодетыми в немецкую форму с нарукавными повязками полицаев, были расстреляны три бургомистра, а в районе города Себеж специальной командой партизан, пришедшей из Россонско-Освейской партизанской зоны, убито пять бургомистров и уничтожены три местные сельскохозяйственные базы (NO 5155).

Определенный обзор подобной деятельности партизан и длительного воздействия на население их диверсий дает донесение жандармского гебитсфюрера (регионального руководителя) города Новогрудок, что севернее Барановичей, за период с 21 по 30 сентября 1942 года:

«21 сентября. Возле поселка Кореличи произошло боестолкновение между жандармами и конвоем, с одной стороны, и 30 вооруженными бандитами – с другой, после чего бандиты скрылись в лесу, прихватив с собой убитых и раненых…

25 сентября. Ночью в 7 км от поселка Кореличи сожжен мост.

25 сентября. Ночью в деревню Ятвезь нагрянули 50 вооруженных бандитов и отобрали у жителей продукты питания.

26 сентября. В деревне Старые Негневичи вооруженные бандиты вытащили из дома полицая и уволокли его в лес. В имении Бабоево ночью партизаны сожгли запасы зерна и сельскохозяйственные машины.

27 сентября. Около 70 вооруженных бандитов ночью ворвались в деревню Воловка, застрелили священника, подожгли здание сельсовета и аптеку, а затем отобрали у жителей продукты питания и запасы зерна. Той же ночью они застрелили управляющего имения Сазонова и украли несколько центнеров зерна. Бандиты частично были одеты в русскую военную форму.

28 сентября. Ночью в поселке Кореличи вооруженные бандиты выволокли одного полицая из дома его родителей, связали и утащили в лес. В имении Малые Косичи ими был расстрелян контролер из Дятлово. В имении Соколово они застрелили одну из служащих за то, что она выполнила нормы по поставкам продовольствия немецким властям.

В деревне Засетье недалеко от поселка Новоельня за симпатии к немцам бандиты убили крестьянина.

29 сентября. В деревне Засетье бандиты сожгли один дом, два сарая и шесть амбаров с зерном.

30 сентября. Около 50 вооруженных бандитов ворвались в деревни Кошкалы и Лудичи и увели десять лошадей, десять коров и шесть овец.

В населенном пункте Цирин 20 вооруженных бандитов выволокли нескольких полицаев из их домов и расстреляли. Подворья этих полицаев затем были сожжены» (LU 7. 24f).

О подобных нападениях местные жители, боясь мести партизан, обычно давали показания неохотно, а сведения их были неточными. В то же время, поскольку в большинстве случаев немецкие власти подозревали причастность к этим налетам как минимум части населения, то угрожали ему карательными мерами, которые приводили лишь к дополнительным жертвам, практически не затрагивая виновных. Во многих же случаях в обстановке нервозности и неуверенности в завтрашнем дне реакция германских инстанций заходила так далеко, что в некоторых местах в различных найденных поименных списках им чудились обнаруженные члены коммунистической партии, которых СД или местные полицаи расстреливали без суда вместе с их семьями. Не случайно в сводках штаба группы армий «Центр» за период с 1 по 31 июля и с 1 июля по 31 декабря 1942 года отмечена жалоба отдела пропаганды на деятельность сельскохозяйственных руководителей, отбиравших у крестьян последнюю корову. В то же время эти руководители, в свою очередь, жаловались на суровость СД и полицаев, которые, находя различные поименные списки, под видом членов семей коммунистов расстреливали ни в чем не повинных женщин и детей (NOKW 2223).

Продолжающееся расширение подконтрольных партизанам территорий заставило руководство СС усилить немецкие охранные части и провести летом 1942 года несколько крупных операций. При этом некоторые области были захвачены, но партизанским отрядам удалось уйти в соседние районы, в результате чего, по сути, произошло лишь смещение границ партизанских территорий. Другие же области, как, например, Кличевская партизанская зона и Бегомльский партизанский район, располагавшиеся восточнее Минска, до конца войны так и остались под контролем партизан. Простиравшуюся же на площади 3245 квадратных километров партизанскую область в районе населенного пункта Ушачи, где партизаны полностью восстановили советскую власть, удалось отвоевать у них только в июне 1944 года, то есть незадолго до занятия ее частями Красной армии.

Как свидетельствует в своем труде «Партизанская борьба белорусского народа против фашистских оккупантов в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» И. Кравченко, к началу 1943 года в этих районах сражалось 16 из 56 действовавших на территории Белоруссии партизанских бригад общей численностью до 47 000 человек.

В 3-м же томе «Истории Великой Отечественной войны» приводятся такие сведения о группировке партизанских отрядов в немецком тылу к началу 1943 года:

• Ленинградская область – четыре партизанские бригады, один партизанский полк, несколько самостоятельных отрядов и групп общей численностью в 3000 штыков.

• Оккупированные районы Калининской области[139] – 12 партизанских бригад и несколько отрядов общей численностью в 5600 человек. Главные силы располагались в лесах севернее и южнее Идрицы, северо-западнее Великих Лук и западнее города Холм.

• Смоленская область – 127 партизанских отрядов, численностью более 10 000 человек, действовавших преимущественно в северной ее части возле поселка Вадино.

• Орловская область – 86 отрядов численностью в 14 000 человек. Наиболее крупные силы действовали в южной и северо-западной части брянских лесов, а также юго-восточнее города Людиново. Более мелкие отряды находились недалеко от городов Курск, Воронеж и Ростов в местах, где леса отсутствовали.

• Северный Кавказ – 114 партизанских отрядов численностью около 7000 человек. Действовали преимущественно в гористой местности, покрытой лесами, в районе Краснодара.

• Белоруссия – более 500 партизанских отрядов численностью в 58 000 человек. Главные силы действовали в районах юго-восточнее и южнее Минска, севернее и южнее города Лепель, западнее Могилева и вдоль реки Припять.

• Украина (по сведениям украинского штаба партизанского движения) – 6 партизанских соединений и 140 отдельных отрядов. Наиболее крупные силы располагались в лесах на севере. В центральной части и в степных районах действовали преимущественно мелкие отряды.

• Крым – 5 партизанских областей, поделенные на два сектора. После больших потерь осенью 1942 года в одном из них был создан штаб Крымского партизанского движения.

• Карело-Финская ССР – 18 партизанских отрядов, 6 самостоятельных боевых групп общей численностью в 1700 человек (включая Крайний Север).

• Эстония и Латвия – мелкие отряды и группы (в Латвии около 20 отрядов).

В общей сложности в конце 1942 – начале 1943 года с вермахтом сражалось более 120 000 партизан.

Немецкой же армейской полевой полиции в июле 1942 года в районе города Невель был известен целый ряд партизанских баз и опорных пунктов. Штаб партизанской армии располагался вблизи самого Невеля (об этом немецкой разведке стало известно в начале июня 1942 года). Лагерь одного отряда, где командиром был человек по фамилии Марков, а может быть, Марченко, и политруком – Шендель, находился возле деревни Труды в 40 километров северо-восточнее Полоцка. В нем насчитывалось 350 мужчин и 10 женщин. Причем в начале июня 1942 года 200 его бойцов были отправлены в Красную армию. Другой лагерь под командованием Гайдамского располагался в 30 километрах севернее Полоцка. Кроме того, партизанские лагери находились: возле озера Нещердо в 55 километрах северо-восточнее Полоцка; рядом с населенным пунктом Глыбочка в 30 километрах юго-восточнее Полоцка и возле поселка Боровуха в 18 километрах северо-западнее Полоцка.

Эти партизаны находились в тесном контакте с частями Красной армии возле Великих Лук, а зона их действий распространялась на районы между Невелем, Борисовом и железной дорогой Минск – Москва. В деревне Логи к северо-западу от Орши находился еще один штаб партизан под командованием старшего офицера Красной армии, которого они называли «дядя Костя»[140]. Его отряд состоял из четырех рот: 1-й роты имени К. Е. Ворошилова, 2-й роты имени М. И. Калинина, 3-й роты имени А. В. Суворова и 4-й роты, впоследствии ставшей ротой имени К. С. Заслонова. В каждой из них насчитывалось по 100–150 человек, а ведущую роль играли комиссары и политруки.

Среди других партизанских регионов в тылу группы армий «Центр» в первую очередь следует назвать партизанские зоны, центрами которых являлись: поселок Любар, город Сураж, село Курковичи, город Орша, озеро Освейское и город Сенно. В тылу же группы армий «Север», согласно сводке начальника армейской полевой полиции при Главном командовании сухопутных сил № 2365/42 от 31 июля 1942 года, в 1942 году находились мощные партизанские зоны в заболоченных районах юго-восточнее города Дно, к востоку от Чудово и южнее населенного пункта Опочка (NOKW 2535).

Стремительное наступление немецких войск на Волгу и Кавказ поставило в конце лета 1942 года Красную армию в крайне тяжелое положение. И в сентябре 1942 года И. В. Сталин призвал партизан кардинально сковать и без того растянутые и ставшие вследствие этого уязвимыми пути снабжения вермахта путем подрыва железнодорожных путей, эшелонов и мостов. Одновременно в приказе «О задачах партизанского движения»[141] было обращено внимание на важность политического воздействия партизан на население. Им вменялось в обязанность укрепить веру в победу советского оружия среди угнетенных местных жителей, несмотря на отступление советских войск.

Совместно с подпольными партийными организациями на оккупированных территориях они должны были выступать в качестве представителей советской власти, гарантируя ее восстановление. Для этого планировалось использовать уже апробированное Мао Цзэдуном средство, использовавшееся в борьбе с китайским правительством. Речь шла о том, чтобы партизанские отряды покинули свои укромные места и совершили так называемый «Длинный марш»[142] по примеру китайских товарищей, с тем чтобы продемонстрировать своим присутствием несокрушимость советского режима. При этом за образец были взяты успешные перемещения украинского партизанского отряда «Победа или смерть». Еще в сентябре 1941 года его 160 бойцов под командованием С. П. Осечкина пересекли всю северную часть Украины. Примером послужили также поход отряда И. Ф. Боровика, который, преодолев свыше 600 километров, в октябре 1941 года переместился от Киева в брянские леса, и успешные рейды партизанских отрядов под командованием И. И. Копенкина и С. А. Ковпака в ноябре 1941 года.

Летом и осенью 1942 года, наряду с соединениями А. Н. Сабурова и С. А. Ковпака, на Украине длительные рейды по тылам немецких войск предприняли и 1, 3 и 4-я ленинградские партизанские бригады, а также партизанский полк «За советскую Латвию» под командованием В. Я. Лайвиня и комиссара О. П. Ошкална, а в июне 1942 года партизанский отряд под командованием Г. М. Линькова провел пропагандистский марш аж до устья реки Десна.

Для понимания организационной структуры партизанских соединений здесь в качестве примера будет уместно привести строение соединения С. А. Ковпака, взятое из мемуаров уже упоминавшегося П. П. Вершигоры. Оно включало в себя четыре батальона, причем 1-й батальон состоял из 13 рот партизан родом из Путивльского района. (Ковпак сам являлся председателем Путивльского горисполкома.) Три из этих тринадцати рот были разведывательными подразделениями, 2-я и 3-я роты состояли из автоматчиков, а на вооружении 5-й и 8-й рот находилось по одной 45-мм пушке и одному миномету. Позднее тяжелое вооружение было дополнено двумя орудиями калибра 76,2 мм и двенадцатью 45-мм пушками. В состав 1-го батальона входил также саперный взвод, подразделение связи и хозяйственный дивизион, обсуживавший все соединение. При этом командиром батальона оставался сам С. А. Ковпак. 2-й и 4-й батальоны состояли из трех рот каждый, тогда как 3-й батальон – из четырех рот. Конечно, такое организационное строение не было типовым, и организация других соединений строилась с учетом местных особенностей.

Во время этих рейдов партизаны призывали к национальному сопротивлению, брали на учет в качестве «партизанского резерва» ту часть населения, которая могла носить оружие, и укрепляли подпольные партийные опорные базы. С этой целью в затронутых рейдами населенных пунктах устраивались празднества, созывались коммунистические пропагандистские митинги и показывались советские фильмы, а также фронтовые репортажи. Если же на пути следования партизан встречались немецкие охранные части, то отряды завязывали ожесточенные бои, а позади них оставались взорванные железнодорожные пути и разрушенные станционные здания. Причем для материального обеспечения подобных рейдов Московский Центральный штаб партизанского движения самолетов не жалел.

Партизанская война была развернута и сразу же после захвата вермахтом новых территорий на Таманском полуострове и на Северном Кавказе. Причем наиболее активно партизаны начали здесь действовать при отходе германских войск. При этом их налеты в степных районах имели цель сорвать снабжение немецкой армии. Так, партизанский отряд «Овод» пустил под откос товарный поезд, отряд имени братьев Игнатьевых подорвал эшелон с танками, орудиями и боеприпасами, а партизанский отряд «Мститель» уничтожил два эшелона с боеприпасами.

По советским сведениям, партизаны Ростовской области помогли сломить ожесточенное сопротивление, которое немецкие войска оказывали наступавшим советским частям 51-й и 28-й армий в районе населенного пункта Зимовники, сорвав переброску туда резервов. Точно так же они лишили резервов и немецкие соединения, сражавшиеся под Сальском, а по заданию командования 62-й мотострелковой бригады Красной армии часть партизанского отряда «За Родину» ворвалась в город Зимовники, дезорганизовав там немецкую оборону, тогда как остальные его подразделения играли роль передового отряда. Во время же наступления Красной армии на Ставрополь партизаны тоже приняли участие в боях, атаковав аэродром и вокзал, открыв тем самым наступающим пути прорыва немецкой обороны.

Широкому распространению партизанского движения, развернувшегося летом и осенью 1942 года в особенности в тылу группы армий «Центр», противопоставить себя имевшиеся у немецкого командования охранные части не могли. Ведь во время зимних и весенних сражений они были переброшены на фронт, понесли большие потери, а к лету 1942 года их еще не пополнили и не переформировали. Однако, поскольку участок фронта в зоне ответственности группы армий «Центр» к тому времени был наиболее важным, то проблемы, связанные с обеспечением ее тылов на оккупированных территориях, заслуживают более детального рассмотрения.

Весной 1942 года область ответственности группы армий «Центр» простиралась по территории от линии Почеп – Рославль на востоке, до линии Полоцк – Березино – западнее Борисов – Калинковичи на западе, примерно вдоль железной дороги Смоленск – Витебск – Полоцк на севере и до линии Калинковичи – Семеновка на юге. Для обеспечения безопасности этой огромной области, занимавшей примерно 90 000 квадратных километров, в распоряжении командующего тыловым ее районом находились 221, 286 и 203-я охранные дивизии, располагавшиеся соответственно в Гомеле, Орше и Бобруйске. Осознавая перегруженность этих соединений, в конце 1942 года командование дополнительно перебросило им в помощь 201-ю охранную дивизию с местом дислокации под Витебском.

По своей численности и вооружению все эти дивизии заметно разнились – если в начале войны 221-ю и 286-ю охранные дивизии составляли части ополчения, имевшие сносное оснащение, то новообразованные 201-я и 203-я охранные дивизии ощущали во всем большой недостаток. В среднем каждая из этих четырех дивизий, включая части и подразделения обеспечения, насчитывала максимум 8000–9000 человек. Однако поскольку боеспособные их части зачастую были задействованы на фронте, то для обеспечения безопасности применялись формирования тайной полевой полиции, части полиции и СД, а также силы комендатур населенных пунктов и тыловых служб и даже сельскохозяйственных руководителей. К ним присоединялись и созданные в каждом районе дислокации дивизий части, состоявшие из местных жителей. Некоторое время в составе 221-й охранной дивизии сражался тоже хорошо себя зарекомендовавший 3-й батальон 686-го французского полка или легиона французских добровольцев.

В качестве маневренного резерва в распоряжении командующего тыловым районом группы армий «Центр» генерала фон Шенкендорфа[143] находились: кавалерийский полк, велосипедный полк, танковый батальон и русские вспомогательные войска. Последние состояли из бригады «Седая голова» из бывших офицеров и солдат Красной армии, а также 600-го казачьего дивизиона под командованием бывшего советского майора И. Н. Кононова, произведенного в июле 1944 года немецким командованием в полковники. Этот дивизион включал в себя три эскадрона примерно по 600 человек в каждом, придававшихся охранным дивизиям.

Таким образом, генерал фон Шенкендорф располагал дополнительными силами в 20 000 человек. Правда, такая численность не являлось постоянной величиной, однако, начиная с середины 1942 года и до лета 1943 года, для охраны тылового района группы армий «Центр» предназначалось в общей сложности около 60 000 человек. Причем наиболее хорошо зарекомендовали себя казаки. Не случайно в донесении № 15 командующего 580-м армейским тыловым районом вермахта за период с 1 по 30 сентября 1942 года отмечалось, что после переброски казачьей сотни в деревню Михайловка партизаны в том районе брянских лесов больше активности не проявляли (NOKW 2181).

В первый год войны против Советского Союза на деятельности охранных войск весьма негативно сказалось их подчинение управлению обер-квартирмейстера. Причем задачи по охране территорий, как выяснилось при написании данной книги, не относились к числу командных и не воспринимались как важные. Поэтому охранные части оснащались устаревшим оружием нередко даже времен Первой мировой войны. Это, а в особенности слабое их вооружение тяжелым пехотным оружием и современным саперным оборудованием, отсутствие в составе охранных войск саперных подразделений ощутимо проявилось в их слабой способности подавления партизанского движения.

Такое положение дел изменилось только после выхода директивы Гитлера № 46 «Об усилении борьбы с бесчинствами банд на Востоке» от 18 августа 1942 года, когда с учетом опыта, полученного 11-й армией вермахта осенью 1941 года, вопросы антипартизанской борьбы стали повсеместно рассматриваться как важная задача армейского командования. В результате охранные войска тылового района группы армий «Центр» были подчинены оперативному управлению и зимой 1942/43 года усилены двумя гренадерскими полками, переброшенными из Дании для пополнения находившихся с начала 1943 года на фронте боевых частей 221-й и 286-й охранных дивизий. Однако с точки зрения наличия личного состава это не привело в его существенному увеличению и не смогло покрыть огромные потери, которые длительное время несли эти дивизии, составляя осенью 1942 года в среднем только в тылу 50–60 человек ежедневно. Поэтому для проведения серьезных антипартизанских операций приходилось по-прежнему прибегать к участию в них находившихся на отдыхе, но совершенно необученных в этом вопросе случайных фронтовых частей.

Некоторое облегчение в решении задач по обеспечению безопасности войсковых тылов на Востоке должна была принести переброска туда в соответствии с директивой № 46 пяти учебных дивизий и участие в антипартизанской борьбе в зоне ответственности группы армий «Центр» венгерского корпуса, включавшего в себя пять легких дивизий численностью по 4000–5000 человек в каждой. Однако по своей организации и вооружению они показали себя совершенно неприспособленными к наступательной борьбе с партизанским движением. Поэтому их, как и полевые учебные дивизии, стали использовать для охраны железнодорожных путей.

Здесь стоит оговориться, что, насколько это удалось установить, в действующей немецкой армии имелось восемь полевых учебных дивизий, а именно: 147, 153, 155, 381, 382, 388, 390 и 391-я дивизии. Из них 390-я дивизия под командованием генерала фон Монтетона несла, в частности, охранение жизненно важной железнодорожной линии Брест – Барановичи – Минск, а 291-я – железной дороги между населенными пунктами Молодечно и Полоцк. Остальные учебные дивизии, наряду с обучением поступавшего пополнения, тоже решали аналогичные задачи, в результате чего ситуацию со снабжением самой Германии удалось существенно улучшить. Ведь хотя учебные дивизии и относились к ведомству армии резерва, непосредственные распоряжения, согласно директиве № 46, они получали от штаба группы армий. К тому же уже само пребывание учебных дивизий в местах их дислокации заметно способствовало умиротворению беспокойных до того соответствующих территорий.

Подобное положительное изменение в положении охранных войск, которые летом 1943 года выросли примерно на 80 000 человек, оказалось, однако, временным явлением. Ведь уже поздним летом 1943 года две наиболее боеспособные охранные дивизии, а именно 221-я и 286-я, вместе со значительными силами резерва были вновь переброшены на фронт.

Между тем весьма заметную роль в решении задач по обеспечению безопасности оккупированных территорий, и в особенности в активной борьбе с партизанскими отрядами, стали играть созданные к тому времени и набиравшие численность части из местных добровольцев. Эти формирования из числа бывших советских граждан, конечно, находились в особенно сложном психологическом состоянии, поскольку им приходилось сражаться со своими соплеменниками, находясь на службе чужих войск. Поэтому их положение и отношение к ним должны оцениваться исходя из подобного противоречия.

Отступления немецких войск на фронте во второй половине 1943 года вызвали в отдельных местах настолько массовое дезертирство из добровольческих частей, что большую их часть пришлось перебрасывать в другие области Европы. Вследствие растущего недоверия к ним Гитлера их передислоцировали на Запад, в частности во Францию, на Балканы и в Италию.

В результате к началу 1944 года во Франции оказались 72 так называвшихся «восточных батальона». Однако организационно они больше не входили в состав самостоятельных дивизий, а стали включаться как третьи или четвертые батальоны непосредственно в немецкие полки. Для координации же их действий была создана должность «командующего добровольческими частями» при командовании западноевропейского театра военных действий, на которую назначили бывшего командира 703-й восточной группы генерал-майора фон Вартенберга.

При этом особую главу в истории охранных частей составило проблематичное поведение обеих словацких дивизий, принимавших участие в военном походе против России на стороне вермахта. Связанные с ними проблемы хорошо отражает журнал боевых действий Верховного командования вермахта за период с сентября по декабрь 1943 года. В нем, в частности, имеется такая запись: «25 сентября словацкое правительство приняло решение о том, что немецкое командование не может более использовать обе словацкие дивизии без соответствующего разрешения словацкого министра обороны… На это начальник штаба Верховного командования вермахта ответил, что их боевое применение не предусмотрено. Запись беседы немецкого генерала со словацким премьер-министром В. Тукой, в которой содержатся требования о полном выводе с Востока обеих словацких дивизий, прилагается».

Согласно записи в том же журнале боевых действий от 6 сентября 1943 года, командование 1-й и 2-й словацких дивизий отказалось принимать дальнейшее участие в боевых действиях. Тогда Генеральный штаб при главнокомандующем сухопутных войск решил задействовать 2-ю словацкую дивизию, состояние которой характеризовалось как особенно плохое, в строительстве отсечных позиций, но оставить ее в немецком подчинении.

6 сентября немецкий генерал доложил о том, что один из ротных командиров 2-й словацкой дивизии перебежал на сторону противника и ходатайствовал в связи с этим о прекращении использования этого соединения в операциях по ликвидации партизан. Как следует из записи упоминавшегося выше журнала боевых действий Верховного командования вермахта от 10 октября 1943 года, с согласия словацкого правительства проблема была решена путем преобразования данной дивизии в строительную бригаду и переброски ее в Италию. В соответствии с этим штаб Верховного командования вермахта издал соответствующий приказ о переподчинении бригады группе армий «Б»[144].

Согласно оценке ведомства абвера «Заграница»[145], с военной точки зрения целесообразно было также переформировать в строительную бригаду и 2-ю словацкую дивизию, но, исходя из политических соображений, важным являлось дальнейшее сохранение символического участия Словакии в войне посредством боевой дивизии. Генеральный штаб при главнокомандующем сухопутных войск тоже высказал мнение о необходимости оставления 1-й словацкой дивизии в Крыму, поскольку ее вывод оттуда мог оказать негативное психологическое воздействие на румын.

Вскоре, однако, согласно записи в журнале боевых действий Верховного командования вермахта от 7 декабря 1943 года, было вскрыто готовящееся предательство еще одного словацкого командира, установившего радиосвязь с Советами. Поэтому обстановка вновь переменилась – по советским сведениям, опубликованным в третьем томе труда «История Великой Отечественной войны», в 1943 году к партизанам перебежало около 1250 словацких солдат. В результате просьба словацкого министра обороны о продолжении использования этой дивизии в качестве охранного соединения была удовлетворена. В то же время немецкое командование решило переместить ее с Востока для решения охранных и строительных задач, как только это позволит обстановка.

К началу 1942 года в условиях, казалось, почти безнадежных усилий по обеспечению безопасности постоянно подвергавшихся нападениям путей снабжения в тылу группы армий «Центр» к охранным войскам пришла неожиданная помощь. Оказалось, что еще во время летнего наступления вермахта в 1941 году убежденный противник большевиков и враг московского правительства по фамилии Воскобойников с несколькими своими единомышленниками ушел в брянские леса и взял под свой контроль часть этой области. Когда же осенью и зимой 1941/42 года туда начало направляться все большее число партизанских отрядов, советскому руководству местонахождение Воскобойникова и его соратников стало известно.

Вскоре после этого туда стали засылать агентов-парашютистов со специальным заданием по его физическому устранению. После же смерти Воскобойникова командование данным антибольшевистским отрядом перешло к русскому инженеру польского происхождения Брониславу Каминскому, вернувшемуся перед самым началом войны из сибирского исправительного лагеря.

Поскольку политические убеждения Каминского, особенно по вопросам внутреннего устройства страны, являлись схожими с взглядами германских национал-социалистов, то при поддержке штаба 2-й танковой армии, располагавшегося в Орле, и ее командующего генерала Рудольфа Шмидта ему удалось захватить власть в Локотском[146] районе. Для защиты от партизан Каминский создал отряды «народной стражи» по образцу крестьянского ополчения и уже вскоре стал располагать в своей волости хорошо функционировавшим управленческим аппаратом и внушительными вооруженными силами – так называемой РОНА (Русской освободительной народной армией).

Осенью 1943 года возведенный командующим 2-й танковой армией в чин бригадного генерала, он вынужден был со своими войсками, оснащенными к тому времени тяжелым оружием и танками Т-34, вместе с большей частью населения подвластного ему района отойти на запад. Там Каминский со своим народом и бригадой разместился в выделенном ему генеральным комиссаром Белоруссии фон Готтбергом[147] районе под Лепелем, активно участвуя в борьбе с партизанами, что привело к заметной деморализации его бойцов.

Однако все это произошло позже, а в описываемом нами времени Каминский приступил к переустройству своего района с учетом русской специфики, что на практике означало ликвидацию коллективного хозяйства, толерантное отношение к церкви, а также формирование правительства из националистических и социалистических элементов.

Первый контакт этой антибольшевистской группы с вермахтом произошел в январе 1942 года, когда, несмотря на постоянную угрозу со стороны партизан, немецкая ремонтная бригада занималась восстановлением железнодорожных путей в брянских лесах и внезапно натолкнулась на отряд вооруженных до зубов русских с белыми нарукавными повязками с изображением Георгиевского креста. В результате уже скоро между Каминским и командными инстанциями германской армии была установлена тесная и непрерывная связь, ведь его отряд, насчитывавший уже 1400 штыков, находился в постоянной борьбе с партизанами и отбившимися от своих частей подразделениями Красной армии.

Имея под своей властью весьма внушительную территорию южнее Брянска, он немедленно подключился к подавлению партизанского движения и стал с тех пор помогать в обеспечении бесперебойного снабжения немецких войск, взяв под контроль столь опасные участки дорог в брянских лесах.

Уже летом 1942 года численность отряда Каминского выросла до 9000 человек. Он был хорошо вооружен, оснащен автомобилями и отличался большой дисциплинированностью, чему, учитывая авторитарные замашки его командира, удивляться не приходилось. Между тем Каминский полностью стал добровольно подчиняться приказам германского командования. Поэтому в качестве признания его заслуг, а также в целях обеспечения дальнейшего сотрудничества ему официально передали под управление Локотскую волость, разрешив создать там автономию и собственную вотчину, отдав во владение свыше восьми районов и право осуществлять верховное командование всеми находившимися на этой территории полицаями.

О том, насколько важной и желательной для немецкого руководства оказалось появление этой группировки, свидетельствует запись разговора Гитлера с фельдмаршалом фон Клюге, состоявшегося 26 июля 1943 года. Когда речь зашла о необходимости зачистки прифронтовой области и возведения так называемой позиции «Хаген»[148], то Гитлер потребовал согнать на ее строительство все население. На это фон Клюге возразил, что в результате таких действий урожай окажется неубранным, а это побудит крестьян к бегству с работ, чтобы по ночам иметь возможность сжать свою рожь. Разговор перекинулся на Каминского, и фон Клюге заявил, что его вообще нельзя трогать, чтобы по-прежнему иметь возможность пользоваться дорогами в столь опасной области. «У меня в тылу и без того полно партизан, которых так и не удалось полностью уничтожить, а теперь они при мощной поддержке парашютных десантов вновь стали поднимать голову и заметно усилились». При этом стоит отметить, что ко времени данного разговора ответственность за подавление партизан в тылу немецких войск была полностью возложена на СС.

Каминский же при управлении своими «вассалами» проявлял достаточную жесткость, немедленно начав осуществлять свои политические идеи. В первую очередь он распустил все коллективные хозяйства и, воспользовавшись своими властными полномочиями, добился того, чтобы, в отличие от других оккупированных немецкими войсками мест, в которых происходило нечто похожее, немцы не обратили его начинания вспять.

Поэтому не случайно его отряд, позднее перешедший в подчинение СС как бригада Каминского, в борьбе с партизанами, особенно при проведении крупных операций, играл заметную роль. Во время же подавления Варшавского восстания в 1944 году его люди отличились особой жестокостью, что побудило руководство СС расстрелять Каминского, который к тому времени стал уже оберфюрером СС. Сделано это было для того, чтобы отмежеваться от бесчинств, совершенных его людьми. Командование же ими передали А. А. Власову.

Несмотря на многообещающие антипартизанские операции и полученный в ходе них многосторонний опыт, немецкой армии и в 1942 году не удалось создать действенный и применимый на все случаи жизни метод подавления партизанского движения. Поэтому вскоре начали раздаваться голоса об общей духовной деградации и неспособности армейского командования справиться с этой боевой задачей. Это нашло отражение в высказываниях высших чинов СС и, в частности, в донесении Гиммлеру обергруппенфюрера и генерала полиции и войск СС в Центральной России Эриха фон дем Бах-Зелевского от 5 сентября 1942 года (NO 1661).

В результате причины неудач стали искать среди командующих и в самих регулярных войсках, расценивая, что отвращение к подобному виду боевых действий, считавшихся среди армейских офицеров позорными и бесчестными, могло передаться и солдатам. Поэтому командиры якобы не хотели препятствовать своим подчиненным вымещать чувство мести на доступной им части населения. Считалось, что командованию с трудом удавалось пересмотреть свое отношение к партизанской войне, и в выполнении задач по обеспечению безопасности оно по-прежнему видело лишь предписанную свыше неприятную обязанность.

Хотя партизанам и не удалось помешать переброске войск для осуществления немецкого наступления летом 1942 года, у высшего германского командования в августе 1942 года внезапно вновь проснулся интерес к проблеме ликвидации партизанского движения. Основанием для этого послужило продолжавшееся ощутимое воспрепятствование партизанами экономического использования оккупированных земель и забота о безопасности становившихся все более протяженными путей снабжения войск.

В уже упоминавшейся директиве № 46 от 18 августа 1942 года Гитлер приказал еще до наступления зимы всеми средствами искоренить партизан в тылу немецких войск на Восточном фронте. При этом высшие эшелоны власти впервые потребовали, чтобы армия озаботилась завоеванием доверия у населения, поскольку решение такой задачи без содействия местных жителей было невозможно.

Наряду с проведением жестких мероприятий по уничтожению партизанских отрядов войска получили приказ соблюдать справедливое, хотя и «строгое», отношение к населению и в обязательном порядке заботиться об обеспечении его «прожиточного минимума». Согласно директиве, отныне в немецком тылу не должно было остаться ни одного солдата, который не участвовал бы активно в подавлении партизан. С созданием же пяти полевых оперативных дивизий численностью в 50 000 человек и их размещением в партизаноопасных областях, а также в результате максимально быстрого отзыва с фронта предназначенных для борьбы с партизанами частей СС положение дел у охранных сил предусматривалось заметно улучшить.

Кроме того, было санкционировано формирование добровольческих подразделений из числа местных жителей и рекомендовано дальнейшее развитие надежных частей. Однако назначение на командные должности в них представителей прежней советской интеллигенции или эмигрантов категорически запрещалось.

Решающим новшеством в директиве № 46 явилось стремление к централизации антипартизанской борьбы. По распоряжению Гитлера центральной инстанцией по сбору и обобщению накопленного опыта борьбы с партизанами становилось ведомство рейхсфюрера СС. В рамках его компетенции ответственность за ее организацию отныне возлагалась на рейхскомиссариаты. При этом армия обязывалась предоставлять органам СС для выполнения их задач толковых командиров, базы снабжения и выделять в распоряжение высоких чинов СС и полиции войсковые части для проведения крупных операций против партизан.

В то же время в прифронтовой зоне за вопросы антипартизанской борьбы по-прежнему отвечала только армия, но при этом она получила право привлекать к своим антипартизанским акциям все имевшиеся на данной территории силы СС и полиции. Эти операции могли проводиться как по приказу армейских военных инстанций, так и под руководством высоких чинов СС и полиции, но обычно они осуществлялись под командованием тех командиров, которые выделяли наиболее крупные силы. Однако отныне борьба с партизанами в любом случае стала расцениваться как задача, равная по своей значимости другим фронтовым вопросам.

О том, что отныне руководство борьбой с партизанами переходит в его руки, Гиммлер оповестил в своем приказе по ведомству СС еще 28 июля 1942 года. Начальником же командного штаба он назначил своего адъютанта группенфюрера СС Кноблауха. Тогда же Гиммлер изложил свои представления о том, что является эффективной борьбой с партизанами – в случае оказания им помощи все виновные в этом мужчины подлежали расстрелу, а их семьи – отправке в концлагерь. Детей же, по его мнению, следовало отделить от их близких и разместить на территории рейха.

О своих взглядах относительно сущности русского партизанского движения он подробно написал 27 июля 1942 года в частном письме майору Зуханеку (NO 2748), смысл которых сводился к тому, что большевики наряду с другими методами вооруженной борьбы создали и новый род войск под названием «партизаны». Европа же и в особенности Германия в условиях развязанного большевиками и евреями пропагандистского обмана понятие «партизан» недооценила.

Поэтому в будущем немцы не должны были употреблять слово «партизан», поскольку эти люди являлись, по его мнению, не чем иным, как стрелками из-за угла, боевиками и уличными грабителями и должны были расцениваться как бандиты. Официально следовало употреблять не термин «борьба с партизанами», а выражение «борьба с фрайшерлерами»[149]. Населению же через листовки надлежало разъяснять, что «бандиты», которых Москва выдает за героев, на самом деле являются трусами, терроризирующими местных жителей. По приказу из Москвы они обстреливают немецких солдат и пытаются под покровом темноты улизнуть от ответственности, перекладывая предназначенные для них карательные меры на плечи бедных селян.

Свое отражение суть этих мыслей нашла в приказе СС № 24 от 13 августа 1942 года, который ввел официальные формулировки, касавшиеся антипартизанской борьбы. Употребление слова «партизан» отныне запрещалось и заменялось термином «бандит», поскольку понятие «партизан» ввели большевики и его возвеличили. Партизаны же, как значилось в приказе, на самом деле являются бандитами и преступниками (NO 5653).

Подобное заставляет, по меньшей мере, задуматься, ведь такие измышления исходили от человека, который уже длительное время без всякого зазрения совести ставил под ружье заключенных различных мест лишения свободы и формировал из них части по борьбе с партизанами, а на момент издания вышеупомянутого приказа, как следует из указания начальника Главного управления СС обергруппенфюрера СС Готтлоба Бергера № 2140/42 от 17 июня 1942 года, отдал распоряжение прочесать еще раз все тюрьмы для создания новой зондеркоманды (NO 2455).

Между прочим, в подобном образе мыслей Гиммлер был не одинок. Геринг тоже предлагал использовать для борьбы с партизанами освобожденных из мест заключения контрабандистов и браконьеров (PS 638).

История привлечения бывших заключенных к проведению карательных операций началась еще в июне 1940 года, когда доктору Оскару Дирлевангеру[150] было поручено сформировать и обучить особый батальон СС. После стажировки в Польше, где Дирлевангер был одновременно начальником еврейского лагеря под городом Дзиков, в феврале 1942 года его особый батальон перебросили в тыл группы армий «Центр» (PS 1309). С октября 1944 года формирование пополнили «бывшими противниками движения». Причем пополнение было набрано из десяти различных концлагерей. При этом речь шла о политических противниках, которые в 1933 году после прихода Гитлера к власти «не перешли немедленно на сторону режима с поднятыми вверх руками, а показали характер» (NO 2920, PS 1309, NO 2921).

В общей сложности из концлагерей (КЦ) для Дирлевангера отобрали 1910 заключенных, в том числе: 400 – из КЦ Аушвиц (Освенцима), 300 – из КЦ Дахау, 130 – из КЦ Ноенгамме, 30 – из КЦ Гросс-Розен, 750 – из КЦ Заксенхаузен, 10 – из КЦ Маутхаузен, 45 – из КЦ Флоссенбюрг, 80 – из КЦ Равенсбрюк, 15 – из КЦ Штуттгоф и 150 из других лагерей. При этом была поставлена задача подготовить их к применению и оснастить соответствующим образом до 10 ноября 1944 года.

Вполне возможно, что в основе таких действий находилось желание противопоставить партизанам людей, знавших условия пребывания в лесу и понимавших особенности их тактики боя. Тем не менее ошибочная оценка сущности партизанского движения как организованной преступности и полное игнорирование глубинных причин его возникновения человеком, занимавшим столь высокий руководящий пост, является весьма примечательным.

