Если бы вы спустились от Вайнхауза и, перейдя через долину, взобрались на гребень длинной лежащей напротив гряды холмов, то дом напомнил бы вам макет архитектора, установленный на площадке в выемке противоположного склона, словно выкопанной чьим-то колоссальным пальцем. С этого расстояния было видно, как удачно дом расположен за небольшим отрогом горы, скрывавшим его от деревни (в действительности она находилась поблизости), и двумя стенами огромных старых вязов и переплетавшихся каштанов, защищавших дом от сильных восточных и западных ветров. Очевидно, зодчий с неохотой отказался от большой аллеи во французском стиле — дом стоял на холме, и участок был слишком мал — и примирился с двумя стройными рядами лиственных гренадеров, предназначенных для того, чтобы отпугивать всех посторонних и придавать дому тот величественный облик, который могут дать только старые деревья. С террасы, с ее густо заросшей мхом и порядком разрушенной каменной балюстрадой, взгляд падал немного наискось вниз на долину и на оголенный овечий загон за нею, а прямо перед домом, сквозь просвет между дюнами, в ясные дни виднелась сверкавшая полоска моря.

Даже в ветреные дни, столь частые в Англии, можно было — если только не бушевал ураган — сидеть под деревьями возле чащи рододендронов, почти вполне защищавшей от бури, и слушать громкий шелест и стон гнувшихся от внезапных порывов ветра и затем опять выпрямлявшихся высоких стволов. Забавно было наблюдать, как грачи, вившие гнезда на ветвях зеленевших вязов, злились на ветер, сердито каркая на этого неразумного врага, создававшего постоянные землетрясения у основания их жилищ и в мгновение ока уносившего ценные строительные материалы прежде, чем успеешь произнести «кра». В тихие дни, в особенности когда замолкали певчие птицы, терраса казалась погруженной в необъятную тишину среди неподвижных деревьев. Если вы сидели совсем тихо и достаточно долго, то вам начинало казаться, что времени больше нет, а есть только ощущение нескончаемого бытия; не пространство, а лишь воздушный узор красок. Казалось, достаточно поднять палец, чтобы дотронуться до высокой вершины деревьев, и достаточно вытянуть руку, чтобы погладить шелковистую траву далекого холма. Но двигаться нельзя было: движение нарушало очарование странных явлений. Бабочка прилетала с лужайки — легкое порхание, остановка, опускание, снова взлет красной пятнистой Vanessidae или трепетный полет белых мотыльков. Затем доносились резкий, пугающий крик голубой сойки из рощи, или же монотонное бряцание овечьих колокольчиков, или топ-топ-топ, топ-топ-топ какой-то лошади, бегущей по твердой белой дороге. И снова все погружалось в безвременный, беспространственный мир с его ароматом скошенной травы и далеких плодов.

К счастью, эти религиозные приступы случались довольно редко и никогда долго не продолжались. В остальное время Анни отличалась бесконечным добродушием, со свойственной ей какой-то физической интимностью, точно молодая кобыла, заботящаяся о чужом жеребенке. После завтрака, когда Анни одевалась к обеду, Тони разрешалось беседовать с ней, сидя на деревянном сундучке с медными гвоздями и надписью «А. Джиллоу», выведенной на крышке черными буквами. Тони смутно подумывал, что бы такое значило «А. Джиллоу», — ему были чужды дела иного мира, и он даже не знал, что его Анни была «мисс Джиллоу» для почтальона и для ловкого молодого бакалейщика, хваставшегося тем, что он страстно любит пикули и прошел ученичество в известной торговле колониальными товарами. Пока Анни меняла ситцевое платье на черное с белым обшитым кружевами передником, выстиранным, накрахмаленным и выглаженным ею самою, Антони знакомился с «нашим Биллом» и «нашей деревней».

С «нашим Биллом» всегда случались какие-нибудь неприятности, которые «отец» немедленно разрешал, угощая Билла ремнем. Если, бывало, Анни немного пригорюнится над умывальником и напевает «Пройдет еще немного лет», Тони тотчас же догадывался, что «наш Билл» отведал ремня.

— Что случилось, Анни?

— Мать написала мне сегодня письмо, что отец дал нашему Биллу ремня.

— За что?

Обнаженная до талии Анни налила в большой таз холодной воды, чтобы «хорошенько пополоскаться».

— Видите ли, — начала она, намыливая салфетку желтым мылом, — отец пошел в «Красный лев» за пивом, а вернувшись, подошел к буфету, чтобы взять немного хлеба и сыра, которые он туда положил, а они исчезли, потому что когда Билл пришел с работы, он съел их после чая.

— А почему Билл их съел, Анни?

— Дурачок! Потому что был голоден.

— Почему же твой отец не взял еще хлеба и сыра?

— Больше не было.

— Но ведь их сколько угодно в лавках!

Анни потрясла головой, растирая салфеткой белую, мускулистую спину.

— Не думайте, что все вырастают в богатых домах, как вы, мастер Тони, — объяснила она. — Отец зарабатывает всего лишь пятнадцать шиллингов в неделю, а наш Билл получает пять шиллингов и обед, который трудно даже назвать обедом. Два с половиной шиллинга идут на оплату квартиры, шесть пенсов на клуб, и еще надо купить табаку и пива для отца. И вот у матери остаются на все расходы только пятнадцать шиллингов в неделю. Наш Билл отдает матери все свои деньги, но, видите ли, он так много ест, точно в доме целый полк! Отец дал ему трепку, когда поймал его с папиросой, и сказал, чтобы он не смел курить, пока не станет взрослым мужчиной и не будет зарабатывать как взрослый мужчина.

Анни закончила свое объяснение тоном добродетельного одобрения и начала тереть себе шею и груди с таким усердием, словно то была просто мебель. Тони задумался над этими откровениями.

— А мой отец богатый? — спросил он.

— Конечно! — воскликнула Анни. — Если бы он не был богат, разве могли бы вы все жить в таком большом доме и дважды в день кушать мясо и держать лошадей в конюшне, а вы — ходить в школу для благородных мальчиков?

— А почему твой отец не богатый?

— Потому что Богу было угодно сделать его таким.

Тони снова задумался, пока Анни вытирала свое мокрое тело мохнатым полотенцем, с легким присвистом, как конюх, когда он чистит лошадь.

— Вот что, — сказал он наконец. — Я не понимаю, почему Богу угодно делать людей бедными, и считаю, что жестоко со стороны твоего отца сечь Билла за то, что он съел кусочек хлеба и сыра, когда был голоден, вот и все!

— О мастер Тони!

Выразив полным ужаса тоном свое неодобрение подобному анархизму, Анни больше ничего не сказала, не зная, что ей сказать, и, возможно, полагая, что Бог все же должен бы отвечать за некоторые странные явления. Она подошла к простому деревянному туалетному столику в другом конце комнаты и стала причесываться. Лучи вечернего солнца, пробиваясь сквозь плющ, рисовали пестрые узоры играющих золотых и синих бликов на ее белой коже; поднятые руки, с темным крылышком волос под мышками, крепко натягивали груди, и маленькие красновато-коричневые лепестки сосков с выступающим посередине бутоном — словно распустившийся красновато-коричневый мак, — были почти оранжевыми в ярком сиянии. Тони смотрел на Анни, как и десятки раз до этого, отсутствующим взглядом, — глядя, но не видя Анни, совершенно не сознавая, что перед ним — полуобнаженная женщина. Им никогда не овладевало желание коснуться ее (это бы ее глубоко возмутило) — ведь, в конце концов, она была «только Анни», да и вообще такие вещи его еще не интересовали. Однако много лет спустя он не помнил этих бесед, а только стройную сильную спину Анни и ее такие с виду горячие груди, освещенные солнцем. Поглощенная процессом одевания и своими мыслями о Билле, Анни, совершенно не сознавая этого, показала Тони, как прекрасно и обольстительно тело здоровой женщины.

Думая совсем о другом, Тони спросил:

— Почему тебе тут меньше нравится, чем у вас в деревне, Анни?

— О мастер Тони, как можете вы так говорить! Мне здесь нравится. Но нигде ничто так не растет, как у нас в деревне. Вы бы видели наши вишневые деревья! У нас замечательные черные вишни и белые черешни, которые отец посадил еще до женитьбы. А малина, земляника и сливы в марлэндской усадьбе — вы никогда ничего подобного не пробовали! Старший садовник дал нам немного, когда был огромный урожай, и мать сварила варенье из ягод, которых мы не могли съесть. Как жаль, что сахар так дорог!

— Почему?

— Мать варит чудесное варенье, и если бы сахар не был так дорог, у нас были бы круглый год варенье из слив и желе из айвы. Жаль, что ягоды гниют, но никто их не покупает, так их много у нас в деревне.

— Я не люблю сливового варенья, в нем слишком много косточек, — сказал Тони.

— Мать вынимает косточки из ягод, — возразила Анни. — И еще там крыжовник и смородина — вы же любите варенье из черной смородины, правда?