Конечно, в России во все времена, особенно в годы политических неувязок и беспорядков, в большей или меньшей степени наблюдалось наличие бандитизма, а наличие партизан всегда способствовало активизации преступных и неустойчивых элементов из числа населения. Тем не менее в самом партизанском движении эти анархистские и асоциальные элементы никогда не являлись главенствующими и уж тем более звеном, цементирующим партизанские отряды.

В связи с этим нельзя не заметить, что ситуация, когда главный экзекутор программы уничтожения человечества, наложивший несмываемое позорное пятно на всю войну Германии на Востоке, выражал отвращение к преступникам, выглядит, по меньшей мере, гротескной.

На основании полученных из войск итоговых сводок обобщенного опыта и предложений 11 ноября 1942 года Верховное командование вермахта издало в форме военного устава первую директиву по ведению партизанской войны. Данное наставление появилось на свет в результате совместной работы различных служб Генерального штаба сухопутных войск вермахта и абвера. В частности, положения пункта 88 раздела Е были разработаны полковником фон Типпельскирхом из управления тыла штаба оперативного руководства вооруженных сил, пункты 92–99 – офицерами отдела пропаганды главного штаба вооруженных сил, а пункты 100–101, 107–110 – абвером (NOKW 067).

В этой директиве, получившей название «Наставление по подавлению партизанских банд на Востоке», войскам тоже предписывалось бороться с партизанами самыми жесткими методами, что являлось отражением требований Гитлера, высказанных им в дополнениях к директиве № 46 18 октября 1942 года, то есть за месяц до появления обозначенного выше документа:

«Успеха можно добиться только там, где борьба с партизанской нечистью была начата и проводится с беспощадной жестокостью, что принесет с собой облегчение сражающимся на передовой войскам. Поэтому борьба с партизанами на всех восточных территориях является войной на уничтожение».

В наставлении были учтены разработанные отдельными воинскими частями мероприятия по надзору и контролю над населением. При этом карательные меры носили возрастающий характер в зависимости от степени масштабов преступления и простирались от повышения норм обязательных поставок или изъятия скота до депортации всех работоспособных жителей, если помощь партизанам оказывалась под давлением. В противном же случае деревня подлежала уничтожению. В то же время ставить население в безвыходное положение, когда оно оказалось бы под угрозой безжалостного уничтожения обеими сторонами, категорически запрещалось.

Нововведением в наставлении можно считать предписание, содержавшееся в пунктах 84/85 раздела Е, согласно которому «к партизанским перебежчикам и сдавшимся добровольно, а не по принуждению сложившихся безвыходных условий» партизанам следовало относиться как к военнопленным и обходиться с ними соответствующим образом (NOKW 2746). Это положение в приказе по 3-й танковой армии вермахта № 4702/42 от 19 ноября 1942 года (NOKW 3358) было даже расширено, предписывая относиться к партизанам как к военнопленным даже в случае пленения их во время боя.

Затем 8 июля 1943 года от штаба Верховного командования вермахта поступило указание за № 02958/43 об отношении как к военнопленным ко всем захваченным партизанам в возрасте от 16 до 55 лет, с тем чтобы в последующем использовать их для добычи угля (NI 2840). Исключение составляли только партизаны, плененные в немецкой форме или форме армий союзников Германии. 18 же августа 1943 года такое предписание Верховным командованием вермахта было повторено уже в соответствующем приказе.

Сама же мысль о пощаде дезертиров-партизан была высказана в приказе командующего группой армий «Центр» в сентябре 1942 года, в котором утверждалось, что многие партизаны оказались в рядах нелегалов по принуждению и охотно перебежали бы на немецкую сторону, если бы знали, что жизнь им будет сохранена. Между прочим, исходя из убеждения, что среди партизан находится множество принужденных к такой деятельности местных жителей, некоторые воинские части еще летом 1942 года разработали собственные методы обхождения с населением.

Так, в донесении офицера оперативного отдела штаба 16-й армии вермахта № 4462/42 от 3 сентября 1942 года содержится предложение начальнику контрразведки, в котором говорится: «…половину бандитов составляют рабочие и крестьяне, принужденные оказывать партизанам помощь и находиться у них в услужении. Поэтому к каждому захваченному в плен требуется индивидуальный подход. Если окажется, что этот человек оказался у бандитов по принуждению, то после соответствующего пропагандистского воздействия, а также хорошего с ним обхождения и угощения его можно отпустить» (NOKW 2499, NOKW 2168).

В связи с этим нельзя не отметить, что в этом, как и в других вопросах, касавшихся пропагандистского воздействия на партизан, разработчики наставления проявили готовность принять предложения, поступавшие из войск, за основу.

Тем не менее в части наставления, рассматривавшей тактические вопросы, явно просматривается завышенная оценка положения дел в вопросах обеспечения безопасности и самих возможностей войск в проведении длительных наступательных операций против партизан. Опыт, полученный после выхода рассматриваемого наставления, отчетливо показал, что операции по их подавлению, проводившиеся штурмовыми отрядами, составленными из различных войсковых частей, в отношении противостоявших им хорошо обученных партизанских отрядов, имевших подобающую образу их действий организационную структуру, к существенным успехам не приводили.

Борьба с партизанами по-прежнему оставалась испытательным полем, на котором в одинаковой степени обучалось как командование, так и подчиненные ему войска. Ведь операции против возникших к тому времени больших партизанских зон требовали другого подхода и иных тактических решений, которые должны были отличаться от привычных локальных мероприятий по очистке местности.

Исходя из этого соображения, высший руководитель СС и полиции в Центральной России, тогда еще группенфюрер СС и генерал полиции, фон дем Бах-Зелевский, который смог обобщить заслуживающий внимания опыт борьбы с партизанами, вышел 5 сентября 1942 года на Гиммлера с предложением назначить его инспектором всех антипартизанских сил на Востоке (NO 1661). Как следует из записи в журнале имперского начальника отрядов CC № 190/43 от 21 июня 1943 года, предложение было одобрено. В частности, в ней значится: «…23 октября 1942 года мною была введена должность „уполномоченного по борьбе с бандами“» (NO 2450).

Гитлер же, как свидетельствует Гельмут Хайбер в протоколах и стенограммах выступлений Гитлера в ходе обсуждения обстановки у себя в бункере и на различных военных конференциях в 1942–1945 годах, опубликованных в Штутгарте в 1962 году, отреагировал на это назначение словами: «Бах-Зелевский – человек ловкий. Еще в партии я постоянно доверял ему только самые трудные вопросы. Если в каком-либо месте сломить коммунистическое сопротивление не удавалось, то я поручал это дело ему, и от сопротивлявшихся даже мокрого места не оставалось».

С назначением фон дем Бах-Зелевского «уполномоченным по борьбе с бандами на Востоке», то есть на должность, не дававшую командных полномочий, но обеспечивающую широкие совещательные функции и право наложения вето, вопросы координации борьбы с партизанами на оккупированных восточных территориях были решены. Вместе с тем на свой запрос от 5 июля 1943 года Генеральный штаб сухопутных войск вермахта получил ответ, что с назначением рейхсфюрером СС «уполномоченного по борьбе с бандами» в рейхскомиссариатах и районах боевых действий на Востоке никаких изменений в основополагающих командных отношениях не последует, так как его полномочия распространяются только на части, предназначенные для борьбы с партизанами. Расширение же их на оперативные районы северного, западного, южного и юго-восточного театров военных действий требует одобрения Верховного командования вермахта. Однако командным штабам надлежит направлять «уполномоченному по борьбе с бандами» и, по сути, командующему всеми антипартизанскими силами на Востоке все материалы, касающиеся подавления партизан, для переработки.

Глубокие оперативные прорывы советских армий германского фронта на Дону и окончание битвы за Сталинград привели к кардинальному повороту в войне на Востоке. Времена преимущественно наступательных действий немецких войск сменились их упорной обороной, а затем отступлением, закончившимся на развалинах имперской канцелярии.

Контрнаступление Красной армии, которое вермахт был вынужден сдерживать в конце 1942 года на южном фланге Восточного фронта, принесло с собой не только значительные материальные потери, но и невосполнимую утрату веры немецких кадровых войск в дальнейший исход войны. И это притом, что еще летом 1942 года наступательная мощь германских армий проявляла себя достаточно сильно, позволив после тяжелейших и кровопролитных зимних сражений выйти к Волге и Кавказу, добиваясь далекоидущих целей.

В то же время разделение сил, связанное со стремлением достичь двух целей одновременно, привело к тому, что ни одна из задач на обоих наступательных направлениях в конечном счете так и не была решена. И хотя второе наступательное крыло все же удалось сохранить, за несоответствие между постановленными оперативными задачами и наличием для этого сил вермахт заплатил высокую цену, потеряв 6-ю армию в Сталинграде.

Последствия этого неудачного наступления в полной мере проявились уже в январе 1943 года, заметно сказавшись на моральном состоянии различных немецких фронтовых частей. В полной же мере затухание их наступательного духа проявилось в ходе наступательной операции «Цитадель» под Курском.

Тем заметнее после битвы за Сталинград во время этих сражений стала видна возросшая боевая мощь Красной армии, чего немецкая сторона себе практически не представляла. Тем не менее в результате воодушевляющего воздействия этой победы Советскому Союзу удалось мобилизовать все свои резервы и при помощи хлынувшего почти беспрепятственного потока материальных поставок союзников совершить настоящее чудо. Летом же 1943 года инициатива на фронтах и вовсе окончательно перешла к Красной армии.

В этой связи стоит напомнить, что в июле 1943 года сражавшимся в составе четырех армейских групп одиннадцати немецким армиям противостояло уже 45 советских армий на 12 фронтах, каждый из которых по численности примерно равнялся группе армий. К тому же успех в Сталинградской битве и провал германского летнего наступления в 1943 году подняли боевой дух советского солдата и его уверенность в победе на невиданную высоту. Когда о планах немецких мероприятий на оккупированных территориях стало известно, уже во время летних боев 1942 года число советских перебежчиков и пленных по сравнению с количеством пленных 1941 года заметно уменьшилось. Однако после успешных контрнаступлений желающих среди советских солдат связать свою судьбу с отчаянно оборонявшимся вермахтом стало еще меньше, и на такой шаг отваживались уже лишь единицы. Не случайно предпринятая А. А. Власовым в 1943 году акция под кодовым наименованием «Серебряная полоса»[151] с треском провалилась, вызвав бешеную реакцию Гитлера.

Влияние военной обстановки сказалось также на политическом положении на оккупированных восточных территориях – поколебавшаяся вера в непобедимость германской армии способствовала росту всеобщего неприятия местным населением восточной политики, осознанно проводимой немецкими властями с опорой на отдельные местные элементы. Их насильственные мероприятия по нещадной эксплуатации оккупированных земель стали наталкиваться на все возраставшее сопротивление, и вскоре находившиеся под контролем партизан районы распространились на территорию имперского комиссариата Остланд и Украину. Соответственно экономическая отдача от этих областей сократилась до минимума.

К тому же осуществлявшаяся различными немецкими органами власти практика демонстративного пренебрежительного отношения ко всему славянскому и самим славянам привела к формированию антигерманского мышления и неприятию немцев. В этом плане показательным является записка заместителя начальника Генерального штаба сухопутных войск вермахта от 3 января 1943 года, направленная в адрес имперского министерства иностранных дел, в которой прямо говорилось: «Отмечается рост волнений в войсках в связи с применяемой жестокостью при подавлении партизан. Мы сами плодим эти банды!» (NG 3415).

Катастрофическое положение дел с обеспечением продовольствием населения захваченных русских городов на свой лад тоже подтверждало тезис советской пропаганды о том, что в намерения немцев входило искоренение «неполноценных славян» голодом и прямым физическим уничтожением. На неутешительное состояние снабжения продуктами питания русского городского населения проливает свет, в частности, уже упоминавшаяся выше записка заместителя начальника Генерального штаба сухопутных войск вермахта от 3 января 1943 года. Согласно этому документу, в городах отсутствовали необходимые запасы товаров первого потребления, продовольствия и топлива. На фоне снижения готовности жителей ходить на работу и катастрофического падения производительности труда стали пышным цветом расцветать различные виды незаконной торговли и спекуляция. Культурная жизнь замерла, а школы и институты оставались закрытыми, что свидетельствовало о полном игнорировании тяги русского народа к знаниям.

Попытки же соответствующих инстанций имперского министерства оккупированных восточных территорий помочь отдельным прибалтийским и украинским студентам продолжить учебу в немецких университетах хотя и оказывались успешными, но наталкивались на постоянное вмешательство осуществлявшего расовую политику главного управления СС по вопросам расы и поселения, а также гестапо. Усилия тех же инстанций открыть школы на Украине встречали противодействие Коха, который следовал указаниям Гитлера, заявлявшего, что для него вполне достаточно, чтобы украинец умел считать до ста.

Одновременно позорные публичные казни через повешение и унизительная охота на людей травмировали чувство собственного достоинства и самолюбие русских. Поэтому повсюду наблюдались признаки духовной стагнации и исчезновения желания приступить к решительному восстановлению разрушенного войной хозяйства.

Планы же по разгрузке голодавших городов путем привлечения 500 000 человек из числа жителей восточных областей к вспомогательной службе в интересах немецкой армии наталкивались на серьезное сомнение и непонимание, каким образом не допустить нанесения ущерба войскам в результате включения в вооруженные силы полмиллиона политически обескураженных людей. При этом столь беспочвенные предположения могло изменить только высшее германское руководство.

Поэтому 18 декабря 1942 года Розенберг собрал представителей отдельных групп армий и командующих армейскими тыловыми районами на совещание по проблемам политики Германии в России. Тем самым ответственным руководителям вермахта давалась возможность открыто поговорить о ситуации и трудностях, сложившихся в зонах их ответственности. Результаты же обсуждения должны были быть представлены Гитлеру.

Основными вопросами на нем, согласно протоколу, который вел бригаденфюрер СС Циммерман, являлись вопросы общего развития положения в оккупированных восточных областях, начиная с 1941 года, позиция и настроения населения, эффективность применявшихся до той поры экономических и политических мероприятий, использование населения в вооруженных силах и на работах и общие выводы (NO 1481). По приглашению Розенберга на совещании присутствовали: от группы армий «Север» – генерал пехоты Карл фон Рок; от группы армий «Центр» – генерал пехоты Максимилиан фон Шенкендорф и начальник казначейского управления Тессмер; от группы армий «Б» – полковник Генерального штаба Гильхаузен, гауптман доктор Паульс; от группы армий «А» – подполковник Ганс Херварт фон Биттенфельд; от штаба оперативного руководства вооруженными силами – полковник Генерального штаба фон Типпельскирх; от начальника тыла вооруженных сил – подполковник Генерального штаба фон Альтенштедт; от Генерального штаба сухопутных войск вермахта – майор Генерального штаба граф Штауффенберг; от «Экономического штаба „Восток“» – генерал пехоты Отто Штапф.

Министерство же оккупированных восточных территорий представляли – сам рейхсминистр Альфред Розенберг, руководитель главного управления политики в имперском министерстве оккупированных восточных территорий Георг Лейббрандт, бригаденфюрер СС Циммерман, доктор Клейст и руководитель кавказского отдела министерства профессор Герхард фон Менде.

В ходе открытого и серьезного обсуждения выяснилось, что взгляды всех представителей действующей армии, сражавшейся на фронте, и выводы, сделанные министерством восточных оккупированных территорий по основным положениям проблем на Востоке, полностью совпадали. Все согласились, что главной причиной негативного отношения населения к немцам является угон рабочей силы в Германию. Что же касалось положения дел со снабжением местных жителей продовольствием, то по этому вопросу было установлено, что ситуация по сравнению с предыдущими годами существенно не ухудшилась, чему во многом способствовало выделение продовольственного доппайка для населения со складов вермахта в зоне ответственности группы армий «Центр».

Представитель же группы армий «Север», характеризуя сложившуюся ситуацию, довел до сведения присутствовавших то, что в зоне ответственности его группы против 27 000 крестьян заведены дела из-за невыполнения ими обязательных поставок. Причем 24 000 этих крестьян имели в своем хозяйстве только одну-единственную корову! Одновременно повсюду раздавались требования проведения аграрной реформы.

Участники совещания согласились, что опасения, как бы крестьянам не досталось слишком много, мешали установлению желаемого сотрудничества населения с немецкими войсками. А поскольку отношение местных жителей заметно сказывалось на боеспособности армейских частей, то требовалось наполнить смыслом участие народа в борьбе на стороне Германии. Все были едины в том, что, наконец, настало время привлечь его путем четкой постановки политических задач.

Поэтому присутствовавшие на совещании решили обратиться к политическому руководству с настоятельной просьбой сделать официальное заявление, в котором народ России, и в особенности ту его часть, которая боролась с большевизмом, приравняли бы к остальным европейским нациям. Однако такое заявление должен был сделать сам Гитлер, чтобы снискать у восточных народов неограниченное уважение. Только он мог в таком случае принести в результате столь желанное облегчение войскам.

С подобным же страстным воззванием к немецкому государственному руководству обратился и взятый в 1942 году в плен в районе Волхова и позднее перешедший на немецкую сторону командующий 2-й советской ударной армией генерал-лейтенант А. А. Власов. Он направил свое послание германскому правительству, озаглавив его «Ваш фюрер Гитлер должен решиться именно теперь!» и потребовав разъяснения основополагающих немецких намерений и того, что в будущем ожидает освобожденный от большевизма русский народ.

В своем меморандуме А. А. Власов заявил: «…Мы заключим долгосрочный друг с другом договор, который будет гарантировать вам необходимую безопасность и который вы с вашей военной мощью сможете контролировать. Но у нас есть одно условие – мы хотим свободы для нашего отечества. Если мы станем держаться друг друга, а почему бы, собственно, и нет, то сможем быть сильными и независимыми, уважая друг друга… Поэтому фюрер Гитлер должен теперь определиться, против кого он выступает – против России или против большевиков? Если против России, то эта война продлится еще долгие годы и будет стоить много крови. Но я могу точно сказать, что в таком случае вы ее проиграете…»

Понятное дело, что с учетом национал-социалистических целей войны этот меморандум остался без ответа, а его составитель оказался политически отодвинутым. Тем не менее результаты проведенного Розенбергом совещания не замедлили сказаться. В начале февраля 1943 года генерал-фельдмаршал фон Клейст издал свои уже упоминавшиеся заповеди по обращению с населением, в которых заявил, что «к населению оккупированных восточных областей… следует относиться как к союзнику», а неделю спустя, то есть 17 февраля 1943 года, как было отмечено ранее, они были повторены в специальном приказе генерал-фельдмаршала фон Манштейна. 14 марта 1943 года вышел в свет приказ по 43-му армейскому корпусу, в котором говорилось: «Те местные жители, которые участвуют в нашей борьбе с большевизмом с оружием в руках или своим трудом, являются для нас не врагами, а союзниками и соратниками в борьбе с мировым врагом… Тот, кто жертвует своей жизнью на нашей стороне, заслуживает немецкого товарищеского отношения и благодарности» (NOKW 515).

В то же время резким диссонансом этим требования прозвучали слова Гиммлера, которые он произнес в своей речи в Познани 4 октября 1943 года: «Честными, порядочными, верными и дружественными мы можем быть только в отношении людей нашей крови и ни к кому больше» (PS 1919).

Несмотря на то что результаты вышеописанного совещания были представлены Гитлеру уже через несколько дней после его завершения, свою позицию он высказал лишь месяцы спустя. Между тем о том, какова будет его реакция, можно было судить по поступившим от него за это время указаниям. Уже в начале марта Гитлер распорядился «привлечь» в течение четырех месяцев к работам в Германии около миллиона мужчин и женщин из восточных областей. При этом в соответствии с планом местности с разбивкой на участки наибольшая квота по угону рабочей силы приходилась на Украину. В частности, текст телефонограммы начальника экономического штаба «Восток» генерала от инфантерии Штапфа (номер по журналу учета № 3663/43) от 11 марта 1943 года инспектору экономической инспекции «Юг» генералу Нагелю гласил:

«Генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы гауляйтер Заукель в срочной телефонограмме на мое имя указывает на то, что использование рабочей силы в германском сельском хозяйстве и намеченные фюрером военные программы создают необходимость быстрой доставки 1 млн женщин и мужчин из вновь оккупированных восточных областей в течение ближайших четырех месяцев. С этой целью гауляйтер Заукель требует, начиная с 15 марта, ежедневно отправлять транспорты с 5000, а с 1 апреля ежедневно по 10 000 работниц и рабочих из вновь оккупированных восточных областей.

Ежедневная поставка 5000 (10 000) рабочих распределена с ведома генерального уполномоченного по использованию рабочей силы следующим образом:

– имперский комиссариат Украины – ежедневно 3000 (6000) рабочих;

– экономическая инспекция «Юг» – ежедневно 1000 (2000) рабочих;

– экономическая инспекция «Центр» – ежедневно 500 (1000) рабочих;

– генеральный комиссариат Белоруссии – ежедневно 500 (1000) рабочих.

Учитывая исключительно высокие потери рабочей силы в германской военной экономике, возникшие за последние месяцы, необходимо, чтобы вербовка рабочих для империи проводилась теперь снова со всей энергией. Заметная там в настоящее время тенденция к ограничению и полному приостановлению вербовки для империи при таком положении вещей совершенно нетерпима. Гауляйтер Заукель, который об этом информирован, обратился 10 марта 1943 года с телефонограммой непосредственно к генерал-фельдмаршалу Кейтелю и при этих обстоятельствах заявил, что, как и во всех других оккупированных областях, там, где все другие средства оказываются недейственными, надо в соответствии с приказом фюрера прибегать к определенному давлению. Поэтому я предписываю, чтобы отдельным областям были даны разверстки, которые должны выполняться в контакте с местными административными органами, а в сельской местности – совместно с соответствующими сельхозруководителями на основе обязательной трудовой повинности. Если путем добровольной явки разверстка не будет выполнена, то следует производить призыв. При осуществлении трудовой повинности в отдельных случаях допускается применение мер насилия…» (PS 3012).

При этом вместо трудовой повинности отдельных граждан вводилась корпоративная. Для Украины к тому же годовая повинность населения заменялась на двухгодовую, после прохождения которой власти обещали первоочередное наделение крестьян землей. Кроме того, все местные предприятия предписывалось «прочесать» еще раз, а в городах усилить вербовочную работу путем рекламных и пропагандистских средств.

В интересах обеспечения угона рабочей силы в Германию до минимума «временно» были сведены даже мероприятия СД по массовому уничтожению людей. Так, командующий полицией безопасности и СД в Чернигове 22 марта 1943 года довел до сведения подполковника Ейке из Черниговского хозяйственного управления копию приказа от 19 марта 1943 года командиру зондеркоманды 4а из состава эйнзацгруппы «С», в котором значилось следующее: «Отныне мероприятия полиции безопасности надлежит подчинять задачам по обеспечению рабочей силы для Германии… При приведении в порядок какого-либо села… все население следует насильственно передавать в руки соответствующего уполномоченного… Мы временно ограничиваем свои жесткие мероприятия по обеспечению безопасности только потому, что снабжение Германии рабочей силой важнее» (PS 3012).

Установки Гитлера в отношении населения оккупированных восточных областей и его проблем, которые он знал очень хорошо, весьма четко отражены во взглядах верного последователя Гитлера Эриха Коха, высказанных им 5 марта 1943 года на партийном собрании в Киеве. Согласно донесению штаба группы армий «Б» № 83/43 от 1 апреля 1943 года заместителю начальника Генерального штаба сухопутных войск вермахта, составленному на основании доклада старшего военно-административного советника Глаазена, Э. Кох заявил следующее:

«…Мы – народ господ и должны править жестко, но справедливо… Я выжму этот край до последней капли. Я пришел не для того, чтобы раздавать благословения, а для того, чтобы помочь фюреру. Население должно работать, работать и еще раз работать… Некоторые начинают волноваться, что, возможно, население не получает достаточно еды. Но население и не должно этого требовать… Мы – народ господ, а это означает, что самый простой немецкий рабочий в расовом и биологическом отношении в тысячу раз ценнее, чем все местное население, вместе взятое. Такое поведение – наш долг перед солдатами фронта, в ряды которых мы сейчас предпочли бы влиться, если бы фюрер дал на это свое разрешение».

Здесь стоит упомянуть, что Эрих Кох родился 19 июня 1896 года. Сначала был рабочим, а затем стрелочником и телеграфистом на железной дороге. С 1922 года – член НСДАП, с 1933 года – прусский государственный советник и обер-президент Восточной Пруссии, а с октября 1941 года – рейхскомиссар Украины. С конца 1944 года возглавлял рейхскомиссариат Остланд. Будучи гауляйтером Восточной Пруссии, покинул ее осажденную столицу 23 или 27 января 1945 года и был арестован в мае 1949 года возле Гамбурга, где скрывался под видом фермера Рольфа Бергера. В мае 1949 года он был передан англичанами советской оккупационной администрации, а та передала его Польше. После десятилетнего ожидания был приговорен к смертной казни 9 мая 1959 года, но приговор не был исполнен, и он до самой смерти содержался в старинной тюрьме Мокотув, где и умер в возрасте 90 лет.

То, что подобные представления полностью соответствовали образу мыслей Гитлера, стало ясно в ходе его разговора с генерал-фельдмаршалом Кейтелем и начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковником Куртом Цайтцлером. Он сообщил им о своих впечатлениях от беседы Розенберга с Кохом, состоявшейся у него 19 мая 1943 года, где обоим была дана возможность изложить свои разногласия в отношении восточной политики.

Эти разногласия были основаны на том, что Розенберг преследовал на Востоке такие политические цели, которые привели бы к отделению от России ряда территорий благодаря умелой национальной политике и разжиганию к русским претензий со стороны национальных меньшинств и в особенности украинцев. В отличие от него, Кох стремился проводить на Украине чисто колониальную и грабительскую политику в интересах военной экономики в духе Геринга.

Уже из одной манеры передачи слов спорщиков не трудно было догадаться, на чьей стороне был Гитлер. Он представил Розенберга как этакого мировоззренческого мыслителя, утратившего связь с жизнью и окружившего себя в своем министерстве сонмом эмигрантов и других представителей чуждых рас, преследовавших свои личные, но никак не германские интересы. А вот политически недальновидная, грубая и сугубо эгоистическая несдержанность Коха, наоборот, явно была Гитлеру по душе.

Как по вопросу предоставления Украине государственной самостоятельности, так и на доводы о необходимости привлечения населения к активной борьбе с большевизмом Гитлер немедленно начинал приводить негативные примеры, находя их, с одной стороны, в действиях не знавшего пощады китайского национального правительства в Нанкине Ван Цзинвэя[152], а с другой стороны – в поведении польского легиона под руководством Пилсудского после Первой мировой войны.

Применяя эти примеры в отношении условий, сложившихся на Украине, Гитлер утверждал, что слабое национальное украинское правительство из числа эмигрантов для Германии будет бесполезным, так же как и национальная русская или украинская армия, которую нельзя рассматривать в качестве постоянного и надежного партнера в достижении немецких военных целей. При этом он заявлял, что воодушевленные идеей создания собственного государственного образования народы очень скоро стали бы стремиться к политической автаркии и пытаться, опираясь на народную волю и поддержку армии, ее достичь. Поэтому для него украинец или русский был предпочтительнее в качестве рабочего, которого можно было бы в Германии перевоспитать и переучить. Использовать же их как солдат он не хотел категорически.

Исходя из вышеназванных соображений, Гитлер и встал на сторону Коха, запретив Розенбергу использовать «представителей чуждых рас» в его службах, подчеркнув, что эмигрантам вряд ли удастся совершить революцию, поскольку они свершаются людьми, живущими на территории своего государства. Примерно в таком же духе высказался и Гиммлер на совещании группенфюреров в Познани 4 октября 1943 года (PS 1919). Выступая перед гауляйтерами Третьего рейха и верхушкой СС, он охарактеризовал славян как расово неполноценных, заявив: «…Поддерживать порядок это человеческое отребье способно так же мало, как и 700 или 800 лет назад, когда эти люди позвали к себе варягов, поставив над собой Рюриковичей в качестве правителей» (PS 1919).

В разговоре с Розенбергом тогда же, в мае 1943 года, Гитлер высказал убеждение в том, что появление партизан на Востоке ни в коем случае не является порождением немецких политических мероприятий, а проявилось лишь как следствие неудачных военных ударов по сбитому с толку народу и как результат действия советских диверсантов и агентов. По его словам выходило, что только нужда заставила Германию прибегать к жестким мерам, одобрение которых вряд ли стоило ожидать от населения восточных областей, как и от поляков в генерал-губернаторстве. Если единодушное мнение Розенберга и представителей групп армий было бы верным, утверждал Гитлер, то там, где с местными жителями обходились довольно мягко, партизанская активность соответственно тоже должна была быть низкой. Но на практике выходило совсем наоборот. Имелось достаточно доказательств того, что там, где генералы отдавали приказы с «особой хитростью», население больше всего страдало от гнета партизан.

При этом Гитлер подчеркивал, что он убежден в том, что партизанский вопрос можно решить только силой. Если Германия стала бы применять в отношении населения «излишнюю мягкость», утверждал он, то это вполне могло привести к получению такой рабочей силы, в результате использования которой поставки продовольствия вообще прекратились бы, так как у Германии не было товаров для оплаты этих поставок и побуждения украинцев к более высокой производительности труда. Поэтому оставалось только одно – применение силы.

Сама история, утверждал Гитлер, многократно доказала, насколько неразумной является попытка превращения покоренных народов в союзников – это понапрасну, в частности, пытались сделать римляне с галлами. Поэтому единственно правильной политикой Германии может быть только та, которая гарантирует ей максимальное количество промышленных товаров. Только слабые генералы могут верить в то, что красивыми словами возможно заполучить рабочую силу. В свете же жестких требований, какие немцы предъявляют Украине, не следует ожидать от украинских солдат готовности умереть за Германию. И если украинцы выказывают возмущение по поводу проводимых немцами экзекуций, то им следует указать на то, что и Германия оплакивает большое число убитых во время воздушных налетов.

Поэтому он оставался при мнении, что Германия вправе требовать, чтобы на нее работали другие, пока немецкие солдаты сражаются и жертвуют своими жизнями. «Кроме того, – подчеркнул Гитлер, – мы не можем ждать, пока Украина соизволит предложить нам свою рабочую силу» (NG 3288).

Все вышесказанное подтверждает письмо Бормана Розенбергу, написанное им по поручению Гитлера (NO 1878). Из него следует, что Гитлер обрушился на планы Розенберга относительно политического и культурного восстановления восточных территорий, в том числе и на содержавшиеся в генеральном плане «Восток» мысли. Ведь еще 23 июля 1942 года Гитлер запретил делать прививки восточным народам и заботиться об их здоровье, не преминув заметить, что обучение украинцев следует ограничить лишь умением читать и писать. Ссылки на высказывания Гитлера содержатся и в донесении заместителя начальника штаба группы армий «Б» № 83/43 заместителю начальника Генерального штаба сухопутных войск (PS 1130).

Исходя из подобных изложенных выше высказываний Гитлера, можно сделать вывод, что предложения Розенберга и просьбы армии об изменении восточной политики были отклонены. В результате самый надежный путь обеспечения безопасности армейских тылов, что принесло бы армии значительное облегчение, оказался неиспользованным. Ведь рулевой, который единолично определял курс страны, показал себя неспособным к обучению и закрытым для любого предложения, не совпадающего с его мнением. Уже через несколько месяцев Гиммлер в присущей ему циничной манере в своей речи в Познани заявил, что о борьбе с бандами по-прежнему повсюду только много говорят и что при этом группы армий благодаря СС продолжают получать запрашиваемое ими снабжение.

Между тем достаточно бросить лишь беглый взгляд на донесения и журналы боевых действий воинских частей, чтобы убедиться в том, что подобное самодовольное заявление Гиммлера не соответствовало действительности. Не трудно выяснить, что операции германской армии зачастую оказывались безуспешными именно из-за срыва своевременного подвоза подкреплений и горючего и что отдельным прорывам Красной армии заметно способствовала ощутимая нехватка артиллерийских боеприпасов.

Глубокое разочарование и горькие сетования на сложившееся на Украине вследствие проводившейся германской политики положение, когда условия жизни в этом крае сделались практически невозможными, содержались в письме немецкому генерал-губернатору в Кракове Г. Франку уже упоминавшегося украинского географа профессора В. Кубиевича. Среди фактов, приведенных этим деятелем, уполномоченным немецкими властями в апреле 1942 года сформировать Украинский комитет, особенно бросалось в глаза беспрецедентное хамское поведение полицейских в отношении украинских священников церкви Святого Георгия Победоносца в Лемберге, чего не позволяли себе даже большевики, относившиеся к служителям культа уважительно.

Писал он и о массовом расстреле украинцев, в том числе 25 декабря 1942 года в селе Пшевале под Люблином, среди которых было 15 мужчин и одна пятнадцатилетняя девушка. При этом он особо негодовал по поводу того, что, когда сельчан согнали на площадь, после заявления управляющего соседним поместьем о том, что поляки ему нужны для проведения работ, поляков отпустили.

29 января 1943 года в населенном пункте Сумин каратели казнили 45 украинцев, среди них и детей в возрасте от 3 до 15 лет. 2 февраля 1943 года в селах Панков и Тарнувка за поджог усадьбы были расстреляны 19 украинцев, в том числе 8 детей в возрасте до 13 лет.

После перечисления этих, а также целого ряда других неслыханных злоупотреблений и зверств, среди которых особый резонанс у украинцев вызвали непрекращавшиеся экзекуции над детьми и массовые расстрелы мирных жителей в отместку за нападения партизан на немецкие оккупационные власти, В. Кубиевич закончил свое послание горькой констатацией: «Евреев расстреливать прекратили и принялись за украинцев» (PS 1526).

К началу 1943 года наиболее крупные партизанские силы в тылу немецкой армии все еще находились позади линий обороны группы армий «Центр» в брянских лесах и заболоченных районах между городами Лепель и Витебск, а также под Оршей и Могилевом. Тогда же контрразведка группы армий «Север» установила наличие особо сильных партизанских отрядов в тылу 16-й армии, в первую очередь западнее железнодорожной линии Дно – Невель и в районе Великих Лук. Область Идрицы, Себежа и Опочки до линии Полоцк – Витебск, располагавшейся южнее, тоже подвергалась постоянным налетам крупных партизанских отрядов.

При этом уже в зимние месяцы 1943 года заметно возросшая активность партизанских отрядов отчетливо наблюдалась в тылу группы армий «Центр». После отвода оттуда недавно созданных бригад там сформировались новые партизанские соединения, к которым пробились части советских регулярных войск.

В результате в марте 1943 года возникла подвижная цепь крупных и боеспособных партизанских отрядов, протянувшаяся от Брянска до района юго-западнее Витебска и от Полоцка до Невеля, соединявшаяся на севере с территорией, занятой партизанскими отрядами, действовавшими в тылу 16-й армии.

По немецким оценкам, содержавшимся в обобщенной справке «О положении банд» по состоянию на 28 февраля – 31 марта 1943 года штаба группы армий «Центр», на территории между линией Орел – Брянск и Бобруйском предполагалось наличие минимум девяти партизанских бригад, каждая из которых насчитывала не менее 500 человек, и 23 более мелких отрядов. Общая же их численность оценивалась в 28 000 человек. При этом в тылу 3-й танковой армии вермахта в районе Орша – Витебск – Невель удалось установить 37 крупных отрядов численностью около 21 000 бойцов, а в тылу 2-й и 9-й немецких армий – наличие более мелких партизанских подразделений, насчитывавших позади каждой из этих армий от 2000 до 3000 человек. Численность же отрядов, находившихся западнее Днепра, в марте 1943 года немецкой стороной еще не была определена, поскольку они постоянно стекались туда из восточных и южных областей.

По немецким оценкам, в середине марта 1943 года общая численность партизанских отрядов составляла около 77 800 партизан, из которых примерно 3000 действовали в тылу группы армий «Юг» в южной части Украины, 57 800 – в тылу группы армий «Центр» и 4500 – позади группы армий «Север». К этому, согласно приложению № 5 к сводке «О положении банд на Востоке» Генерального штаба сухопутных войск, следует добавить концентрацию 12 500 партизан в болотах Припяти, относившихся к зоне ответственности группы армий «Юг», точнее, рейхскомиссариата Украина.

По официальным же советским данным, опубликованным в третьем томе «Истории Великой Отечественной войны», в конце 1942 – начале 1943 года общая численность партизан, организованных в боевых партизанских отрядах, составляла около 120 000 человек.

Уже упоминавшийся приказ И. В. Сталина «О задачах партизанского движения» от 5 сентября 1942 года обязал партизанские отряды развернуть политическую работу среди населения. В частности, десятый его пункт гласил: «Руководящим органам партизанского движения, командирам и комиссарам партизанских отрядов, наряду с боевой работой, развернуть и вести среди населения постоянную политическую работу, разъяснять правду о Советском Союзе, о беспощадной борьбе Красной армии и всего советского народа против фашистских захватчиков, о неизбежной гибели кровожадных оккупантов. Разоблачать на фактах лживую немецкую пропаганду, воспитывать ненависть и озлобление к немецким захватчикам. В этих целях организовать издание газет, листовок и других печатных материалов на оккупированной территории».

Поэтому многие подпольные партийные организации на оккупированных территориях выступили с призывом к народу начать всеобщую беспощадную освободительную борьбу. И надо признать, что из-за безжалостных немецких эксплуататорских мероприятий, создавших невыносимые условия жизни для жителей оккупированных восточных областей, и не в последнюю очередь из-за проводившейся пропаганды устрашения, этот призыв упал на подготовленную почву, что и обеспечило его успех. В результате постепенно во все большей степени партизаны начинали пользоваться симпатией даже у тех слоев населения, которые первоначально считали их нарушителями общественного спокойствия. Причем такое стало возможным и потому, что немецкие власти ничего не предпринимали для противодействия советской пропаганде относительно истинных намерений и целей Германии.