— Да, но больше люблю пудинг из черной смородины.

— Вы бы поглядели, как у нас в деревне все фруктовые деревья цветут весной, и колокольчики и ромашки в марлэндских лесах, и какой там сенокос и жатва, а лучшей свиной грудинки нет на свете, так отец говорит!

— Ты возьмешь меня с собой к вам в деревню, когда будешь выходить замуж, Анни?

— Ну вот еще! — воскликнула Анни, густо покраснев и яростно втыкая шпильки в волосы. — Кто это вбивает такие мысли в голову ребенка?

Свадьба Анни не заставила себя долго ждать. Либо Чарли стал более настойчивым (что казалось неправдоподобным, если принять во внимание его покорность перед Анни), либо религия перестала удовлетворять, либо же просто подействовала весна и мысли о «нашей деревне», — во всяком случае внезапно Анни решила выйти замуж и назначила день свадьбы на первые числа июня, так как майские браки несчастливы. После многочисленных просьб родители Тони согласились отпустить его на свадьбу, при условии, что он будет себя примерно вести и что «отец» на следующее утро доставит мальчика домой.

Для Тони свадьба Анни началась упоительно, а кончилась довольно грустно — обычное явление для всех таких обрядов. У него было самое смутное представление о том, что значит «пожениться», и, безусловно, он не сознавал, что Анни расстается с ним навсегда. Для него это была просто чудесная экскурсия с Анни в страну мечты, в «нашу деревню», в волшебное царство, где всегда цветы, фрукты, варенье и лучшая в мире свиная грудинка.

Накануне свадьбы «отец», «наш Билл» и Чарли прибыли в Вайнхауз, чтобы отвезти Анни домой в каком-то странном, допотопном экипаже, который, должно быть, когда-то служил брумом[8] холостяку, потому что снаружи было только сиденье для возницы, одно сиденье внутри и низенькие перильца вокруг того, что некогда было блестящим верхом. В коляску был впряжен коренастый, низкорослый жеребец, принадлежавший мяснику, отцу Чарли, и имевший привычку автоматически останавливаться у каждой пивной. В виде особого почета по случаю отъезда Анни эта странная реликвия викторианского великолепия подкатила к парадной двери, где жеребец отгонял хвостом мух и по временам оборачивался назад, как будто неприятно пораженный видом странного предмета, в который он был запряжен.

Тони полагал, что «наш Билл» окажется хрупким и замученным юношей, может быть — даже немного бледным и окровавленным от последней встречи с ремнем. Ничего подобного! «Наш Билл» был крепким крестьянским парнем, по меньшей мере на целую голову выше «отца», с широким веснушчатым лицом, добротным английским вздернутым носом и пыльного цвета волосами, которые норовили стоять торчком, хотя и были смочены водой и крепко приглажены. На нем был костюм из рубчатого бумажного вельвета, и он весело скалил зубы. В качестве образца домашнего людоеда «отец» обманул все ожидания. Мог ли быть тираном, если судить по Анниным рассказам, этот маленький молчаливый кривоногий человек, правда — довольно коренастый, но несколько согбенный сорокалетней работой на сырых английских полях? Что же касается Чарли, то Тони его почти что не заметил (Анни никогда не рассказывала о нем ничего интересного), увидев только, что у него красноватое лицо, широкая серебряная часовая цепочка и что он изрядно потеет.

После многих шепотом данных наставлений насчет того, как надо вести себя, Анни торжественно провела гостей в гостиную, где их ждали отец и мать Тони и сам Тони со шляпой в руке, в мучительном нетерпении поскорее отправиться в путь. Гости были чрезвычайно смущены и, казалось, не знали, что им делать с пирогом и портвейном, которыми их угощали, пока «отец» не подал примера: он стал откусывать крохотные кусочки пирога и пить маленькими глотками вино, так жеманно-изысканно, словно был пресыщен подобными деликатесами и глотал их только из одной вежливости. Атмосфера была насыщена смущением; наконец, мистер Кларендон, сам немного смущенный, произнес короткую речь с пожеланиями всякого счастья и преподнес Чарли несколько бутылок шампанского, чтобы выпить за здоровье новобрачной. Затем миссис Кларендон приколола к платью Анни модные в то время золотые часы с цветистой чеканкой, несмотря на жеманные возражения Анни: «о сударыня, я не могу, правда» и «право же, не надо, сударыня». Но миссис Кларендон ласково прервала их, поцеловав Анни и выразив надежду, что ее брак окажется счастливым. В ответ на это Анни заплакала и приняла такой вид, будто она ждет как раз обратного. И смущение все росло, пока мистер Кларендон не положил ему конец, взглянув на часы и заметив, что им следовало бы, пожалуй, отправляться в путь, что они и сделали с большой поспешностью, рассыпаясь в неожиданно сердечных выражениях благодарности.

Тони пришлось сидеть внутри брума вместе с Анни и Чарли, а «наш Билл» наслаждался на верхнем сиденье, позади «отца» и впереди Анниного сундучка и Тониного чемодана. Стиснутому между Анни и Чарли — они за его спиной держались за руки — Тони было жарко, поэтому, когда лошадка по собственному почину остановилась у первой же пивной и «отец» слез с козел, заметив, что он не прочь выпить полбутылки, Тони настоял на том, чтобы поменяться местами с «нашим Биллом», невзирая на повторные предсказания Анни, что он упадет, убьется — и «что же мы тогда будем делать!».

Быть может, верно, что нельзя научиться тому, что достойно знания, — все, что учитель может сделать, это лишь указать на пути. Тони пошел по собственному пути, лежавшему между наукой отца и музыкой и поэзией матери. Он знал, что он их разочаровывает, но это его мало тревожило. У него просто не было никакого интереса к математическим отвлеченностям, увлекавшим его отца. Все, что не основывалось на реальности или иллюзии чувств, для него не существовало, и даже когда он был еще мальчиком, решение задач казалось ему лишь одной ступенью выше решения загадок, помещаемых в воскресных газетах. Он предпочитал бродить по молчаливой поляне, любоваться желтовато-белой луной и испытывать глубокое, странное влияние ее мягкого сияния, чем разглядывать в телескоп уродливо-фантастическое увеличение, будто бы представлявшее мертвый мир, и заучивать фантастические названия несуществующих «морей» — названия, которые он тут же с отвращением забывал. Что за нелепая страсть к каталогизации и номенклатуре! Тони слушал почтительно и терпеливо и забывал с безразличием, принимаемым за глупость. Но самому себе он говорил:

— Ну какой смысл считать, что вы сделали нечто замечательное, назвав воробья Passer vulgari или как он там называется? И что можно узнать о воробьиных свойствах воробья, вскрыв его маленький трупик и составляя потом целые теории о форме его коготков и клюва? А затем из него набивают чучело и воображают себя Гете!

Тут он приходил в ужасное волнение и молился, сам не зная чему:

— О Господи, пожалуйста, не делай из меня набивателя чучел Passer'ов, пожалуйста, не делай! Я хочу…

Он не знал, как выразить свои желания, но мысль его была такова: «Я хочу жить с живыми существами, жить их жизнью и чувствовать, что они живут во мне, а не вскрывать их и давать им названия».

Точно так же обстояло дело с ботаникой и зоологией. К чему выискивать редкие растения, собирать коллекции каких-то поблекших листьев, стеблей и увядших лепестков и утверждать, что любишь цветы? Однажды ему стало совсем тошно: он нашел особый вид зверобоя и гордо указал на него отцу, который тотчас же сорвал растение, показав Тони, что у него более узкие листья, чем у другого вида, — что Тони видел и до того, как растение было сорвано, — и поэтому оно называется «ангустифолия». Ангустифолия! Всякий и без того увидел бы, что у растения узкие листья, не давя его под прессом. Тони всегда с наслаждением ездил в Лондон в зоологический сад, из которого его с трудом уводили, но в то же время терпеть не мог Музея естественных наук с его бесконечными рядами стеклянноглазых чучел за стеклянными витринами.

И Хенри Кларендон, поглаживая свою темную бороду, окидывал сына холодным взглядом голубых глаз и говорил, что из него никогда не выйдет ученого. Это не мешало Тони чрезвычайно гордиться ученостью отца и считать его самым благородным человеком на свете. Итак, они безмолвно пришли к дружескому соглашению быть разными, хотя Хенри Кларендон не мог не испытывать легкого презрения к человеку, лишенному научных интересов, а Тони не мог не поражаться, что люди придают столь большое значение таким мелочам, — если вы смотрите на вещи обоими глазами — вы невежественны и подвержены заблуждениям, но если вы прикроете один глаз козырьком и поставите микроскоп между вторым глазом и рассматриваемым предметом, то вы непогрешимы.

Хенри Кларендон был сознательным атеистом. Тони, озадаченный тем, как директор школы истолковал один текст Священного Писания, спросил отца:

— Папа, как бы ты определил, что такое Бог?