К тому же очень многие местные жители видели в уходе к партизанам единственную возможность избежать карательных мер германских оккупационных властей. К ним следует добавить и тех людей, которые находили дорогу к партизанам, разочаровавшись в своих ожиданиях, а также тех, кто, исходя из чувства подлинного патриотизма и большой любви к родине, или будучи по-настоящему убежденным в необходимости защиты социалистического Советского государства, как гаранта лучшей жизни, начал уходить в подполье.

По советским данным, приток к партизанам весной 1943 года оказался настолько велик, что командиры партизанских отрядов были вынуждены формировать из безоружных людей резервы или по возможности переправлять их через линию фронта для дальнейшей службы в рядах Красной армии. Так, согласно данным, опубликованным в третьем томе «Истории Великой Отечественной войны», Ленинградский штаб партизанского движения в мае 1943 года доложил:

«Значительная часть населения переходит к активным боевым действиям, убегает в леса от немецкой мобилизации и сотнями вступает в ряды партизанских отрядов».

Исходя из этих сведений, численность партизан в Ленинградской области к концу 1943 года возросла в десять раз и достигла 35 000 человек. Похожее донесение поступило также и из Калининской области, где количество партизан с мая по декабрь 1943 года удвоилось. Из Крыма же пришло донесение о том, что за последние три месяца 1943 года численность партизан увеличилась на 5500 человек.

Более отчетливо наблюдался приток людей в партизанские отряды на Украине. Так, число бойцов Житомирского диверсионного партизанского соединения имени 24-летия РККА под командованием Александра Николаевича Сабурова и комиссара Захара Антоновича Богатыря, составлявшее в конце 1942 года свыше 3300 человек, к апрелю 1943 года удвоилось. В лесах же под Черниговом под командованием Николая Никитовича Попудренко и комиссара Семена Михайловича Новикова образовалось партизанское соединение, состоявшее из 14 отрядов общей численностью 3000 бойцов, а в лесах в районе поселка Михайло-Коцюбинское из нескольких небольших отрядов сформировалось партизанское соединение из 2300 партизан под командованием Николая Михайловича Таранущенко (комиссар Карп Архипович Таранюк). Одновременно заметно увеличилась численность боевого Черниговского партизанского соединения «За Родину», которая в сентябре 1943 года достигла 12 000 бойцов.

По официальным советским данным, опубликованным в третьем томе «Истории Великой Отечественной войны», Центральный комитет Коммунистической партии (большевиков) Украины в середине 1943 года доложил об установлении связи с 17 соединениями и 160 самостоятельными партизанскими отрядами, которые насчитывали более 29 500 вооруженных бойцов. К концу же 1943 года, по советским сведениям, на Украине действовало уже 29 соединений и 83 самостоятельных отряда численностью в 43 500 партизан.

Под руководством Центрального комитета Коммунистической партии (большевиков) Украины шла подготовка создания партизанского фронта западнее Днепра. Для этого к началу 1943 года в Западную Украину в качестве организационной группы были направлены проверенные партийные работники с задачей создания там боеспособных партизанских отрядов. И уже в первом полугодии 1943 года в районах Кировограда[153], Шепетовки и Каменец-Подольского появились три крупных партизанских соединения, созданные на базе одного из отрядов партизанской бригады «За Родину» и начавшие действовать под Ровно.

В начале же 1943 года в той же местности возник польский партизанский отряд под командованием Роберта Сатановского[154], который вскоре превратился в крупное соединение, состоявшее из трех отрядов. В сентябре 1943 года из Волынского отряда Черниговского соединения была образована польская партизанская бригада имени Ванды Василевской[155].

Кроме этих не чисто советских партизанских отрядов, в мае 1943 года из перебежчиков 1-й словацкой бригады был образован также словацкий партизанский отряд под командованием бывшего словацкого обер-лейтенанта Яна Налепки[156].

Не менее интенсивно, несмотря на частые и далеко не всегда безуспешные антипартизанские операции, происходил рост партизанского движения в Белоруссии. Согласно советским сведениям, только действовавшая в районе Минска под руководством Алексея Ивановича Шубы (комиссар Георгий Николаевич Машков) партизанская бригада «Смерть фашизму», переименованная впоследствии в бригаду имени С. М. Кирова, с мая по октябрь 1943 года выросла более чем на 1100 человек. Узденская же бригада под командованием Василия Григорьевича Еременко (комиссар Николай Степанович Степанов) удвоила число своих отрядов до восьми. А в районе Могилева в августе 1943 года образовался 208-й партизанский отдельный полк имени И. В. Сталина под командованием Евлампия Николаевича Беспоясова (комиссар Роман Иванович Щербаков), достигнув к ноябрю численности в 1200 бойцов.

Заметно увеличилась также численность 8-й партизанской бригады под командованием Федора Степановича Тарасевича (комиссар Адам Андреевич Бирюков), действовавшей в районе города Рогачев, достигнув к октябрю 1943 года 2000 человек. Созданная же в начале 1943 года из отдельных отрядов имени М. И. Калинина и имени К. Е. Ворошилова 1-я Гомельская партизанская бригада за период с июля по август выросла вдвое.

В целом рост партизанских отрядов в Белоруссии можно представить следующим образом:

• Январь 1943 года – 512 партизанских отрядов – 57 700 человек;

• Июнь 1943 года – 553 партизанских отряда – 80 700 человек;

• Сентябрь 1943 года – 655 партизанских отрядов – 103 600 человек;

• Ноябрь 1943 года – 720 партизанских отрядов – 122 600 человек.

К этому следует добавить еще 123 отряда численностью в 30 800 человек, которые после наступления Красной армии оказались на советской территории.

В то же время ничто так отчетливо не демонстрировало наличие того глубокого раскола, который наблюдался в отношении населения на оккупированных территориях к советской власти и немецкому делу, как сравнительная оценка состоявшей в то время на германской службе части местных жителей. Так, в середине 1943 года, согласно сведениям, представленным высшему руководству Германии, только численность хильфсвиллиге или хиви, то есть добровольцев из числа местного населения, служивших при воинских частях вермахта, составляла свыше 320 000 человек. На самом же деле, по оценке одного генерала, командовавшего войсками на Востоке, с учетом замалчивавшихся командирами войсковых подразделений сведений о находившихся в них нелегальных помощниках, в июне 1943 года их численность превышала 600 000. В конце же войны, по оценке немецких инстанций, а также союзников, на германской службе состояло около миллиона советских граждан.

Между тем в рамках стратегического планирования советской Ставки Верховного главнокомандования в начале 1943 года большое значение придавалось созданию в тылу немецких групп армий надежных и одновременно подвижных партизанских заслонов, которые не только могли бы в любой момент сковать снабжение германских войск, но и надолго связать крупные войсковые части. Кроме того, для быстрого отвоевания западных советских областей неоценимую роль приобретала подготовка мест форсирования рек и плацдармов, которые могли бы немедленно использоваться Красной армией.

Для осуществления этих преимущественно стратегически важных задач еще в конце октября 1942 года Центральный комитет Коммунистической партии (большевиков) Украины отдал приказ Житомирскому партизанскому соединению под командованием А. Н. Сабурова и комиссара З. А. Богатыря передислоцироваться в районы западнее Днепра. Согласно этому распоряжению, 1600 партизан совершили беспрецедентный 600-километровый марш по немецким тылам, потребовавший пересечения восьми охраняемых железнодорожных линий и пяти рек. Причем во время этого марша партизанам пришлось семьдесят раз вступать в боестолкновение с немецкими или союзными Германии охранными частями. Тогда же в районы западнее Днепра из брянских лесов переместилось и Сумское партизанское соединение под командованием Сидора Артемьевича Ковпака (комиссар Семен Васильевич Руднев) в количестве 1100 бойцов.

Севернее этих двух соединений, двигавшихся параллельно друг другу, из брянских лесов в западном направлении выдвигались и другие партизанские отряды. Среди них была и «воинская часть № 0015», возникновение и боевой путь которой описал в своих мемуарах «Подпольный обком действует» А. Ф. Федоров. При этом маршрут следования этих отрядов превратился в настоящую дорогу опустошения, ведь партизаны оставляли за собой взорванные мосты и разрушенные вокзалы, а все годные для несения службы жители встречавшихся по пути населенных пунктов насильственно включались в состав партизанских подразделений.

Одновременно во время этого рейда хорошо подготовленные партийные функционеры партизанских отрядов проводили соответствующую политическую и пропагандистскую работу, за результаты которой несли персональную ответственность. К тому времени их руководящая роль в партизанских отрядах стала настолько заметной, что без всякого преувеличения можно сказать, что советское партизанское движение превратилось в специфический боевой инструмент ВКП(б).

Партизанское движение, конечно, с самого начала было связано с подпольной партийной деятельностью, но в его ряды вливались и бойцы, которые присоединились к сопротивлению отнюдь не по идеологическим мотивам. Однако в ходе его развития политико-идеологическая ориентация приобретала все больший вес, свидетельством чему служило создание в Москве собственного политического управления при Центральном штабе партизанского движения во главе с уже упоминавшимся В. Н. Малиным.

Еще до прорыва партизанские отряды переняли порядок и организационное строение, принятое в Красной армии, и поэтому не случайно в числе партизан было немало людей, награжденных званием Героя Советского Союза. Причем первыми такими награжденными партизанами, как отмечено во втором томе «Истории Великой Отечественной войны», явились предводители партизанского отряда «Красный Октябрь» Тихон Пименович Бумажков и Федор Илларионович Павловский, получившие это звание 6 августа 1941 года. Официально же партизаны стали называться «солдатами Красной армии во вражеском тылу».

Весной 1943 года «воинская часть № 0015» переправилась через Днепр севернее Киева и возле населенного пункта Наровля форсировала Припять. Атаковав мост длиною более 100 метров на шоссе, соединявшем Мозырь и Житомир, и уничтожив при этом его словацкое охранение в составе 40 человек, часть расположилась севернее и южнее железнодорожной линии Пинск – Лунинец – Калинковичи в районе, недавно занятом отрядами С. А. Ковпака.

Тем временем прибыло соединение А. Н. Сабурова и развернулось в районе южнее «партизанской республики» С. А. Ковпака. Его атаки стали направляться против целого ряда небольших полицейских и воинских подразделений в селах Скригалевка, Лельчицы, Стодоличи и Скородное, в которых их гарнизоны были уничтожены до последнего человека.

После совещания командиров партизанских отрядов в начале апреля 1943 года состоялось их объединенное наступление на немецкий гарнизон, располагавшийся в городе Брагин, а также операция «Сарнский крест» по выводу из строя немецких железнодорожных сетей. После удара по столь важному узлу, как город Сарны, и уничтожения мостов рядом с ним движение поездов было остановлено почти на две недели. В этих атаках принимали участие отряды С. А. Ковпака, А. С. Шушпанова и А. Ф. Федорова.

Не менее важное значение, чем марши партизанских соединений, имел также рейд по заснеженным степям Украины конного отряда под командованием Михаила Ивановича Наумова (комиссар Иван Евграфович Анисименко). Этот отряд шел по маршруту: Сумы – Полтава – Кировоград – Одесса – Винница – Киев и дальше на Житомир, нарушив железнодорожное сообщение между городами Сумы и Харьков, дав бой многочисленным немецким и союзным с Германией охранным подразделениям и уничтожив гарнизон в населенном пункте Ворожба.

В мае 1943 года в районах западнее Днепра находилась, пожалуй, самая большая концентрация партизанских сил за всю историю Второй мировой войны. Согласно отданному Н. С. Хрущевым в марте приказу к соединениям С. А. Ковпака и А. Н. Сабурова, прибыли другие партизанские части, среди которых были отряды Василия Андреевича Бегмы, Степана Федоровича Маликова и Александра Семеновича Шушпанова, а также самостоятельные отряды М. А. Кожухаря и Ф. Г. Маркова. В результате общая численность собравшихся в этой области партизан достигла около 22 000 человек. Оборудовав опорные пункты и разместив в населенных пунктах гарнизоны, они обеспечили безопасность области своего пребывания, установив в ней свою власть.

Партизаны оборудовали несколько аэродромов и стали принимать на них транспортные самолеты, обеспечивавшие их снабжение всем необходимым. При этом некоторые самолеты перед их отправкой назад загружали мясом, чтобы передать «питательный привет» остальному советскому народу.

Между тем партизаны со всей тщательностью проходили военную и политическую подготовку к грядущим крупным операциям, и уже в начале июня 1943 года соединение А. Ф. Федорова получило приказ передислоцироваться в село Лобное, чтобы контролировать окружавший его район – междуречье Стохода и Стыри, что между Пинском и Ковелем. Причем у Лобного расположился штаб и батальон охраны, а другие батальоны-отряды разошлись от него на большие расстояния, распределившись вдоль важнейшей железнодорожной линии Брест – Гомель на удалении 160 километров друг от друга.

Одновременно соединение С. А. Ковпака выдвинулось из района города Сумы и предприняло свой рейд в Карпаты, чтобы парализовать добычу нефти в Восточных Карпатах в районах поселка Бытков и села Яблоновка. Его маршрут делал крюк и пролегал через Ровно, Лемберг и Станислав[157]. При этом были атакованы немецкие гарнизоны в населенных пунктах Скалат, Галич, Солотвино и Рафаловка. Южнее же двигался разведывательный взвод Винницко-Сумского объединения партизанских отрядов, которыми командовал Яков Иванович Мельник (комиссар Дмитрий Тимофеевич Бурченко), дойдя до Каменец-Подольского.

Во взаимодействии с летними рейдами партизан из южной партизанской группировки осенью 1943 года были предприняты марши в западном направлении и белорусских партизанских отрядов. Так соединение под командованием Василия Емельяновича Самутина и Филиппа Филипповича Капусты преодолело расстояние свыше 1000 километров, пройдя от Минска в Западную Белоруссию. Одновременно с ним из Витебской области под Барановичи выдвинулся отряд «Бесстрашный», где благодаря большому притоку людей из него и отдельных партизанских отрядов имени М. В. Фрунзе, «Орел» и имени В. М. Молотова сформировали 1-ю Барановичскую партизанскую бригаду.

Осенью 1943 года начался также рейд белорусской партизанской бригады «За Родину» имени А. К. Флегонтова под командованием Федора Федоровича Тараненко, который привел соединение от Минска в район Брест-Литовска. Смоленский же полк «Тринадцать» под командованием Сергея Владимировича Гришина (комиссар Иван Арсентьевич Стрелков), который с боями прошел вдоль и поперек по тылам группы армий «Центр», расположился в окрестностях Могилева.

Следует отметить, что в ходе этих крупных партизанских передвижений отчетливо проявилось отношение русского населения к партизанам, которое было отнюдь не единодушным – если в одних местах их встречали с ликованием, то в других населенных пунктах жители занимали в лучшем случае молчаливую позицию. При этом в претворении в жизнь политических задач партизаны старались не упустить в своих пропагандистских целях ни одного предпринятого немецкими властями мероприятия. Так, введенные немцами налоги и сборы преподносились как обременительные, и одновременно в противовес утверждалось, будто бы советское правительство в этом вопросе в будущем предусматривало заметное облегчение для народа.

Если же немецкие предписания учитывали потребности населения, то в этом случае в изложении партизанской пропаганды они преподносились как совершенно недостаточные и отвечавшие сугубо эгоистическим мотивам Германии, которые временно оставались скрытыми, но были для народа неизбежно вредными. Причем, как отмечалось в сводке начальника IV управления РСХА A 1–1 В/41 о положении дел в СССР № 180 от 13 марта 1942 года, направленной в адрес начальника германской полиции безопасности и СД, подобные пропагандистские приемы использовались в отношении всех предпринятых немцами политических, экономических и религиозных мер.

При этом планировщики советской партизанской пропаганды не могли не учитывать ту радость, которую испытывало население от оживления религиозной жизни. Ведь не случайно верхушка советского руководства с началом войны тоже стала добиваться хороших отношений с православной церковью, довольно быстро разглядев, какую неоценимую помощь она могла оказать в мобилизации религиозных сил на нужды Отечественной войны. Поэтому партизаны тоже выказывали себя ревнителями религиозных традиций народа и даже сами отмечали различные церковные праздники, организуя богослужения.

То внимание, какое партизаны уделяли культовым сооружениям, производило сильное впечатление и будило надежды на будущее. В то же время нельзя сказать, что при посещении мест, где германские власти провели карательные акции, партизаны действовали только исходя из интересов повышения действенности пропаганды. Они, например, искренне водружали кресты на месте разрушенных церквей в украинских селах и выставляли возле них почетные караулы.

Довольно действенными показали себя и мероприятия, проводившиеся партизанскими отрядами в политической области. Причем целями пропаганды являлась не только активизация стоявшей вне политики части населения, но и привлечение к делу советской власти людей, поддавшихся на уловки немецких властей. Еще во время рейдов по указанию московского Центрального штаба партизанские отряды изменили свое отношение к беспощадно уничтожавшимся до той поры коллаборационистам. Поставленным немцами старостам и полицаям, как сообщалось в донесении из оккупированных восточных областей в Главное управление имперской безопасности № 43 от 26 февраля 1943 года, стали обещать прощение, если они пообещают в будущем работать в интересах партизанского движения (NO 5166 и NO 5070).

Практика безжалостных убийств сменилась на временное их похищение и доставку в партизанские опорные пункты, откуда, согласно записям от 11 марта 1943 года в приложении к журналу боевых действий штаба 24-го танкового корпуса, «обманутые и политически перевоспитанные» коллаборационисты, взяв на себя соответствующие обязательства, возвращались уже партизанскими помощниками (NOKW 2943). Такое делалось для того, чтобы устранить озлобленность населения в отношении партизан и побудить к сотрудничеству остальных «заблудших».

Кроме того, как докладывал о действиях партизан командующий 585-м армейским тыловым районом в обобщенной сводке за период с 11 октября по 1 декабря 1943 года, по приказу из Москвы партизанам под страхом смерти было запрещено предпринимать насильственное привлечение в свои ряды местных жителей без заранее составленных в установленном порядке повесток, предписывавших более позднюю добровольную явку.

В результате в глазах населения партизаны стали истинными борцами за справедливость и защитниками народа от эксплуатации и произвола германских властей. В селах начали появляться распоряжения партизан как представителей законной власти и проводиться политические собрания. В случаях же, когда местные жители оказывались в особо угнетенном положении, их призывали следовать за партизанами в районы, находившиеся под их властью. Так, в уже упоминавшемся донесении из оккупированных территорий № 43 сообщалось: «…Жители одного из сел в районе Лепеля в организованном порядке ушли в зону, подконтрольную партизанам. В других же населенных пунктах сельчане отказались вступать в контакт с партизанами» (NO 5166).

И все же жители, порой в полном составе, нередко уходили со всем своим имуществом в партизанские зоны. Там же, где к партизанам перемещалась только часть населения, складывалась весьма своеобразная ситуация, сущность которой хорошо просматривается из распоряжения командующего 16-й армией командующему 585-м армейским тыловым районом от 5 февраля 1943 года относительно операции «Зимняя сказка»[158]. В нем, в частности, отмечалось: «Поскольку партизаны забрали с собой всю наличную рабочую силу, лошадей, сани и запасы продовольствия, представляется необходимым собрать все оставшееся» (NOKW 554).

Этим было все сказано – в борьбе за подлинное обладание людьми на тех территориях немецкой армии приходилось довольствоваться тем, что осталось.

В первые месяцы 1943 года целями партизан по-прежнему оставалось воспрепятствование экономической эксплуатации оккупированных территорий и проведение спорадических нападений на пути снабжения немецких войск. Однако в конце организационной фазы активность их соединений была четко направлена на стратегически важные объекты. Тем не менее по сравнению с их подлинной боевой силой они проявляли себя подозрительно сдержано. При этом наиболее значимые их операции, казалось, носили определенный учебный характер и никак не выдавали способности партизан нанести в последующие месяцы сильные удары.

В то же время командующий вермахтом на Украине, согласно записи в журнале боевых действий Главного командования сухопутных сил от 23 января 1943 года, докладывал, что уменьшение за период с 1 по 10 января 1943 года почти на треть числа подрывов железнодорожных линий на отрезках между Брестом и Гомелем, а также Ковелем и городом Коростень является следствием успешной борьбы с партизанами в декабре предыдущего года. Причем для зоны его ответственности такое объяснение на первый взгляд выглядело вполне убедительным. Тем не менее проведенная 15 апреля 1943 года партизанами акция, во время которой одновременно было прервано сообщение на всех железнодорожных линиях, выходивших из Брянска, показала то, что они концентрировали свои силы с конкретным намерением.

Еще в марте 1943 года московский Центральный штаб партизанского движения приказал разрушить пять железнодорожных мостов. Причем четыре из них имели стратегическое значение. Партизанским отрядам, которым было поручено исполнение этого задания, удалось вывести из строя три моста, в том числе и важнейший железнодорожный мост через Десну возле поселка Выгоничи на линии, шедшей от Гомеля к Брянску.

Как и у большинства путепроводов через реки в России, пути здесь тоже разделялись, и каждый из них был проложен по собственному мосту. Один из них имел длину в 86,4 метра, а другой – 96,2 метра. Они возвышались над рекой на 10,5 метра и находились друг от друга на расстоянии около ста метров. Особенности такой конструкции объяснялись чем, что в случае повреждения опор одного из них во время сильного ледохода движение могло быть продолжено по второму мосту.

В ночь с 20 на 21 марта 1943 года рота ополченцев, охранявшая двойной мост, была атакована партизанами из различных отрядов, и после часового боя железнодорожная переправа была разрушена. Причем о подробностях этой операции на следующий же вечер, выступая по московскому радио, рассказал ее командир – кадровый офицер Красной армии.

Атака на так называемый «голубой мост» была проведена с западной стороны по всем правилам военного искусства после трудного перехода штурмовых групп по льду замерзшей Десны. Однако после подхода немецких подкреплений и взрыва мостов партизанам пришлось отходить в большой спешке, оставив на месте боя своих убитых. В этой операции, по сведениям, опубликованным в третьем томе «Истории Великой Отечественной войны», принимали участие 1050 бойцов партизанских бригад имени Н. А. Щорса, «Смерть немецким оккупантам» имени Д. Е. Кравцова и партизанского отряда № 1. При этом их потери составили 12 убитых и 46 раненых. Здесь важно отметить, что восстановление переправы потребовало громадных усилий и заняло пять дней, прежде чем движение хотя бы по одному из двух мостов было возобновлено.

Весной 1943 года партизаны заявили о себе и в других местах протяженного Восточного фронта, продемонстрировав новые, не свойственные им до той поры приемы ведения боя, когда немецкие части были вынуждены сражаться против Красной армии в населенных пунктах или при отходе. Во второй же половине 1943 года советская Ставка Верховного главнокомандования на наиболее важных направлениях при использовании партизанского движения оказалась в состоянии создать второй фронт в тылу немецких войск. Эта вторая боевая линия состояла из партизанских отрядов, которые во время боев за крупные населенные пункты внезапно оказывались в гуще сражения между группами оборонявшихся, расщепляя их боевые силы и делая общее руководство ими невозможным.

То, что еще во время зимних сражений 1941/42 года и боев при отходе на Кубани изредка практиковалось лишь незначительными силами, вскоре оказалось всеобщим и все более совершенствовавшимся методом тактического взаимодействия между партизанскими отрядами и регулярными частями Красной армии. При этом генеральной пробой такой новой тактики можно считать события, развернувшиеся с 12 по 16 февраля 1943 года в городе Павлограде на востоке Украины.

Следует сразу заметить, что описание нижеприведенной операции взято по большей части из советских источников.

Подпольный Днепропетровский обком партии и нелегальный райком Павлограда начали собирать силы для вооруженного восстания еще задолго до описываемых здесь событий. В результате уже в мае 1942 года в их распоряжении находилось 14 готовых к бою групп, частично спрятанных местными жителями. К февралю же 1943 года эти партизанские вооруженные силы выросли до 19 боевых групп с общей численностью в 500 человек. Руководил ими созданный подпольным обкомом боевой штаб под руководством П. О. Кравченко, по указанию которого партизаны расположились поблизости от железнодорожных станций и в близлежащих селах.

10 февраля эти группы получили приказ привести себя в состояние полной боевой готовности. А уже 11 февраля по распоряжению Ставки 6-я советская армия и танковая группа Попова были введены в начавшееся наступление в нижнем течении Днепра с задачей окружить войска немецкой группы армий «Юг». Прорвав Донецкий германский фронт, 6-я советская армия в составе двух стрелковых, двух танковых и одного кавалерийского корпусов под командованием генерал-майора Ф. М. Харитонова на пути своего продвижения к Днепру приблизилась к Павлограду. 12 февраля партизаны распространили листовки, в которых оповестили местное население о том, что город окружен частями Красной армии. Однако непосредственно к боевым действиям в самом городе партизаны приступили только в ночь на 16 февраля после того, как их разведчица доставила в партизанский штаб точный план наступления 4-го гвардейского стрелкового корпуса.

Партизанам удалось захватить радиостанцию и настолько внести сумятицу в ряды сильного итало-германского гарнизона, что утром 17 февраля взять город не составило особого труда всего лишь одной моторизованной группе 35-й гвардейской стрелковой дивизии. Когда же немного погодя город подвергся бомбардировке самолетами германских люфтваффе и был отвоеван обратно в ходе контрнаступления войск СС, часть партизан попыталась уйти вместе с солдатами Красной армии на север, а другая спряталась в лесах.

В связи с этим трудно удержаться от некоторой иронии и замечания, что головные советские танки находились тогда всего в ста километрах от Гитлера, который во время одного из своих малочисленных визитов на фронт 17 и 18 февраля 1943 года пребывал в ставке генерал-фельдмаршала фон Манштейна в Запорожье. Между прочим, между «фюрером великого германского рейха» и советскими танками не было никаких сколько-нибудь значимых немецких войсковых частей.

Проводившиеся с осени 1942 года мероприятия по подавлению партизан позволили накопить достаточно большой опыт в их планировании и осуществлении. При этом большую ценность имели донесения с изложением опыта различных войсковых частей, которые позволили опробовать разнообразные методы и начать применять те из них, которые были максимально приближены к тактике противника.

Прежде всего, исходя из понимания основополагающей важности получения точных разведывательных данных, была создана сеть доверенных лиц. Кроме того, благодаря усиленному применению средств радиоразведки при помощи измерительно-пеленгаторных подразделений многократно удавалось не только перехватывать радиограммы партизан, но и засекать точки расположения их передатчиков и тем самым нередко определять места нахождения партизанских лагерей. Так, в отчете начальника абвергруппы-318[159] гауптмана Со-линского штабу 3-й танковой армии за ноябрь 1943 года содержатся разведданные радиосети в партизанской зоне под Полоцком с точно определенной дислокацией партизанских отрядов Маменко, Адрианова, Зинковского, Незнаева, Успенского и некоего «Р» в ходе их радиообмена со 160-м отдельным саперным батальоном Красной армии. С 10-м же отдельным гвардейским саперным батальоном на радиосвязи находились партизанские отряды Клименко, Симонова, Рогова с его четырьмя группами и отряд Снеткова (NOKW 690).

И если радиоигра в больших масштабах не получилась (попытка завязать радиообмен с московским Центральным штабом партизанского движения летом 1942 года закончилась неудачей), она все же приводила к определенным результатам, позволяя точно определить различные партизанские отряды и их численность. Так, в уже упоминавшемся донесении абвергруппы-318 значилось: «Четыре немецких пеленгаторных подразделения находились в партизанской зоне, образовав треугольник с вершинами в населенных пунктах Бешенковичи – Полоцк – Молодечно. Пока определялось месторасположение радиостанций партизан, доверенные лица разведали нахождение партизанского штаба. Второстепенные радиопередатчики были с помощью авиации уничтожены, а наиболее важные оставлены для дальнейшего слежения».

Не менее успешным показал себя и опыт использования немецкими разведывательными службами, преимущественно СД, созданных русских групп по борьбе с партизанами, которым поручалось проведение разведки или уничтожение партизан в различных местах. Сведения об этом можно, в частности, почерпнуть в донесении из оккупированных восточных областей командному штабу начальника германской полиции безопасности и СД № 43 от 26 февраля 1943 года (NO 5166). В сводке же начальника контрразведки 8-го армейского корпуса вермахта № 668/43 от 27 декабря 1043 года за период с 25 ноября по 26 декабря 1943 года докладывалось следующее: «В районах Юховичи и Рудня в начале декабря 1943 года для решения задач по разведке и уничтожению партизан была применена русская антипартизанская группа СД Мартиновского» (NOKW 532).

Партизан постоянно беспокоили и специально подготовленные истребительные команды, а также небольшие анти-партизанские операции по очистке местности. При проведении же крупных мероприятий против партизан в их зонах область окружалась полицейскими частями, войсками СС или армейскими соединениями по принципу котла. Причем главным здесь было лишение партизанских отрядов свободы передвижения и принуждение их к ведению столь опасных для партизан оборонительных боев.

Предпосылками успеха подобных операций являлось одновременное занятие позиций по окружению партизан всеми ее участниками. При этом находившиеся наготове в отдельных опорных пунктах позади цепи окружения подвижные резервы должны были быть в состоянии уничтожить любую прорвавшуюся сквозь оцепление партизанскую группу.

В соответствии с поставленной боевой задачей, исходя из прежних инициатив Геринга и предложений фронтовых частей, в частности 2-й танковой армии, командованию группы армий «Центр» № 1648/43 от 12 апреля 1943 года (NOKW 473), ударным войскам было приказано не оставлять в ходе операции ни скота, ни запасов продовольствия, а также угонять на работы в Германию все способное носить оружие мужское население. Остававшиеся же жители временно получали продукты питания с охраняемых складов. При этом войска, согласно распоряжению Геринга от 26 октября 1942 года, в своих действиях «не должны были опасаться возможного прекращения сельскохозяйственного производства, поскольку работы останавливались в партизанской зоне» (ЕС 310).

Подобные мысли в своей директиве от 26 февраля 1943 года высказывал и назначенный с 23 октября 1942 года «уполномоченным по борьбе с бандами на Востоке» фон дем Бах-Зелевский. Одновременно он считал себя вправе указать в этом документе на то, что беспощадное уничтожение партизан не является тем же самым, что и искоренение всего живого в партизанских областях, подчеркивая, что угон любой рабочей силы имеет для военной промышленности Германии огромное значение. «Тонна зерна, каждая корова или лошадь ценнее, чем расстрелянный бандит», – заявлял он (NOKW 475).

В своей директиве фон дем Бах-Зелевский приказал не только хватать всех работоспособных жителей и передавать их имперскому уполномоченному для направления на работы, но и оставлял для бывших партизан возможность добровольно поехать на работы в Германию, чтобы высвободить немецкого рабочего для фронта. Между прочим, позднее, в июле 1943 года, Гитлер и сам решил, что при планомерных крупных операциях по зачистке территорий основная масса жителей должна угоняться немецкими войсками, а при операциях в зараженных партизанскими настроениями областях эвакуации подлежало вообще все население, после чего села подлежали разрушению.

При этом он явно опирался на свой приказ № 4 от 14 февраля 1943 года. Этот приказ в тот же день продублировал оперативный отдел Генерального штаба германских сухопутных войск приказом № 1977/43, приводя в нем слова Гитлера, смысл которых мы передали выше (NOKW 2075).

В изложении же Гиммлера эта мысль была развита, согласно чему все работоспособное мужское население партизанских областей надлежало передавать в руки рейхскомиссара с последующим содержанием этих мужчин в условиях, предусматривавшихся для военнопленных. Для всего же женского населения предписывалось его использование на работах в Германии. Оставлять разрешалось только определенную часть женщин, которых вместе с сиротами следовало размещать на краю эвакуируемой области в специально сооруженных сборных пунктах. Согласно распоряжению начальника личного штаба рейхсфюрера СС № 39/160/43 от 10 июля 1943 года Верховному руководителю СС и полиции на Украине, а также Верховному руководителю СС и полиции «Россия-центр», этих женщин впоследствии планировалось использовать в качестве рабочей силы после начала нового заселения ранее очищенных областей (NO 2034).

Подобное тесное переплетение борьбы с партизанами с мероприятиями по обеспечению Германии рабочей силой не могло не привести к тому, что вскоре население стало воспринимать все еще пропагандировавшуюся как благо добровольную отправку на работы в рейх как немецкие карательные меры. Поскольку же населения для удовлетворения потребностей в рабочей силе не хватало, то оккупационные власти, особенно на Украине, перешли к полной эвакуации тех областей, которые с экономической точки зрения считались не важными. Причем делалось это якобы «на основе принципа добровольности». При этом тем, кто сам соглашался на переезд, обещали после работ в Германии выделить на юге Украины новые места для поселения с наделением их землей и скотом. Согласно указу рейхскомиссара Украины Эриха Коха от 24 марта 1943 года, обязательному «отправлению трудовой повинности в рейхе» подлежали и призывники 1923, 1924, а с 1 мая 1943 года и 1925 года рождения, привлекавшиеся для выполнения мероприятий по «возрождению украинского сельского хозяйства» (NO 1602).

Особо гротескные формы такое положение дел принимало при противопоставлении ожидаемой от населения добровольной отправки на работы в Германию и угона в рейх в качестве компенсации за причиненный вред партизанами и их помощниками. Ведь населению было трудно разъяснить разницу между понятиями «трудовой вахты в рейхе» и «наказания в виде трудовой повинности», предусматривавшегося для партизан, хотя этого и требовал приказ Генерального штаба сухопутных войск № 4705/43 от 27 апреля 1943 года, изданный в развитие «Основной директивы» Гитлера № 14 о борьбе против бандитизма (NOKW 2499).

Операции по уничтожению партизан, проводившиеся под центральным управлением осенью 1942 года и в 1943 году, несмотря на улучшенную разведку и умело применяемую после специального обучения тактику их проведения, к окончательному успеху так и не привели. Партизанским отрядам, разбившись на небольшие группы, по-прежнему удавалось прорываться сквозь кольцо окружения. Причем нередко при этом такое становилось возможным из-за внезапной «смены позиций» подразделений из числа местных жителей или в результате тонкого чутья партизан на расположение участвовавших в их подавлении неопытных в этом деле немецких войсковых частей.

Подобным образом заканчивалось большинство антипартизанских операций в зоне ответственности группы армий «Центр». Не приводили к успеху и другие мероприятия, такие как, например, акция против 1-й Курской партизанской бригады Ивана Константиновича Панченко (комиссар Андрей Дмитриевич Федосюткин). Согласно донесению командира эйнзацгруппы «B» командному штабу начальника германской полиции безопасности и СД от 12 марта 1943 года (NO 5165), она была организована командованием 2-й танковой армии вермахта с привлечением отрядов «народной стражи» уже упоминавшегося Каминского.

Для примера подобных операций можно привести акцию по уничтожению партизан, проводившуюся под армейским руководством в непосредственной близости от линии фронта северо-восточнее Витебска.

Мероприятие было организовано штабом 3-й танковой армии и осуществлялось силами 201-й охранной дивизии совместно с войсковыми частями и вспомогательными подразделениями русских добровольцев. Согласно замыслу операции, войскам надлежало окружить и со всех сторон атаковать партизан в лесном массиве севернее населенного пункта Сураж, где ввиду близости фронта, подошедшего к деревне Усвяты, сосредоточилось несколько партизанских отрядов.

По данным разведки, силы партизан состояли из шести хорошо вооруженных бригад, действовавших под командованием собственных штабов и намеревавшихся перерезать железнодорожную линию Витебск – Невель на отрезке между станциями Городок и Смоловка. Несколько ранее бригады провели среди местного населения мобилизацию для своих нужд и в интересах советских фронтовых частей. Также было ясно, что управление этой территорией и проведение на ней сельскохозяйственных заготовок стали невозможными. При этом данная находившаяся под управлением партизан область являлась своеобразным коридором, шедшим в расположенные значительно западнее районы рейхскомиссариата Остланд, в результате чего создавалась серьезная опасность того, что при стремительном прорыве через нее частей Красной армии в направлении Полоцка для них откроется прямой путь в тыл группы армий «Центр».

Операция по подавлению партизан, проводившаяся с 22 февраля по 8 марта 1943 года под кодовым наименованием «Шаровая молния», осуществлялась под руководством командира 201-й охранной дивизии генерал-майора Якоби и командира «восточными частями» казаков и татар генерал-майора Бодо фон Вартенберга. В распоряжении этих командиров, кроме их собственных сил, находились: усиленный 601-й охранный полк, 2-й велосипедный полк, 631-й казачий батальон, батальон волжских татар и подразделения 23-го авиаполевого полка 21-й авиаполевой дивизии люфтваффе.

Здесь стоит заметить, что 23-й авиаполевой полк состоял из двух батальонов по пять рот в каждом, оснащенных частично советским трофейным оружием. С конца 1942 года он нес охрану железной дороги Витебск – Невель в районе Городка. При этом 1-й батальон, располагаясь в блиндажах, занимал охранную линию в южном направлении в сторону Витебска, а 2-й батальон – в северном в сторону Невеля. С началом же 1943 года полк стали привлекать к антипартизанским операциям.

Описываемое мероприятие по подавлению партизан с самого начала заметно осложнялось труднопроходимой и богатой на озера местностью, где все дороги были заминированы, а мосты тщательно разобраны. После того как к партизанам в первый же день перебежали волжские татары, заградительная линия вдоль русла реки Западная Двина оказалась оголенной и могла быть прикрыта только в крайнем случае.

В последующем волжские татары, распределенные среди партизанских отрядов, выступили противниками немецких ударных групп и были частично убиты, а частично взяты в плен. При этом шесть из приданных охранным полкам десяти танков вследствие непроходимой местности и ряда других причин вышли из строя, а вот 631-й казачий батальон, сражавшийся в рядах ударных групп, отличился мастерством и храбростью.