Хенри Кларендон поднял голову от заметки «о колебаниях в плоскости эклиптики», которую он читал, и спокойно ответил:

— Бог — это точный эквивалент шекспировского «дукдам»[9] — слово, чтобы собирать дураков.

И возобновил прерванное чтение, а Тони ушел ни с чем, ушел посидеть у кустов лаванды.

Тони был слегка взволнован этим происшествием с Суинберном. Он, пожалуй, ожидал услышать похвалу за то, что сам открыл Суинберна. Кроме того, его несколько обидело насмешливое отношение отца к его незрелому энтузиазму. Некрасиво было намекать, что Суинберн пьяница — что же тогда сказать о их великом Шекспире и о таверне «Морская царевна»? Его интересовало, отнеслась ли бы мать с большим сочувствием? Внешне — да, и она бы не сделала таких не относящихся к дел у критических замечаний, но Тони сомневался, чтобы она одобрила поэта. Например: «Груди нимфы в чаще».

И будто слова эти были зачарованы: перед его мысленным взором внезапно предстала Анни, как он часто видел ее, обнаженной до талии, с грудью, серебристо-влажной от воды или покрытой пушком в солнечных лучах, когда она сидела перед своим зеркалом в деревянной оправе. Анни отнюдь не была нимфой, и она уже так давно ушла из жизни Тони, что он почти забыл ее, но сейчас эти воспоминания живо воскресили ее. Ему почти казалось, что если он раздвинет гладкие блестящие листья сирени, то мельком увидит белое убегающее женское тело, у которого груди будут такие же, как у Анни, круглые, крепкие, белые с красновато-коричневыми сосками, ярко освещенными солнцем. Как чудесно было бы увидеть девичье тело, нагое в солнечных лучах, на которое листья сирени бросали бы при каждом своем шелесте трепетную тень. И какое, должно быть, несказанное упоение держать прохладные груди в ладонях рук и чувствовать, как жизнь их течет в его пальцы, как и его жизнь течет к ним в ответ, и вкусить нежность и аромат чуткими губами.

Все это Тони узнал постепенно, главным образом от отца, ибо хотя старый Скроп и гордился своим происхождением, но его очень редко можно было навести на разговоры о семье. Впрочем, своего отца и деда, которых он знал при жизни, он иногда упоминал в разговоре, прерывая свои замечания басистым смехом.

— Мой дед, — рассказывал он в ответ на пытливые расспросы Тони, — был замечательным примером политического легкомыслия, мой мальчик. В дни своей молодости он всей душой стоял за Францию и санкюлотов и устроил иллюминацию, когда убили этого жалкого Людовика XVI, ха, ха! После того как Амьенский мир[29] был расторгнут, бог знает кем и почему, он стал таким же неистовым противником французов или, вернее, Бонапарта, каким был прежде сторонником головореза Дантона. Он считал, что надо свергнуть Бонапарта, чтобы спасти революцию. Надо сказать, что эта мысль была не так уж глупа, но она завела его слишком далеко. Он дал Биллу Питту[30] честное слово, что будет искренен, и ему поручили заключать всякого рода темные сделки с Австрией и Россией и этими чертовскими пруссаками. Но ему следовало бы видеть, к чему все это ведет, и, конечно, не служить этому чистокровному прохвосту Каслри[31]. Венский конгресс и создание Священного союза поразили его как апоплексический удар, говоря метафорически, и он вышел в отставку в тот самый момент, когда его собирались назначить посланником к великому герцогу тосканскому. Весьма характерно, мой мальчик, весьма характерно!

— А ваш отец? — спросил Тони. — Что он делал?

— Он был человеком с весьма определенными взглядами на честь и гражданский долг, — сказал серьезно Хенри Скроп. — Всегда носил высокие стоячие воротнички, даже когда ездил на охоту, и сек меня до синяков за малейшую ложь. И вот он — в роли дипломата! Ха, ха! Но он был совершенно прав. Слишком мало уважают правду в наши дни. Отец находился в прекраснейших отношениях с Палмерстоном[32] в течение многих лет, но тут произошел этот скандал, когда Палмерстон, пригрозив Франции войной, не сообщил об этом Кабинету министров. Отец воспринял это чрезвычайно оригинально и сказал: «Будь я проклят, если буду когда-либо сотрудничать с человеком, подвергшим опасности честь своей страны!» А я скажу — будь я проклят, если пойму, при чем тут честь! А ты понимаешь?

— Пожалуй, нет, — нерешительно ответил Тони. — Но, может быть, он считал, что лорд Палмерстон не совсем честно поступил по отношению к своим коллегам.

— Они ведь всегда могли отречься от него, тут не было бы ничего нового, ха, ха! Это была страшнейшая наглость, но ничего бесчестного. А наш престиж высоко стоял в те дни. Но как бы там ни было, отец вышел в отставку, женился, произвел меня на свет, а затем провел много времени на Востоке, вот таким-то образом и я туда попал. Чудак-человек он был, дорогой мой мальчик! Даже сейчас, когда я вспоминаю, как он наплевал на свою первоклассную карьеру из-за такой ерунды, мне становится просто смешно.

— Но я думал, — сказал Тони, — вы сами бросили дипломатическую службу?

— Слава богу, я никогда и не состоял на ней.

— Ах, простите, я думал…

— Это было чрезвычайно позорное дело, дорогой мой мальчик, — с горячностью начал Хенри Скроп; его голубые глаза засверкали из-под густых бровей, а широкая седая борода, казалось, вздулась от возмущения. — Чрезвычайно позорное, не для меня, а для всей нации. Вот что произошло. Благодаря своим странствиям и способности к языкам я духовно сроднился с некоторыми племенами. Им хотелось политической независимости. Я направился к премьер-министру того времени, просто как частное лицо, и рассказал ему обстоятельства дела. Он дал мне свое слово, заметь, свое слово, что Англия их поддержит. Я дал им тоже слово. Затем завязалась какая-то политическая интрига, и молодчик скис. Премьер-министр Англии изменил своему слову! Вообрази мое состояние, когда мужественные и честные люди пошли на смерть в полной уверенности, что я их предал.

— А что вы тогда сделали? — спросил глубоко заинтересованный Тони.

— Сделал? — воскликнул старик. — Я сделал единственно возможную вещь: вернулся в Англию, готовый отхлестать этого негодяя. Он отказался меня принять; тогда я опубликовал брошюру, в которой в очень сдержанных выражениях объяснял положение дела и указывал, что министр лжец, убийца и презренный подхалим. Мой весьма обоснованный протест сочли крамольным призывом к возмущению и упекли меня на три месяца в тюрьму, ха, ха, ха! Это принесло мне колоссальную пользу, мой мальчик! Человек только тогда становится настоящим человеком, когда он посидит в тюрьме за свои принципы. Как только меня освободили, я отправился на Восток, чтобы поднять мусульманское восстание от Бирмы до Судана, но меня перехитрили. Не дали мне высадиться. Тогда я перевел свою брошюру на четырнадцать языков и роздал ее даром. Я был горячим малым в те дни и поклялся, что ноги моей больше не будет в Англии!

— Однако вы вернулись!

— Вернулся. Я было собирался отправиться в экспедицию по пути следования армии Александра Македонского от Босфора до Гиндукуша, но в это время получил цедулку от нескольких своих арендаторов, жаловавшихся на скверное обращение с ними моего управляющего. Я сел на первый пароход, вернулся домой, установил, что мне сообщили правду, с позором уволил подлеца и с тех пор исполняю обязанности своего собственного управляющего.

Носильщики в синих блузах, с огромными усами и низкими, зычными голосами, поспешно отбирали безупречные чемоданы из свиной кожи у английских милордов из первого класса, внезапно принявших специфически английский вид от сознания собственного превосходства. Тони прошел мимо них, сам неся свой чемодан, и нанял фиакр вместо такси. Экипаж был ярко-желтый с синими подушками, а для глаз, привыкших к английским извозчичьим лошадям, кляча казалась маленькой и тщедушной. Впрочем, фиакр довольно быстро покатился по булыжной мостовой после того, как Тони, к своему безграничному стыду, был вынужден написать название гостиницы на бумажке, так как возница не мог понять его произношения. Тони заметил неуловимо своеобразный запах Парижа — марсельское мыло с примесью кофе и чеснока, — высокие дома с белыми ставнями, деревья на улицах, неожиданные просветы, более чистый воздух, скорость уличного движения и неистовую перебранку между извозчиками и шоферами такси на перекрестках. Но все впечатления были смутными и похожими на сон, и Тони уже доехал, не успев еще прийти в себя, чтобы все это оценить.

Отель на улице Риволи, рекомендованный ему отцом, был, разумеется, слишком большим, слишком дорогим, слишком шумным — везде красный плюш, позолота, бронза и тяжелые портьеры. Тони тотчас же решил поискать другой, но взял комнату, чтобы переночевать. Помывшись и переодевшись, он стал внимательно изучать план Парижа. Да, Университетская улица находится на противоположном берегу реки, по ту сторону сада, видневшегося из окна. Выйдя снова на улицу, Тони почувствовал теплоту, которая, казалось, проникала сквозь его легкую одежду и ласкала кожу. Сад был тоже своеобразный, с рядами одинаково подстриженных деревьев, несколькими редкими клумбами, но многочисленными фонтанами и статуями. Люди расхаживали по саду, некоторые торопливо, но большинство с видом гуляющих; было много детей, игравших спокойно и тихо, словно они уже родились благовоспитанными. Тони на минуту остановился, чтобы поглядеть на карусель для совсем маленьких детей, которые сидели с торжественными и немного испуганными лицами на лошадках и поросятах, пока старик с немного угрюмым видом вертел колесо, приводившее карусель в движение. Тони подумал, что он им больше дал бы за их полпенса, и решил, что вот было бы замечательное занятие для его старости! Затем, пройдя наискосок через сад, он увидел перед собой обширный двор Лувра, с нарядным фасадом дворца и высокими черепичными крышами, а обернувшись назад, обнаружил, что перед его глазами открывается огромная перспектива вплоть до самой Триумфальной арки. Благородство линий и форм произвело на него глубокое впечатление.

Продолжая идти, он пересек набережную, тенистую от деревьев и шумную от движения, и с удивлением увидел громадный паровой трамвай с сиденьями наверху, обращенными по обеим сторонам наружу, который, пыхтя, пробивал себе дорогу — в Версаль, если только не обманывали надписи. Тут Тони понял, что в свое время здесь произошла революция. Посреди моста он снова остановился, чтобы поглядеть на реку. Позади него солнце садилось в огромном золотом зареве; над головой с криком носились стрижи по небу особенно нежной синевы, чистой голубизны Иль-де-Франса[42]; перед ним мерцала солнечными бликами река с караваном тяжелых коричневых барж, медленно плывших за маленьким буксиром, распустившим хвост дыма, и с двумя длинными белесыми речными пароходиками, со множеством пассажиров, скользившими почти бесшумно. Обращенный к реке фасад Лувра почти утопал в освещенной солнцем зелени, а светло-серые башни собора казались коленопреклоненными среди вершин деревьев. За деревьями, направо, возвышался купол изысканных пропорций, который выглядел каким-то южным и итальянским в ярком свете. Если бы только этот великолепный вид не перерезался железным пешеходным мостом: серьезный, непростительный промах для народа, умеющего планировать с таким ясным, четким величием.

Тони провел несколько беспокойных дней, с волнением ожидая дальнейших событий. Уже наступила вторая неделя декабря, и вот как-то, когда он сидел за книгой, к нему вошла горничная и сказала, что его просят зайти в кабинет. Он пошел почти с таким же виноватым чувством, какое испытывает ученик, идущий к директору школы за головомойкой.

— Я слышал, — без всяких предисловий начал отец, — что ты хочешь изучать архитектуру как профессию и считаешь необходимым провести несколько месяцев в Италии, чтобы сделать кое-какие расчеты и вообще заняться научным анализом различных стилей?

Антони и не думал составлять такого плана, но тотчас же сообразил, что Скроп нарочно представил это дело в подобном виде, чтобы вызвать сочувствие отца; поэтому он просто ответил «да».

— Мне казалось, что современные научные принципы можно лучше изучить в Англии или в Германии, но Скроп заверил меня, что твой образ действий правилен. Пока ты будешь в отсутствии, я в Лондоне все устрою, чтобы ты мог продолжать занятия в надлежащем направлении, когда оно выяснится, — я совершенно не осведомлен в таких вопросах.

— Спасибо тебе, папа.

Отец отмахнулся от благодарности, считая ее излишней, и продолжал:

— Я бы предпочел для тебя научную карьеру — но не будем об этом говорить. Ты знаешь, я не богат, и я тебе говорил о маминых…

— Да, да, — прервал Тони, со страхом увидев страдальческий взгляд отца, вызванный мыслью об умершей.

— Я не в состоянии широко обеспечить тебя, но этого должно тебе хватить месяца на два. Вот тебе наличные деньги на билет и проездные расходы, а по этому документу ты получишь деньги в главных итальянских банках. Будь бережлив и помни, что большим ты не сможешь располагать.

— О папа, как мне благодарить тебя!

— К твоему возвращению я уже буду жить в Лондоне. Я тебе сообщу адрес. Тебе придется самому позаботиться о себе, — забудь происшедшую здесь трагедию… и… веселись.

И он вручил Тони десять фунтов золотом и акредитив на сто фунтов стерлингов.

Он проснулся и мгновенно осознал, что вагон залит холодным, отраженным от снега светом. Протерев затуманенное окно, он увидел позади гигантские гребни Альп, прозрачно алевшие на фоне пылавшего неба. Тони тихонько опустил стекло, струя изумительно холодного воздуха наполнила его легкие, и он стал любоваться горами цвета зари, казалось, сулившими вечную красоту. Вся мука и тоска последних месяцев спали с него, словно сума пилигрима, и он почувствовал, что вступил в новую жизнь. Ради таких мгновений, ради такого зрелища поистине стоит жить!.. Чья-то рука дотронулась до его плеча, какой-то голос сказал «freddo»[62], и высокий человек в длинном черном плаще и черной шляпе вежливо, но безапелляционно закрыл окно.

Ряд туннелей и затем поворот рельсового пути скрыли все великолепие, и поезд, достигнув обширной ломбардской равнины, ринулся в густой туман. Унылый пейзаж — искривленные карликовые деревья, обвитые скорченными безлистными лозами дикого винограда и занесенные глубоким снегом. На станции в Турине, где Тони позавтракал и купил себе немного съестного про запас, было грязно и холодно. И все было мокро от тающего снега. И дальше к югу на пути в Геную снег все еще лежал на равнинах. Антони заснул, клюя носом, обескураженный унылостью снега и тумана, сквозь который красновато просвечивало почти что лондонское солнце. Он проснулся от ощущения духоты. Вагон утопал в солнечном свете, столь ослепительном, что Тони невольно прищурился. Ни следа снега или тумана, а такого чудесного темно-синего неба удивительной чистоты Тони никогда не видывал. Поезд быстро мчался по склону, среди высоких холмов, с раскинувшимися на уступах виноградниками, еще золотистыми от последних листьев; а у переезда Тони увидел остановившиеся перед шлагбаумом телеги, в которые были впряжены рослые серые волы. Поезд прогромыхал через большой пригород, мелькнуло синее море, белые, залитые солнцем домики с зелеными ставнями, а затем поезд замедлил ход, возбужденные голоса закричали «Генуя, Генуя!», и крестьяне в суматохе принялись собирать узлы и детей.

Пароход шел на юго-запад, так что лучи яркого раннего солнца освещали левый борт. По направлению к солнцу море казалось нестерпимо блестящим, покрытым насечкой серебристо-золотым щитом; впереди оно было прозрачно-светлым и синим, подернутым рябью, словно множеством смеющихся уст — anerithmon gelasma, неисчислимым смехом. Плавно скользивший корабль разрезал волну в гладкой воде, и та разбегалась с легким шипением, превращаясь в мраморный узор пены. Более светлая, но и более глубокая синева неба казалась посыпанной золотистой пылью, и несколько очень высоких белых перистых облачков лишь еще больше оттеняли синеву и неподвижность небес. Милях в пяти перед ними чернел, словно ласточкино крыло, остров Эя на фоне залитого светом моря и горизонта. Полосы легкой туманной дымки, уже таявшей от жары, тянулись поперек острова, и он походил на нежную призму синих тонов, почти цвета индиго у вершины. На острове было два горных пика, один выше другого, соединенных очень широкой седловиной, где Тони уже мог с трудом разглядеть смутные очертания белого городка. В отдалении виднелось еще несколько островов: один — куполообразный, другой — длинный и какой-то взъерошенный, а третий, на очень большом расстоянии, — лишь неясная тень; на востоке высокий горный мыс чуть отделялся от берегов далекой Сицилии. Бессмертное, счастливое море, весенней поры мира, все такое же ясное и непорочное, каким оно было за целые эоны[87] до того, как первый человек научился говорить, такое же незапятнанное, как в те времена, когда первая багряноскулая ладья плыла вдоль его берегов и люди увидели эти острова и поняли, что здесь обитают боги.

Все ближе и ближе подходил пароход, и утесы, издали казавшиеся совсем низкими, вздымались все выше и выше, пока Антони не пришлось закинуть голову, чтобы разглядеть их гребни. Огромные желтые, розовые и серые известняковые скалы, изваянные солнцем, дождями и мощными морскими ветрами, выступали, словно контрфорсы, с тонкой бахромой пены у основания, или раскалывались кверху в фантастические, неприступно-острые вершины. Город, теперь уже совсем ясно видимый, лежал грудой белых кубиков во впадине между двумя горами; там и сям белела какая-нибудь крыша среди сосен, оливковых рощ и виноградников, поднимавшихся террасами, наподобие гигантских ступеней. Кроме самых крутых, оголенных вершин, все утопало в зелени деревьев, кустарников и садов, и далекий синий остров теперь превратился в сложный узор из зеленых тонов, увенчанный голыми скалами.