Главными опорными пунктами партизан, согласно данным разведки, служили село Красный Двор, располагавшееся в 17 километрах северо-восточнее Витебска, и леса по обе стороны цепочки озер, в первую очередь рядом с озером возле деревни Козловичи в 37 километрах севернее Витебска. При этом с сооруженного на озере возле Козловичей аэродрома в советский тыл регулярно отправлялись раненые и даже отпускники из числа партизан. В свою очередь туда прибывали спецподразделения Красной армии.

При своем продвижении вглубь партизанской зоны немецкие ударные группы находили только пустые деревни, поскольку их жители вместе со всем скотом присоединились к отходящим партизанским отрядам и начали возвращаться в свои жилища лишь через несколько дней после начала операции. Причем, как следует из журнала боевых действий 201-й охранной дивизии за период с 31 марта по 2 апреля 1943 года (NOKW 2137) и донесения 717-й группы тайной полевой полиции № А/111/43 от 18 марта 1943 года (NOKW 706), вместе с местными жителями, которым партизаны сказали, что немцы расстреляют их всех до единого, под видом безобидных крестьян сквозь немецкие линии оцепления проходило немало партизан, пропускавшихся немецкими солдатами ввиду отсутствия ясных указаний без всякого досмотра.

В соответствии с полученными инструкциями в ходе этой операции войска воздерживались от сжигания населенных пунктов и хуторов. Отдельные же исключения из этого установленного правила в первый день наступления благодаря жестким приказам в дальнейшем были пресечены. Одновременно силы тайной полевой полиции и 9-й эйнзацкоманды эйнзацгруппы «В» СД осуществили проверку 169 деревень и 3583 человек, 804 из которых затем переместили в сборный лагерь, а 227 опознанных партизан и 406 партизанских пособников расстреляли. Кроме того, командование 9-й эйнзацкоманды доложило о расстреле 823 бандитов и их пособников, из них 127 вооруженных женщин, 33 дезертировавших волжских татар и 4 евреев.

В докладе же штаба 201-й охранной дивизии (NOKW 2137) и 717-й группы тайной полевой полиции (NOKW 706) об итогах операции содержатся сведения о 3738 убитых партизанах, в том числе 3 офицеров и 5 комиссаров и 260 бандитов, взятых в плен. При этом потери ударных групп составили 117 убитых, в том числе 5 офицеров, 334 раненых и 21 пропавших без вести.

Между тем еще до окончания операции «Шаровая молния» командующий 590-м армейским тыловым районом выпустил директиву об обхождении с населением, партизанами и их имуществом, в которой подчеркнул, что соблюдение принципов справедливости и сохранение условий обитания для местных жителей являются важными предпосылками для длительного умиротворения края. Он заявил, что насилием нельзя добиться сотрудничества населения и тот, кто применяет силу, оказывает тем самым содействие большевизму, и поэтому ожидает от солдат строгого соблюдения законов военного времени.

В этой директиве от 7 марта 1943 года однозначно подчеркивалось: «Необходимо понимать, что мы как никогда нуждаемся в помощи русских как в восстановлении занятых территорий, так и в качестве помощников в борьбе с партизанской опасностью. Нашим врагом является не русский народ, а большевизм. Поэтому пристойное и справедливое обращение даже с чуждым нам народом, особенно с беззащитными людьми, должно стать для солдат само собой разумеющимся правилом… Скот и имущество, без сомнения принадлежащие не имеющему отношения к бандитам населению, должны оставаться нетронутыми или быть возвращены… Эксплуатация края не является задачей войск. Их цель состоит в завоевании доверия населения и сохранении условий его обитания» (NOKW 2128).

И подобные голоса, призывавшие к благоразумию, были далеко не единичны. Вопреки воле Гитлера, выступавшего за освобождение от судебного преследования всех солдат, участвовавших в антипартизанской борьбе, в приказах высшего командования вермахта тем не менее содержались указания, предписывавшие подвергать судебному преследованию всех военнослужащих, совершивших любые преступления и самоуправство.

Здесь уместно будет напомнить, что такое противоречило основным положениям директивы Гитлера № 46 «Об усилении борьбы с бесчинствами банд на Востоке» от 18 августа 1942 года и выпущенного Верховным командованием вермахта 11 ноября 1942 года в ее развитие «Боевого наставления по борьбе с бандами на Востоке». Более того, 16 декабря 1942 года Гитлер решил дополнить это наставление преамбулой, в которой были отражены высказанные им 1 декабря того же года мысли во время вечернего обсуждения в штаб-квартире фюрера обстановки на фронтах, зафиксированные в протоколах и стенограммах его выступлений, изданных Гельмутом Хайбером в Штутгарте в 1962 году.

В частности, Гитлер заявил: «Главным в уничтожении банд, и это надлежит вдолбить в голову каждому, является то, что ведет к успеху. Это должно перевешивать все остальное. И если кто-то делает нечто такое, что противоречит имеющимся предписаниям, но ведет к абсолютному успеху, или видит вынужденную необходимость применить грубое насилие, то в этом случае законны все средства, ведущие к успеху. Цель должна быть одна – уничтожение банд и восстановление спокойствия…»

Не случайно в указанном выше наставлении среди прочего рекомендовалось: «Как правило, пленные должны расстреливаться на месте после короткого допроса… Каждый командир подразделения отвечает за то, чтобы пленные бандиты и гражданские лица, захваченные при совершении активных действий (включая женщин), были расстреляны или, что еще лучше, повешены… Против деревень, в которых банды нашли поддержку какого-либо рода, предлагается применять, как правило, коллективные меры. Эти меры, в зависимости от тяжести вины, могут заключаться в увеличении норм сдачи, изъятии части или всего поголовья скота, отправке работоспособных мужчин для трудового использования в Германию и даже уничтожении всей деревни. Приказ на проведение коллективных мер могут отдавать только офицеры в звании гауптман и выше».

Как уже отмечалось, многие командующие с таким подходом были не согласны, но им приходилось с этим мириться. В результате на свет появлялись такие документы, как, например, приказ Верховного командования вермахта № 004870/42 от 16 декабря 1942 года по борьбе с партизанами, который гласил:

С начала 1943 года в тылу группы армий «Север» вновь стало наблюдаться оживление партизанского движения. При этом отсутствие сплошного фронта у 16-й армии вермахта возле населенного пункта Локня, где войска располагались только в отдельных опорных пунктах, позволяло партизанам беспрепятственно и зачастую незаметно пересекать немецкую линию обороны, в результате чего нескольким партизанским бригадам удалось просочиться в германский тыл. Однако для изменения ситуации имевшимся здесь охранным войскам тоже не хватало сил.

В зимние месяцы 1941/42 года многие партизанские отряды оборудовали себе зимние лагеря возле озера Полисто. К ним примкнуло немало отбившихся от своих частей и вырвавшихся из окружения советских солдат. Проведенная же против этого сосредоточения в начале декабря 1941 года командующим 584-м армейским тыловым районом антипартизанская операция силами различных немецких войсковых частей, не имевших еще достаточного опыта, ожидаемого результата не принесла и не смогла предотвратить отход большинства партизан в южном направлении в заболоченные районы. А поскольку задействованные в этом мероприятии боевые части в спешном порядке вновь потребовались на фронте, то о создании там стационарных баз нечего было и думать.

После возложения ответственности за уничтожение партизан на командующего 584-м армейским тыловым районом весной 1942 года в ходе крупной антипартизанской операции область до линии долин рек Городянка и Шелонь, а также озерного дефиле в сторону деревни Марино была очищена и стала считаться надежной. Правда, в июне 1942 года на запад пробились три партизанские бригады, но в лесном массиве западнее деревни Вышегород им пришлось принять бой, в ходе которого они были рассеяны. При этом небольшая часть этих бригад вернулась к озеру Полисто, а остальные партизаны, скорее всего из 3-й и 4-й бригад, закрепились возле озера Радиловское, оседлав дорогу от Пскова на Лугу.

Вернувшиеся же к озеру Полисто партизанские отряды в ходе крупной антипартизанской операции в августе 1942 года были полностью уничтожены (см. дневник, приведенный в приложении № 7). После этого данную область стало охранять несколько немецких опорных пунктов, а поселения в прилегающих к ней районах, чтобы воспрепятствовать новому закреплению в них партизанских отрядов, специальные команды сожгли.

Одновременно было эвакуировано население деревень, лежавших восточнее реки Городянка, что тоже препятствовало действиям партизан в данном районе. Тем не менее вскоре большой урон немецким коммуникациям стал наносить новый партизанский центр возле озера Радиловское.

Уже ранней зимой 1942/43 года сильные партизанские отряды проникли в тыл 16-й армии севернее города Холм и объединились с партизанскими бригадами, продвинувшимися с озера Радиловское на юго-восток. Усилившись за счет прибившихся к ним и набранных по ходу движения местных жителей, партизаны образовали вдоль западной границы армейского тылового района несколько опорных пунктов в селах, но в ходе последовавших вслед за этим различных антипартизанских операций были уничтожены.

После этого армейский тыловой район стал охраняться четырьмя возведенными западнее железнодорожной линии Дно – Локня немецкими опорными пунктами, откуда начали снаряжаться усиленные патрули и истребительные команды. Тем не менее налеты партизанских отрядов на жидкую железнодорожную сеть, пролегавшую на территории армейского тылового района, продолжались. При этом больше всего подвергались разрушениям главная магистраль Псков – Дно, а также трассы Дно – Тулебля, Дно – Сольцы и Дно – Массава. Однако наиболее опасным считался отрезок дороги между станциями Сосынье и Подсевы.

Присутствие партизанских отрядов сильно сказывалось на поведении населения. При этом деревни, которые все еще продолжали сдавать предписанные немецкими властями налоги, подвергались жестоким карательным акциям партизан. А поскольку партизанские бригады забрали всех молодых и работоспособных мужчин, то недостаток в рабочей силе стал заметно сказываться на качестве проведения полевых работ.

В районах же, в которых образовались новые сосредоточения партизан, осуществление любой административной работы вскоре стало невозможным – связь комендатур с назначенными старостами постоянно прерывалась, а экономические руководители могли оставаться там лишь после карательных мероприятий, да и то ненадолго. Об этом прямо говорилось, в частности, в донесении квартирмейстеру 16-й армии № 325/43 от 16 мая 1943 года (NOKW 2402) и в приказе № 286/42 командующего 16-й армией от 20 марта 1942 года о проведении операции № 3 по очищению от партизан области южнее реки Шелонь и сожжении в ней всех деревень (NOKW 3380).

В целом же изменение подобной ситуации в некоторой степени удавалось исправить только при занятии этих областей усиленными войсковыми частями. Причем их экономическое использование оказывалось возможным только в непосредственной близости от немецких опорных пунктов. Большую заботу причиняла также необходимость постоянной защиты немногочисленных железнодорожных линий, с выводом из строя которых могло полностью нарушиться снабжение частей 16-й армии.

Для получения более ясного представления об отношении населения к партизанам в январе 1943 года была создана смешанная немецко-русская полицейская часть, личный состав которой в разведывательных целях переодели в одежду, принятую у партизан. При этом операцию силами одиннадцати немецких полицейских охранной полиции и сорока русских полицаев под руководством гауптштурмфюрера СС провели в украинском селе Студенок в районе Путивля.

Неожиданности начались уже при выступлении этого отряда – оказалось, что на обычно пустынных дорогах при движении по ним немецких команд на самом деле царило большое оживление. Женщины же и девушки, стоя возле дверей своих жилищ, приветствовали лжепартизан криками: «Наши!» Их, как братьев, немедленно принимались угощать хлебом, молоком и самогоном, снабжая значительными запасами продовольствия «на дорогу» и предоставляя самых лучших лошадей.

Одна женщина даже начала громко причитать, что ее муж, желавший присоединиться к партизанам, убежал, приняв солдат отряда за венгров. Вместо своего супруга она предложила «партизанам» забрать с собой хотя бы коня. А одна 23-летняя девушка предложила свои услуги, объяснив, что поступить так ее убедили последние прочитанные ею листовки. С винтовкой в руках она обошла все село, собирая в домах вещи для «партизан». Позже девушка заявила, что была горда хотя бы на два часа почувствовать себя настоящей партизанкой.

Другие женщины жаловались, что партизаны принимают в свои ряды только молодых и красивых, тогда как они тоже желали бы отправиться в путь вместе с отрядом, чтобы хотя бы готовить для его бойцов пищу. Один же 58-летний мужчина (председатель местной коммунистической ячейки) при появлении отряда источал неподдельную радость и изъявил готовность немедленно указать на дружественных по отношению к немцам односельчан и выдать укрытие полицаев, спрятавшихся в нем при появлении отряда. Другой же грозил перебить немцев топором, так как они вконец измучили его своими поборами. При этом, осеняя себя крестом, жители высказывали пожелание скорейшего возвращения советской власти.

Тем не менее нашлись и такие, которые были против этого. Один 56-летний крестьянин на вопрос, есть ли у него портрет Гитлера, ответил отрицательно, но изъявил желание срочно такой заполучить. Другой же 60-летний мужчина открыто заявил: «Вы мучили нас на протяжении двадцати четырех лет, и вот вы снова здесь!»

Согласно донесению начальнику германской полиции безопасности и СД № 48 от 2 апреля 1943 года (NO 5163), через два часа 43 человека из этого села были незаметно арестованы, 12 из которых после соответствующего поучения и предупреждения отпустили. Затем в село прибыла полицейская зондеркоманда и проверила наличие местных жителей согласно поименным спискам, а в конце специально привлеченный для этого агитотряд провел в селе пропагандистскую акцию.

Данная операция отчетливо показала настроения населения, характерные для этого края, однако все еще оставались сомнения в том, насколько адекватно они отражали отношение местных жителей к партизанам в других местах. Ведь результаты подобного же мероприятия, проведенного в том же году в ином месте, давали несколько иную картину. Правда, истребительная команда севернее Могилева действовала на свой страх и риск без соответствующего одобрения командования армии.

40 рядовых и унтер-офицеров одной истребительной группы, переодевшись под партизан, в вечерних сумерках ворвались в село Чеченево, с тем чтобы затем занять деревню Рясно. С атрибутами, характерными для партизан, истребительная группа захватила эти деревни. Внезапно на рассвете показался чужой конный отряд, но часовой выстрелил слишком рано. Один наездник упал, но другой дал очередь из автомата и вместе со своими спутниками немедленно скрылся в чаще леса. Когда солдаты стали обыскивать тело подстреленного ими партизана, они были крайне удивлены – это оказалась весьма миловидная девушка…

После обеда в деревню прибыли запоздалые сани с четырьмя обвешанными с головы до ног оружием русскими. На южном выезде из населенного пункта они повстречали сани одного унтер-офицера. Завязался разговор, причем своеобразный выговор унтер-офицера не смутил партизан, поскольку с немцами сражалось немало представителей других народов. Наконец один из партизан попросил унтер-офицера показать ему свой немецкий автомат, поинтересовавшись, как он к нему попал и как функционирует. На это унтер-офицер под видом демонстрации своего оружия вскинул автомат и одной очередью уложил всех четверых партизан.

Еще больше, чем в зоне ответственности группы армий «Север», немецким фронтовым частям угрожали сосредоточения партизан в тылу группы армий «Центр». К началу 1942 года здесь образовались строго организованные партизанские соединения, наряду с которыми немецким коммуникациям постоянно угрожало множество других активных небольших отрядов.

Уже летом 1943 года стало ясно, что в тылу группы армий «Центр» образовалось несколько широких коридоров из районов, в которых единовластными хозяевами были партизаны. Эти коридоры тянулись в западном направлении вплоть до Днепра и даже дальше и в случае прорыва немецкого фронта могли быть использованы частями Красной армии как пути продвижения, свободные от противника. Поэтому главной целью командующего группой армий в борьбе с партизанами являлось выбивание из образовавшейся цепи партизанских областей одного района за другим. И этой задаче служили все проведенные на данной территории антипартизанские операции. То, какую серьезную опасность представляли собой партизанские зоны, очень хорошо проявилось во время летнего наступления Красной армии в 1943 году.

Одним из самых активных крупных партизанских отрядов в зоне ответственности группы армий «Центр» являлся партизанский полк под командованием С. В. Гришина, одно время остававшийся здесь после отхода других партизанских соединений на запад. Возникший еще осенью 1941 года под Смоленском в районе Дорогобуж – Ярцево при взаимодействии с кавалерийскими частями советского генерала П. А. Белова, он набрался большого боевого опыта.

После же нанесения поражения остаткам боевой группы П. А. Белова во время операции «Ганновер» и прежде всего в ходе мероприятия «Болотный цветок» летом 1942 года отряд отошел в район, лежавший западнее Смоленска, и был там переформирован в полк под названием «Тринадцать», командовать которым поручили С. В. Гришину вместе с комиссаром И. А. Стрелковым. После этого полк неоднократно пересекал тылы группы армий «Центр» как с юга на север, так и с севера на юг. После некоторого отдыха в лесном массиве урочища Мамаевка под Почепом полк направился на запад, но был остановлен немецкими охранными войсками, сильно потрепан и вытеснен из тыловой зоны группы армий «Центр» в южном направлении.

До конца 1942 года активность этого полка была направлена преимущественно на деревни и немецкие опорные пункты в районе Витебска. При этом партизаны неоднократно подрывали железнодорожные линии Полоцк – Витебск и Витебск – Смоленск. Поэтому командующий тыловым районом группы армий «Центр» генерал фон Шенкендорф постоянно требовал в особенности от командования 286-й охранной дивизии предпринимать непрерывные операции против этого партизанского соединения. Однако, несмотря на то что при проведении антипартизанских действий части охранной дивизии усиливались фронтовыми подразделениями, имеющимися резервами и восточными батальонами, благодаря умелому руководству и большой маневренности полка, все они заканчивались неудачей. При этом из-за сильных симпатий населения к С. В. Гришину сохранять в тайне от партизан подготовительные мероприятия к осуществлению операций не получалось. В результате С. В. Гришину постоянно удавалось прорывать кольцо окружения в слабых местах.

Тем не менее непрерывные удары и преследования все же привели к тому, что в конце 1942 года С. В. Гришин был вынужден разделить свой полк и оставить в районе южнее Смоленска наиболее слабую половину. Вторая же, более сильная часть его соединения отошла назад в партизанскую зону возле населенного пункта Почеп и в начале 1943 года была окружена там войсками 221-й охранной, 11-й танковой и 1-й пехотной дивизий. Однако и здесь успеха добиться не удалось – были уничтожены только лагеря, брошенные партизанами.

В январе 1943 года это соединение вновь заявило о себе, перейдя через реку Ипуть и атаковав хорошо вооруженными сильными отрядами опорные пункты 221-й охранной дивизии вдоль железнодорожной линии Сураж – Климовичи. Немецкие опорные пункты держались до последнего, однако слабым звеном оказались подразделения незадолго до этого переброшенного из Дании 930-го гренадерского полка, в результате чего партизанам удалось прорваться на запад.

Они собрались в районе села Гордеевка западнее железнодорожной линии Сураж – станция Климовичи и начали пополнять свои ряды за счет обескураженного населения. По сообщениям местных жителей, в то время отряд характеризовался высоким уровнем дисциплины и состоял из шести батальонов, двух отрядов, штабной роты, разведывательного подразделения, отдела НКВД и других специальных служб. В соответствии с характером своего командира партизаны отличались упорством в бою, пленных они не брали, а неподчинение немедленно каралось смертью.

Еще в январе 1943 года командир 221-й охранной дивизии, штаб которой находился в Гомеле, решил провести операцию против соединения С. В. Гришина силами частей, специально оснащенных для ведения боя в условиях зимы. Ее задачей являлось вытеснение полка с территории, находившейся в тылу зоны ответственности группы армий.

После упорного преследования подвижный усиленный особый батальон охранной дивизии навязал бой соединению С. В. Гришина восточнее населенного пункта Ветка. И хотя немецкий передовой отряд попал в партизанскую ловушку, партизан все же удалось заставить отойти в южном направлении. Чтобы преградить им путь при взаимодействии с опорными пунктами вдоль железнодорожной линии, шедшей от Гомеля к Добрушу и Новозыбкову, и при помощи всех имевшихся в наличии солдат тыловых служб был создан специальный заслон. Тем не менее полк, прихватив всех раненых, смог пробиться на юг, и его обнаружили в заболоченном районе южнее деревни Слинки через доверенных лиц лишь через несколько недель.

Немедленно организованная антипартизанская операция с подключением к ней находившегося в Гомеле парашютно-десантного полка позволила вытеснить полк из этого убежища и в конечном итоге вообще с территории, находившейся в зоне ответственности группы армий «Центр». При этом партизаны были вынуждены даже бросить не только значительное количество своего снаряжения, но и оставить раненых и больных, после чего партизанский полк длительное время не давал о себе знать.

Его остатки вновь заявили о себе вместе с отрядом, находившимся в районе между реками Днепр и Сож, лишь в августе 1943 года. Причем проснувшаяся активность выразилась в осуществлении целой серии подрывов полотна железной дороги на участке Рогачев – Быков – Могилев, а также в возраставших нападениях на немецкие гарнизоны по всей области между Могилевом и Бобруйском.

Через доверенных лиц удалось установить, что база вновь окрепшего и хорошо оснащенного полка находилась в заболоченной районе северо-восточнее Бобруйска. После этого назначенный после смерти генерала фон Шенкендорфа командующим тыловым районом группы армий «Центр» генерал горнострелковых войск фон Кюблер приказал командирам 286-й охранной дивизии, располагавшейся в Орше, а также 203-й охранной дивизии в Бобруйске провести анти-партизанскую операцию с задачей окончательной ликвидации данного соединения.

В ходе организованной командующим полицейскими войсками операции, в которой приняли участие от 12 000 до 15 000 человек, партизанский полк удалось окружить, но уничтожить его не получилось. Дело заключалось в том, что командование полка оказалось хорошо осведомлено о намерениях немецкого руководства. К тому же положение осложнялось труднопроходимой местностью, не позволившей создать сплошное кольцо окружения. Крупные подразделения партизан прорвались и переправились на западный берег Днепра, а мелкие группы «растворились» на местности.

Севернее города Пропойск[161] в заболоченной местности у реки Проня С. В. Гришину удалось вновь собрать в единое целое остатки своего войска. А уже в сентябре туда прибыли партизаны, вырвавшиеся из окружения в ходе антипартизанской операции, проведенной немецкими охранными силами западнее Днепра, в результате чего полк был восстановлен.

Тогда, применяя различные обманные маневры, включая бомбардировки свободных от партизан районов западнее реки Проня, и при соблюдении строжайшей тайны, командованию 221-й охранной дивизии совместно с приданными ей двумя усиленными полками удалось взять партизанский полк в кольцо окружения. Серьезность сложившегося положения для его соединения С. В. Гришин осознал слишком поздно, однако он все же смог прорваться с частью своего полка именно в том месте, где была сосредоточена наибольшая немецкая огневая мощь. Ведь использовавшийся там легкий зенитный артиллерийский дивизион оказался к анти-партизанской борьбе полностью не готовым и позволил себя в предрассветных сумерках захватить врасплох. В результате любимцу московского Центрального штаба партизанского движения С. В. Гришину, переправившись через Днепр, удалось ускользнуть, но у большей части его штаба это сделать не получилось, и соединение было окончательно разбито.

Непосредственно оценить происходившее и особенности применявшейся тактики позволяют материалы судебного разбирательства военного трибунала – так называемого «дела Котово» – в связке с донесениями о проводившихся весной 1943 года антипартизанских операциях в районе города Лепель.

Обвиняемым был один обер-лейтенант за поджог деревни Котово и казнь трех крестьян в ходе проводившейся разведки 22 и 23 мая 1943 года. В качестве первого свидетеля трибунал заслушал одного обер-фельдфебеля, который не стал защищать своего обер-лейтенанта, но манеру, с которой тот командовал боем, полностью оправдал. По показаниям обер-фельдфебеля, 22 мая 1943 года усиленная разведгруппа в составе 150 человек под командованием обер-лейтенанта выступила из населенного пункта Мурово с задачей провести разведку обнаруженного вблизи деревни Котово партизанского лагеря, который, как предполагалось, располагался примерно в 30 километрах от исходной точки.

Обер-фельдфебель показал: «Когда мы заняли деревню, мне стало ясно, что без потерь нам не обойтись. При появлении нашей группы местные жители попрятались в соседних лесах, но ночью некоторые из них, будучи партизанскими лазутчиками, вернулись в свои деревянные избы. Ранним утром они привели колодезный журавль в движение, что, скорее всего, послужило сигналом, вызвавшим минометный обстрел».

Группа обнаружила, что окружена невесть откуда взявшимися партизанами силами до 1000 человек, вооруженных тяжелыми минометами и десятью пулеметами. Чтобы дать возможность наиболее теснимым взводам оторваться от противника, было принято решение уменьшить плотность огня своих минометов и поджечь деревню в северной ее части. Это позволяло солдатам, используя дымовую завесу, отойти. «Иначе нам было не вырваться», – заявил обер-фельдфебель.

На основании таких показаний трибунал снял с обер-лейтенанта обвинение в поджоге и потребовал, чтобы тот объяснил причину убийства крестьян. Офицер совершенно спокойно поведал, что в течение десяти дней после ухода из Котово его мучило беспокойство о судьбе оставленных у врага семерых убитых и шести тяжелораненых солдат, ведь высокий темп движения при отходе смогли бы выдержать только легкораненые. Поэтому для прояснения того, что сталось с оставшимися, требовалось провести новую разведку.

Поход состоялся через десять дней. Когда группа достигла Котово, то сопротивления она не встретила, поскольку партизаны, как обычно, сменили район своей активности. Крестьяне же, собравшись в южной части населенного пункта, занимались подготовкой к восстановлению его северного края. Деревня жила своей обычной жизнью, осуществляя заготовки воды на рассвете и подавая сигналы колодезными журавлями крестьянам, которые, взвалив на плечи свои орудия труда, отправились на работы в поля.

Подгоняя своих коней, разведгруппа на полном скаку въехала в деревню и выставила по часовому у каждой избы. Вход и выход из домов был запрещен. Крестьяне на полях бросились в леса, а женщины и девушки ударились в плач. Солдаты же вернулись для того, чтобы похоронить своих убитых, забрать раненых или узнать о месте их нахождения. Однако деревня хранила молчание.

– Раненые? Партизаны? – удивлялись местные жители. – Ничего не видели! Ничего не слышали! Убитые? Ах да, их похоронили крестьяне из другой деревни.

– Какие крестьяне? Откуда?

– Да оттуда…

– Откуда «оттуда»?

– Далеко, очень далеко отсюда!

– Кто хоронил? Когда? Где?

В ответ жители делали вид, что ничего не знают. И чем резче становились вопросы, тем уклончивее были ответы. Деревня замкнулась в испуганном молчании. Напрасно переводчик старался разговорить крестьян – они все забыли. Позабыли даже те пятьсот слов, составлявших их лексикон.

Дальнейшие события обер-лейтенант описал со всеми подробностями. Всех способных носить оружие мужчин согнали в одну хижину. Обер-лейтенант сидел за столом, а рядом с ним стоял переводчик. Крестьян подводили к ним по одному, и переводчик задавал один и тот же вопрос:

– Скажи, где похоронены солдаты?

– Я не знаю! – ответил первый крестьянин.

Тогда крестьянина вывели наружу, и один унтер-офицер застрелил его.

Судьи уточнили у обер-фельдфебеля, знали ли крестьяне, что от их ответов зависит их жизнь?

– Конечно, – заявил обер-фельдфебель.

И все стало ясно – первые три крестьянина не захотели отвечать и были расстреляны. Зато четвертый сразу же показал место захоронения. Оно находилось в лесу в пяти минутах ходьбы от деревни. В могиле были обнаружены тринадцать тел – семерых их товарищей, павших во время боя, и останки шестерых раненых, попавших в руки врага. У двоих трупов отсутствовали головы, а у многих не хватало нижних челюстей, выбитых топором из-за золотых коронок. Двух раненых партизаны закололи штыками, а у еще одного ножами вырезали внутренности.

Защитник попытался обратить внимание процесса на первопричины происшедшего, указав при этом, что речь идет не о представителях западных народов, а о русских, которые первыми начали применять подобное зверство и вероломство при ведении войны. Он заявил, что советское правительство даже гордится подобными акциями, которые партизаны совершили в данном случае, стремясь нарочитым выставлением напоказ творимых ими ужасов посеять среди населения страх, чтобы держать народ в повиновении.

Обер-лейтенанта оправдали.

Не приходится удивляться, что в условиях ведения войны, выходивших за пределы человеческих возможностей, у сражавшихся сторон при чрезмерном напряжении их сил господствовало глубокое чувство ненависти и мести. При этом настораживает и даже пугает осознание того, с какой легкостью и быстротой якобы цивилизованные в ходе прогресса и развития науки люди теряли нравственные ориентиры в своих поступках и вновь впадали в состояние, характерное для варварских времен, когда уничтожение, разрушение и неизмеримое горе переставали восприниматься как зло.

По воле Гитлера и в не меньшей степени его противников результатом войны должно было стать полное уничтожение одной из сторон. Об этом, в частности, фюрер заявил в своем приказе от 18 октября 1942 года, а И. В. Сталин, ставший с января 1943 года Верховным главнокомандующим Красной армии, в приказе № 195 от 1 мая 1943 года. Поэтому боевые действия были направлены на то, чтобы превратить занятые противником территории в пустыню, разрушив все условия, пригодные для жизни.

С момента, когда антипартизанские мероприятия перешли в ведение СС, проводимые операции стали приобретать все более ярко выраженное стремление к устранению любых сопротивлявшихся элементов, мешавших достижению Германией своих целей. Так, на процессе над нацистскими преступниками бывший начальник штаба 4-й танковой армии вермахта генерал танковых войск Ганс Реттигер 8 декабря 1945 года под присягой заявил: «Я только сейчас понял, что жесткое осуществление борьбы с бандитами было предопределено высшими инстанциями, когда армии приходилось заниматься искоренением евреев и ненадежных элементов» (PS 3713). В таком же духе высказался 1 декабря 1945 года и бывший начальник оперативного отдела Генерального штаба сухопутных сил генерал-лейтенант Адольф Хойзингер (PS 3717).

Только осознание устремлений высшего руководства Германии позволяет понять, почему некоторые антипартизанские операции летом 1943 года проводились именно в такой манере, в какой они были осуществлены.

Свидетельством такого стремления ко всеобщему уничтожению может служить антипартизанская операция, проводившаяся под кодовым наименованием «Котбус» с середины мая по 21 июня 1943 года в районе населенных пунктов Борисов и Лепель. Целью данного крупного мероприятия, осуществлявшегося под руководством бригаденфюрера СС и генерал-майора полиции Курта фон Готтберга и в котором приняли участие немецкие части, а также местные добровольческие формирования общей численностью в 16 662 человека, являлось уничтожение так называемой «Партизанской республики» возле озера Палик, а также дислоцировавшихся там партизанских бригад и отрядов, усиленных советскими десантными частями.

Причем совершенные во время этой операции зверства немецкое руководство пыталось объяснить и оправдать фанатичным участием в боях местных жителей. Неслыханное ожесточение схваток с противником и невозможность отличить сражающееся население от мирного вскоре стали причиной поголовного уничтожения людей в районе боевых действий. К тому же постоянно проводившееся партизанами минирование дорог, находившихся в тылу принимавших участие в операции войск, заставляло немецкое командование прогонять по заминированным шоссе и проселкам толпы местных жителей, в результате чего, согласно донесению командира минской группы по борьбе с партизанами в командный штаб рейхсфюрера СС от 23 июня 1943 года, по самым грубым оценкам, «на воздух взлетело» от 2000 до 3000 сельчан (NO 2608).

Трудно себе представить те неописуемые по своей жестокости сцены, которые происходили в ходе карательных экспедиций против партизан. О них свидетельствует отчет руководителя отдела пропаганды в Минске Лауха, лично участвовавшего в антипартизанской операции. Документ содержал описание свиней, бегавших с частями человеческих тел в зубах, и тому подобное. Он заканчивался заключением: «Нельзя сказать, что такое приносило нам пользу» (NO 3028).

Не случайно даже генеральный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе препроводил сей отчет Розенбергу со следующими словами:

«В сообщении изложена разгадка, по каким причинам, даже после проведения крупных антипартизанских операций, число партизан не уменьшается, а увеличивается; по каким причинам снабжение фронта продовольствием из районов, прочесанных этими боевыми группами, скорее сокращается, чем возрастает… Пропаганда после таких акций, которые заканчиваются массовым расстрелом всего населения, полностью бесцельна».

Рейхскомиссар рейхскомиссариата Остланд Генрих Лозе в одном из своих писем Розенбергу, найденном в архиве рейхскомиссариата за номером учетной записи 3628/43 от 18 июня 1943 года, тоже сообщал об «ужаснейших, трудно вообразимых вещах», которые происходили во время этих операций и спрашивал: «Что против этого Катынь?[162] Запереть мужчин, женщин и детей в амбаре и поджечь его, – отмечал он, – не является методом борьбы против партизан, даже в том случае, если есть желание истребить все население» (NO 2607).

В таком же духе высказался и генеральный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе, который в отношении операции «Котбус» заметил, что, хотя в ходе нее, согласно сообщениям командиров, было убито 13 000 партизан, захваченными оказались всего лишь 950 винтовок. Элементарные расчеты показывают, отметил он, что убитые в 90 процентов случаев были безоружны (LU 1, 42g).

Даже если принять во внимание состояние постоянной нервозности в условиях грозящей опасности и моральную неустойчивость некоторых добровольческих восточных формирований, в особенности состоявшего из бывших уголовников батальона особого назначения СС Дирлевангера, то и в этом случае здравомыслящему человеку трудно понять, как мог высший офицер вермахта, основываясь только на показаниях пленных о том, что партизанам было приказано, переодевшись в гражданскую одежду, смешиваться с мирным населением, отдать приказ сжигать деревни и беспощадно расстреливать население. Поэтому заверения в отчете о прошедших событиях о том, что начавшаяся сразу же после обратного взятия под немецкий контроль населенных пунктов пропагандистская деятельность среди населения привела к хорошим результатам, звучит как насмешка. Ведь на самом деле после случившегося любые многообещающие слова немецкого командования становились бессмысленными.

Необходимость решения партизанского вопроса заставила немецкое командование произвести некоторую корректировку в своих приказах, и пойманным партизанам было гарантировано обращение с ними как с военнопленными. Однако оставался открытым вопрос о том, как следует обращаться с опознанными партизанскими сообщниками и людьми, подозреваемыми в пособничестве партизанам.

За его решение еще в январе 1943 года взялись инстанции СС. По решению Гиммлера, содержавшемуся в его указаниях по борьбе с бандами от 6 января 1943 года (NO 2507), их надлежало собирать и отправлять в концлагерь на окраине Люблина (Майданек) или в Аушвиц (Освенцим). При этом в лагерь под Люблином подлежали отправке дети и подростки.

На основании расовой и политической селекции ценные в расовом отношении мальчики и девочки должны были направляться на учебу для подмастерьев на лагерные фабрики и экономические предприятия. Наряду с получением минимального количества уроков и ремесленных навыков подростки должны были воспитываться в духе безоговорочного повиновения и почтительного отношения к своим немецким мастерам. При этом Гиммлер решил проводить подобную акцию под девизом: «Население должно видеть, что мы щадим ни в чем не повинных детей даже во время войны с бандами». С тех пор он стал проявлять необычайный интерес к этому вопросу и требовать ежемесячные отчеты о том, как осуществляется процесс воспитания, питание и размещение этих детей.

Поскольку возведение «молодежного лагеря» внутри концлагеря под Люблином оказалось делом не быстрым, то СС стало предлагать различные другие решения проблемы, начиная от перевода детей в КЦ Литцманштадт под Лодзью и кончая созданием особого лагеря для партизанских жен и детей вблизи деревни Травники под Люблином, на чем, в частности, настаивала СД. После того как на территории рейха идею быстро реализовать не удалось, СС начало переселять в восточных областях этих женщин и маленьких детей в деревни на краю партизанских зон. Согласно донесению департаменту экономики и управления СС от 25 января 1943 года, речь шла о 266 детей в возрасте до двух лет, 457 мальчиках и 549 девочках в возрасте от двух до пяти лет, 1253 мальчиках и 1210 девочках от шести до четырнадцати лет, то есть в общей сложности о 1818 мальчиках и 1917 девочках (LU 42y). При этом женщины должны были питаться за счет огородов и продажи сплетенных ими корзин.

Другая же часть партизанских жен и детей была размещена на украинских государственных усадьбах, а тех, которым там места не хватало, предусматривалось разместить в лагере возле украинского села Константинов, строительство которого запланировали как раз в январе 1943 года. Как следует из одного донесения от 22 сентября 1943 года, возведение этого лагеря должно было вскоре начаться «в соответствии с планом». А пока, согласно сводке 3-го административно-хозяйственного управления № 198/43 от 13 июля 1943 года, вопрос решался иначе.

В этом документе со ссылкой на донесение начальника полиции безопасности и СД в рейхскомиссариате Остланд от 9 июня 1943 года докладывалось, что во время антипартизанской операции «Зимнее волшебство» было эвакуировано 1000 детей. Их отделили от родителей и некоторых разместили в детских домах в Риге и Литве. А тех, которые там не поместились, временно передали на попечение русским семьям. «Однако, – подчеркивалось в документе, – это влечет за собой усиление русского меньшинства в Латвии и воспитание детей в русском духе» (NO 2513).

Неутешительное положение немецкой администрации в оккупированных восточных областях характеризует донесение рейхскомиссара Украины Э. Коха Розенбергу от 25 июня 1943 года. И хотя в нем отражалась ситуация только на находившейся в его ведении Украине, сложившиеся в ней отношения с населением являлись характерными и для других восточных земель.