И все же, несмотря на их план, намеченное расставание на миланском вокзале показалось им чрезвычайно трагичным, и им приходилось неустанно подбодрять друг друга разговорами о том, как быстро пролетит время до августа — лишь немного более двух месяцев, шестьдесят два дня, а потом уж ни единой разлуки. Лишь до августа.

Тони усадил Кату в купе длинного вагона с надписью «Вена» и с любопытством взглянул на объявления на немецком языке, ставшем для него как бы новым родным языком — настолько он чувствовал себя отождествленным с Катой и со всем, что имело к ней какое-нибудь отношение. Он поцеловал ее, затем вышел из вагона на платформу, стараясь принять очень бодрый вид и вместе с тем испытывая такое чувство, словно у него сердце вырывают из груди.

— Лишь немного времени, — промолвил он с тем ужасным ощущением последней минуты, когда знаешь, что надо что-то сказать, как бы это ни было нелепо.

— Да, и ты будешь писать?

— Буду, а ты?

— Конечно.

Какой-то угрюмый толстошеий пруссак, куривший длинную светлую сигару, безучастно глядел на них из купе, находившегося на три окна ближе к концу поезда. Тони едва его заметил, если не считать того подсознательного впечатления, которое много лет спустя воскрешает детали глубоко прочувствованной минуты. Раздался свисток паровоза. Ката далеко высунулась из окна, еще раз поцеловала Тони и прошептала:

— Herz, mein Herz!

Поезд тронулся легким рывком.

— До свидания, Ката, милая, до свидания.

— До свидания.

— До августа.

— До августа.

Тони шел рядом с поездом, но скорость его неумолимо увлекала Кату. Она высунулась из окна, чтобы выглянуть из-за заслонившего ее пруссака. Тони помахал рукой и закричал:

— До свидания — до августа — до нашего дня!

Куда бы он ни взглянул — на себя ли, на других ли людей или на мир, — повсюду господствовал тот же неисчислимый хаос, словно люди пытались ввести в берега разбушевавшееся море. О чем мучительнее думать — об ужасе и мраке настоящего или же о красоте и счастье прошлого? Но одно воспоминание — чрезмерно его терзавшее — он сознательно отгонял от себя… и неизбежно к нему возвращался. Ката. Нет, нет, нет! Не надо думать о ней! И, словно она присутствовала здесь, он увидел ее глаза, полные чудесной, горячей преданности, и услышал ее голос: «Хочешь дать мне ребенка?» Тони вскочил с кресла и заметался по тихой комнате. Память о ее голосе нестерпимо бередила его раны. Он, терзаясь, заломил руки и стал бить себя кулаком по лбу; затем остановился, глубоко дыша, стараясь овладеть собой, не потерять рассудка. Почти все в нем страстно жаждало смерти, какого-нибудь исхода. Он заметил, что бессознательно повторяет: «Все равно куда, все равно куда, лишь бы уйти из этого мира». Весь огонь жизни в нем погас, осталась лишь слабая искорка упрямой гордости, отрицательное решение не дать всему злу и порожденной этим злом муке восторжествовать над собой.

Искра разгорелась в слабый огонек. Он перебрался через крайнюю бездну. Ему не казалось необычайным то, что он только что пережил, — это была лишь еще одна схватка со смертью. Но решимость бороться осталась. Он отер пот с лица и шеи и вернулся к камину. Дрожащей рукой поднял полупустой стакан бренди и допил его. В углу комнаты лежал его чемодан. Он порылся в нем, нашел свой офицерский револьвер и резким движением открыл его, так что шесть тяжелых патронов вылетели ему на ладонь. Он защелкнул револьвер, положил его на столик и унес патроны в ванную комнату. Когда он открыл окно, резкий порыв свежего ветра осыпал его лицо снежными хлопьями. Молчаливый, спящий Лондон казался еще молчаливее при падающем снеге. Он выбросил патроны в темный садик, покрытый теперь мягкой белой пеленой, и там, где полоса света падала из окна, увидел, как один из патронов выбил в снегу маленькую лунку. Вернувшись в комнату, он подошел к висевшему кителю, чтобы взять трубку и табак. Вечерняя газета все еще лежала у корзинки с бумагой, куда он ее кинул вечером. Все тот же бросавшийся в глаза заголовок: «Долой кайзера!»

— Чепуха, — буркнул Тони и ногой оттолкнул газету. Он зажег трубку, взял со стола вечное перо и большой лист бумаги и стал писать:

От маленькой группы, которая почему-то всегда собирается у дверей деревенского станционного домика к моменту прибытия поездов, отделился грум и, дотронувшись до шляпы, спросил Антони:

— Вы к мистеру Скропу, сэр?

— Да.

— Коляска ждет вас, сэр!

Итак, Скроп остался верен своим лошадям — в этом отношении он не изменился. Тони, пожалуй, обрадовался: ему достаточно приелся механизированный транспорт. Грум говорил тихим, покорным голосом.

Он был очень худощав и загорел, и в его глазах застыло то неописуемое выражение — выражение глаз побывавшего на войне солдата, — которое так хорошо знал Тони. Его не столько взволновали замаскированное страдание и ужас, сколько безжизненная, безнадежная покорность, трагическое безразличие. Он был убежден, что можно определить этого человека пятью словами: «нерегулярная кавалерия, Египет, Галлиполи, Палестина», и чуть было не произнес их вслух, пока они пересекали грязную дорогу, направляясь к коляске. Но это было бы бестактно, поэтому Тони просто спросил:

— Как поживает мистер Скроп? Надеюсь, хорошо?

— Неважно, сэр. Он сильно постарел и очень зябнет. Но он прекрасно держится.

Местности, через которую они проезжали, Антони сперва не узнал, так как станция была на новой железнодорожной ветке. Пока они ехали по влажной гудронированной дороге, его внимание было всецело поглощено лошадью, которая, казалось, вот-вот упадет. Не раз она скользила на гладкой поверхности, и Тони видел, как напрягались сухожилия и мышцы ее задних ног, когда она силилась удержать равновесие. Но вот экипаж свернул на узкую, негудронированную аллею, и тотчас же началась знакомая Тони местность. Он с волнением смотрел на сырые поля, безлистные деревья и овечьи загоны, смутно поднимавшиеся к низким, мглистым облакам. Весна была такой поздней и холодной, что на живых изгородях еще не распускались почки, там и сям мелькали подснежники и зеленые остроконечные головки дикого арума. В защищенной ложбине Тони увидел маленькие золотистые сережки ивы и побеги едва зацветавшего терновника. Но как ни взволновали его эти родные ему поля и первые предвестники английских весенних цветов, все же он невольно почувствовал однообразие, унылость и отсутствие одухотворенности в этом пейзаже, что его разочаровывало. Он так часто тосковал по ним в грязи и грохоте окопов и Лондона, а сейчас испытывал одно лишь разочарование и страстно мечтал о высоких, усеянных цветами утесах над зеленовато-синим морем, с величественными горами, царственно покоящимися в отдалении. Англия стала для него пресной и безвкусной.

Хенри Кларендон достиг того душевного состояния, когда люди утверждают, что все идет прекрасно, как оно и полагается, — не от восторженности юности, не от избытка жизненных сил, а от безразличия, желания побыть в одиночестве, неохоты бороться с трудностями, в особенности — с трудностями других. Ему хотелось думать, что у Тони все обстоит благополучно, хотя бы ему двадцать раз в день доказывали противное. Подобно многим людям, он проявлял всяческое сочувствие к физической боли и оставался совершенно равнодушным к острейшим душевным страданиям. Он сказал:

— Я думал, что твоя рана совсем зажила. Если она все еще тебя беспокоит, пойди к врачу.

Тони взглянул на него с недоумением. Какую рану имеет он в виду? Какую боль? Боль от того, что мир оказался таким подлым? Боль от утраты Каты? И ведь он уже был у врача… Значит, отец имеет в виду боль от маленькой раны в мякоти ноги, которая даже в худшем своем состоянии причиняла Тони лишь небольшое страдание и некоторое неудобство. Тони поразило, что два человека, столь близких по крови, могут так не понимать друг друга! И немного рассердило.

— Тут дело не в осколке шрапнели, — воскликнул он, — во всяком случае эта рана забыта уже давно! Но скажи, какой мне смысл идти к врачу и просить его, не может ли он излечить больную душу, не может ли он вырвать глубокую тоску из моего сердца? Я к тебе должен обратиться за советом, как уже обращался, и без всякой пользы, к двум другим своим старым друзьям.

— Я тебя не понимаю.

— Как же мне объяснить это яснее? Я попытаюсь. Боль, которая меня мучит, таится не в моем теле, а во мне самом! И она не просто эгоистична — по-своему я страдаю за других. Когда я был молод, я научился от тебя, от мамы, от других верить в справедливость, правду, доброту и счастье. Ты подавлял во мне себялюбивые и дурные инстинкты и старался сделать из меня человека благовоспитанного, неэгоистичного, щедрого, доброго, внимательного к другим и тому подобное. Я не говорю, что тебе это удалось, но ты мне внушил, что надо пытаться вести себя в соответствии с этими принципами и что мир состоит именно из таких людей. Мой опыт показывает мне, что это не так. Я не говорю, что ты меня обманывал, но ты учил меня тому, чего нет.

— Благородный человек всегда в меньшинстве, — сказал отец, — это его привилегия.

— Но у меня нет никаких привилегий. Я нищий отставной офицер. Какой смысл проповедовать учение о «noblesse oblige»[108], когда у тебя нет ни привилегий, ни ответственности за эту самую «noblesse»? Кроме того, я воспринимаю эти принципы, это учение как общечеловеческую истину, а не как достижения касты, к которой я не принадлежу.

— По своему происхождению и воспитанию ты имеешь такое же право считать себя благородным человеком, как любой джентльмен, — обиженным тоном возразил старик.

— Милый, милый папа, не надо ссориться! Может быть, ты и совершенно прав, но это не имеет никакого значения. Дело вот в чем: я видел, даже если ты этого и не видал, что мир, — все равно, управляется ли он благородными людьми или же нет, — является полной противоположностью всему тому, чему ты меня учил: он алчен, корыстолюбив, подл и кровожаден. Какому же учению должен я следовать? Их учению?

— Упаси боже!

Тони хотел было заметить отцу, что ведь тот не верит в Бога, но воздержался. Он продолжал, неловко пытаясь облечь в слова чувства, которые невозможно выразить словами.

— Хорошо. Но ведь ты же не станешь отрицать, что я, естественно, могу испытывать некоторую боль, известную душевную сумятицу при таком положении вещей? Я чувствую, что мне и людям вроде меня придется очень трудно в этом мире людей, о котором ты внушил мне такое обманчивое представление. Ты учил меня смотреть на вещи, пользоваться своими чувствами. Я и делал это — не как ученый, но как человек, чувствующий красоту физического мира. Может быть, сам того не зная, ты научил меня быть восприимчивым к краске и форме, любить горы, небо, деревья, цветы и животных. И в отличие от многих, я очень чувствителен к женской привлекательности.

— Ты не можешь упрекать меня за это, — воскликнул возмущенно Хенри Кларендон. — Тебя воспитывали очень строго в этом отношении.

— Может быть, это и породило элемент запретного плода, — сказал Тони. — Но нет! Я несправедлив к самому себе. У меня никогда не было подобных мыслей и чувств. Но сумел ли я разъяснить тебе? Понимаешь ли ты, почему жизнь потеряла теперь для меня всякий вкус и я не знаю, что мне делать?

Хенри Кларендон, лицо которого во время речи сына выражало глубокую обиду, несколько оживился при его последних словах.

— Из всего тобой сказанного я чувствую, что пришло время тебе обосноваться, дорогой мой мальчик, — сказал он нежно. — Мне хотелось бы увидеть тебя устроенным и счастливым, прежде чем я умру. И я хотел бы увидеть, что ты обошелся как следует с Маргарет. Ты обязан так сделать — и как порядочный человек, и как джентльмен. Я потерял некоторую сумму денег во время войны, но с радостью дам тебе шесть тысяч фунтов, если ты женишься. Это даст тебе триста фунтов в год, да и у Маргарет есть кое-какие средства, полагаю, значительно большие. Брось эту одинокую жизнь! Брось эту унизительную работу, за которую ты взялся. Живи здесь до женитьбы, да и после нее, если захочешь. И постарайся найти себе какое-нибудь более… более подходящее занятие.

Тони слышал все это уже так часто, что ему почти не надо было слушать. Его охватило страстное желание уйти от этих людей к Кате — к Кате, которая никогда не говорила о доходах и о том, что надо «устроиться», к Кате, которая не стала бы выяснять, «порядочный ли» он человек или же нет, есть ли у них деньги или нет, — лишь бы они могли укрыться в одном из прекрасных уголков мира и лежать в объятиях друг у друга. Он физически ощущал это желание, словно грудь ему сдавила чья-то рука. Он наклонился вперед, чтобы скрыть свое лицо, и подумал о том, что до сих пор не получил от Скропа никаких известий о своем паспорте, кроме коротенького письма с сообщением, что ходатайство послано. Он взглянул на часы — начало седьмого, достаточно времени, чтобы связаться по телефону с Нью-Кортом. Тони спросил:

— Можно мне заказать разговор через междугородную станцию, папа?

— Что?

— Заказать телефонный разговор. Я хочу поговорить со Скропом.

— Я не… — Хенри Кларендон, очевидно, был поражен этой неожиданной переменой разговора, но вместе с тем был рад, что освобождается от спора. — Конечно, если хочешь.

Тони вышел из комнаты и заказал разговор. Затем прошел в тесную кухню и в течение нескольких минут разговаривал со служанкой, готовившей обед. Вернувшись, он сказал:

— Разговор состоится, по-видимому, еще не скоро. Я сказал твоей прислуге, что останусь у вас до ужина. Ты не возражаешь?

— Нисколько, дорогой мой мальчик! Я счастлив видеть тебя у себя и хотел бы, чтобы ты надумал совсем здесь поселиться.

Тони оставил этот намек без ответа. Он понимал, что поступает довольно нехорошо, отказываясь скрасить одиночество отца, и ненавидел мрачное уныние своей комнаты. Но ему казалось, что это было бы своего рода изменой Кате, если бы он променял свою независимость, которой он ей обязан, на эту обеспеченную жизнь. «Устроиться» — просто означало бы признать уже заранее готовые ценности… Словно думая вслух, он сказал:

— Я не хочу быть добродетельным гражданином. Я не хочу обзаводиться семьей, расходовать свою энергию на «сведение концов с концами» и услаждать свои досуги картами, гольфом, джазом и хождением в театр, — это, по-моему, недостойная трата жизни. Прежде всего я решил не превращаться в часть индустриально-коммерческой машины.

— Как же ты будешь иначе жить?

— Не знаю. Я еще должен это уяснить себе.

— Но ведь ты работаешь сейчас для какого-то промышленного предприятия?

— Я не намерен там оставаться, — опрометчиво возразил Тони. — Коммерция — это обман. Меня приводит в ужас полнейшая бесполезность признанных бюрократических организаций, высокопарная болтовня и бумагомарание, между тем как настоящая работа производится несколькими техниками-энтузиастами, которые действительно любят свое дело. Я не люблю своего дела. Поэтому и не останусь. — Он расхохотался. — Забавно то, что меня считают довольно хорошим работником, — ведь это детская игра по сравнению с командованием ротой на фронте, — и меня повысили на службе. Вместо того, чтобы заполнять ненужные рапорты и схемы, которых никто никогда не читает, да и не будет читать, я должен буду предавать их забвению на хорошо обметенных от пыли полках. Это называется «приобщением к новым формам». Ерунда! Самый жалкий из рабочих, который буквально руками ворочает их мерзкий цемент и сталь, больше знает о настоящей работе, чем я или даже сами они!

— Значит, — сказал Хенри Кларендон, которого нисколько не интересовали эти высказывания, казавшиеся ему довольно опасной и ненужной критикой существующего положения вещей, — из этого я заключаю, что ты предполагаешь отказаться от своего нынешнего неудовлетворительного образа жизни и создать себе семейный очаг с Маргарет. Вдвоем у вас будет достаточно средств, чтобы скромно прожить, а после моей смерти еще немного прибавится. Но мне кажется, что тебе следовало бы иметь какое-нибудь занятие. Капитал — скользкая штука в наши дни. А бесцельная жизнь оставляет человека неудовлетворенным.

«Какую тоску нагоняет подобный разговор, — подумал Тони, — и какая убийственная вещь — неоспоримый здравый смысл».

— Ты читал Одиссею? — спросил он.

— Конечно! Но я никогда не был очень силен в греческом языке, мой мальчик. Я предпочитал точные науки. Все-таки я кое-что еще помню.

— Да, — вяло сказал Тони, — совершенно верно! Но ты помнишь, наверное, что королевская дочь ездила к морю стирать белье, а королевские сыновья отпрягали ее мулов и вносили корзины. А Одиссей хвастается тем, что он может скосить столько же пшеницы, сколько любой крестьянин. Вот о чем я думал!

— Я тебя не понимаю, — сказал Хенри Кларендон, с недоумением глядя на сына и словно окончательно решив, что с ним творится что-то неладное.

— Я только хотел сказать, что, по Гомеру, можно находить удовольствие и в очевидных, насущных явлениях бытия, — слабо пытался объяснить Тони.

— Ты слишком много живешь в прошлом, — последовал ответ. — Нельзя вернуться к устарелым формам жизни. Современная эпоха под руководством науки стремится к разделению и по возможности к уменьшению труда. Зачем косить пшеницу косой, когда какая-нибудь машина сделает это гораздо легче и дешевле?