Согласно донесению Э. Коха, в генеральных округах рейхскомиссариата Украина Луцк и Житомир преимущественно хозяйничали партизаны. Отсутствовало германское управление и территориями вдоль железнодорожных линий Брест – Пинск – Лунинец – Сарны, а также Сарны – Ковель – Брест на Волыни. Граничившую с этой территорией на севере область тоже нельзя было считать как немецкую. В южной же части генерального округа Житомир германские администрации действовали только в городах Сарны и Костополь, а на севере того же округа на территории, занимавшей площадь в 15 000 квадратных километров, немцы удерживали лишь города Петриков, Мозырь, Речица, Брагин, Овруч и Олевск. Полномочия оккупационной администрации и немецкого областного комиссара распространялись там только на несколько километров от границы городов, а на остальной территории была установлена советская власть.

При этом если генеральный округ Житомир контролировали советские партизаны, то южная часть Волыни находилась под управлением украинских националистов, так называемых «зеленых», штаб которых располагался в районе между городами Сарны и Костополь.

Советскими партизанами командовали испытанные в боях и специально подготовленные к ведению войны партизанскими методами офицеры, рекрутировавшие бойцов из местных жителей и обучавших их в партизанских лагерях. Как и перебежавшие к ним казаки, ополченцы, а также русские добровольцы из немецких вспомогательных частей, подавляющая часть остальных партизан совершала свои операции в немецкой форме. Причем все они были отлично оснащены, имея на вооружении не только легкие и тяжелые минометы, но и противотанковые и зенитные пушки. В отдельные дни к ним регулярно прилетали самолеты, и можно сказать, что между «партизанскими республиками» и советским тылом был установлен настоящий воздушный мост.

В ходе операции против гарнизона города Брагин, в которой участвовали 535 бойцов отряда А. Ф. Федорова, 650 человек из отрядов С. А. Ковпака и 125 партизан из группировки А. С. Шушпанова, было впервые отработано взаимодействие и объединение с отрядами С. А. Ковпака. Одновременно партизанское соединение А. Н. Сабурова атаковало немецкие полицейские и армейские гарнизоны в населенных пунктах Скрыгалов, Буйновичи, Лельчицы и Скородное, причем в двух последних гарнизоны были уничтожены до единого человека.

Руководителей украинских националистов тоже отличали умения и строгость. При этом не исключено, что оружием их снабжали тайные посредники из числа советских партизан. Во всяком случае, именно об этом докладывали органы СД. В частности, в донесении № 164 можно прочитать следующее: «Националисты, похоже, уступили дорогу советским партизанам, хотя последние и называют их «бандеровцами» и «бандитами» (NO 3399). Однако, скорее всего, такая оценка СД является ошибочной, поскольку последние зачастую сражались на немецкой стороне.

Наибольшая активность украинских националистов из отряда Тараса Бульбы – Боровца, периодически совершавших нападения на районы, лежавшие восточнее шоссе Ровно – Луцк, приходилась на генеральный округ Волынь – Подолия. Свои атаки они направляли на дороги, молокозаводы, зернохранилища и сеновалы, но в первую очередь против отвечавших за эксплуатацию украинских земель инстанций и их персонала. Атакам при поддержке минометного огня подвергались даже хорошо охраняемые совхозы.

При этом, согласно донесению из оккупированных восточных областей в командный штаб начальника полиции безопасности и СД № 53 от 7 мая 1943 года, захваченных в плен немецких солдат националисты зачастую отпускали, заявляя, что они борются только с «коричневыми эксплуататорами». Так, в прилагавшемся к донесению письме одного их предводителя, адресованном и доставленном окружному руководителю фон Цуману таким пленным, говорилось: «…Вы можете сжечь Украину, высосать соки из населения и грозить вашими танками. Но наша грудь прочнее ваших танков, а наша гордость сильнее вашего гестапо. Мы знаем, что вы пришли разрушить Украину и убить украинцев! За это вы заплатите своей кровью!» (NO 5159).

В связи с этим нельзя не отметить, что на территории рейхскомиссариата Украина в вопросе обеспечения безопасности имелось немало проблем. Приказом от 11 ноября 1942 года эти вопросы были возложены на полицию, а армии отводилась роль по охране железнодорожных линий, магистральных дорог и военных объектов.

При такой постановке вопроса вермахт с большой неохотой снимал с охраняемых объектов войска для их участия в полицейских мероприятиях. Однако недостаток в полицейских силах был настолько большим, что ожидать от них успешных операций против партизанских соединений не приходилось. Придаваемые же полиции венгерские вспомогательные войска оказывали ей весьма слабую поддержку.

Такая слабость полиции не могла укрыться от населения, а Э. Кох в своем донесении в качестве доказательства ее бессилия привел случай, который произошел в феврале 1943 года, когда партизанское соединение, скорее всего А. Н. Сабурова, численностью примерно в 1000 человек переправилось через Днепр, пересекло восточную часть генерального округа Житомир, а затем, форсировав реку Уманка и пройдя мимо Винницы и Бердичева, ушло на север и, проследовав возле населенного пункта Коростышев через шоссе, идущее от Житомира на Киев, ушло в партизанский район С. А. Ковпака. А в марте того же года, придя из Волыни, генеральный округ Житомир пересекло еще одно крупное партизанское соединение, скорее всего под командованием А. Ф. Федорова. Оно пересекло шоссе Житомир – Коростышев и беспрепятственно проследовало в партизанскую зону в болотах Припяти. Причем, согласно донесению рейхскомиссара Украины Розенбергу № 378/43 от 25 июня 1943 года, во время этих передвижений полиция только и смогла, что перекрывать движение на дорогах, которые пересекали или по которым следовали партизаны (LU 1, 42 е/f).

Такое положение не только сильно затрудняло управление оккупированными территориями, но и заметно сковывало программу их эксплуатации. Э. Кох был даже вынужден признать, что в 1943 году после сбора урожая зерна он ожидает поставок на миллион тонн меньше запланированного. К этому областной комиссар генерального округа Волынь – Подолия Генрих Шене добавил, что в его округе значительная часть урожая 1942 года по-прежнему хранится на складах, но для вывоза немцами не доступна. В донесении № 2107/43 от 18 июня 1943 года, в котором обстановка в этом округе характеризуется им как близкая к восстанию, он пишет: «На Волыни нет ни одного района, который не был бы поражен партизанской заразой… Органы власти беспомощны. Ни полиция, ни армия не являются здесь хозяевами положения…» В конце же Г. Шене задал весьма примечательный вопрос: «Интересно, почему здесь все наши властные средства не работают?» (LU 1, 42 е/f).

Использование «фальшивых партизан» позволило немецким властям, как следует из донесений органов полиции, получить подлинную картину настроений населения в северной части Украины. Однако доклады об обстановке в Минске и о настроениях его жителей, а также других городов в оккупированных областях позволяют прийти только к общим выводам.

В городах, в отличие от сельской местности, все немецкие мероприятия наталкивались на упорное сопротивление. Ведь здесь отсутствовали такие важные факторы, как широкие просторы и близость к источникам продуктов питания, предоставлявшие жителям совсем иные возможности. В столице Белоруссии, в частности, шла борьба между разнородными силами, стремившимися завоевать авторитет, расширить свое влияние и, в конце концов, заполучить власть. При этом националистические силы объединились вокруг организации Белорусская народная самопомощь[163]. Действовала там и подпольная коммунистическая партия, которая расширяла сеть своих партийных ячеек.

Если в первые месяцы войны минский подпольный обком имел возможность работать только в прилегающей к городу местности, то в марте 1942 года, согласно донесениям германской полиции, в Минске возник уже непосредственно городской комитет коммунистической партии, состоявший из семи человек. Первоначально он стремился создать сеть коммунистических ячеек на городских предприятиях, одновременно занимаясь вербовкой, а также направлением в партизанские отряды Белоруссии людей, готовых к сопротивлению немцам.

С мая по сентябрь 1942 года этому нелегальному городскому комитету партии удалось создать подпольные партийные организации и группы сопротивления на таких предприятиях, как Минский вагоноремонтный завод имени А. Ф. Мясникова, заводы «Большевик», «Красная Заря», «Беларусь», на предприятии по производству радиоаппаратуры, хлебозаводе «Автомат», на обувной фабрике, ТЭЦ-2, лесокомбинате и в инфекционной больнице. Однако в октябре 1942 года из-за предательства вся эта организация была почти полностью уничтожена.

Поэтому на будущее руководство подпольной коммунистической партии Белоруссии решило изменить построение нелегальных партийных организаций и вместо больших создать маленькие и строго законспирированные партийные ячейки, контакты между которыми планировалось осуществлять только через специальных уполномоченных. При этом за образец была взята организационная схема построения минских партизанских организаций, которая, согласно донесению органов службы безопасности № 2 в командный штаб начальника полиции безопасности и СД от 8 мая 1942 года, была уже вскрыта.

Руководителей организаций стали назначать из числа ушедших в Минске в подполье офицеров Красной армии. Еще в августе – сентябре 1941 года инженер-нефтяник И. П. Казинец[164], будучи офицером запаса, попытался собрать людей, пригодных к партизанской деятельности. В результате к середине марта 1942 года в Минске возникла подпольная партийная организация и партизанское движение. Был создан партизанский комитет в составе семи человек, каждый из которых отвечал за конкретные задачи. Сам И. П. Казинец занимался вопросами снабжения партизан, еще один – пропагандой, а некто Роков – организацией диверсий в рамках тактических партизанских задач в Белоруссии. Кроме того, один член комитета был ответствен за деятельность минских партизан-железнодорожников, один – за решение специальных задач и еще один за вербовку партизан на минских предприятиях. Последний являлся одновременно членом Военного совета, в состав которого входил начальник штаба 13-й стрелковой дивизии капитан Белев, отвечавший за штабную работу в партизанской организации, а также заместитель Белева и офицер связи с минскими партизанами бывший командир танкового батальона капитан Антохин, участвовавший в свое время в качестве бригадного командира в войне в Испании.

Штаб минских партизан включал в себя 10 отделов:

• Экономический, отвечавший за вопросы снабжения и создание баз.

• Финансовый, занимавшийся финансированием партизанского движения и возглавлявшийся бывшим начальником финансового отделения 13-й стрелковой дивизии Чижиком.

• Политический и пропагандистский, отвечавший за вопросы пропаганды среди населения и передачу новостей партизанам во главе с политкомиссаром в ранге генерал-майора Толкачевым.

• Командный, в ведении которого находилась курьерская связь и ликвидация ненадежных элементов. Руководил им военный техник Витбицкий, а исполнение ликвидаций осуществлялось по приказу Рокова.

• Информационный, занимавшийся прослушиванием новостей и их передачей в отдел пропаганды. Его возглавлял бывший начальник экономического отдела в НКВД Горица.

• Медицинский, отвечавший за привлечение врачей, а также добывание медикаментов и их передачу партизанам, в том числе во временные лазареты. Руководил им военврач 1-го ранга Ягорский.

• Кадровый, под руководством бывшего командира танковой роты капитана Фухакова (по кличке Колька), в ведении которого находилась вербовка и поставка бойцов, а также командиров для партизанских отрядов.

• Разведывательный отдел под руководством бывшего кадрового командира батальона капитана Никитина, проводивший разведку военных объектов.

• Оперативный, занимавшийся выработкой приказов партизанским отрядам, руководством тактического применения отдельных групп и решением особых задач, таких как разработка плана захвата Минска, подготовка восстания в городе при подходе частей Красной армии. Командовал отделом бывший руководитель телеграфного бюро в Минске артиллерийский капитан Иванов.

• Связи, занимавшийся приобретением радиоприемников и передатчиков.

В указанном выше донесении перечислялись и некоторые подробности деятельности данных партизанских отделов. В частности, отдел связи добывал на минском филиале предприятия «Телефункен» радиоаппаратуру, разобранную на отдельные детали, а подпольная типография набирала прослушанные новости и изготавливала для нужд партизан примерно 3000 листовок за один тираж. Кроме того, для населения печаталась газета «Новости с Советской Родины», содержавшая подробные выдержки из сводок Совинформбюро, а также актуальные новости, в частности о жизни в советском тылу, о происходящих в мире событиях, подобранных с таким расчетом, чтобы положительно воздействовать на моральное состояние людей, создавать впечатление о несокрушимой мощи Советского Союза и его союзников и предрекать поражение Германии. Печатная пропаганда направлялась и против германских призывов записываться на работы в Германии.

Агитация в интересах белорусских партизанских отрядов проводилась группами по 10–15 человек, когда информация передавалась от одного связника к другому. Причем расстояния между ними были относительно небольшими, а конечную точку доставки никто из них не знал.

Для установления связи между белорусскими партизанами и Центральным штабом партизанского движения советским командованием была сброшена группа парашютистов под командованием капитана Волкова. В его задачу входила разведка местонахождения центрального лагеря партизан в Белоруссии, поскольку информацией об этом к тому времени Москва не располагала. Причем Волков не должен был вступать в контакт с минским подпольем, но он это сделал, поскольку полагал, что такое позволит ему легче и быстрее получить информацию о дислокации белорусских партизан. Тогда Москва передала по радио, что ей требуется сначала признать минский комитет, если он сможет представить доказательства своих решительных успехов.

Для этого было спущено указание убить генерального комиссара Белоруссии В. Кубе. Данное распоряжение Волков передал в Минске Рокову, который это покушение подготовил – партизаны раздобыли яд и через завербованного связника передали его уборщице, работавшей на кухне у В. Кубе, с тем чтобы она подмешала его гауляйтеру в пищу. Однако акция оказалась невыполнимой, так как никто не знал, каким образом яд попадет именно В. Кубе, поскольку вся его челядь питалась из того же котла, что и он сам. В результате яд мог попасть кому-нибудь из русских рабочих, а это было недопустимо. Отраву пришлось уничтожить.

Второй план – расстрелять В. Кубе при выезде – из-за недостатка необходимой информации тоже пришлось забраковать. В конце концов, член партизанского комитета Роков подговорил взорвать здание полиции безопасности истопника, топившего в нем печи. При этом не исключено, что речь шла о Болеславе Беруте, будущем польском партийном и государственном деятеле и первом президенте Польской Народной Республики.

Взрывчатку запросили по радио у Москвы, и 22 сентября 1943 года в результате организованного партизанами покушения глава германской оккупационной власти был убит[165]. Взрывчатку подложила русская служанка, находившаяся у партизан на службе и которой В. Кубе полностью доверял. Причем от руки партизан погиб тот самый гауляйтер, который из-за своего мягкого отношения к минским евреям и без того впал в немилость у высших чинов партии и СС.

В связи с этим определенный интерес представляет протокольная запись, найденная в документах начальника полиции безопасности и СД в Белоруссии за номером 102/22 от 20 июля 1943 года. В ней, в частности, можно прочитать следующее: «Гауляйтер Кубе жалуется на ликвидацию работавших у него 70 евреев. В ответ начальник СД заявляет рейхсфюреру СС: „…Я подчеркиваю, что мне не понятно, почему немцы не могут прийти к единому мнению из-за каких-то там евреев…“ На это Кубе возразил, что подобное поведение недостойно немца и Германии Канта и Гете, подчеркнув: „Если репутация Германии во всем мире окажется подорванной, то в этом будем виноваты мы сами…“ (NO 4317).

Не менее интересна и жалоба за номером по журналу учета 2/43 от 25 июля 1943 года на В. Кубе «уполномоченному по борьбе с бандами на Востоке» обергруппенфюреру и генералу полиции и войск СС фон дем Бах-Зелевскому командира полиции безопасности и СД в Белоруссии оберштурмбаннфюрера СС доктора юридических наук Штрауха, приговоренного в апреле 1948 года к смертной казни через повешение. В ней, в частности, значится: «…Кубе показал себя полностью неспособным к выполнению административных и управленческих задач. В решении еврейского вопроса его поведение совершенно неприемлемо… Он не только жмет руки евреям, но и раздает еврейским детям леденцы» (NO 2262).

Следует также отметить, что все усилия германских оккупационных властей создать работоспособную администрацию из числа местных жителей постоянно оканчивались неудачей. Безрезультатными оказались и попытки сформировать белорусскую Центральную раду – все начинания с самого начала наталкивались на разногласия внутри различных немецких инстанций по кандидатурам, предлагаемым на руководящие должности. К тому же почти везде у немецкой администрации просматривалось отсутствие понимания конечных целей, вследствие чего ее деятельность отличалась непоследовательностью.

Обзорная карта Курской битвы и советского летнего наступления 1943 года

В результате она смогла опереться в своей работе на национальную Белорусскую раду доверия[166], расположившуюся в Минске, лишь в июне 1943 года. При этом наряду с этой Радой, представлявшей интересы националистических сил и к которой примыкало созданное по образцу гитлерюгенда белорусское молодежное движение[167], в городе действовали также подпольные группы коммунистической партии и комсомола. Причем их последователи заседали в органах управления и работали на промышленных предприятиях, на которых им неоднократно удавалось устраивать диверсии – уничтожать готовую продукцию и сырье, а также выводить из строя машины и агрегаты.

Представители рабочих советов открыто занимались вербовкой партизан, распространением советских оборонных облигаций и сбором пожертвований для жертв войны. Причем каждому, кто покупал облигации, они обещали продовольственную помощь со стороны партизан.

Диверсии на предприятиях общественного питания и подрывы административных зданий немецких властей стали в Минске почти повседневным явлением. К тому же затянувшийся продовольственный кризис преодолеть не удалось, и преобладающая часть горожан жила только за счет натурального обмена. Вдобавок в городе почти полностью замерла культурная жизнь. Поэтому не случайно в декабре 1942 года генеральный комиссар Белоруссии В. Кубе в своем донесении писал: «…Настроения широких масс населения можно охарактеризовать как если не на сто процентов негативные, то, по меньшей мере, холодные и равнодушные. На некоторых предприятиях, в особенности на хлебозаводе „Автомат“ и обувной фабрике, среди рабочих широко распространяется коммунистическое влияние…»

Поэтому в Минске, согласно донесению окружного комиссара белорусскому гауляйтеру № 503/43 от 29 июня 1943 года (LU 1,42 g), немецкие власти тоже проводили акции коллективного наказания без всякого разбора, что, по их мнению, должно было длительное время держать горожан в страхе. Когда в начале сентября 1943 года бойцы Сопротивления взорвали одно из административных зданий[168], СД без всякого разбора, не заботясь о перспективах поиска виновных, расстреляло всех жителей двух улиц, примыкавших к месту взрыва.

В результате царивший в Минске страх давил на каждого проживавшего в городе человека, независимо от того, был ли он немцем или русским. Так, один служащий «торгового общества „Восток“»[169] в своем письме из Минска от 5 августа 1943 года, приведенном в третьем томе «Истории Великой Отечественной войны», написал: «…Постоянно приходится иметь дело с партизанами, даже в Минске. В последние месяцы прямо на улице среди белого дня было застрелено немало немцев… Это стало здесь практически повседневным явлением».

Безнадежное положение русских жителей города Минск, как, впрочем, и других городов на оккупированных восточных территориях, нашло свое отражение в донесении 26/44 о настроениях населения немецкого агитационного отряда «Винета» министерству народного просвещения и рейхспропаганды, которое приводит уже упоминавшийся ранее Александр Даллин в своей книге «Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха в 1941–1945 годах», изданной в Дюссельдорфе в 1958 году. В этом донесении в качестве примера общественного мнения, полученного в ходе опроса местных жителей, излагаются следующие слова одного минского горожанина: «Если я останусь с немцами, то большевики, если они вернутся, меня расстреляют. То же, рано или поздно, даже в том случае, если они не вернутся, со мной сделают и немцы. Поэтому оставаться с немцами означает неминуемую смерть, а вот уход к партизанам дает возможность весьма вероятного спасения».

5 июля 1943 года в районе Орла и Курска вермахт начал свою последнюю стратегическую наступательную операцию в России. Целью этого наступления, проводившегося под кодовым наименованием «Цитадель», являлось окружение советских войск на Курском выступе фронта и ликвидация этого плацдарма Красной армии, который она могла использовать для своих дальнейших наступательных действий в западном и юго-западном направлениях, в том числе и на Украину. Одновременно это позволило бы немецкой армии захватить стратегически важный исходный район для осуществления дальнейших планов германского командования.

Кроме того, немецкое руководство ожидало от успеха в данной наступательной операции большого позитивного морального воздействия на немецкий народ и международное общественное мнение. Причем такого воздействия, которое позволило бы полностью и окончательно преодолеть последствия катастрофы под Сталинградом. Как заявил Гитлер в Мюнхене, эту битву ни в коем случае нельзя было проиграть, подчеркнув, что даже отвод войск на исходные позиции означал бы военное поражение.

В отличие от предыдущих наступательных операций германской армии немецкое командование при планировании наступления, похоже, не делало ставку на эффект неожиданности. Ведь одного лишь беглого взгляда противника на особое географическое положение Курского выступа было достаточно для того, чтобы прийти к выводу о том, что наступления в присущей вермахту манере нанесения удара двумя сходящимися клиньями следует ожидать именно здесь. К тому же дата наступления несколько раз переносилась, от чего чувствительно страдали возможности скрытого сосредоточения войск. В результате из-за предательства (не исключено, что в самой штаб-квартире фюрера) окончательные его сроки стали советскому Верховному командованию известны.

Такой неоднократный перенос сроков наступления дал советскому командованию достаточно времени, чтобы направить на разведку проводившегося сосредоточения немецких войск все имевшиеся возможности, и скоро ему удалось получить подробные сведения о готовящихся к операции германских частях и местах нанесения главных ударов. Об этом, в частности, свидетельствовало переданное 24 июля 1943 года по московскому радио и опубликованное 26 июля 1943 года в утреннем выпуске швейцарской газеты «Нойе цюрхер цайтунг» экстренное сообщение Министерства информации и печати СССР о праздничном приказе И. В. Сталина генералам К. К. Рокоссовскому, Н. Ф. Ватутину и М. М. Попову, в котором при подведении итогов успешного отражения немецкого летнего наступления были очень точно перечислены принимавшие в нем участие немецкие части.

О подготовке и самом ходе осуществления наступательной операции «Цитадель» на Курской дуге в последнее время издано немало подробных военно-исторических трудов. Поэтому в рамках данной книги будет вполне достаточно ограничиться показом боевых действий лишь грубыми штрихами.

Немецкое наступление осуществлялось двумя группами армий – северный наступательный клин составляла группа армий «Центр», которая наступала из района, располагавшегося южнее Орла и севернее Малоархангельска, в юго-восточном направлении и должна была соединиться восточнее Курска с головными частями действовавшей из района Белгорода в северном направлении группы армий «Юг». Для проведения же операции обе группы армий располагали отборными войсковыми соединениями, оснащенными самым современным вооружением. И в целом в ней Германия задействовала все имевшиеся в ее распоряжении наступательные силы.

В ожидании немецкого наступления советская армия создала в районе Курска самую крупную в своей истории группировку и оборудовала местность необычайно сильной и глубоко эшелонированной системой оборонительных сооружений, сосредоточив основные усилия обороны на цепи холмов на водоразделе рек Дон, Донец и Ока.

Сражение началось 5 июля постоянным вводом в бой свежих сил и достигло кульминации уже 6 и 7 июля 1943 года. При этом на северном участке Курского выступа немецкие танковые части вклинились в советскую оборону на глубину примерно 14 километров. Однако наступление 23-го армейского корпуса на Малоархангельск захлебнулось – прорвать русскую оборону ему не хватило сил.

9 июля наступление на северном крыле подошедшими сильными советскими резервами на оборонительном рубеже севернее села Ольховатка было и вовсе остановлено. Атака, предпринятая с 11 июля через поселок Змиевка на позиции Брянского фронта, которым командовал генерал-полковник М. М. Попов, попала под массированный заградительный огонь русской артиллерии, и войска залегли. А уже 15 июля началось контрнаступление М. М. Попова в направлении Орла, весьма эффективно поддержанное одновременным продвижением Центрального фронта под командованием генерал-полковника К. К. Рокоссовского на позиции немецкого атакующего клина, врезавшегося в русскую оборону в нескольких километрах южнее. В результате советские успехи в продвижении на Орел остановили немецкое наступление на северном фланге и потребовали привлечения подкреплений из боевого состава наступавшей группы армий «Юг».

На южном же участке наступавшим немецким войскам удалось добиться решающего прогресса и глубоко вклиниться в советскую оборону. При этом массированные танковые части Воронежского фронта под командованием генерала армии Н. Ф. Ватутина понесли чувствительные потери. 14 июля 1943 года 2-й танковый корпус СС достиг Прохоровки, а 48-й танковый корпус пробился к западной окраине города Обоянь. Однако о расширении прорыва непосредственно в северном направлении в силу мощных советских контратак нечего было и думать.

Поэтому немецкое командование видело решение исхода сражения в достижении второй стратегической задачи, а именно в нанесении поражения сильным советским оперативным резервам северо-восточнее Харькова мощными танковыми силами, придав их продвигавшимся на восток частям. Тем не менее из-за неудач на севере выступа, начиная с 19–20 июля, на южном фланге немецкий наступательный порыв тоже стал выдыхаться, а 22 июля немецкие части и вовсе начали отходить назад на исходные позиции. Здесь, в отличие от северной части выступа, после основательной перегруппировки частично сильно разбитых советских танковых частей контрудар Красной армии увенчался успехом.

Советское летнее наступление 1943 года началось 3 августа ударом пяти армий Воронежского фронта с обеих сторон города Белгород. По советским данным, в районе наступления было сосредоточено 230 орудий и 70 танков на каждый километр фронта. Позади атакующих дивизий в готовности к прорыву на юго-запад находились 1-я и 5-я гвардейские танковые армии, с тем чтобы решить оперативную задачу, заключавшуюся в блокировании группы армий «Юг» и недопущении образования нового фронта восточнее Днепра.

Советский удар пришелся на стык между 4-й танковой армией и находившейся южнее армейской группой генерала танковых войск Вернера Кемпфа, переименованной позднее в 8-ю армию, и проделал брешь примерно в 50 километров в германском фронте. Тем самым путь на Днепр для советских ударных войск был открыт.

В ходе же советского контрнаступления на северном фасе Курской дуги соединения М. М. Попова проследовали через Болхов и Мценск и с северо-востока, а армии Центрального фронта под командованием К. К. Рокоссовского из района Малоархангельска с юго-востока вышли к Орлу. Город Орел был взят в тот же день, когда генерал армии Н. Ф. Ватутин вступил южнее Курска в Белгород. Тем самым первая цель наступления была достигнута – выходные ворота для продолжения летнего наступления Красной армии в зоне ответственности группы армий «Центр» оказались открыты.

Попытка немецкого руководства путем наступления с далеко ограниченными по сравнению с наступательными операциями 1942 года целями вернуть утраченную стратегическую инициативу на Востоке обернулась потерей большей части подвижной боевой мощи германской восточной армии, отчетливо обозначив коренной перелом в войне в пользу Советского Союза. Понеся огромные потери, Красная армия еще раз доказала, что она воспринимает это совсем иначе, чем вермахт, и, в отличие от восточной немецкой армии, в состоянии их быстро возместить. С точки же зрения истории становится все более ясным, что поражение Германии в войне против Советского Союза непосредственно определилось не под Сталинградом, а в результате Курской битвы.

Мощные советские контрудары окончательно продемонстрировали советскому народу и красноармейцам силу Красной армии и придали им уверенность в победе. Представления же о непобедимости германской армии были окончательно преодолены.

В планах советского Верховного командования в ходе оборонительных боев под Курском и дальнейшего наступления партизанским соединениям в поддержке боевых действий Красной армии отводилась особая роль. Продвижение немецких войск убедительно показало, насколько успешно была организована оборона советских войск. Во время сосредоточения немецких сил в исходном районе наступления партизаны этому практически не препятствовали, занимаясь главным образом сбором сведений о численности и точном наименовании отдельных немецких частей. При этом они допустили только одну ошибку, назвав 4-ю танковую дивизию 404-й охранной дивизией.

Непосредственное боевое применение партизанских отрядов предусматривалось только тогда, когда в результате советских контрударов немецкие войска начнут отходить. Это позволяло не дать немцам возможности забрать с собой максимум оружия и техники, которые были поставлены германским фронтовым частям перед наступлением.

Между тем нарушение путей снабжения как общая боевая задача была поставлена перед партизанами еще летом 1942 года. Весной и летом 1943 года подобные подрывные акции были приведены в систему, которую привязали к оперативным потребностям Красной армии.

В 1943 году перед партизанскими отрядами были поставлены три необычайно важные стратегические задачи: нарушение во взаимодействии с советскими штабами системы снабжения немецких войск, создание в их тылу партизанских зон для обеспечения Красной армии возможности быстрого и глубокого прорыва на флангах крупных соединений вермахта, а также подготовка переправ через реки, с тем чтобы противник не смог помешать советским частям преодолевать естественные препятствия.

По советским сведениям, в конце июля 1943 года Центральный комитет Коммунистической партии Белоруссии, учитывая запланированные действия украинских партизан, представил в Москве план по выведению из строя немецких железнодорожных коммуникаций. Согласно третьему тому «Истории Великой Отечественной войны», партизаны весьма тщательно готовились к ведению так называемой «Рельсовой войны». Кроме минеров, осуществлявших до той поры подобные акции, по приказу начальника Центрального штаба партизанского движения № 006 от 17 июля 1943 года в партизанских бригадах и отрядах стали обучать взрывному делу всех партизан, а специальные мастерские по добыче тринитротолуола из трофейных авиационных бомб и снарядов начали работать с максимальной отдачей.

В соответствии с приказом Центрального штаба партизанского движения в массовых акциях по выведению из строя немецкой военно-транспортной службы наряду с белорусскими партизанами должны были принять участие и партизанские отряды Смоленской и Орловской областей, а также соединения украинских партизан. Для обеспечения же этой «Рельсовой войны» Центральный штаб партизанского движения организовал воздушный мост, отправляя транспортными самолетами необходимую взрывчатку и приспособления, среди которых были и мины новейшей разработки с временным взрывателем, позволявшим отодвигать время взрыва вплоть до месяца.

Для снабжения группы армий «Центр» на выступе фронта под Орлом в ее распоряжении находились две железнодорожные линии – одноколейка Смоленск – Рославль – Брянск – Орел и высокопроизводительная двухпутная магистраль, шедшая от Минска через Гомель на Брянск. В апреле и мае 1943 года обе эти дороги постоянно подвергались нападениям партизан. В частности, на отрезке Рославль – Брянск действовали пять партизанских бригад, а на линии Брянск – Локоть было установлено шесть бригад.

Поскольку значительная часть железных дорог находилась в операционном районе, где их охрана возлагалась непосредственно на сами армии, то угроза для них со стороны партизан была минимальной. Тем не менее фронтовые штабы Красной армии пытались изменить такую ситуацию, проводя почти каждую ночь воздушные налеты.

Заметно возросшее в апреле число диверсий на путях снабжения немецких войск, особенно в его самом узком месте на участке Брест – Гомель, доставляло немецким охранным частям немало хлопот. Мероприятия по обеспечению безопасности путей снабжения приходилось усиливать и расширять – поезда ходили, толкая перед собой доверху нагруженные камнями вагоны, а железнодорожные пути охранялись укрепленными блокгаузами и усиленными патрулями. Там же, где пути пролегали через лес, с обеих сторон от них делались сплошные вырубки шириной в 300 метров, чтобы сделать незаметное приближение к дороге невозможным. А в известных партизанских зонах прилегавшие к железнодорожным магистралям населенные пункты очищались от жителей и разрушались.

В этом плане определенный интерес представляет содержащаяся в журнале боевых действий Верховного командования вермахта за 1943 год жалоба рейхсминистра оккупированных восточных территорий на несогласованное вмешательство командных инстанций вермахта на Украине в вопросы борьбы с партизанами и насильственную эвакуацию всех жителей населенных пунктов вдоль железной дороги Брест – Гомель без ведома окружных комиссаров. На это Верховное командование вермахта сослалось на приказы фюрера применять при подавлении банд все средства, включая карательные и превентивные меры в отношении русского гражданского населения.

Положение в вопросах обеспечения безопасности в зоне ответственности группы армий «Центр» весной 1943 года улучшилось из-за того, что удалось достичь относительного равновесия – 100 000 партизанам противостояло превосходящее число охранных и вспомогательных сил. Тем не менее, несмотря на наличие в тыловом районе группы армий «Центр» свыше 50 000 солдат в составе немецких и союзных Германии охранных частей, около 86 000 вооруженных железнодорожников, из которых 65 000 приходилось на местных жителей, а также работавших на линиях и железнодорожных объектах саперов, к которым в операционном районе добавлялось несколько тысяч человек немецких военно-полевых железнодорожных войск, совсем предотвратить диверсии партизан на железных дорогах не удалось.

Поэтому становится понятным, почему Гитлер неоднократно выражал непонимание, почему 50 000 немецких солдат не могли справиться со 100 000 партизан. В мае 1943 года их нападения привели к заметному замедлению функционирования железнодорожной сети, что сделало ее планомерное использование невозможным. Только на коротком отрезке пути между Жлобином и Гомелем в результате 69 нападений вышло из строя 35 паровозов и 106 вагонов.

В июне число диверсий вновь возросло и достигло 841 по сравнению с 675 в предыдущем месяце. Тогда было повреждено 298 паровозов, 1222 вагона и 44 моста, а для движения закрыто 558 железнодорожных участков на 12 часов, 114 участков – до 24 часов и 44 – свыше 24 часов. В целом же в зоне ответственности группы армий «Центр» в среднем происходило 24 остановки движения железнодорожной сети ежедневно.

Когда ранним летом срок немецкого наступления неоднократно отодвигался, то командование выделяло из числа фронтовых частей не задействованные в боях войсковые силы для очистки своих тыловых районов и провело ряд операций против выявленных партизанских сосредоточений под Брянском. При этом оно стремилось ликвидировать опасность со стороны партизан позади северного фланга 2-й танковой армии и в ходе двух одновременных антипартизанских операций, проведенных охранными частями севернее и восточнее Брянска, обеспечить безопасность путей снабжения 55-го армейского корпуса вермахта. При этом основные усилия были сосредоточены на уничтожении партизанских бригад, находившихся между рекой Десна и железнодорожной линией Брянск – Локоть.

Проведенная для обеспечения безопасности железнодорожной линии Рославль – Брянск по приказу командования 2-й танковой армии операция под кодовым наименованием «Вольный стрелок» силами 55-го армейского корпуса совместно с 6-й и 31-й пехотными дивизиями, 5-й танковой дивизией, а также различных охранных частей была тщательно спланирована, а ее подготовка держалась в строжайшей тайне. Однако вследствие внезапного отзыва частей 31-й пехотной дивизии все планы оказались нарушенными, а кольцо окружения – незамкнутым. От партизан, естественно, такое положение дел не укрылось – они быстро его использовали и частично сразу же ушли из котла. Остальные отряды, согласно донесению начальника контрразведки – офицера абвера штаба 2-й танковой армии № 111/43 от 12 мая 1943 года (NOKW 563), были рассеяны и на время из угрожаемого района вытеснены.

Вторая, запланированная на первые месяцы 1943 года операция по уничтожению крупных партизанских отрядов в лесах южнее Брянска началась 16 мая под кодовым наименованием «Цыганский барон». Ударные части в ней состояли из подразделений трех пехотных и двух танковых дивизий, венгерской легкой дивизии, командования «Восток» I/767 из русских добровольцев, а также отрядов «народной стражи» Каминского. Общее командование осуществлял штаб 47-го танкового корпуса вермахта.

Этим войскам противостояло около шести партизанских бригад, располагавшихся на хорошо укрепленных лесных позициях общей численностью более 6000 человек. Сама же операция была задумана по принципу облавной охоты, в ходе которой партизанские отряды планировалось оттеснить с востока на запад к заградительной линии, возведенной по берегу Десны.

Она закончилась 6 июня, причем в ее итоге партизанские бригады тоже удалось лишь рассеять, но не уничтожить. Во время ее, как, впрочем, и в ходе других одновременно проводившихся антипартизанских операций, деревни не сжигались. Население было эвакуировано и препровождено в заранее подготовленные приемные лагеря. Причем в большом количестве партизанских перебежчиков, состоявших из 569 человек, немецкое командование, согласно донесению штаба 2-й танковой армии от 11 мая 1943 года, усмотрело успех нового метода, заключавшегося в подчеркнуто хорошем обращении с дезертирами из числа партизан (NOKW 472).

Судя по записям в журнале боевых действий Верховного командования вермахта, операция была расценена как успешная. В частности, 9 июня 1943 года в нем появилась следующая оценка: «Группа армий „Центр“ уничтожила банды в лесах юго-западнее Брянска, рассеяв их на несколько мелких групп. Количество захваченных трофеев и потери бандитов позволяют составить цельную картину о численности, а также о хорошей организации и налаженном снабжении банд: 3152 убитых, 569 перебежчиков, 15 801 эвакуированных гражданских лиц, 12 орудий крупного калибра, 12 легких пушек, 3 танка, 14 зениток, 55 минометов, 28 противотанковых ружей, 124 пулемета, 88 автоматов, 1130 единиц прочего стрелкового оружия, среди них 175 автоматических винтовок, 1 радиостанция, 10 переносных раций, 217 300 патронов к ручному огнестрельному оружию всех видов, 2900 снарядов и мин, 2 самолета, 1 штабной склад с типографией, 2 склада с 120 покрышками, 1 склад с трофейным оружием и снаряжением, 1 вещевой склад с комплектами одежды и снаряжением на 500 человек, многочисленные транспортные средства, передки артиллерийских орудий, тракторы, сбруи, 110 пар лыж, сани в количестве 183 штук. Было разрушено 207 лагерей, 2930 блиндажей и долговременных огневых сооружений».