— Только потому, что это может дать тебе больше удовольствия, — вот разница между живой жизнью и коммерческим предприятием.

Хенри Кларендон презрительно засмеялся.

— Хотел бы я посмотреть, как ты будешь косить хлеб на поле в пять акров площадью собственными руками! Мне редко приходилось видеть человека, менее приспособленного к ручному труду!

— Не спорю, — ответил Тони, — но я должен решить эти вопросы для себя. И почему же мне не восхищаться человеческой ловкостью?

— А пока что ты должен жить. Кроме того, нельзя отмахиваться от реальных фактов.

— Но являются ли они реальными фактами? И почему мне не попытаться отмахнуться от того, что для меня смерть?

Тони рассердился на самого себя за то, что он проговорился о своем намерении бросить службу и так неумело и бессвязно выражал свои мысли. Чувство подавленности и пустоты охватило его. Какого черта еще нужно?..

— В конце концов, — услышал он голос отца, — что такое человеческая жизнь? Встаешь в восемь утра, завтракаешь, идешь на работу, возвращаешься вечером домой, усталый и удовлетворенный, и проводишь несколько часов в тихом отдыхе, тем более приятном, если у тебя есть жена, с которой можно его разделить.

— Милостивый боже, — яростно воскликнул Тони. — Если бы я думал, что жизнь заключается только в этом, я бы сию же минуту, вот тут же у тебя на ковре перерезал себе горло!

Эта довольно неопределенная дискуссия могла бы продолжаться до бесконечности, если бы автобус не достиг своей конечной остановки, что повлекло за собой перемену темы. Когда они вышли на набережную, Уотертон попытался возобновить прерванный разговор, но Тони уклонился от этого. Он знал, что излагал свои взгляды неубедительно и нелогично, но можно ли логически объяснить то, что воспринималось им как инстинктивное ощущение? Он не побуждал себя ненавидеть «человеческую динамо-машину» — все его инстинкты и чувства восставали против нее. Неужели они неполноценны только потому, что их нельзя расположить по прямым линиям умственной логики? Ведь это лишь Аристотелева условность. И будучи чрезвычайно недоволен человеческим обществом, каким оно представлялось ему, Тони был всегда готов критиковать и отвергать основные и наименее оспариваемые его положения. Ему было очень отрадно думать, что человеческий разум может вполне законно идти по нелогическому пути, достигая при этом более полноценных и плодотворных результатов. Тони пришла в голову мысль, что он и на самом деле всегда думал и чувствовал более или менее нелогично. Он не поделился этим с Уотертоном, ибо его снова обуяло отвращение к этим вечным отвлеченным спорам, на которые люди, по-видимому, попусту тратят так много своей энергии. Гораздо приятнее ощущать ритмическое движение своего тела, любоваться суровым облачным небом, молодыми листьями и прозрачной молчаливой рекой — и предоставить Уотертону вести разговор.

Тони казалось, что теперь он должен был бы чувствовать себя более или менее спокойным и довольным, если не вполне счастливым, и его угнетало сознание, что он не испытывает ни того ни другого. Конечно, неплохо было чувствовать под ногами твердую дорогу и дышать воздухом, не отравленным газами и не наполненным летящими снарядами, но помимо этого он не находил ничего, чему бы можно было обрадоваться. Сырые, сладковатые испарения реки раздражали его, а все убого-нарядное окружение — великолепие восемнадцатого века, изъеденное демократической эпохой, — казалось фальшивым. А тут еще Уотертон мило болтает об этом ядовитом маленьком толстяке — поэте Попе[110] и о Гарри Уолполе[111] с его холодным фатовским сердцем и красным носом… «Нехорошо с моей стороны, — подумал Тони, — так презирать дары природы и искусства, но все же лучше отдавать себе точный отчет в своих чувствах, чем притворяться, что ты обладаешь теми чувствами, которые, по мнению других, следовало бы иметь».

В конце августа Тони предоставили двухнедельный отпуск, и он ломал себе голову, не зная, как с ним быть. Он надеялся использовать это время на поездку в Австрию, но паспорт еще не был получен. Уолтер Картрайт не очень его обнадежил и дал Тони понять, что ему эта затея не очень нравится; однако обещал сделать все, что сможет, хотя и не преминул указать, что совершенно не в порядке вещей, чтобы чиновник одного департамента обращался с личной просьбой к чиновнику другого департамента. Тони нисколько не сомневался в том, что любой официальный поступок, совершаемый по мотивам гуманности, всегда будет «не в порядке вещей». Однако надо было решать вопрос, что же ему делать с этим двухнедельным «отдыхом», когда Тони вообще не хотелось делать ничего особенного в Англии.

Только было Тони решил остаться в Лондоне, как вдруг он получил приглашение погостить у Маргарет и ее семьи на меблированной даче, которую они сняли на лето вблизи Стэдлэнд-бей. Тони тщательно обдумывал это приглашение, сидя с трубкой в кресле у себя в комнате. Он немного знал Стэдлэнд, ибо во время войны, обучаясь в школе бомбометчиков по другую сторону Борнемаута, объехал значительную часть побережья на велосипеде. Маргарет было известно, что ему эта местность нравится. Но провести две недели в семье… Он представил себе принужденное веселье и слишком реальное уныние английских завтраков с обязательной печенкой, ритуал тенниса, чаепитие в белых костюмах в саду и домашние концерты. Согласиться на такую как бы семейную близость с Маргарет значило бы почти что согласиться на неофициальное положение жениха и невесты. Все инстинкты Тони были против этого приглашения, но в то же время его соблазняла мысль о Дорсетшайре.

Он все еще курил трубку, сидя с письмом в руке, как вдруг в дверь постучались и в комнату вошел его отец. Тони радостно приветствовал его и усадил в лучшее кресло, предложив виски с содовой.

— Не нравится мне, что ты живешь в этой нездоровой обстановке, — сказал Хенри Кларендон, неодобрительно оглядывая мастерскую.

— Мне тоже. Но больше негде.

— И ты все еще намерен провести свой отпуск в этой мрачной комнате без окон? Дорогой мой мальчик, ты совершаешь большую ошибку. Тебе следовало бы преодолеть свою апатию, ты нуждаешься в моционе и свежем воздухе.

— Я такого же мнения, — ответил Тони, решив скрыть факт получения им приглашения и подозревая, что отец явился к нему по соглашению с Маргарет. — Но, видишь ли, свежий воздух и моцион дорого стоят в наши дни, как и все прочее.

— Но ведь ты получил приглашение поехать в Стэдлэнд, не так ли? — спросил Хенри Кларендон, совершенно неспособный что-либо утаивать.

— Получил, — ответил Тони с видом полнейшего безразличия.

— И ты согласился? Нет? Ты бы хоть ради меня принял это приглашение! Меня серьезно беспокоит, что ты хандришь здесь в полном одиночестве.

— Это очень мило с твоей стороны, но у меня нет подходящих костюмов для такого визита. Я буду себя неловко чувствовать.

— Но ведь на морском берегу можно ходить в чем угодно!

— Да? Прости меня, папа, но боюсь, что ты слишком поглощен наукой, чтобы замечать подобные вещи. Ходить в чем угодно в английском коттедже на берегу моря — это значит носить чистые белые брюки каждый день, темный костюм в дождливую погоду и смокинг по вечерам.

— Смокинг у тебя есть, а белые брюки мы тебе хоть завтра достанем.

— Спасибо. Я принимаю белые брюки с искренней благодарностью, но в таком случае препятствием является семейство.

— Семейство? Не понимаю…

— Я ничего не имею против отца Маргарет, — прервал Тони, — хотя он совершенно пуст и фальшив под хорошо пригнанной маской добродушия. Типичный делец-англичанин! Но мать Маргарет — ты ее хорошо знаешь? Это одна из тех рослых, музыкальных, голосистых женщин, которые нагоняют на окружающих безумный страх. Она играет Шопена, точно командует на учении ротой. Что за выправка, что за внушительный бюст! Даже когда она не у рояля, она напоминает мне полкового капельмейстера! Ее обычный разговор подобен военному оркестру, играющему в парке, — столь же четок и шумен. Честное слово, папа, она меня пугает!

— Ничего, — возразил, смеясь, Хенри Кларендон. — Мне кажется, ты с ней как-нибудь поладишь. Ведь это всего на две недели. Ты же знаешь женщин.

— Ты думаешь? Ну, допустим, знаю! Мои познания в том виде, в каком я ими обладаю, меня не обнадеживают.

— Тебе не придется с ней часто встречаться. Большую часть времени ты будешь на воздухе в обществе Маргарет и ее друзей.

— А вдруг пойдет дождик? Это ведь иногда случается в Англии. А теннис? А неизбежные партии в гольф с суровыми спортсменами в галстуках соответствующего клуба. И я знаю, что мне придется ходить на рыбную ловлю. Я это чувствую… до мозга костей!

— По-моему, это прекрасный отдых.