Тогда же 98-я пехотная и 221-я охранная дивизии провели операцию по уничтожению партизанских отрядов южнее железнодорожной линии Рославль – Брянск под кодовым наименованием «Соседская помощь». Оно тоже показало, что борьба с сильными, располагавшимися на оборудованных лесных позициях партизанскими группами успехом заканчивалась редко. Большая часть партизанских сил благодаря прекрасно работавшей разведке была своевременно оповещена и вовремя вышла из кольца окружения. Причем все эти мероприятия не приносили долговременного умиротворения. К устранению угрозы со стороны партизан могло привести только размещение в очищенных районах немецких гарнизонов и опорных пунктов.

Несмотря на временное прекращение боевой активности партизанских отрядов против немецкой транспортной сети, явившееся следствием проведенных антипартизанских операций, советское Верховное командование на боевую эффективность партизан все же могло положиться. Ведь, согласно полученным указаниям, их соединения уклонились от боя с ударными немецкими частями и просто рассеялись. Однако после окончания мероприятий по подавлению партизан они вернулись в районы, указанные им московским Центральным штабом партизанского движения или фронтовыми штабами Красной армии, и немедленно возобновили активные действия.

Во время наступления германской армии под Курском и отзыва на фронт ударных частей в первой половине июля 1943 года партизаны вновь стали нарушать функционирование путей снабжения вермахта в не меньшем объеме, что и в предыдущем месяце. Однако во второй половине июля, когда немецкие войска были вынуждены отойти на позиции вдоль реки Десна, такое положение кардинально изменилось.

С 22 июля 1943 года на всех брянских железнодорожных линиях, по которым осуществлялся подвоз боеприпасов для группы армий «Юг», партизаны стали применять новые мины без металлических частей, что не давало их обнаружить с помощью имевшихся у немцев миноискателей. Установка же цепи таких мин позволяла производить несколько взрывов одновременно, что делало быстрый ремонт рельс невозможным. Так, столь необходимая для быстрого подвоза резервов одноколейка, шедшая от Хутора через поселок Михайловский на Брянск, в самый критический момент на фронте была выведена из строя на целых два дня вследствие организованных 430 подрывов рельс. В целом число диверсий на железных дорогах в июле 1943 года возросло до 1114, тогда как в предыдущем месяце оно и без того составляло 841. В среднем же в транспортной зоне группы армий «Центр» ежедневно осуществлялось 36 подрывов.

Схема диверсий партизан и поддержка ими советского наступления летом 1943 г.

Не меньший ущерб по сравнению с подрывами рельс приносили осуществлявшиеся партизанами диверсии на подвижном составе. Так, от взрыва установленной на одной из цистерн с бензином магнитной мины на станции Осиповичи между Минском и Гомелем в результате детонации на воздух взлетели эшелон с горючим, два эшелона с боеприпасами и один эшелон со столь необходимыми на фронте танками «Тигр».

Только в транспортной зоне группы армий «Центр» в июле 1943 года из строя было выведено 358 паровозов и 1295 вагонов. Причем в этой «Рельсовой войне» партизанам весьма пригодились их связи с местными и объединенными по профессиональной принадлежности повстанческими группами. Эти группы из числа железнодорожников не только снабжали партизан-подрывников сведениями о наиболее важных эшелонах, но и сами предпринимали все возможное, чтобы остановить движение поездов. В частности, они подкладывали в топливные запасы угля паровозов закатанные в угольную пыль взрывные пакеты, которые затем вместе с топливом попадали в паровозные топки, против чего все мероприятия по безопасности были бессильны.

Самую крупную акцию практически на всех путях снабжения немецкой армии партизаны провели в ночь со 2 на 3 августа 1943 года одновременно с началом отхода германских войск на линию обороны вдоль Днепра. В эту и следующую за ней ночь на всех подъездных путях к фронту в зоне ответственности группы армий «Центр» было взорвано 8422 мины, а еще 2478 мин удалось обезвредить. Так началась первая фаза «Рельсовой войны», продлившаяся до середины сентября.

В результате из строя были выведены все использовавшиеся для военных нужд важные железнодорожные линии, причем часть из них – надолго. При этом двухколейный путь от Минска на Смоленск, шедший через Оршу и от которого зависело снабжение трех армий, удавалось удерживать в рабочем состоянии лишь короткое время, пуская поезда по одной колее и ремонтируя вторую. Причем железнодорожная линия, по которой шло снабжение 3-й танковой армии, подвергалась артиллерийским налетам и атакам партизан так часто, что ее снабжение через несколько месяцев пришлось организовать по специально построенной железной дороге от станции Парафьянов до Лепеля (проложенной прямо посредине самой опасной партизанской зоны).

И хотя в августе 1943 года резкого роста числа диверсий не произошло, тем не менее в течение него в транспортной зоне «Центр» партизанами было произведено в общей сложности 20 505 взрывов, из которых 364 представляли собой последовательный подрыв более десяти мин на одном участке пути. Только за этот месяц было приведено в негодность 250 километров рельс.

По советским сведениям, в первой фазе «Рельсовой войны» приняли участие около 100 000 партизан. В операциях же второй фазы, продолжавшейся с конца сентября по ноябрь 1943 года и направленной преимущественно на подрыв мостов и выведение из строя подвижного состава, участвовало уже свыше 120 000 партизан. При этом в партизанской операции под кодовым наименованием «Концерт»[170] особенно отличились соединения Григория Матвеевича Линькова, Сергея Владимировича Гришина, Филиппа Филипповича Капусты и Василия Ивановича Козлова, направлявшие удары в основном на сильно охраняемые железнодорожные линии и узловые пункты. Принимали в ней участие и мелкие местные партизанские отряды.

При этом к партизанам часто стали перебегать привлекавшиеся для охраны железнодорожных путей русские добровольцы из числа восточных батальонов. Они не только оголяли угрожаемые участки и объекты, но и сами устраивали чувствительные аварии на путях снабжения немецких войск.

Согласно третьему тому «Истории Великой Отечественной войны», в августе 1943 года одни только украинские партизаны пустили под откос 665 эшелонов, то есть в два раза больше, чем за два предшествующих года войны, вместе взятые. Во второй же половине 1943 года они устроили 3200 крушений и взорвали или сожгли 260 мостов. Партизаны, действовавшие в районе города Каменец-Подольский, лишь в июле – августе 1943 года уничтожили 158 немецких эшелонов и вывели из строя участок дороги между Шепетовкой и Тарнополем. Один только партизанский отряд «За Родину» в июле и августе 1943 года устроил крушение 40 поездов и парализовал узловую станцию Сарны. Причем несколько батальонов русских добровольцев, несших охрану железных дорог, не только в полном составе перебежали на сторону партизан, но и 17 августа 1943 года атаковали вокзал населенного пункта Кролевец с применением пулеметов, минометов и противотанковых пушек, нанеся огромный ущерб.

Критическое положение на путях снабжения войск сложилось также и на южном фланге группы армий «Центр». А ведь только один находившийся вблизи от линии фронта армейский склад требовал для вывоза хранившихся в нем запасов 26 эшелонов ежедневно. При этом диверсии партизан, которые действовали здесь на строго распределенных между отдельными отрядами участках дорог, в первую очередь были направлены на выведение из строя паровозов и вагонов – согласно немецким донесениям в зоне ответственности группы армий «Центр», осенью 1943 года на длительном ремонте находилось от 40 до 50 локомотивов ежемесячно. Только в ноябре 1943 года на оккупированных восточных территориях партизаны повредили 673 паровоза.

Обеспечение безопасности движения на главном отрезке железной дороги между населенными пунктами Жлобин и Гомель, находившемся в зоне действий объединившихся партизанских соединений, вернувшихся на прежнее место после вытеснения их в западном направлении, порой было возможным только путем высадки следовавших на фронт воинских частей и выставления вдоль дороги цепи часовых на расстоянии пяти метров друг от друга. Тем не менее подрывы продолжались, что не могло не отразиться на общем графике движения. Так, на сортировочной станции Гомеля образовался огромный затор из воинских эшелонов, которые в скором времени подверглись обстрелу со стороны находившихся всего в нескольких километрах восточнее танковых частей К. К. Рокоссовского. И то, что это скопление удалось ликвидировать, не потеряв ни одного из 130 поездов, можно отнести только к удивительной расторопности солдат военно-полевых железнодорожных войск и их вспомогательных сил.

Произошедшее в конце 1943 года сокращение общей протяженности железных дорог в транспортной зоне «Центр» привело к некоторому сокращению числа партизанских нападений на поезда, однако с началом 1944 года центр тяжести их действий начал приходиться на другие места. Только в январе 1944 года на железнодорожных линиях партизаны устроили 840 диверсий и еще 158 нападений удалось отразить в ходе огневых боев.

Главным местом сосредоточения усилий партизан теперь стал отрезок пути между Брестом и Ковелем, тогда как основную транспортную железнодорожную магистраль группы армий, проходившую от Барановичей к Минску, они почему-то щадили. При этом на всех железных дорогах, наряду с обычными подрывами рельс, партизаны стали практиковать новый метод. Он заключался в обстреле паровозов из легких орудий или противотанковых ружей, с тем чтобы поджечь их, с одновременным предварительным спиливанием телеграфных столбов вдоль железнодорожных путей. Тогда в качестве контрмер немецкие ремонтники стали закладывать на местах восстанавливаемых столбов мины, которые при попытке их спилить взрывались.

Изменившееся очертание фронта в апреле и мае 1944 года привело к новому переносу основных усилий партизан в западном направлении. Теперь их деятельность стала распространяться на новые области, в частности, на генерал-губернаторство и район Белостока. При этом в отодвинувшейся на запад транспортной зоне «Центр» только в апреле партизанами было совершено 1013 диверсий, во время которых они произвели 1575 подрывов. Из них непосредственно на район боевых действий пришлось 100 акций, на территорию возле Минска – 652, возле Витебска – 116, на генерал-губернаторство – 128 и на район Белостока – 17 диверсий. Причем местами приложения наибольших усилий являлись дороги, шедшие на флангах немецких групп армий, а также железнодорожная линия Брест – Орша. В мае же общее число диверсий составило 1052 акций с 1584 взрывами. И это не считая 1249 мин, которые удалось обезвредить.

Такой активности партизан заметно способствовала поддержка их со стороны Красной армии, организовавшей снабжение партизанских отрядов транспортными самолетами. Только в апреле 1944 года соответствующие немецкие службы зафиксировали 1359 случаев проникновения советской транспортной авиации в воздушное пространство зоны ответственности группы армий «Центр».

Партизанские отряды тщательно подготовились к ведению «Рельсовой войны». Минеры-подрывники, как специалисты, на которых ранее возлагалась задача по установке мин, обучили минно-взрывному делу всех партизан, а в их собственных мастерских была организована выплавка тринитротолуола из авиационных бомб и снарядов, которым стали начинять мины. Кроме того, в партизанских кузнях научились ковать специальные приспособления для крепления взрывчатки к рельсам. При этом была организована эффективная служба по проведению разведки и рекогносцировки, позволявшая вскрывать систему охраны отдельных участков пути, места расположения охранных войск и особенности обеспечения безопасности железнодорожного движения.

Вместе с тем сосредоточение всех сил на решении задач в ходе «Рельсовой войны» вовсе не означало, что партизаны перестали тщательно выполнять задания, поставленные перед ними командованием Красной армии. Надо признать, что партизанские бригады и отряды, в особенности в брянских лесах, внесли немалый вклад в успех советских наступательных операций. Так, тринадцать партизанских бригад в начале сентября 1943 года поддерживали наступление советской 11-й гвардейской армии. Часть же отрядов партизанской бригады «Смерть немецким оккупантам» под командованием Петра Андреевича Понуровского и Ивана Григорьевича Хорошавина атаковали вокзал поселка Синезерки на железнодорожной линии Брянск – Льгов, отрезали северо-западнее Навли несколько немецких частей и держали их в окружении до подхода Красной армии. А бригада «За Родину» в 30 километрах юго-западнее Навли атаковала станцию Кокоревка и следовавшие с фронта немецкие эшелоны. Она привела в негодность железнодорожную линию на отрезке между поселками Навля и Суземка и удерживала их вокзалы до подхода советских войск.

Такая действенная поддержка партизанских отрядов позволила наступавшим частям Красной армии пройти через брянские леса почти без боя и в течение двух дней достичь берега реки Десна.

Аналогичным образом поддерживали бойцы 1-й партизанской бригады из Клетни действия 50-й советской армии. Когда 20 сентября наступление ее войск в 20 километрах южнее Рославля из-за отчаянного немецкого сопротивления пришлось остановить, то партизаны получили задание атаковать противника с тыла. 23 сентября был нанесен одновременный удар, в результате которого германские части вынуждены были отойти за реку Ипуть.

Наиболее действенной помощь партизан Красной армии была там, где естественные препятствия могли замедлить темпы ее наступления. Для этого партизаны неоднократно заставляли население быстро восстанавливать взорванные немцами при отступлении мосты, с тем чтобы советские части, достигнув их, следовали бы по переправам без промедления. И то, что немецкие войска не смогли использовать русло реки Днепр для стабилизации своей обороны и удержать там свои позиции, во многом является заслугой партизанских соединений.

По указанию Центрального комитета и штаба партизанского движения Украины в середине сентября черниговское партизанское соединение «За Родину» подготовило для войск 60-й советской армии три переправы через Днепр возле урочища Теремцы и села Домантово. А партизаны черниговского соединения имени М. М. Коцюбинского для скорейшего форсирования Днепра частями 13-го стрелкового корпуса организовали шесть переправ, а также проложили дороги в лесах и гати через болота.

Партизаны проводили в интересах советских войск разведку, минировали дороги на пути движения немецких частей и снабжали подразделения Красной армии искусными проводниками. При этом в ходе советского летнего наступления 1943 года особенно отличились партизанские бригады имени Н. А. Щорса, имени М. М. Коцюбинского, «Победа или смерть», имени С. М. Буденного, имени Н. С. Хрущева и имени К. Е. Ворошилова. После же встречи с частями регулярной советской армии бойцы партизанских отрядов вступали в ее ряды и сражались дальше уже как красноармейцы, обеспечивая тем самым непрерывное пополнение наступавших русских вооруженных сил проверенными в боях людьми.

Наряду с непосредственной действенной помощью Красной армии подобные акции партизан оказывали очень сильное воздействие на добровольцев, находившихся на немецкой службе, результатом чего стали участившиеся случаи перехода на советскую сторону не только отдельных солдат, но и дезертирство целых подразделений. Ведь при становившихся призрачными перспективах победы Германии участие, пусть и запоздалое, в партизанском движении открывало перед ними возможность для реабилитации.

В результате уже во второй половине 1943 года немецкое Главное командование сухопутных сил было вынуждено перебросить большую часть русских батальонов с Восточного театра военных действий в другие европейские военные округа. Не изменило дальнейшее неблагоприятное развитие политической и военной обстановки для Германии на Востоке и вынужденное при столь бедственных условиях предоставление гораздо большей свободы действий и окружению генерал-лейтенанта А. А. Власова.

О его деятельности на стороне Германии в данной книге целесообразно рассказать лишь очень коротко. Будучи заместителем командующего Волховского фронта и одновременно командующим 2-й ударной армией, он вместе с ее окруженными остатками в июле 1942 года попал в плен, а затем изъявил готовность встать во главе национальной русской армии в борьбе против сталинского режима и большевизма. Тем не менее высшее политическое руководство Германии до самого конца войны с подозрением относилось к устремлениям и действиям А. А. Власова, что предопределяло также отношение германских властей к вопросам переустройства восточных областей и к русским добровольцам.

Немецкие же военные инстанции пытались способствовать претворению в жизнь его планов, и уже 10 сентября 1942 года А. А. Власов подписал первое воззвание к советским солдатам, оформленное в виде листовки. А поздней осенью 1942 года командование группы армий «Центр» пошло на создание «пробной части Центр» из представителей русских национальных сил. Однако в декабре того же года приказом генерал-фельдмаршала фон Клюге она была расформирована.

Особое раздражение деятельность А. А. Власова вызывала у Гиммлера. Министерство же оккупированных восточных территорий, поощрявшее деятельность национальных меньшинств и выступавшее против создания какого-либо великорусского государства, опасалось его политических устремлений, а сам Гитлер хотел видеть в нем лишь пропагандиста. Поэтому германское руководство решилось создать две дивизии Русской освободительной армии только в конце октября 1944 года. После окончания войны А. А. Власов вместе со своим штабом и сотрудниками русского офицерского училища попал в плен к американцам, которые через несколько дней выдали его Советам. 2 августа 1946 года А. А. Власова, а также одиннадцать его генералов и офицеров, казнили на Красной площади в Москве.

Здесь уместно будет также заметить, что Москва отреагировала на поступок А. А. Власова лишь весной 1943 года. При этом население, проживавшее позади советской линии фронта, ничего о его деятельности на стороне Германии не знало. Главное же политическое управление РККА характеризовало А. А. Власова в листовках как ведущего троцкиста и соратника Тухачевского, работавшего на Германию и Японию задолго до начала войны. А вот о целях Власова – освободить Россию от большевистского гнета, – естественно, не говорилось ни слова.

Характеру и сущности германского господства в оккупированных восточных областях наряду с тотальной эвакуацией по приказу политического руководства жителей прифронтовых и партизанских зон, а также насильственной поэтапной отправкой на работы в Германию украинских девушек в зависимости от года их рождения соответствовала попытка навязать населению и развить новую форму защиты от партизан. По мере становившегося все более безнадежным положения армия должна была наращивать усилия, чтобы привлечь жителей к сотрудничеству и завоевать их симпатию, а в войска СС, чтобы хоть как-то компенсировать понесенные большие потери, стали принимать даже расово чуждых русских и украинцев. И пока Гитлер и его окружение решали, стоит ли привлекать на помощь сражающимся немецким войскам Русскую освободительную армию, военные и политические круги на оккупированных территориях вспомнили, что уже вскоре после германского вторжения в различных населенных пунктах жители сами стали организовываться, чтобы защититься от партизан.

Воспоминания об этом привели к возвращению к рожденной в недрах министерства оккупированных восточных территорий еще в 1942 году идее основать в восточных областях военные поселения, которые, опираясь на всестороннюю поддержку оккупационных властей, смогли бы сами привести к умиротворению крупные регионы захваченных земель. При этом соответствующий проект был обсужден на совещании высших армейских и полицейских чинов в штаб-квартире группы армий «Центр», в зоне ответственности которой планировалось создать первые такие образования.

Причем отправной точкой зрения на этом совещании, согласно найденным в архивах Розенберга материалам за учетным номером 1238/44 от 24 января 1944 года (NOKW 024), а также приказу командующего группой армий «Центр» № 1327/44 от 29 января 1944 года (NOKW 025), являлось осознание того, что «даже применение самых мощных военных сил ввиду особого своеобразия страны и населяющих ее людей не приведет к необходимому умиротворению тыловых прифронтовых областей». Основание же военных поселений, по мнению участников совещания, должно было подчинить стремление народа защитить свою землю и собственность интересам обеспечения безопасности немецких тылов. Предпосылки для этого планировалось создать путем быстрого наделения крестьян землей, и только затем начать удаление из деревень неблагонадежных жителей, организацию местной самообороны и укрепление самих населенных пунктов.

При этом преемник В. Кубе генеральный комиссар Белоруссии Курт фон Готтберг обратил внимание участников совещания на то, что в применении термина «неблагонадежный» необходимо соблюдать особую осторожность, так как «лучше оставить в деревне одного виновного, чем разрушить жизнь невиновного». Впрочем, «неблагонадежных», которые к тому же окажутся неработоспособными, он рекомендовал передавать органам СД для особой обработки (NOKW 024).

Фон Готтберг также напомнил, что еще весной 1943 года в зоне ответственности группы армий «Центр» уже были предприняты попытки превратить различные села в «опорные пункты умиротворения». Поэтому, исходя из полученного опыта, он предложил создать военные поселения, как это было сделано в упомянутых им селах, при тесной опоре на немецкие охранные войска, а затем превратить их в национальные культурные центры. Причем особое внимание в военных поселениях, по его мнению, следовало уделить развитию церковной жизни, стремление к которой у народа с особой силой проявилось во время новогоднего крестного хода от Минска до Свислоча, в котором приняли участие 9000 белорусов.

Ответственными за создание первых военных поселений в районе города Борисов, которые предполагалось на первое время освободить от уплаты всех налогов, были назначены гауптштурмфюрер СС Хуттенберг и правительственный советник доктор Вайнерт. Число же таких новообразований было решено определить до 15 марта 1944 года.

Однако уже в самом начале создания военных поселений отчетливо обозначился ряд проблем. Одной из них являлось то, что во многих выбранных для этого селах почти не было работоспособных мужчин – одни оказались угнанными в Германию, а других забрала армия для возведения фортификационных сооружений. В результате в который раз выяснилось, что о предпосылках возникновения взаимного доверия, столь необходимого для осуществления задуманного, приходилось только мечтать. Ведь зачастую большая часть жителей скрывалась уже при одном только приближении к деревне подразделения, солдатам которого поручалось наладить сотрудничество с селянами и вместе с ними приступить к основанию поселения.

О том же, насколько сильно данное предприятие было пронизано солдатским духом, может служить указание по организации торжеств по случаю основания военного поселения, сформулированного в специальном приказе командующего группой армий «Центр» № 1327/44 от 29 января 1944 года (NOKW 025). В нем, в частности, говорилось: «…вермахт окружает село, чтобы никто не смог улизнуть. Сооружается празднично украшенная трибуна, а перед ней устанавливается ружейная пирамида и плуг. Рядом отводится место для почетных гостей – священников и учителей. На флагштоках вывешены немецкий и белорусский флаги. Играет военный оркестр. Затем произносится короткая речь о сотрудничестве с вермахтом и о возрождении жизни народа. После этого следует раздача подарков – шнапса, махорки, а также украшений для женщин и зачитывается текст обращения командующего. За этим следует речь коменданта поселения, в которой подчеркивается уверенность в победе и содержится призыв к организации самообороны. Потом проводится осмотр годных для военной службы мужчин в возрасте до 55 лет, а также вручение формы и снаряжения, после чего звучит заключительная речь руководителя района. В конце следует обход деревни и определение мест для возведения оборонительных позиций и общинных сооружений (церкви и школы). По окончании пятидневной начальной военной подготовки выдается оружие».

Однако для проверки того, насколько удачной была предпринятая в самый последний момент попытка создания военных поселений, уже не хватило времени. Поэтому остается только гадать, мог ли такой проект, предполагавший кардинальное изменение отношений между немецкой армией и русским народом, вообще быть успешным после всех разочарований и злоупотреблений, которые принесло с собой немецкое вторжение. Высокопарные слова, содержавшиеся в указе по основанию военных поселений, согласно которым данное мероприятие должно было продемонстрировать то, что «немецкий солдат в состоянии собственными силами осуществлять свою власть политическими и военными методами» (NOKW 025), так и остались на бумаге. Ведь, согласно донесению окружного комиссара фон Глебокина от 16 августа 1944 года, созданные подразделения самообороны большинства военных поселений его округа практически без всякого сопротивления были партизанами разоружены, поскольку оборонительные силы таких поселений и воля к сопротивлению их жителей далеко не соответствовали требуемому уровню (LU 7,28d).

Обзор немецких мероприятий в оккупированных восточных областях постоянно наталкивает на мысль о том, что в конечном счете все предпринимавшиеся под видом установления «нового порядка» меры были подчинены интересам ведения Германией войны и пронизаны преимущественно корыстными мотивами. Это относится и к запоздалым действиям германских оккупационных властей в отношении молодежи на русской земле.

Вся работа с молодежью подчинялась основной задаче – не допустить распространения влияния партизанского движения на молодых людей, оставшихся без каких-либо занятий, и обеспечить использование их рабочей силы в своих интересах. С этой целью германскими оккупационными властями в июне 1943 года был легализован Союз белорусской молодежи, через который, согласно сообщению имперского министерства оккупированных восточных территорий в штаб оперативного руководства вооруженных сил Верховного командования вермахта за номером Р 332а/44 от 18 апреля 1944 года, в Германию для обучения на заводах Юнкерса или на предприятиях организации Тодта отправилось 4500 молодых людей. Через нее же немецкие органы гражданского управления и в особенности подразделения полиции безопасности снабжались «надежными группами агентов» (NO 1853).

Весной же 1944 года силами трех военизированных дружин гитлерюгенда под руководством гауптбаннфюрера Никкеля при помощи войск СС была начата акция под кодовым наименованием «Сенокос» по вербовке помощников СС и ПВО люфтваффе среди белорусской и украинской молодежи[171].

Так, в письме Главного политического штаба министерства оккупированных восточных территорий в адрес штаба оперативного руководства вооруженных сил Верховного командования вермахта, найденного в канцелярии Розенберга за номером Р 332а/44 от 1 августа 1944 года, значилось:

«Войсками СС была осуществлена вербовка помощников СС и ПВО люфтваффе для несения службы в рейхе среди украинской, белорусской, русской, татарской и литовской молодежи, которая проводилась под руководством гауптбаннфюрера Никкеля в интересах министерства. В результате осуществления данного проекта возникли следующие структурные подразделения:

1. Боевая специальная команда гитлерюгенда „Север“ со штаб-квартирой в Ковно для Эстонии, Латвии, Литвы и группы армий „Север“ во главе с обербаннфюрером Кортманом.

2. Боевая специальная команда гитлерюгенда „Центр“ со штаб-квартирой в Минске для группы армий „Центр“ и Белоруссии во главе с обербаннфюрером Шульцем.

3. Боевая специальная команда гитлерюгенда „Юг“ со штаб-квартирой в Лемберге для остатков Украины, Галиции и Приднестровья во главе с обербаннфюрером Гауптом» (NO 1853).

В ходе этой операции «Сенокос» отчетливо проявились разные подходы к решению молодежного вопроса у представителей гитлерюгенда и имперских уполномоченных по найму рабочей силы, о чем, в частности, 12 июля 1944 года доложил начальник Главного управления СС обергруппенфюрер СС Г. Бергер (NO 2455). Он отметил, что между заместителем рейхсминистра восточных оккупированных территорий Альфредом Мейером и комиссаром по рабочей силе в управлении четырехлетнего плана Фрицем Заукелем произошел крупный спор по вопросу целесообразности продолжения операции «Сенокос».

Суть этого спора сводилась к тому, что гитлерюгенд, исходя из своих идеалов, в операции «Сенокос» ставил своей целью не только обучение, но и перевоспитание молодежи, что явно не соответствовало намерениям имперских уполномоченных по обеспечению Германии рабочей силой. И хотя в результате этих разногласий рейхскомиссар Украины Э. Кох отказал военизированным дружинам гитлерюгенда в проведении дальнейшей вербовки молодежи, в Белоруссии в силу первоначальных успехов акции вербовка была одобрена.

В Белоруссии при поддержке министерства оккупированных восточных территорий влияние гитлерюгенда распространилось настолько широко, что с мая 1944 года имперское руководство по делам молодежи стало отвечать за вопросы перевоспитания партизанских сирот и детей, которые в результате операций против партизан стали беспризорными. В частности, в находившемся в его ведении сборном лагере возле Барановичей таких детей начали собирать, а затем, пропуская через лагеря гитлерюгенда в Польше и Померании, направлять в семьи немецких ремесленников.

Об этом прямо говорилось в приказе заместителя командующего группой армий «Центр» по тылу № 6807/44 от 4 июня 1944 года. Причем в качестве воспитателей должны были выступать члены Союза немецких девушек[172] (NO 344).

Некоторые мероприятия по сосредоточению и размещению ставших беспризорными в ходе антипартизанских операций русских детей германская армия начала проводить уже с начала 1944 года. В непосредственной близи от линии фронта создавались детские деревни, где размещали подростков и детей, чтобы воспрепятствовать влиянию на них партизан и иметь постоянную возможность использовать их в качестве вспомогательной силы. В них дети занимались возделыванием огородов и разводили домашних животных под немецким присмотром. Если же объявлялись родители, то они находились под постоянным контролем и были к деревне «привязаны».

Поскольку в таких деревнях возможности воспитания и обучения детей старше десяти лет отсутствовали, то их направляли для дальнейшего приобретения рабочих навыков и умений на немецкие военные предприятия. Так, в июне 1944 года на заводы Юнкерса в Германию было отправлено 2500 таких подростков. Однако подобной практике противоречила идея превращения русских детей в помощников СС и ПВО люфтваффе, с тем чтобы «немецкие мальчики и девочки могли вернуться в учебные классы».

Поэтому было достигнуто соглашение, согласно которому русских юношей после соответствующего обучения планировалось направлять в распоряжение СС для дальнейшего прохождения полицейской службы в их родных местах. При этом для подростков предусматривалась стажировка в люфтваффе. Для 18–20-летних она должна была продолжаться 8 месяцев, а для 15–17-летних – 15 месяцев.

В целом же, судя по документам, найденным в канцелярии Розенберга, в такой «молодежной работе» отчетливо проявилось стремление руководящих немецких инстанций доказать, что они способны не только «активно перевоспитывать» порабощенные народы, но и «создавать из их представителей элиту» (NO 3038).

Характерную картину взаимодействия регулярных войск и нерегулярных боевых сил показали события, развернувшиеся в январе 1944 года в ходе наступления Красной армии на соединения германской группы армий «Север» с целью освобождения Ленинграда от блокады, когда в высшей степени эффективные операции партизанских отрядов были четко увязаны со стратегическими планами советского командования. Заняв практически всю немецкую тыловую зону, партизаны в корне изменили понятия тактической глубины.

Уже в конце 1943 года партизанские отряды, действовавшие в тылу группы армий «Север», заметно расширили площадь подконтрольных им территорий, а их численность существенно возросла. В частности, командующий 584-м тыловым районом в ноябре 1943 года доложил немецкому командованию, что в тылу 16-й германской армии партизанами оказались занятыми как минимум две большие зоны. Причем до той поры партизаны особой активностью не отличались.

В январе 1944 года общая численность партизанских отрядов в тылу группы армий «Север» оценивалась в 27 000 человек, из которых, по данным разведки, примерно 13 000 были сконцентрированы позади расположений войск 18-й армии в районах западнее озера Ильмень и южнее железной дороги Нарва – Гатчина, а также по обе стороны шоссе и железнодорожной линии Псков – Луга. В тылу же 16-й армии находилось 14 000 партизан, действовавших севернее и северо-западнее Невеля, что вызывало у командования армии большую озабоченность по поводу обеспечения безопасности в работе армейской тыловой дорожной сети, которая и без вмешательства партизан имела слабую пропускную способность в силу ее неразвитости.

Действия партизан в зоне ответственности группы армий «Север» по состоянию на 14 января 1944 г.

Хороший обзор деятельности партизан в тылу группы армий «Север» дает выпущенный оперативным отделом ее штаба 24 декабря 1944 года и предназначенный только для служебного пользования документ под названием «Военный поход группы армий „Север“ против Советского Союза. 1943 год». Выдержки из него приводятся в труде Отто Хайльбрунна «Советские спецслужбы», опубликованном во Франкфурте-на-Майне в 1956 году. Имеются в нем и карты с нанесенной обстановкой, которые содержат сведения о местах расположения партизанских отрядов, их названия и оцениваемую численность, а также дислокацию немецких, прибалтийских и русских охранных частей. Согласно этим данным, в прифронтовой зоне группы армий «Север» были установлены следующие партизанские силы:

• 1–12-я ленинградские партизанские бригады общей численностью 14 300 человек;

• 2, 4, 6, 8, 9, 10, 12 и 13-я кавалерийские бригады общей численностью 3800 человек;

• Партизанские отряды под командованием Баракина (300 человек), Иванова (400 человек), Лучина (500 человек), Григорьева (800 человек), Яновского (1000 человек), Воробьева (200 человек), Пестрикова (900 человек), а также отряды «Красный воевода» (500 человек), «Саши Васийко» (150 человек) и «12-я бригада Беле» (200 человек).

Кроме того, на картах обозначены еще две бригады без указания их численности и десять бригад с пометками «рассеяна» или «точное месторасположение не установлено». Общая же численность всех отрядов оценивалась в районе 25 000—30 000 человек.

Немецкие же охранные силы, противостоявшие этим партизанским отрядам, насчитывали всего 19 батальонов по 400 человек в каждом, 157 рот по 120 солдат и 87 небольших подразделений по 50 человек. При этом общая численность всех охранных сил составляла 30 790 солдат, из которой необходимо вычесть управления начальников гарнизонов, солдат полевой жандармерии и дежурных подразделений.

При этом пик партизанской активности приходился на октябрь 1943 года с целью поддержки наступления советских войск на Невель. В том месяце в тылу группы армий «Север» было зарегистрировано 180 партизанских нападений, 155 огневых стычек, 130 подрывов мостов, 45 случаев минирования местности, 35 обрывов кабельной связи и 27 поджогов, а также 3384 случая подрывов рельс.

В таких условиях германское командование планировало, конечно, проведение крупной антипартизанской операции в своем тылу, но осуществить ее не успело – Красная армия перешла в наступление.

14 января 1944 года советские соединения, используя плацдарм на берегу Финского залива и территорию образовавшегося в ходе немецкого летнего наступления 1941 года и по непонятным причинам оставленного «нетронутым» Ораниенбаумского котла, нанесли удар в южном направлении с одновременным прорывом ударными частями немецкой обороны южнее Новгорода и продвижением через озеро Ильмень с целью соединиться в тылу 18-й армии и, отделив ее войска от тыловых резервов, прижать их к советским оборонительным позициям у Волхова.

При этом партизанским отрядам была поставлена задача еще перед соединением обоих наступающих клиньев полностью изолировать позиции 18-й армии путем разрушения всех линий связи и дорог в ее тылу, чтобы не допустить отхода немецких частей и переброску резервов.

Способ, каким партизаны решали данную задачу, был новым и весьма примечательным. Они дождались первых успехов советского наступления, а когда он обозначился и 18-я армия оказалась в крайне бедственном положении и вынуждена была отозвать охранные части на фронт, оголив тыл, начали свое наступление. Первоначально партизанские отряды направили удары по коммуникациям между Нарвой и Гатчиной, связывавшим восточные тыловые районы с западными. Причем тылы дивизий, противостоявших наступавшим советским частям на севере, оставались совершенно нетронутыми.

Когда же направление прорыва советских ударных армий в ходе наступления обозначилось достаточно четко, партизаны внезапно изменили свою тактику, сконцентрировав удары по шоссе и железной дороге Псков – Луга – Ленинград. Одновременно партизанские отряды, дислоцировавшиеся западнее озера Ильмень, нанесли мощные удары по железным дорогам Дно – Ленинград и Дно – Великий Новгород, выводя из строя не столько рельсы, сколько трудновосстанавливаемые спаренные стрелки. Причем в ходе этих операций партизаны перерезали железнодорожную линию Псков – Ленинград в 157, а железную дорогу Дно – Ленинград – в более чем 300 местах.

В результате немецкие подкрепления, предназначавшиеся для усиления линии фронта на озере Ильмень, вынуждены были идти пешком, постоянно подвергаясь огневому нападению со стороны партизан. А чтобы обеспечить необходимое снабжение войск и защиту от партизан ремонтных бригад, армейскому командованию пришлось использовать резервы непосредственно фронтовых частей и по возможности организовывать импровизированную охрану железных дорог. Поэтому в решающие часы на фронте этих сил как раз и не хватало.

Создавшееся в результате ударов с двух сторон тяжелое положение войск группы армий «Север» хорошо просматривается в записях в журнале боевых действий штаба группы. Они свидетельствуют о неимоверных усилиях командования, несмотря на катастрофическое положение дел с транспортом, подтянуть подкрепления к сильно теснимым наступавшими советскими частями войскам на северном фланге. Так, для поддержки немецких сил, оборонявших Великий Новгород, ему пришлось снимать с северного фланга 16-й армии 8-ю егерскую дивизию и перебрасывать ее на север по железной дороге, шедшей через Дно – Сольцы – Уторгош. Однако, не доходя до станции Уторгош, из-за взорванных рельс поездам пришлось остановиться, а войскам выгрузиться из эшелонов. Разбившись на небольшие колонны, они отправились к цели частично на грузовиках, но по большей части пешком. Когда главные силы дивизии после изнуряющего почти 50-километрового марша по разбитым дорогам 20 января все же соединились с войсками 18-й армии, Великий Новгород был уже оставлен.

Не менее трудным оказался и марш 12-й танковой дивизии, которую для усиления северного участка советско-германского фронта было решено перебросить из группы армий «Центр». Из-за множественного подрыва рельс эшелонам пришлось разгружаться, не доезжая до Луги. В результате боеспособные части дивизии тоже прибыли в район боевых действий слишком поздно и не смогли поддержать войска, оборонявшие Лугу.

Тогда дивизию в спешном порядке стали перебрасывать на юго-восток, где на стыке 16-й и 18-й армий наметилась угроза прорыва советских войск. При этом критическое положение возникло в результате неприбытия 58-й пехотной дивизии, которую из-за того, что партизаны вывели из строя отрезок пути между Псковом и Лугой, пришлось направлять через Эстонию и Нарву. Причем, согласно записям в журнале боевых действий группы армий «Север» от 24, 28, 30 и 31 января, а также 5 и 8 февраля 1944 года, до цели эта дивизия могла добраться только путем утомительного марша в пешем порядке по замерзшим болотам восточнее Псковского озера, постоянно вступая в огневой бой с партизанскими отрядами.

По мере отхода войск группы армий «Север» партизаны тоже переносили центр тяжести своих усилий. Они взаимодействовали с наступавшими частями Красной армии с невиданной до той поры точностью и весьма эффективно принимали участие в боях, нападая на немецкие опорные пункты и занятые немецкими войсками села. Причем в ходе этих операций шло постоянное снабжение советского командования ценнейшей информацией о передвижениях немецких частей, их численности и вооружении. Кроме постоянного минирования дорог, партизаны нарушали почти все линии связи, лишая германских командиров возможности управления войсками и заставляя их полагаться только на радиосвязь.

В результате наступление Красной армии в западном направлении удалось остановить лишь после занятия немецкими войсками вновь созданной оборонительной линии возле Псковского озера.

Вместе с тем еще до стабилизации линии фронта на севере партизанские отряды и получившие задание по созданию новых партизанских групп офицеры НКВД попытались проникнуть на территорию Эстонии и Латвии. Поэтому для защиты от этой угрозы штаб группы армий расположил батальон охранных войск на перешейке между Псковским озером и Псковом. Одновременно перед тремя эстонскими охранными полками была поставлена задача не допустить образование партизанских отрядов в Прибалтике. А 28 января 1944 года высший руководитель СС и полиции рейхскомиссариата Остланд потребовал призвать на военную службу 15 000 эстонцев, 30 000 латышей и 5000 литовцев для борьбы с партизанами.

В результате принятых мер проникшие на территорию Прибалтики партизанские соединения, в том числе 8-ю ленинградскую бригаду, удалось остановить и рассеять, о чем и было доложено начальником контрразведки – офицером абвера штаба 16-й армии в обобщенном донесении за период с 1 апреля по 15 июля 1944 года. В последующие месяцы советским штабам тоже не удалось создать в Прибалтике такое же мощное по своей силе партизанское движение, как на русской земле. Тем не менее в тылу группы армий «Север» в Прибалтике все же возникла активная агентурная сеть, которая сообщала советскому командованию обо всех передвижениях немецких войск. Однако серьезных диверсий, позволявших предполагать наличие там крупных организованных боевых групп, не наблюдалось.

Если на севере немецким войскам требовалось очистить территорию между озером Ильмень и Псковским озером и охранять тылы 16-й армии высвободившимися немецкими и русскими охранными частями, преследуя партизанские отряды, то обстановка в тылу группы армий «Центр» была гораздо опаснее. Ведь, согласно донесению начальника контрразведки – офицера абвера штаба этой группы армий от 1 января 1944 года, в зоне ее ответственности в опознанных и еще не определенных партизанских отрядах насчитывалось свыше 140 000 партизан, которые к тому же были усилены пришедшими в первые месяцы 1944 года с севера партизанскими группами, проникшими в партизанскую зону около города Лепель, перейдя железнодорожную линию Полоцк – Витебск.

В результате в апреле и мае 1944 года в тыловой зоне группы армий «Центр», не считая непосредственно района боевых действий, не оставалось ни одной области, в которой партизаны если не хозяйничали, то представляли собой серьезную угрозу. Немецкие же опорные пункты и гарнизоны стояли между обширными партизанскими зонами как изолированные от мира острова. При этом охранные войска были растянуты узкой полосой вдоль главных путей снабжения, оставляя остальную территорию партизанам.

Между тем очевидные успехи, достигнутые партизанами на севере советско-германского фронта, лишний раз убедили командование Красной армии в правильности его оценки серьезных возможностей партизанской войны. Поэтому при планировании летнего наступления 1944 года, в ходе которого территория Советского Союза должна была быть окончательно освобождена от немецкой оккупации, для партизанских отрядов с самого начала предусматривались четкие задачи.

Районы, занятые партизанами или считавшиеся наиболее опасными в силу партизанской активности, а также выявленная концентрация партизан в зоне ответственности группы армий «Центр» по состоянию на 1 января 1944 г. (Из донесения начальника контрразведки – офицера абвера штаба группы армий «Центр» № 63/44 от 3 января 1944 г.)

По требованию Центрального штаба партизанского движения партизанские бригады должны были закрепиться в конкретных областях в тылу группы армий «Центр» и удерживать их до подхода советских наступающих войск. Между этими четко обозначенными районами оставлялись только коридоры, по которым предполагалось направлять отступающие немецкие фронтовые части. При этом данные каналы отхода германских войск должны были в определенных местах легко перекрываться опережающими немцев быстроходными советскими частями.

Согласно этому плану партизанские бригады уже в самом начале лета 1944 года создали в тылу группы армий «Центр» сильные полевые укрепления в качестве «отсечного заграждения», оставляя вышеназванные каналы открытыми. Здесь тоже стратегическое планирование предстоявших операций в полной мере отвечало географическим особенностям местности, учитывая наличие в Белоруссии густо поросших лесом районов в немецком тылу, что позволяло направлять отступающие немецкие войска по немногим способным нести соответствующую нагрузку дорогам, соединявшим восток с западом. Причем наиболее характерным в этом отношении явилось сосредоточение партизанских отрядов в районах севернее и южнее железнодорожной линии Витебск – Полоцк – Дюнабург (Даугавпилс), предусматривавшейся в качестве коридора для отступления немецких войск.

Конечно, продолжавшееся на протяжении нескольких недель усиленное снабжение по воздуху партизан, находившихся в указанных районах, вскоре позволило германскому командованию осознать грозящую группе армий опасность, а данные проведенной разведки это опасение подтвердили. Они показали наличие в тылу немецких войск множества укрепленных оборонительных узлов, занятых неприятельскими нерегулярными частями.

Осознав опасность, исходящую от партизан, командование группы армий «Центр» приказало срочно провести целый ряд необходимых антипартизанских операций, продолжавшихся с конца марта до начала летнего наступления советских войск 22 июня 1944 года.

Вначале была запланирована серия последовательных антипартизанских операций в районе между Витебском и Лепелем, которая должна была осуществляться силами 3-й танковой и 6-й армий вермахта, а также сформированными СС полицейскими частями обергруппенфюрера СС и генерала войск СС и полиции Курта фон Готтберга, состоявших по большей части из местных добровольцев (NO 3723).

Здесь следует оговориться, что из 20 000 человек, находившихся в распоряжении фон Готтберга для антипартизанской борьбы, немцами были только 3000 человек, а остальные представляли собой «ополченцев» из числа бывших граждан Советского Союза. В мае 1944 года он выразил готовность добавить к 3000 своих казаков еще 6000 (NO 2591).

Первая операция под кодовым наименованием «Ливень» началась 11 апреля 1944 года с целью создать предпосылки для атаки на партизанскую зону в районе населенного пункта Ушачи и на возведенное партизанами «отсечное заграждение», представлявшее собой укрепления вдоль цепочки озер восточнее этого поселка. По данным немецкой разведки, там было сосредоточено 16 партизанских бригад общей численностью в 17 500 человек. Причем каждая бригада делилась на 15 боевых групп.

После зачистки исходного положения на дороге Лепель – Улла между озером Полозерье и руслом Западной Двины части 3-й танковой армии атаковали партизан на полоске земли юго-западнее Западной Двины в северо-западном направлении, достигли «отсечного заграждения» и прорвали позиции партизан южнее Полоцка. К удивлению оборонявшихся, немецкие части не удовлетворились начальным успехом, продолжив наступление в южном направлении на Ушачи. Партизаны, осознав угрозу с тыла, покинули свои укрепления и, нарушив приказ не оставлять позиции на «отсечном заграждении» ни при каких условиях, отошли в леса и болота западнее и юго-западнее Ушачи.

Когда ударные немецкие части остановились на достигнутых позициях южнее Полоцка, то, нанося концентрический удар по партизанской зоне, с юго-востока к операции в качестве «боевой группы Крехана» подключились непосредственно подразделения 201-й охранной дивизии и 95-й пехотной дивизии, а с запада – части СС и полиции «группы фон Готтберга». В ходе этой второй операции, проведенной под весьма примечательным кодовым наименованием «Весенний праздник», планировалось зачистить всю партизанскую зону между Лепелем и Полоцком, начиная от Западной Двины на севере и до рубежа Березино – озеро Вороны – Камено на юге и железнодорожной линии Парафьянов – Полоцк на западе до населенного пункта Улла на востоке.

Несмотря на постоянные поставки всего необходимого по воздуху – только за одну ночь на сооруженном партизанами аэродроме возле поселка Сорочино, по непроверенным данным, приземлилось более ста транспортных самолетов, – сопротивление партизан стало усиливаться только после заметного сужения кольца окружения. Их бригады, которыми командовали Владимир Елисеевич Лобанок и Иван Константинович Панченко, начиная со 2 мая стали прилагать отчаянные усилия по прорыву в южном, юго-восточном и северо-западном направлениях. При этом бои велись с такой силой, что, согласно донесению начальника контрразведки штаба 9-го армейского корпуса от 21 июня 1944 года (NOKW 2458), местами немецкие ударные группы вынуждены были отойти. В частности, в докладе командира 703-й группы тайной полевой полиции штабу 3-й танковой армии о ходе проведения антипартизанских операций «Ливень» и «Весенний праздник» содержится такая запись: «Банда Дупова установлена в Лепеле. Идут тяжелые бои от одной деревни к другой. Населенный пункт Слобода обороняли партизаны 8-го отряда Попкова и 10-го отряда Дымова соединения Дупова… Четверо немецких солдат, взятых бандитами в плен, по ходатайству населения были оставлены в живых для дальнейшего дознания» (NOKW 630).

Поддерживаемые с воздуха тремя эскадрильями пикирующих бомбардировщиков, немецкие ударные группы с тяжелыми боями продвигались от одного заслона к другому, постоянно сдерживаемые минными полями и отчаянными контратаками противника. Наконец 5 и 6 мая остатки окруженных плотным кольцом партизан в районе между деревнями Барбарово, Боровые и озером Каравайно удалось взять в плен.

По показаниям освобожденных немецких военнопленных, тогда сложилась столь странная ситуация, что один из партизанских командиров попытался уговорить пленных немцев вступить в его отряд, угрожая расстрелом в случае отказа. При этом один обер-ефрейтор, отказавшийся перейти на сторону партизан, был И. К. Панченко расстрелян. Такое было удивительным уже потому, что обычно попадание в плен к партизанам означало неминуемую мучительную смерть. Поэтому не исключено, что такое поведение было продиктовано указаниями Главного политического управления, вызванного эффективными действиями сформированных из бывших немецких военнопленных антифашистских групп, начавших работать на стороне Красной армии. В будущем же их планировалось использовать для строительства «новой Германии» после падения Третьего рейха. Пока же под их воздействием отдельные немецкие солдаты действительно стали перебегать к партизанам и сражаться под советским руководством.

Как следует из итогового донесения штаба 9-го армейского корпуса вермахта, на который возлагалось руководство операциями, примерно 4000 партизан все же удалось вырваться из окружения. Тем не менее в ходе обеих антипартизанских мероприятий было взято в плен 6928 человек, еще 349 партизан перебежало к немцам, а 7011 партизан было убито. Таким образом, после окончания этих боевых действий тылы 9-го армейского корпуса наконец-то оказались в безопасности.

Еще до начала антипартизанских мероприятий солдатам ударных групп раздали памятки, в которых содержались указания по их поведению в ходе предстоявших операций. Согласно этим распоряжениям, о чем, в частности, можно прочитать в донесении № 3 оперативного отдела штаба 6-го армейского корпуса за период с 21 мая по 7 июня 1944 года штабу 3-й танковой армии (NOKW 3509), при переписи и отправке в Германию работоспособного населения зачищаемых областей применение неоправданной грубой силы запрещалось. Не позволялось также отделять матерей от их детей, а пленных и отобранных рабочих надлежало препровождать в заранее подготовленные приемные лагеря и обеспечивать их питание за счет армейских запасов. При этом больных, стариков и матерей с детьми младше десяти лет следовало направлять в находившиеся вдали от важных дорог населенные пункты, объявленные в качестве «закрытых общин», где сосредотачивалась та часть местных жителей, которая была определена как негодная для трудового использования.

В частности, в распоряжении заместителя командующего 3-й танковой армией по тылу № 406/44 от 8 апреля 1944 года относительно предстоявшей операции «Ливень» говорилось: «Жестокость несвойственна немецкому солдату и его порочит. Ее следует избегать! <…> В закрытых общинах создать необходимые запасы продовольствия и промышленных товаров для обеспечения жизнедеятельности жителей…» (NOKW 2644).

Этой части населения, препровождаемой в «закрытые общины», разрешалось вывозить с собой на машинах и телегах все свое имущество. При этом командным инстанциям настоятельно рекомендовалось предусмотреть достаточное обеспечение одеждой тех жителей, которые были признаны годными для использования в качестве рабочей силы.

Об особенностях проведенных операций и самого района боевых действий можно судить по одному из донесений, опубликованных в уже упоминавшейся книге Марка Ожье «Легион несгибаемых. Французские добровольцы на Восточном фронте». В нем, в частности, говорилось:

«В утренних сумерках 6 мая наконец-то началось выдвижение в заданный район. Сквозь клубы тумана проступали очертания „Хорнисс“[173] (САУ с 88-мм пушкой)… Деревня Волоки была занята без боя. Партизаны таинственным образом куда-то испарились, и от деревни остались одни воспоминания. Вместо изб на пепелищах торчали только печи и печные трубы, выложенные из кирпича. А ведь по сведениям, спущенным из дивизии перед началом операции, здесь должно было находиться 20 000 партизан, но мы обнаружили лишь призраков. Партизаны же скрылись в направлении верхнего течения Березины в районе деревни Палик в самом сердце болот. Чтобы напасть на них с тыла, штаб разработал новую операцию с участием немецких частей и подразделений французского легиона.

Севернее деревни Студенка, но на этот раз на левом берегу Березины, подтянули одну роту, минометное отделение и истребительную группу. Легионеры стали рассыпаться в цепь в лесу, на опушке которого паслись брошенные всеми коровы. Увидев их, легионеры приотстали, чтобы надоить себе молока. Потом на пути им встретилась самоходка, напоровшаяся на мину.

Лес становился все реже, а ноги начали все глубже утопать в трясине. Солдаты штыками рубили камыши, стоя по колено в воде. Вскоре, выполняя настоятельный приказ – занять Паликские болота, они погрузились в болотную жижу уже по пояс.

Накрапывал дождь, а вода стала доходить солдатам по грудь. Они то и дело оступались, погружаясь в жижу с головой, и выныривали, облепленные грязью. Наконец дно стало постепенно идти на подъем, и взвод собрался на лугу на какой-то возвышенности. Там солдаты отловили 70 великолепных подседельных лошадей.

На следующий день все отдыхали, и легионеры расслабились. Одни голышом скакали на трофейных лошадях, а другие купались. Между тем дождь продолжался. Внезапно один из легионеров, поплыв на глубину озера, поранился о кусок стали. Он нырнул, вынырнул и закричал:

– Я нашел пушку!

Тогда в воду бросился весь взвод и обнаружил настоящий склад с оружием, затопленный партизанами в озере в качестве резерва. На следующий день солдаты извлекли 45-мм орудие, 25-мм противотанковую пушку, множество пулеметов, ящиков с боеприпасами и даже части 14-тонного танка. Того самого, который атаковал позиции у деревни Заборье. Причем каждый ящик с боеприпасами или связка с оружием были веревкой привязаны к камышовым снопам, плававшим на поверхности и обозначавшим место схрона. После этого ни у кого уже не осталось сомнения в том, что наступавшие проникли в самое сердце царства теней».

Затем для полного обеспечения безопасности области 22 мая 1944 года под кодовым наименованием «Баклан» началась операция преследования остатков партизанских бригад, вырвавшихся из кольца окружения в районе населенного пункта Ушачи и ушедших в южном направлении. Ее осуществляли части 3-й танковой армии, напиравшие с востока через населенный пункт Сенно, и подразделения 4-й армии, в тылу которой на левом фланге было обнаружено новое скопление партизан, а также силы СС и полиции «группы фон Готтберга», наступавшие с запада и юго-запада из-под Минска и Молодечно. При этом боевые группы 3-й танковой армии создали мощную заградительную линию на севере района наступления вдоль железнодорожной линии Минск – Орша, а части 4-й армии – вдоль железной дороги Минск – Жлобин на юге.

Окруженными здесь партизанскими отрядами руководили два командира, один из которых был генералом Красной армии, а другой – видным партийным деятелем. Поэтому весьма вероятно, что именно из-за такого двоевластия в оборонительных действиях партизан и не хватало сосредоточения усилий и решительности. Отсутствовала также и железная дисциплина, которой до той поры они отличались.

В результате партизан оттеснили в болота и рассеяли на мелкие группы. Однако из-за начавшегося летнего наступления Красной армии данную операцию пришлось прекратить. Тем не менее главная ее цель, заключавшаяся в разгроме нового сосредоточения партизанских сил, была достигнута. Хотя уже через несколько дней по с таким трудом зачищенным областям с грохотом прокатились наступавшие советские войска.

Продвижение Красной армии через Днепр в окраинный район Припятских болот в конце 1943 года вскоре сделало пребывание партизанских соединений в их районах сосредоточения восточнее Пинска ненужным. Тем не менее они могли проложить дорогу наступавшим советским головным частям в тыл немецких войск, оборонявших Западную Украину. В особенности это касалось армейской группировки бывшей группы армий «Юг», переименованной с 30 марта 1944 года в группу армий «Северная Украина».

Однако оперативная обстановка потребовала их перебазирования в другие места. Поэтому по приказу московского Центрального штаба партизанского движения одна часть размещавшихся там соединений А. Ф. Федорова, С. А. Ковпака, А. Н. Сабурова, В. А. Бегмы и А. С. Шушпанова, а также находившихся немного южнее отрядов М. А. Кожухаря, Е. И. Мирковского и ряда других была направлена на запад, а другая – на юг. Причем соединения, направлявшиеся на запад в районы Бреста и Люблина, получили указание завоевать симпатии польского народа.

Вскоре вокруг Брест-Литовска, служившего вратами на Восток, стало образовываться плотное кольцо различных партизанских отрядов. Другие же партизанские соединения, в том числе С. А. Ковпака, А. Ф. Федорова и М. И. Наумова, передислоцировались в Галицию и Западную Украину. Причем во время своих передвижений, согласованных с замыслами командования 1-го и 2-го Украинских фронтов, партизаны помогали фронтовым частям, нападая на немецкие опорные пункты и успешно прикрывая разрывы между советскими армиями, образовывавшиеся в ходе их наступления.

Правда, предпринятая на свой страх и риск попытка партизан С. А. Ковпака овладеть городом Ковель закончилась неудачей, а вот нападение партизанского отряда под командованием С. Ф. Маликова на Костополь 14 января 1944 года увенчалось успехом. При этом, если Воинская часть № 0015 А. Ф. Федорова вскоре расположилась в новом районе юго-западнее Винницы, то соединение М. И. Наумова было направлено под Тарнополь[174] и в предгорья Карпат. Одновременно отряды С. А. Ковпака под командованием Петра Петровича Вершигоры и Якова Ивановича Мельника прорвались через линию немецкой обороны и, согласно донесению штаба 4-й танковой армии вермахта от 1 марта 1944 года, совершили рейд по тылам групп армий «Юг» и «А».

Наряду с этими оснащенными автоматическим оружием и пушками соединениями на территории Западной Украины действовало множество мелких партизанских отрядов, в задачу которых входила подготовка населения к возвращению советской власти. Вскоре между ними и украинскими националистами, а также подразделениями УПА, считавшими, что они оказались между двух огней, стали происходить ожесточенные стычки. И если до той поры данные подразделения Украинской повстанческой армии почти не влияли на немецкие военные операции, то теперь они решительно и далеко не безуспешно повернули оружие против советских партизан.

В их положении было вполне понятно, почему после освобождения Германией их вождей Бандеры, Мельника и Боровца[175] они снова пошли на сближение с немцами. Ведь после немецкого отступления Украинская повстанческая армия, рассматривавшаяся националистами как прообраз будущей национальной армии Украины, осталась один на один против превосходящих сил Красной армии. Поэтому в августе она вновь установила контакты с вермахтом. 20 августа 1944 года штаб группы армий «Северная Украина» доложил вышестоящему командованию о том, что УПА признала свою неспособность в одиночку бороться с большевизмом и обратилась к вермахту с просьбой о поставках ей оружия.

Борьба украинских националистов при поддержке немецкой армии против советского режима направлялась в первую очередь на искоренение советских партизанских отрядов, деятельность которых ввиду плотного размещения в тылу 4-й танковой армии немецких войск и без того сильно затруднялась. В результате в скором времени на этой территории с советскими партизанскими отрядами было покончено.

В этом плане примечательным явилось то, что к успеху в борьбе с партизанами привели именно действия с двух сторон. Осознание этого привело к тому, что 6 мая 1944 года на основе предшествующего опыта Верховное командование вермахта, точнее, его отделы «Иностранные армии Востока» и «Иностранные армии Запада» при взаимодействии с абвером выпустили «Руководство по борьбе с бандами» за номером 69/2, введенное приказом № 03268/44. В нем были учтены и положения вышедшего незадолго до этого «Полевого устава Красной армии», где действиям партизан посвящалось целых 29 статей.

Данное руководство отменило «Боевое наставление по борьбе с бандами на Востоке» за № 1216/42 от 11 ноября 1942 года (NOKW 067), включив в себя следующие разделы: сущность бандитизма, борьба с бандитизмом, защита от банд и особенности. По заявлению генерал-майора барона Трейша фон Бутлар-Бранденфельса, сделанному им 21 декабря 1946 года, вышеназванное руководство было разработано на основании итоговых сводок обобщенного опыта боевых действий, поскольку прежнее наставление себя не оправдало – выполнение его основных положений не могло предотвратить расширения партизанской войны. К тому же изменились и сами условия.

Новое руководство, многие пункты которого основывались на признании положений Гаагской конвенции о законах сухопутной войны, должно было вступить в силу еще 1 апреля 1944 года, но генерал-полковник Йодль подписал его только 6 мая. При этом разделы «Особенности» и «Разведка банд» подготовил абвер при взаимодействии с отделами «Иностранные армии Востока» и «Иностранные армии Запада», а также оперативным отделом «Запад». Разделы же «В. Борьба с бандитизмом» и «Управление и войска» разработал оперативный отдел «Запад».

Что же касалось «Полевого устава Красной армии» от января 1944 года, который приводится в труде Отто Хайльбрунна «Советские спецслужбы», партизанской борьбе в нем посвящалась целая 17-я глава. Исходя из полученного опыта, в уставе были затверждены содержавшиеся еще в выпущенной в 1942 году брошюре «В помощь партизану» указания по организации и ведению боевых действий. Предполагалась также централизация партизанского движения и его единодушная поддержка со стороны всего народа, а смысл партизанской борьбы раскрывался в обоих вводных разделах. В частности, в статье 851 говорилось, что партизанское движение является вооруженной борьбой народных масс на временно оккупированных территориях против иностранных интервентов с целью защиты своей Родины и независимости. А в статье 852 подчеркивалось, что сила партизанского движения основывается на глубоко укоренившемся в сознании народа патриотизме и стремлении народов оккупированных областей сбросить гнет ненавистных захватчиков.

Там же утверждалось, что характер охватывающего весь народ партизанского движения способствует возникновению различных видов партизанской борьбы в городах и сельской местности. При этом одной из главных форм партизанского движения является вооруженная борьба партизанских отрядов, имеющая цель во взаимодействии с Красной армией уничтожить врага и очистить от него советскую землю.

Возвращаясь же к новому немецкому «Руководству по борьбе с бандами» от 6 мая 1944 года, стоит отметить, что его возникновение соответствовало заключительной части старого «Боевого наставления по борьбе с бандами на Востоке» Верховного командования вермахта от 11 ноября 1942 года. Согласно этому заключению, все нововведения и дополнения предписаний должны были рождаться на основании войсковых сводок обобщенного опыта. Это позволило сделать в руководстве глубокий анализ сущности партизанского движения, а во вводной части указать на применение партизанских отрядов в неразрывной связи с регулярными частями Красной армии и на тесное переплетение партизанского движения с подпольными политическими организациями.

На основе войскового опыта в руководстве подробно раскрывались особенности ведения боя партизанами, их упорство, выдержка и жестокость, а также показывалось, каким образом они использовали население для проведения разведки и обеспечения своей безопасности. В разделе же, содержавшем рекомендации по борьбе с бандами, появились весьма ценные и проверенные на практике советы по проведению антипартизанских операций, сведенные в четыре пункта:

• окружение и очистка партизанского котла;

• атака и травля;

• использование истребительных команд;

• длительное бдительное и хорошее охранение войск.

Особое место в руководстве отводилось указаниям по военному охранению территорий и поведению солдат в областях, занятых партизанами. Сама же борьба с «бандитами» определялась как «бой в особых условиях», что объявлялось руководящим принципом, а ее осуществление должно было проводиться только имеющими особую подготовку и соответствующее оснащение воинскими частями.

Однако стоит заметить, что в отношении вооружения и оснастки подразделений, предназначавшихся для борьбы с партизанами, выдвигались настолько идеальные требования, что их немецкая армия тогда выполнить просто не могла. Одновременно в подробных указаниях по созданию разведывательной сети, образцах приказов и донесений, а также описании тактики действий против сосредоточений партизан и партизанских лагерей постоянно употреблялись разъясняющие их сущность термины, такие как «бандит», «бандитский пособник» и «подозреваемый в бандитизме».

Согласно руководству, со взятыми в плен партизанами в гражданской одежде или в красноармейской форме надлежало обращаться как с военнопленными. Это же относилось и к партизанским пособникам, встреченным в районе боевых действий. Схваченных же бандитов, одетых в форму солдат немецких и союзных Германии войск, следовало после обстоятельного допроса расстреливать. Однако и в этом вопросе имелись исключения, предписывавшие подчеркнуто хорошее обращение с перебежчиками, независимо от их формы одежды.

В отношении населения солдатам рекомендовалось вести себя соблюдая принцип справедливости. В частности, указывалось, что при проведении мероприятий по сбору заготовок необходимо учитывать дружественное расположение местных жителей по отношению к партизанам. В качестве же действенных предпосылок умиротворения оккупированных территорий называлось проведение энергичных экономических мер и побуждение населения к организации самообороны от партизан.

В связи с этим в руководстве содержались грамотные и учитывающие особенности населения указания по поведению солдат во время осуществления эвакуационных мероприятий. Причем для тех жителей, которые оставались на месте, предусматривалось обязательное оставление необходимых средств для продолжения хозяйственной деятельности. Реквизируемые же промышленные товары надлежало вносить в расписки, составленные в двух экземплярах либо общим списком, либо на каждую изымаемую вещь. Причем один экземпляр следовало передавать уполномоченному представителю профессиональной организации крестьян на уездном уровне.

Особое внимание в руководстве уделялось вопросам организации на оккупированных территориях централизованной пропаганды. При этом наряду с листовками в качестве действенного пропагандистского средства в городах и селах предлагалось использовать возможности коллективного приема радиовещательных станций.

Одновременно в дополнении к руководству, внесенном лично генерал-полковником Йодлем и касавшемся проведения коллективных карательных акций, которые зачастую отличались творимым самоуправством, было оговорено, что ответственность за их осуществление отныне возлагалась на соответствующего командира дивизии или руководителя СС и полиции.

Таким образом, в этом официальном наставлении, являвшем собой краткое обобщение всего прошедшего опыта, было дано точное описание партизанской войны и связанных с ней проблем, стоявших перед немецкими войсками на оккупированных восточных территориях. Причем наблюдения и выводы, содержащиеся в статье 175 данного руководства, в значительной степени не утратили своей актуальности и для партизанской войны в современных условиях.

Советское летнее наступление 1944 года, по сути дела, было начато партизанскими отрядами. В ночь с 19 на 20 июня они предприняли самую крупную до той поры боевую операцию, атаковав все без исключения коммуникации группы армий «Центр». По немецким сведениям, только за одну эту ночь они надолго вывели из строя все перегоны, примыкавшие к железнодорожным станциям, и линии связи в зоне ответственности группы армий, устроив 10 500 подрывов, что по численности составляло две трети всех зарегистрированных диверсий в мае. При этом приведенные данные были явно неполными и, скорее всего, заниженными. Точное же количество взрывов сейчас установить не представляется возможным, поскольку с крушением группы армий «Центр» необходимые для этого документы оказались утраченными.

После невиданной до той поры по силе артиллерийской подготовки, когда только в районе Витебска на один километр фронта приходилось 380 орудий, и концентрированных воздушных налетов 22 июня 1944 года Красная армия силами 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов атаковала позиции 3-й танковой армии вермахта. Через непродолжительное время советское наступление продолжилось на других участках фронта, нанося главные удары в установленных немецкой разведкой местах.

В зоне ответственности 9-й армии они пришлись на 41-й танковый корпус южнее Березины и 35-й армейский корпус севернее Рогачева, а в полосе обороны 4-й армии – на 39-й моторизованный корпус вдоль дороги Рясно – Могилев и 27-й армейский корпус вдоль автострады Минск – Смоленск. Неожиданным для командования группы армий «Центр» оказался только очень сильный удар северо-западнее Витебска, где подготовку советского наступления в его подлинном масштабе выявить не удалось.

Во время планирования и осуществления этой наступательной операции взаимодействие между партизанскими отрядами и Красной армией можно охарактеризовать как почти идеальное. Вначале советское командование провело мероприятие по введению противника в заблуждение, намеренно обозначив переброску войск, пуская составы порожняка на выступавший на запад участок фронта под Ковелем и делая вид, что готовит там наступление в направлении Брест-Литовска. Это привело к тому, что немецкая сторона перебросила немногие имевшиеся в ее распоряжении резервы на южный фланг группы армий «Центр». Тогда советские войска нанесли мощный удар на севере возле Витебска. Попытки же немецкого командования в срочном порядке перебросить требуемые резервы на этот раз на северный фланг успехом не увенчались – партизаны взорвали рельсы на железнодорожных путях.

Таким образом, советское командование явно переиграло немецкое, которому, возможно, необходимо было задуматься, почему несколькими неделями ранее партизаны совсем не мешали переброске войсковых частей с северного фланга группы армий на южный.

Нельзя также не отметить, что оборонительным боям группы армий «Центр» с самого начала советского наступления мешали различные обстоятельства. Прежде всего войска страдали от диспропорции между имевшимися силами и протяженностью фронта – 38 соединений были растянуты по линии фронта, составлявшей 1100 километров. Результатом этого явилась слабая плотность обороны на занимаемых позициях. Сказывалось также отсутствие необходимых оперативных резервов, что частично было вызвано тем, что Гитлер лично распорядился выделить несколько дивизий для создания так называемых «опорных мест», которые надлежало удерживать при любых условиях.

Еще одним негативным обстоятельством явился тот факт, что при проведении разведки и контрразведки для добывания необходимой информации не хватало авиации, утратившей господство в воздухе. Ведь ее большая часть была задействована на Западном фронте для отражения высадившихся в Нормандии союзников. В распоряжении же 6-го воздушного флота к началу советского наступления имелось всего 40 технически исправных истребителей, которым противостояло около 4500 советских самолетов. Но больше всего связывала войска группы армий необходимость во что бы то ни стало удерживать занимаемые позиции.

Уже в первые дни наступления советские войска осуществили глубокие прорывы немецкой обороны на участке 6-го армейского корпуса, а северо-западнее Витебска разорвали линию фронта 9-го армейского корпуса по обеим сторонам реки Оболь. Сил же находившейся в резерве 95-й пехотной дивизии для закрытия обеих образовавшихся брешей не хватило.

23 июня наступавшие советские войска обрушились на линию обороны 4-й армии. Наступление осуществляли 126 стрелковых, 6 кавалерийских, 16 моторизованных и 45 танковых бригад. По обеим сторонам дороги Рясно – Могилев и севернее автострады Смоленск – Минск они добились лишь некоторого успеха, но к юго-востоку от Витебска им удалось совершить прорыв немецкой обороны на оперативную глубину, что сделало окружение города Витебск неизбежным.

Нанесенный 24 июня южнее мощнейший удар по позициям 9-й армии привел к прорыву обороны 41-го танкового корпуса в направлении Бобруйска, а после прорыва 25 июня оборонительных позиций 6-го армейского корпуса возле Богушевска советские танковые части вышли на оперативный простор. Тем самым они получили возможность наступать в западном и южном направлении, создавая угрозу окружения всех сил 4-й и 9-й армий вермахта.

Вскоре на участке обороны 3-й танковой армии обстановка для находившихся в самом Витебске и вокруг него немецких войск, особенно после неудачной попытки осуществить прорыв кольца окружения в юго-западном направлении на Островно, стала совсем безнадежной. Используя завоеванный к югу от Витебска оперативный простор, советские подвижные части нанесли удар через Сенно во фланг 4-й армии.

Опасность окружения группы армий «Центр» с двух сторон отчетливо обозначилась уже 26 июня – с юга советские войска надвигались на железнодорожный узел Бобруйск, а на северо-востоке крупные силы русских, прорвав немецкую оборону на стыке 3-й танковой и 4-й армий, по автостраде заходили во фланг 4-й армии. После удара со всех сторон был потерян город Орша. К тому же в результате энергичного продвижения вдоль дороги Могилев – Бобруйск советские танковые части вышли на северный фланг 9-й армии, угрожая отделить ее от позиций 4-й армии.

Использование советским командованием крупных моторизованных сил на обоих флангах наступавших войск, которые двигались на юге на Слуцк, а на севере на Молодечно, ясно указывало, что наступление Красной армии было нацелено на достижение стратегических целей, находившихся далеко на Западе.

Немецкое командование, в свою очередь, попыталось создать заслон силами 5-й танковой дивизии и созданной из охранных частей группы фон Заукена[176], однако остановить прорвавшиеся советские соединения ему не удалось. Поэтому немецкой стороне не оставалось ничего другого, как сделать отчаянную попытку прикрыть отход к Минску оставшихся войск всеми наличными силами 4-й армии.

Однако советским танковым частям при отходе этой армии удалось ее обойти, и она смогла по с большим трудом удерживаемой дороге лишь приблизиться к Березине[177].

2 июля принесло с собой ожидаемые удары продвинувшихся в западном направлении советских войск по железнодорожным линиям Барановичи – Минск и Молодечно – Вильно. В таких условиях генерал-фельдмаршал Модель решил провести контрудар всеми наличными силами юго-западнее и северо-западнее Минска, чтобы отбросить противника от города и использовать перешейки южнее и севернее Налибокской пущи, длительное время служившей укрытием для партизан, для отхода все еще находившихся на востоке немецких частей.

В этот же день стало ясно, что 4-й армии достигнуть Минска не удастся. С потерей же Минска 3 июля битва в Белоруссии вступила в последнюю стадию. Конечно, введение в сражение трех еще имевшихся в распоряжении немецкого командования танковых дивизий в районе населенного пункта Столбцы и юго-восточнее Молодечно все-таки смогло обеспечить отход многих находившихся южнее Минска частей 9-й и 4-й армий, а также тысяч отбившихся от своих подразделений солдат. Однако основная часть 4-й армии так и осталась в окружении и 8 июля ввиду большой отдаленности от немецких главных сил прекратила сопротивление. А вот по линии Барановичи – Молодечно после подхода новых немецких сил ожесточенные бои продолжались.

В этой битве в Белоруссии германская армия потерпела самое большое поражение, ведь группа армий «Центр» была почти полностью уничтожена. Ход этого летнего сражения 1944 года и сама катастрофа группы армий подробно изложены в донесении оперативного отдела штаба группы армий «Центр», составленного ответственным за ведение журнала боевых действий группы Г. Гакенхольцем и утвержденного офицером оперативного отдела полковником Генерального штаба фон дер Гребенем, а также начальником штаба группы генерал-лейтенантом Гансом Кребсом. Этот отчет является особенно ценным, поскольку все остальные немецкие документы, дающие возможность получить полную и неприкрашенную картину происшедшего, утеряны.

Согласно этому документу, полную катастрофу потерпели 9-я и 4-я, а также 3-я танковая армии. При этом были целиком уничтожены штабы 35, 41, 27, 12, 6, 53-го корпусов вместе с 45, 383, 36, 296, 134, 707, 260, 31, 57 и 12-й пехотными дивизиями, 25-й мотопехотной дивизией, 286-й охранной дивизией, 267-й пехотной дивизией, 78-й штурмовой дивизией, 18-й мотопехотной дивизией, 110-й дивизией «Фельдхернхалле», 206-й и 256-й пехотными дивизиями, 4-й и 6-й авиаполевыми дивизиями, 299, 197, 246, 95 и 14-й пехотными дивизиями. Всего было потеряно 8 штабов корпусов и 27 дивизий.

Причины такой катастрофы следует искать не только в огромной разнице сил противоборствующих сторон, но и по большей части в неверной оценке обстановки, а также во вмешательстве Гитлера, лично отдававшего приказы. Его жесткое требование не оставлять ни одной позиции, не имея для этого необходимых сил, являлось главным препятствием в осуществлении гибкой и успешной обороны.

Поэтому смелым, решительным и искусным руководителям советского наступления маршалу Г. К. Жукову, К. К. Рокоссовскому и В. Д. Соколовскому представилась возможность разорвать умелыми танковыми прорывами немецкую линию обороны точно так же, как это делали германские танковые части летом 1941 года, когда советское руководство почти отчаялось. К тому же готовых пойти на любые жертвы солдат Красной армии воодушевляла удесятерявшая их силы цель по окончательному освобождению родной страны.

Советские ударные группы неудержимо прокатывались по партизанским зонам, названия которых почти на протяжении трех лет постоянно повторялись в немецких донесениях по борьбе с партизанскими отрядами или бандами, как их называли. Однако на этот раз перед партизанами стояла иная, чем ранее, задача – они гнали с земли, по которой пронеслось советское наступление, тысячи отбившихся от своих частей немецких солдат, сбивавшихся в небольшие группы и искавших пути на Запад. Целыми неделями и месяцами продолжалась эта охота на людей, не представлявших более собой вооруженную силу, гонимых страхом и голодом и осознававших, что каждому, кого поймают партизаны, грозит неминуемая мучительная смерть.

3 июля 1944 года наступавшие головные части Красной армии достигли северного края Припятских болот и вышли на немецкую оборонительную линию Барановичи – Козяны. Перевалив через нее, советское наступление неудержимо покатилось дальше, распространившись на зону ответственности группы армий «Север», и к середине июля 1944 года оказалось у линии Пинск – Ружаны – Волковыск – Гродно – Дюнабург – Псков. Причем направления его дальнейшего продвижения были понятны: на Вислу – на западе и на Ригу – на севере.

В начале августа 1944 года Красная армия достигла предместья Варшавы Праги[178] на восточном берегу Вислы и остановилась. При этом советскому руководству было хорошо известно, что 1 августа в Варшаве началось отчаянное восстание ее жителей против немецких оккупационных властей. Тем не менее сколь-либо существенной помощи националистически настроенным повстанцам оказано не было.

С возвращением территории Советского Союза советскими вооруженными силами цель партизанского движения была достигнута. Летом 1944 года партизанская война достигла зенита в своем развитии и максимальной эффективности, и после нанесения удара по немецким коммуникациям партизаны приняли участие в военных операциях Красной армии. Они сражались вместе с войсками отдельных фронтов, принимали участие в окружении германских группировок и прилагали максимум усилий для обеспечения беспрепятственного продвижения советской армии.

Переход через советскую государственную границу означал конец партизанского движения на территории Советского Союза, и партизанские отряды вливались в ряды Красной армии или растворялись в народной массе, из глубины которой они в свое время и поднялись на борьбу. Центральный же штаб партизанского движения приказал двигаться дальше на запад только наиболее крупным и боеспособным партизанским бригадам, которые по-прежнему находились в полосе обеспечения наступавших советских войск. В Румынии они устанавливали, в частности, контакты с прокоммунистическим «Единым рабочим фронтом», а отряды соединения А. Ф. Федорова вступили на землю Словакии. Сосредоточенные же вблизи Брест-Литовска партизанские бригады Р. Сатановского, имени Н. С. Хрущева и другие перебрались на территорию Польши.

Уже в середине июля 1944 года Украинский штаб партизанского движения указал партизанским соединениям новые территории дислокации. Так, партизанскому полку имени 24-й годовщины РККА (бывшему соединению А. Н. Сабурова) было приказано перебраться в район западнее реки Сан, а партизанской бригаде имени И. В. Сталина вместе с другими отрядами в районе станции Билгорай – в области по другую сторону Вислы.

В результате в немецких донесениях, в частности в докладе рейхсфюреру СС «уполномоченного по борьбе с бандами на Востоке» фон дем Бах-Зелевского за № 1126/44 за июль 1944 года (LU 3, 14), приведенном в приложении № 8, замелькали новые названия партизанских районов, такие как «под городом Краков», «в окрестностях Белостока» и, наконец, «район Данцига» в Восточной Пруссии.

В этой связи определенный интерес представляет распоряжение Главного командования сухопутных сил от 12 ноября 1944 года № 440 681/44. В нем сообщалось о намерении создать из потенциально враждебных советской власти людей в советском тылу группы для развертывания партизанской борьбы против Красной армии. При этом решение организационных вопросов и координация усилий задействованных в данном мероприятии сил, таких как командный штаб рейхсфюрера СС, отдел «Иностранные армии Востока», фронтовая разведка и другие, возлагались на освободителя Б. Муссолини Отто Скорцени. Однако всерьез данное распоряжение никто не воспринимал.

Тем временем в Чехословакии в соответствии с соглашением с украинским Советом народных комиссаров, заключенным еще 12 декабря 1943 года, чешскими, словацкими и советскими активистами был создан партизанский отряд. Его костяк прошел обучение в Советской России, а затем подготовленных соответствующим образом людей переправили в Чехословакию.

С сентября 1944 года по март 1945 года по воздуху было переброшено 11 кадровых отрядов, снабжение которых постоянно осуществляли советские самолеты. Эти кадры, как следует из труда Ярослава Кучеры «Задачи партизанского движения в борьбе за победу национально-демократической революции в ЧСР», опубликованного в 4-м томе «Германский империализм и Вторая мировая война», не только организовали чешское партизанское движение, но и провели необходимую подготовку чешских партизан в соответствии с требованиями партизанской войны.

Эти партизанские отряды, согласно докладу рейхсфюреру СС «уполномоченного по борьбе с бандами на Востоке» за № 1126/44, стали получать весьма дифференцированные задачи по проведению диверсий и боевых операций, а также разведки, направленной, в частности, на выявление возможностей применения немецкой стороной самолето-снарядов V-1 на Восточном фронте.

Окончание Второй мировой войны позволило советскому партизанскому движению подвести итоги своей деятельности. При этом боевые успехи, достигнутые одними только партизанами, являются, бесспорно, огромными. И если они добивались подлинных побед не так уж и часто, то им, согласно их предназначению, вполне удавалось сковывать успехи противника.

Выполнили партизаны и свою политическую задачу, заключавшуюся в недопущении отхода населения от Советского государства, а также прочного обоснования в захваченных областях германских оккупационных властей, что достигалось одними только им присущими средствами. При этом, однако, неописуемыми остаются те немыслимые страдания людей, к которым приводили жестокие способы их действий. Причем подлинный объем принесенных жертв не поддается учету и никогда в полной мере не будет оценен, ведь только по советским источникам число убитых в ходе партизанской войны исчисляется примерно миллионом человек.

Поэтому перед непредвзятым исследователем по-прежнему стоят удручающие задачи по определению виновных в прошедших событиях. Требуется также ответить на вопрос, насколько оправданным является достижение успеха столь невиданным количеством жертв.

Советское партизанское движение как средство ведения оборонительной войны Советского Союза против Германии имело большое значение. Его развертыванием на оккупированных территориях занимались энергичные политические руководители, оставшиеся там в числе других местных жителей для подготовки народной войны или вернувшиеся в свои родные места либо в определенные им области после их оккупации.

Уже только одним своим присутствием они доказывали народу, что советская власть и ее политическая доктрина на оккупированных Германией территориях никуда не исчезли. В тяжелейших условиях, гонимые тайными и явными врагами, эти люди вместе со своими политическими единомышленниками и разочаровавшимися в результате германских мероприятий гражданами старались убедить советский народ в конечной победе Красной армии. Путем умелой агитации они пробуждали у него волю к сопротивлению, желание выстоять и не дать Германии осуществить свои цели и намерения.

Их деятельности способствовало принципиальное отношение германской доктрины к советскому народу и ориентированная только на расширение господства Германии немецкая политика. Поэтому уже вскоре им удалось заложить фундамент народного сопротивления. Они втайне создавали его ячейки, собирая в укромных местах преследуемых немецкими властями и готовых к активным действиям людей, которые, устанавливая контакты с отбившимися от своих частей вооруженными солдатами и группами из остатков советских вооруженных сил, приобретали возможность совершать нападения для захвата продовольствия и осуществлять отдельные боевые операции.

Первоначально их нападения были направлены против тех земляков, которые изъявили желание сотрудничать с немцами. Однако после обращения И. В. Сталина, в котором прозвучал призыв ко всем оказавшимся в немецкой оккупации советским гражданам начать беспощадную борьбу с германской армией, ее союзниками и учреждениями, они перешли к операциям, направленным на подрыв немецких коммуникаций и против подразделений вермахта, а также союзных с ним воинских частей.

Первоначально состоявшие из представителей разных народов партизанские отряды проводили свои боевые вылазки без централизованного руководства, исходя из опыта, приобретенного во время русской Гражданской войны, и на основе учений о борьбе китайской коммунистической партии. Предпосылкой же их успешной деятельности являлась твердая поддержка борцов Сопротивления, по меньшей мере, частью населения, а также использование отдаленности и частичной уединенности многих русских районов, некоторые из которых не подпали под немецкую оккупацию даже за все время войны.

В них они разбивали свои скрытые ото всех лагеря, занимались военной подготовкой, развивали оттуда контакты с местными жителями и устанавливали связи с Красной армией. Партизаны поставили перед собой задачу, используя тактику «комариных укусов», создавать постоянную нервозность среди солдат противника, сковывая тем самым их силы. Такая тактика, проводившаяся по принципу «бей и убегай», предполагала использование любой хитрости и обмана.

Слабое занятие вермахтом территории ввиду нехватки охранных войск и отсутствие в силу этого полного контроля над населением способствовало успешному развитию партизанского движения. Немецкие же карательные операции за проведенные партизанами акции, к осуществлению которых против его желания постоянно привлекался личный состав боевых частей, затрагивали в основной своей массе невинных людей. В результате число жителей, озлобленных на оккупационный режим, только увеличивалось, и вскоре, исходя из своего горького опыта, они сами находили путь к партизанам.

Советское руководство уже в июле 1941 года оценило значение возникавших в ходе движения сопротивления препятствий для осуществления германского господства и начало искать возможности по организации партизанских отрядов и их дальнейшему руководству. Отряжая для этих целей наиболее способных политических и военных деятелей, оно способствовало дальнейшему развитию партизанского движения. В советском тылу возникали специальные школы, в которых агенты и командный состав партизанских отрядов проходили подготовку, учитывавшую особенности нелегальной борьбы.

В мае 1942 года после создания в Москве Центрального штаба партизанского движения во главе с П. К. Пономаренко при помощи этих обученных кадров советское руководство приступило к развертыванию «партизанского фронта». Наряду с особыми учреждениями, созданными в советском тылу для поддержки партизанского движения, в начале 1942 года было организовано и снабжение многократно доказавших свою эффективность партизанских отрядов по воздуху.

Когда в ходе зимнего наступления советских войск 1942 года крупные партизанские силы стали успешно сражаться вместе с частями Красной армии, то перед партизанским движением была поставлена задача по восстановлению советской власти и воспрепятствованию эксплуатации германской администрацией русских земель в областях, слабо занятых немецкими войсковыми и охранными подразделениями.

Если политическая деятельность партизан на конспиративной фазе партизанского движения была направлена в основном на поддержание и укрепление веры населения в справедливость их борьбы и неизбежную победу Красной армии, то на фазе развертывания партизанского движения их политическая активность стала распространяться на целенаправленное восстановление советской власти в оккупированных областях.

Партизанские отряды начали превращаться в боевой инструмент подпольных партийных комитетов на оккупированных территориях, получив специальную задачу. Она заключалась в укреплении верности населения советской власти и побуждении его к активному сопротивлению немецким властям своими делами и пропагандистской работой. Члены партии и партизаны вместе действовали на политическом поприще, с тем чтобы воспрепятствовать осуществлению германских претензий на господство и укрепить в народе советскую идеологию.

С введением военного порядка и дисциплины и установлением прочных связей партизанских соединений и отрядов с находившимися по другую сторону линии фронта штабами Красной армии, а также с Центральным штабом партизанского движения были созданы предпосылки превращения партизанских отрядов во вспомогательный корпус, используемый в интересах советских войск путем решения серьезных и очень важных в военном отношении задач.

И хотя, исходя из различных соображений, московский Центральный штаб партизанского движения выступал против создания крупных партизанских соединений, связывая управление ими с большими трудностями, их операции были, по меньшей мере, успешными. После того как ударная мощь образованного самостоятельно «второго фронта» проявилась в полную силу, в тылу немецких войск стали создавать партизанские сосредоточения, которые благодаря своей величайшей маневренности и подвижности могли в решающий момент сковывать передвижения немецких войск.

Кроме того, при концентрации различных крупных партизанских соединений в одной местности возникали так называемые «партизанские республики», на территории которых деятельность германских властей становилась невозможной.

Включение партизанских армий в стратегическое планирование военных операций советских вооруженных сил отчетливо проявилось в подготовке летнего наступления Красной армии 1943 года и в советских наступательных операциях в 1944 году. Сильно укрепившееся в 1943 году партизанское движение добилось в ходе мероприятий партизанских соединений изоляции сражавшихся немецких частей от их тыловых объектов.

Они парализовали своими ударами способность к сопротивлению германских войск, окружив и уничтожив при этом небольшие немецкие гарнизоны. Партизанские отряды создавали ударным советским частям свободные от противника коридоры для прорыва на большую глубину и подготавливали переправы через реки.

Во многих случаях они находились в готовности прикрыть удлинившиеся фланги ушедших вперед советских воинских частей и закрыть образовывавшиеся бреши. Партизанским отрядам удалось нарушить соразмерность протяженности участков фронта немецких частей и превратить их тылы в районы боевых действий. В то же время партизанские отряды по своим боевым возможностям нигде не приблизились к регулярным частям. Ведь когда летом 1944 года они попытались собственными силами перерезать пути отхода 3-й танковой армии вермахта, то немецкие боевые части их просто смели со своей дороги. Тем не менее в присущей им форме боевых действий в так называемой «малой войне» партизаны были весьма успешны и опасны. А играя роль политических передовых отрядов, во второй половине 1944 года они подготовили Красной армии пути продвижения в Центральную и Юго-Восточную Европу.

Опиравшаяся только на военную силу и направленная на достижение цели скорейшей экономической эксплуатации новых территорий и установления в них политического господства германская восточная политика привела к росту национального сопротивления. Озадаченные происходящим, ни Гитлер, ни его политические сторонники и советники не смогли найти отвечавшее действительности объяснение причин развития этой народной войны. Рассматривая силу как панацею, немецкие оккупационные власти стали снова и снова прибегать к таким методам, которые только способствовали резкому расширению первоначально слабого партизанского движения, поддерживаемого сначала лишь небольшим числом людей из идеологических соображений.

Неясная позиция оккупационных властей по вопросу о том, какое будущее ожидает покоренные народы, а также поведение, унижавшее человеческое достоинство местных жителей, к которым они относились как к «недочеловекам», мероприятия по нещадной эксплуатации захваченных земель и многие другие промахи очень скоро настроили почти все имевшиеся на Востоке политические силы против Германии. Вплоть до вынужденного оставления захваченных восточных земель немецким инстанциям так и не удалось найти подходящий метод подавления недовольства широких масс, который можно было бы успешно противопоставить гражданскому неповиновению.

Ожидаемое от прихода немцев восстановление свободного владения землей на оккупированных территориях вначале откладывалось из соображений более легкого ее экономического использования. Позже же в результате проведения половинчатых мер и частичных уступок решение этого вопроса настолько затянулось, что, в конце концов, данное самое лучшее средство привлечения на свою сторону народа и завоевания его симпатий и вовсе стало ненужным. Однако самым пагубным для Германии явился беспардонный способ обеспечения себя рабочей силой из оккупированных восточных областей, в результате чего значительная часть населения была вынуждена уйти в подполье.

К тому же подобное роковое мероприятие решительным образом навредило облику Германии во всем мире и заметно поколебало прежнее доверие к немецкому руководству. Суровые же карательные меры в отношении гражданского сопротивления создавали из немцев облик таких людей, которых требовалось только изгнать.

Все призывы к германскому государственному руководству срочно и решительно изменить политический курс, что могло бы заметно облегчить постоянно ухудшавшееся положение немецкой армии на Востоке, своей цели не достигали или вовсе игнорировались. В результате очень скоро большие территории стали для политического и экономического воздействия со стороны Германии недоступны.

Отношение немецкой армии к населению в оккупированных восточных областях в первые месяцы войны с Советским Союзом полностью определялось убежденностью в скором победном окончании восточного похода. Поэтому военное командование первоначально не верило в возможность создания со стороны партизанских отрядов препятствий своим замыслам, заключавшимся в победе над Красной армией и покорении страны всеми доступными средствами военной силы.

Только после первой суровой русской военной зимы вермахт, понеся большие потери и получив определенный урок, стал серьезно относиться к партизанской войне. В то время как германское политическое руководство, исходя из сомнительных взглядов относительно народной психологии, видело единственную возможность умиротворения страны в насаждении страха, позиция армейского командования стала меняться. Оно начало понимать, что установление с населением таких отношений, которые привлекли бы его к сотрудничеству с немецкими властями, могло бы сильно облегчить положение фронтовых частей и способствовать успешному решению их боевых задач.

Поэтому его позиция стала колебаться между человеческой отзывчивостью и неприятием с применением карательных мер. При этом запугивание с одновременным уважением ценностей русского народа должно было повлиять на психику людей с тем, чтобы способствовать искоренению у них нежелания сотрудничать с немецкими властями.

Необъяснимым, однако, остается готовность армии отойти от собственных традиций военной порядочности. Первоначально вермахт боролся с нападениями партизанских отрядов, применяя обычные тактические приемы, какие он использовал в отношении регулярных воинских частей противника. Но вскоре командование убедилось, что такое применительно к неприятелю, который старается уклоняться от открытого боя, неприемлемо. При этом в результате постоянной нервозности мероприятия по обеспечению безопасности стали направляться против находившегося поблизости населения. Начав брать заложников и убивать их, армия стала использовать весьма спорные приемы и средства, которые, по крайней мере, в борьбе с советскими партизанами были совершенно неэффективными. Она только поставляла столь необходимых для разжигания партизанской войны мучеников.

Осознав, что борьба с партизанами не может быть успешной без привлечения определенной части населения, немецкое армейское командование постаралось создать сеть доверенных лиц, чтобы подобраться к истокам партизанского движения. Неприемлемый же недостаток в охранных войсках должно было восполнить формирование вспомогательных сил из числа местных жителей. Однако и эти мероприятия, которые уже давно показали себя как очень важные, до тех пор, пока перспективы победы Германии полностью не исчезли, проводились немецким руководством весьма ограниченно. При этом армейское командование, которое довольно часто обращалось к войскам с политическими требованиями вести себя по отношению к населению благоразумно, проводило совершенно необъяснимые силовые мероприятия, которые начисто лишали его возможности добиться дальнейшего сотрудничества местных жителей.

Направленные на подавление партизанских отрядов военные операции, которые первоначально редко заканчивались успехом, в скором времени, особенно после передачи вопросов антипартизанской борьбы в ведение СС, стали приводить к уничтожению и превращению в безлюдную пустыню целых областей. Такое, естественно, приводило к тому, что все большая часть населения отказывалась от сотрудничества с Германией.

Попытка разрушить внутренние основы партизанского движения, первый шаг на пути чего был сделан путем предоставления статуса военнопленного для пойманных партизан в 1943 году, оказался продолженным лишь в 1944 году, когда на основе полученного опыта на свет появилось «Руководство по борьбе с бандами», введенное в действие соответствующей директивой. В нем германская армия продемонстрировала, что горькие уроки не прошли для нее даром, и она была готова ответить на вызовы партизанской войны соответствующим образом. Однако это произошло тогда, когда поле для применения положений руководства существенным образом сократилось.

Историческая ретроспектива позволяет подвести трагический итог – только на Востоке в результате партизанской войны, по некоторым оценкам, погибло около миллиона человек. Поэтому поневоле возникает гнетущий вопрос о смысле столь огромных жертв и их целесообразности для достижения целей.

Угроза национальному существованию и политическое принуждение может, конечно, оправдать поступки, принесшие с собой немыслимые беды и опустошение обширных территорий страны. И вполне возможно, что полученный горький опыт и уроки из этой части исторического развития смогут наконец-то показать человечеству бессмысленность воинственных предприятий в современных условиях в силу их тотальности. Ведь решающее политическое развитие происходит отнюдь не на пути осуществления политики насилия.

В борьбе против большевизма не следует рассчитывать на то, что враг будет придерживаться принципов человечности или международного права. Преисполненного ненависти, жестокого и бесчеловечного обращения с нашими пленными нужно ожидать, в частности, от политических комиссаров всех званий как непосредственных организаторов сопротивления.

Войска должны помнить следующее:

1. Щадить в этой борьбе подобные элементы и обращаться с ними в соответствии с нормами международного права неправильно. Они представляют собой угрозу для нашей собственной безопасности и для быстрого умиротворения завоеванных областей.

2. Изобретателями варварских азиатских методов борьбы являются политические комиссары. Против них нужно немедленно принимать меры со всей строгостью и без всяких разговоров. Поэтому, если они будут захвачены в бою или окажут сопротивление, их, как правило, следует немедленно уничтожать с помощью штатного оружия. В остальных случаях действуют следующие положения:

Начальник штаба Верховного командования вермахта Штаб оперативного руководства вооруженных сил. 1-й отд. (отдел обороны страны) (IV/ квартирмейстер) № 002060/41 секретный документ

Совершенно секретно

В отдел иностранных армий Востока.

Приложение к донесению № 1600/41

Копия

«Утверждаю»

Командующий Северо-Западным фронтом

подписано генерал-майор Шитиков

20 июля 1941 года

454-я охранная дивизия, оперативный отдел, регистрационный № 8246/41 (NOKW 2653) Приложение 1 к приказу по дивизии № 43. Перепечатка перевода:

Командир 19-й артиллерийской части

Оперативный отдел

4 декабря 1941 года

Документ NOKW 2035.

Копия

Обер-фельдфебель Шраде

12-й батальон 354 пехотного полка

Место расквартирования

13 октября 1941 года

1. Подбор людей в разведгруппу

Переодетые разведывательные группы должны состоять только из таких людей, которые изъявят готовность схватиться с противником в составе небольших групп (2–4 человека) и оставаться возле неприятеля даже в том случае, если он окажется достаточно сильным, до тех пор, пока задача, заключающаяся в добывании подробных сведений, не будет окончательно выполнена. Переодетые разведгруппы в таком малом составе, видящие свою задачу только в уничтожении небольшого числа случайно повстречавшихся партизан, способны выполнить поставленное перед ними задание лишь наполовину. При этом не следует уклоняться от боя с малочисленными группами партизан, поскольку переодевание однозначно помогает приблизиться к ним на расстояние уверенного выстрела.

Каждый участник разведгруппы должен быть в состоянии пробиваться в одиночку, не рассчитывая на малейшую помощь остальных. Он обязан являться бойцом-одиночкой и владеть приемами ближнего боя. Ведь при встрече с противником речь может идти только об огневом столкновении с близкого расстояния или схватке с применением холодного оружия.

Боец обязан обладать хорошей топографической памятью, маневренностью, быть приученным к самостоятельным действиям, владеть всеми видами оружия ближнего боя, стремительно передвигаться и являться способным к быстрому преодолению заболоченной местности. Он должен обладать несгибаемой волей и быть готовым подобраться к противнику, не имея немедленного успеха, что бывает довольно часто. Беззаветная смелость должна сочетаться с осмотрительностью. При этом осторожность не следует путать с трусостью, ведь безрассудные ухари приносят больше вреда, чем пользы. Таких бойцов в разведгруппу отбирать ни в коем случае нельзя.

Командир разведывательной группы, наряду с другими качествами, должен либо сам обладать знаниями языка неприятеля, либо иметь при себе переводчика. Главным условием при этом выступает по возможности молодость и способность быстро передвигаться. Он обязан, пройдя один раз по маршруту, находить обратную дорогу без карты и подавать пример своим поведением остальным бойцам разведгруппы. Командиру необходимо обладать определенным чутьем, а также умениями составлять панорамную схему и эскизы местности.

Я неоднократно убеждался в том, что к выполнению задач по проведению разведки у нас зачастую относятся несерьезно. А ведь при внезапной встрече с неприятелем у людей возникает куда больший страх, чем при наличии внутренней готовности. К тому же противника постоянно недооценивают.

В результате, несмотря на близкое расстояние, солдаты стреляют плохо, поскольку у них не хватает нервов дать себе время, чтобы хорошенько прицелиться. Они палят без разбору, чтобы успокоиться, и во время огневого боя не только не заходят неприятелю во фланг, а, наоборот, пятятся назад, пробуждая у противника уверенность в том, что спасаются бегством. Помочь же выправить подобную ситуацию может лишь непреклонное нахождение на одном месте командира. Такое относится, прежде всего, к необстрелянным людям.

2. Переодевание

Для преодоления первоначального отторжения у солдат разведгруппы хорошо зарекомендовал себя такой прием, когда их командир переодевается в одежду русского мужика и разыгрывает перед ними небольшой спектакль. Ведь для них совершенно очевидно, что переодетый немецкий солдат не может рассчитывать на снисхождение противника. Поэтому для них основным правилом должно стать оставление последнего патрона для себя.

Вторую опасность представляют собой свои войска. Следовательно, на местности, где будет выполнять задание переодетая разведгруппа, не должно появляться другое подразделение. На крайний случай командир группы должен иметь возможность выхода с ним на связь.

Простое переодевание в русскую одежду является хорошей маскировкой на большом удалении, однако на близком расстоянии оно защищает только в сочетании с бородами и вялой походкой. При этом ношение членами группы наручных часов и колец во время проведения разведывательной операции должно быть запрещено. Кроме того, следует учитывать, что жители сел сразу же распознают чужаков, поскольку в деревне все друг друга знают. В лучшем случае они принимали нас за бежавших военнопленных, правда, в последнее время, когда мы неделями находились в пути, – за бандитов.

Как-то раз, когда нам в таком обличье дали поесть, и мы приготовились к выявлению партизанских пособников, один из наших решил угостить хозяина сигаретой, открыв свой серебряный портсигар, и чуть было не испортил все дело. К тому же в русских деревнях нельзя курить немецкие сигареты, так как многие жители собирают брошенные окурки, и надписи на них на немецком языке могут им многое рассказать. Форменные сапоги как обувь следует по возможности тоже не надевать – выдают гвозди на подошвах. К тому же здесь принято ходить либо босиком, либо обмотав ноги тряпками или в лаптях.

3. Транспорт

Почти все крестьянские телеги оснащены деревянными осями. Поэтому перед началом движения их надо тщательно смазать, ведь ночью скрип и громкий стук становятся предателями. Запрягать телеги следует сильными лошадьми. Перед тем как трогаться, необходимо проверить безопасное размещение боеприпасов, поскольку большая их часть должна быть спрятана на телеге в сене, и внезапный рывок лошади может стать роковым. Кроме того, командир операции обязан позаботиться о том, чтобы, исходя из соображений удобств, никто не выложил часть возимого с собой боекомплекта.

На операцию целесообразно брать с собой следующее оружие – автоматы, карабины, пистолеты и ручные гранаты-лимонки.

Ручные гранаты с рукояткой в ближнем бою себя не оправдали, поскольку:

а) для привинчивания и вынимания рукоятки требуется слишком много времени;

б) промежуток времени до взрыва является слишком длинным;

в) осколочное воздействие оказывается слишком малым.

В то же время в ходе уличных боев они являются хорошим средством из-за большой вспышки пламени.

Ручные гранаты-лимонки более удобны в обращении. Их легко прятать в карманах и бросать в цель. Они быстрее становятся на боевой взвод.

Штык надлежит брать с собой хорошо наточенным. Им можно беззвучно работать вблизи противника. Штыком надлежит наносить колющие, а не рубящие удары! Перерезание горла приводит быстрее к смерти неприятеля и препятствует издаванию им криков.

4. Тактика и встреча партизан

Группы партизан свыше 30–50 человек встречаются редко. Обычно они выступают в составе небольших подразделений численностью в 3–6 человек. Поэтому основной задачей любой разведгруппы при встрече с такой группой является выслеживание партизан до того места, где они наиболее уязвимы, – до их лагеря.

Партизаны стараются скрыть место расположения своей базы, делая большие крюки и покидая деревни в противоположном направлении. Они вступают в бой, если вообще это делают, предпочитая нападать сзади. Атака осуществляется ими в случаях, когда они:

а) уверены во внезапности и в том, что могут ошеломить противника;

б) находятся на густо поросшей деревьями и кустарником местности;

в) превосходят противника по численности;

г) понимают, что без боя прорвать окружение невозможно;

д) уверены, что в ближайшее время более крупная воинская часть противника не появится.

Лучшим средством борьбы партизан является их умение маскироваться. Они никогда не убегают на большие расстояния и почти всегда дают противнику проследовать мимо. Они либо скрываются в зарослях папоротника, либо улепетывают со всех ног, а когда немного оторвутся, вырывают дерн, бросаются на землю и быстро себя им обкладывают.

Партизаны никогда не скрываются в местах, откуда есть только один выход, а ищут себе убежище, по возможности открытое со всех сторон, и прячутся под разбросанным сеном либо накрывают себя досками. На непросматриваемой местности они могут спрятаться уже через 10 метров. Если это возможно, то партизаны стараются уйти в том направлении, откуда пришел противник, создавая себе, таким образом, условия для наблюдения за тем, когда неприятель начнет возвращаться назад.

Партизаны в крупных отрядах носят униформу, а в мелких – гражданскую одежду. С косой за плечами или скашивая траву, они держатся вблизи деревень, держа под рукой спрятанный обрез. Следует отметить, что из такого оружия можно вести прицельную стрельбу на расстояние до 200 метров.

Группы по заготовке продовольствия, обычно в составе 3–5 человек, как правило, появляются в деревнях только в гражданской одежде. Причем днем с огнестрельным оружием в руках их можно увидеть лишь в тех местах, где они уверены в своей системе оповещения. А вот ручные гранаты партизаны носят с собой всегда. Ночью же они выступают только с огнестрельным оружием. Если отряды находятся поблизости, то, перед тем как отправить в деревню 2–3 человек, партизаны ее окружают и перекрывают все выходы.

Часто для большей скорости партизаны передвигаются верхом на лошадях. Причем подкованы лошади бывают лишь на передние ноги. При этом подковы оставляют на влажной почве следы с тремя линиями, как будто их сделали ножом. Эти черточки имеют длину примерно в 5 сантиметров и расположены следующим образом:

По несущимся галопом партизанам следует открывать огонь не ближе чем за 40–50 метров, поскольку они начинают стрелять на ходу, прижимаясь к шее лошади. В таком положении попасть в них очень трудно, и поэтому лучше поражать лошадей, так как их без всадников партизаны могут подозвать к себе потом свистом. А вот пойманные лошади могут сослужить хорошую службу в распознании следов. К тому же, как показали последние события, если их держать на длинном поводке, они рано или поздно безошибочно выведут к столь долго разыскиваемому лагерю. Ведь партизанские лошади не стоят в конюшне, а бегают на просторе неподалеку от базы. Поэтому необходимо обязательно осуществлять постоянный контроль за бегающими вокруг лошадьми, обращая внимание на их подковы. Следует также учитывать, что непосредственно на проезжей части следы партизан обнаруживаются весьма редко, поскольку партизаны обычно скачут в 2–3 метрах справа или слева от дорог.

5. Лагерь

Партизанские лагеря всегда труднодоступны и находятся преимущественно в заболоченных местах. При этом наиболее часто для разбивки лагерей используются острова на болотах, которые можно обнаружить только с помощью хорошо знающих местность проводников. Начало вымощенной в болоте тропинки отыскать очень трудно, поскольку она всегда покрыта водой и находится на поверхности непосредственно перед лагерем, представляя собой два поваленных и прислоненных друг к другу бревна.

Тропинка в болоте обозначается отдельными лежащими березками, которые при ходьбе по болоту следует оставлять справа, выбирая кратчайшее расстояние до следующей лежащей березки:

Общее направление на лагерь обозначается небольшими березами, сломанными на высоте примерно 80 сантиметров:

При этом само направление на лагерь указывает место слома, а не верхушка березы. В лагерь можно попасть с трех сторон, и перед началом тропы обозначение направления прекращается.

В районе самого лагеря до настоящего момента мы каждый раз находили две березы примерно трехметровой высоты со связанными друг с другом верхушками. И этот знак еще только предстоит разгадать.

В зимних лагерях строятся крепкие бревенчатые избы примерно трехметровой высоты, которые на метр заглубляются в землю. При этом каждая изба рассчитана на 11–15 человек. Летние же лагеря состоят из хижин в форме палатки высотой примерно 1,2 метра, построенные из плотно переплетенных друг с другом еловых веток. При этом фронтонный шток привязывается веревкой к дереву. Такие хижины защищают от дождя и дают убежище для двух человек.

Костры для приготовления пищи, как в самом лагере, так и за его пределами, всегда хорошо замаскированы. Для этого ко всем стоящим вокруг деревьям, начиная от основания, крепятся плотно переплетенные друг с другом еловые ветки и сучья таким образом, что даже с расстояния 20 метров огонь становится невидимым. Он поддерживается постоянно, но небольшим, а поскольку в него подбрасывают только сухие щепки, то дыма от него почти нет.

Лагеря обычно разбиваются в форме прямоугольника и так хорошо маскируются, что увидеть их можно только с самого близкого расстояния.

В качестве же временных пристанищ используются:

а) отдельно стоящие на опушке или в самом лесу сараи;

б) брошенные жителями и не отмеченные больше на карте деревни;

в) большие уединенные стога сена.

Постоянно обращает на себя внимание тот факт, что все дороги и тропки вблизи лагеря покрыты большим количеством сухих сучьев. Делается это для своевременного оповещения о приближении противника, когда они начнут трещать у него под ногами.

6. Средства связи и наблюдения

Банды обладают прекрасными возможностями быстрой передачи информации. Поэтому устранение их доверенных лиц, пособников и связных является делом чрезвычайной важности. Ведь когда партизаны понимают, что остались без своих подручных, то начинают добывать информацию либо с оружием в руках, либо под личиной колхозника.

Их пособники имеются в каждом населенном пункте, расположенном в районе партизанского лагеря. И порой бывает очень сложно определить, действует ли разоблаченный партизанский помощник в этом качестве уже давно или стал им недавно по принуждению. Поскольку партизаны беспощадно применяют оружие против своих же земляков, то часто жители просто вынуждены под давлением становиться партизанскими пособниками и снабжать их едой и информацией. Поэтому бойцы разведгруппы должны обладать известным тонким чутьем. Однако мягкотелость здесь неуместна.

Передачей сообщений занимаются в основном подростки в возрасте от 11 до 14 лет, которые передвигаются для этого верхом. При этом, если немецкие солдаты появляются внезапно, а у пособников возможность отлучиться отсутствует, то на продольной боковой стороне села водружается тонкий, обычно березовый шест высотой примерно 6–8 метров. Его, как правило, устанавливают в центре деревни. Когда я приказывал повалить шест и обеспечить строгий контроль за тем, чтобы никто не покидал село, то всегда добивался самых лучших результатов.

Поскольку местные жители почти постоянно заняты работой на полях, то следует всегда разрешать им вход в деревню, но выход для всех, в том числе для женщин и детей, должен быть при любых обстоятельствах тщательно перекрыт.

Так как русские больше боятся увесистой дубинки, чем огнестрельного оружия, то побои являются лучшим способом добывания информации и приведения их в покорность. Вместе с тем трудно даже представить, каким примитивным способом русские пытаются отвлечь внимание немцев. При допросе с помощью переводчика они стремятся уклониться от ответа, стараясь разжалобить допрашивающих своим поведением и рассказывая о таких вещах, о которых их не спрашивали и которые не представляют никакого интереса. Особенно это относится к женщинам. Несколько крепких пощечин быстро приводят их в чувство и прекращают нескончаемое словоблудие. Причем русские говорят правду с точно таким же невинным выражением лица, когда они лгут.

Для наблюдения партизаны используют подзорные трубы или бинокли. Поэтому подъем разведывательных групп на вершину возвышенности по голым скатам является грубой ошибкой, так как партизанские наблюдатели могут сидеть на деревьях, пожарных вышках и геодезических пунктах. Долговременные наблюдательные пункты партизаны оборудуют только вблизи своего лагеря. Для этого они дают упасть подпиленному стволу на другое более высокое дерево, соединяя их сучьями. Одновременно это позволяет наблюдателю без труда взбираться на свое оборудованное простыми шестами место:

В последнее время в лагерях все чаще стали встречаться женщины. Причем в большинстве случаев это еврейки, которые выполняют одну главную задачу – выявлять, свободны ли деревни от неприятеля. При этом речь, конечно, идет о тех женщинах, еврейское происхождение которых в глаза не бросается.

7. Партизаны в боях в населенных пунктах

Если партизан скрылся в доме, то тот, кто немедленно следует за ним, совершает большую ошибку. Ведь если у преследуемого есть с собой огнестрельное оружие, то он использует его в полном объеме. Он не станет дожидаться, пока преследователь появится в проеме двери, а начнет стрелять на упреждение – сквозь нее. Поэтому приближаться к ней следует только со стороны дверной ручки. Заглядывать через окно тоже глупо, так как партизан начнет стрелять через стекло. При этом в любом случае желательно иметь рядом второго человека для прикрытия с тыла.

Три места, где партизаны прячутся чаще всего:

а) под половицами;

б) в печи;

в) на открытых чердаках.

На первый взгляд половицы дома являются неснимаемыми, поскольку их крепят снизу деревянными перемычками. Однако начальная доска располагается под кроватью, и стоит ее только поднять, как остальные доски легко снимаются.

Основания русских печей полые, и обычно их используют для запирания кур. К тому же у них есть два отверстия, имеющие внутренние габариты по высоте в две пачки от сигарет. В домах, которые посещают партизаны, печные основания поделены на две части. Причем если один вход туда закрывается небольшой деревянной дверцей или решеткой, то партизанская нора является открытой и обычно маскируется горшком с каким-нибудь содержимым, который легко без посторонней помощи можно отодвинуть изнутри. Этот разделенный внутренний объем основания печи дает убежище двум лежащим мужчинам.

При обследовании открытого или открытого с одной стороны чердака лучше всего дать залезть туда первым гражданскому лицу, поскольку у того, кто поднимается по лестнице, очень плохое положение для стрельбы. К тому же этот человек на короткое время оказывается беззащитной и очень хорошей мишенью. Поэтому самым простым и действенным средством поимки партизана является поджог дома. Такое вынуждает его спрыгнуть из своего убежища и подставиться под пули. При этом можно совершить глупость, если подумать, что бросок гранаты в жилое помещение гарантирует гибель партизана на чердаке.

В отдел контрразведки штаба 10-го армейского корпуса начальнику тыла штаба (2-й отдел квартирмейстера), № 403/41, секретно.

Штаб-квартира командования

3 декабря 1941 года

Найден группой Финдайзена в ходе операции по ликвидации партизан в районе озера Полисто 21 сентября 1942 года.

Некоторые несущественные положения опущены.

Рейхсфюреру СС

от уполномоченного

по борьбе с бандами

Секретно

Номер по журналу учета документов 1126/44