— Не для меня. Да и не для тебя тоже. Я не могу жить в этом доме, папа. Но, — тут ему вдруг пришла в голову новая мысль, — вот что я сделаю! Я поселюсь в одном из домиков в Корфе, и когда мне захочется, буду ездить к ним на велосипеде.

— Это, пожалуй, покажется странным и невежливым.

— Ничего не могу сделать! Это менее невежливо, чем если я буду жить там и не сумею скрыть чувство принужденности или даже открыто взбунтуюсь!

Хенри Кларендон стал спорить против этого проекта, но Тони остался непоколебимым.

Эта сцена повторилась с небольшими видоизменениями при оставлении французской территории и при въезде на швейцарскую, где тупоумие чиновника напомнило Тони ренановское определение бесконечности. От нетерпения и злости он обливался потом, но с отъявленным лицемерием продолжал держаться вежливо. Ничто не заставило бы его выйти из себя перед этими глашатаями новой эры мира и благоволения, хотя он охотно швырнул бы их на землю и растоптал. Они лишь «исполняли свой служебный долг». Но каким скотом и паразитом надо быть, чтобы поступить на такую службу! Он презирал их и презирал самого себя за то, что вынужден терпеть их.

Из-за служебного рвения бдительных сторожевых псов поезд очень поздно отошел из Гавра. Следовательно, Тони опоздал к пересадке в Париже и добрался до Базеля только в полдень на вторые сутки. Поезд двигался с раздражающей медленностью и бесчисленными остановками; он был переполнен, и все люди в нем оказались весьма неразговорчивыми и угрюмыми, словно их нервы были невыносимо издерганы. О счастливые победители, счастливые обладатели славы и Эльзаса! Несчастный «освобожденный» Эльзас, где Иоганн Майер теперь вынужден быть бравым Жаном, а светловолосая, голубоглазая Гретхен произведена в «Маргарет». «Liberte, liberie cherie». Когда поезд пересекал прежнюю линию фронта, Тони на мгновение увидел траншеи и колючую проволоку и больше не захотел смотреть, — сидел, упорно глядя в томик Гейне и возбуждая тревогу и подозрение у своих просвещенных попутчиков.

Два человека в траншейных шлемах и с примкнутыми штыками «охраняли» маленькую пристань на Эе, — как они любят играть в солдатики, когда нет никакой опасности! Такса за высадку была вымогательской, и Тони пришлось выдержать очень ожесточенную стычку с извозчиком, чтобы заставить его понизить свои претензии до суммы, только в три раза превышавшей нормальную. Возница запросил лишь десятикратную довоенную плату, а кляча его и повозка выглядели так, словно они были посвящены богам тления. Однако когда Тони назвал ему адрес, тот, охваченный непостижимым порывом честности, сказал:

— Гостиница закрыта, синьор.

— Но хозяева еще живут там?

— Да.

— Отлично. Это мои старые друзья. Я повидаюсь с ними и, если они не смогут меня приютить, отправлюсь искать другое помещение. Поезжайте.

Застопорив начатое возницей неизбежное и наглое «пояснение» местных достопримечательностей, понятных даже для пятилетнего ребенка, Тони в ответ на предложение, чтобы синьор нанял экипаж на весь день для экскурсии в красивые уголки (на острове имелась лишь одна-единственная проезжая дорога), заявил, что синьор не желал бы даже мертвым парадировать на столь ветхом катафалке, — и погрузился в думы и воспоминания. Прошло пять с половиной лет с тех пор, как он впервые ехал по этой дороге, но насколько иными были тогда его настроение и цель. Он сравнил наслаждение и экстаз того первого утра со своей нынешней усталой апатией и равнодушием — апатией, повергавшей его в тоску и отчаяние. Но все же в свете осеннего солнца была неизведанная прелесть, новая зелень садов и кустарников вырастала после ранних дождей, а нежное и яркое сияние над сушей и морем было не менее прекрасно, чем весна. Тони спросил себя: неужели человек только в юности бывает жизнерадостным и счастливым и чутким к красоте и должен ли он сам в течение всей остальной жизни довольствоваться лишь бледными переживаниями, свойственными пожилому возрасту?

Тони велел извозчику немного подождать его возле маленькой гостиницы. Как невероятно, что она совершенно не изменилась, а Каты нет! Парадная дверь была закрыта и заперта на засов, но он вошел через боковые ворота во двор и застал там лениво копошившуюся старуху. Она сразу же узнала его, разразилась громкими восклицаниями и отчаянными воплями, оповещая Баббо и Филомену, что приехал синьор англичанин Антонио. В этом чувствовалась прежняя радушная Италия, и, слушая их крикливые, но искренние приветствия, Тони мысленно извинялся за свои предшествующие горькие упреки по адресу итальянцев. Как мило, что синьор помнил их все эти годы, и как он любезен, что совершил это долгое путешествие из Англии, чтобы повидаться с ними. Филомена! Бутылку вина, хорошего вина, да крепкого, самого старого, трехлетнего вина!

Тони спросил, что у них нового, и получил весьма обстоятельный ответ, за которым последовало множество вежливых расспросов о нем самом. Он догадался осведомиться о родственниках, служивших в римском ресторане. Да, мальчики вернулись с войны невредимыми, слава Мадонне и святому Калоджеро, а у старухи-матери все благополучно, но она по-прежнему жалуется на свою болезнь. Хотя вино было хорошее, Тони прихлебывал его маленькими глотками, зная, как сильно действуют южные вина на пустой желудок. Затем он перешел к существенному вопросу: хотя их гостиница официально все еще закрыта, не могут ли они приютить его на несколько дней? Лишь на несколько дней — он очень скоро должен вернуться в Англию, и он обещает не причинять хлопот.

Последовала длительная дискуссия, из которой выяснилось, что они были бы обложены чудовищным налогом, если бы пустили постояльца в гостиницу, и еще более чудовищным штрафом, если бы не заявили о нем властям. Старики не знали, на что решиться, и были явно испуганы, но Филомена поддержала Тони. Разве синьор не был их старым другом? Ну так вот, в качестве старого друга он может у них остановиться. А если случится так, что при отъезде им будет вручено немного денег, то что в этом предосудительного? Ведь друзья обмениваются подарками, не правда ли? Да и кто об этом узнает? Так как родители все еще колебались, то Антони вышел, чтобы в качестве решающего аргумента принести свой чемодан и дать Филомене возможность сказать им в его отсутствие, что с их стороны было бы страшно глупо не воспользоваться такой удачей. Вернувшись, он понял, что вопрос улажен, и последовал со своим чемоданом за Филоменой в верхний этаж, по белым пустым коридорам, затемненным закрытыми ставнями. Перед бывшей комнатой Каты он задержался.

— Можно мне занять эту комнату?

— Разумеется! Но разве вы не хотите занять свою прежнюю, в конце коридора, с террасой? Она больше, и вид оттуда…

— Нет. У меня пристрастие к этой комнате. Позвольте мне ее занять.

Филомена отперла дверь, а затем с двукратным громким стуком распахнула ставни, так что солнечный свет хлынул внутрь. Все было по-прежнему. «Их» кровать все еще стояла в том же самом углу, под той же сине-красной Мадонной и с той же кустарной отделкой из темного резного ореха в стиле упадочного барокко. Тони быстро повернулся спиной к свету.

— Вы непременно хотите эту комнату, синьор? Она у нас не из лучших, а вы должны получить лучшую.

— Я предпочитаю эту, — сказал Тони таким сдавленным голосом, что Филомена с изумлением поглядела на обращенную к ней спину. — Нельзя ли мне получить немного воды для умывания?

— Сейчас.

Оставшись один, Тони подошел к кровати и нежно дотронулся до ее железной поперечины, словно она была живым существом; затем стал глядеть в окно, подавляя спазмы в горле. Он притворился, что зажигает папиросу, когда Филомена вернулась с белым жестяным кувшином и охапкой постельного белья.

— Я сейчас приготовлю постель, — сказала Филомена, с любопытством взглянув на него. — Но сначала хочу состряпать вам чего-нибудь поесть. Вы, конечно, очень голодны после такого долгого пути из Англии.

По-видимому, она полагала, что от Англии до Эи простирается пустыня, где совершенно нет пищи, и что поэтому Тони, должно быть, умирает с голоду. Он знал, что порции, подаваемые Филоменой, отличаются непомерной щедростью и что она будет глубоко оскорблена, если он оставит на тарелке хоть кусочек.

— Да, я хотел бы позавтракать. Но, видите ли, Филомена… Я… я был очень болен, и мне не разрешено много есть. Только пирог, овощи и фрукты. И всего этого лишь понемногу.

Филомена трагически всплеснула руками.

— Болен? Нельзя много есть? Ах, бедняжка! Боже милосердный! Но вы скушаете, что я приготовлю. Да, непременно!

И она суетливо выбежала из комнаты, оглашая весь коридор многократными воплями: «Бедняжка!» и «Святейшая Мадонна!».

Когда она удалилась и волна глубокого молчания снова хлынула в комнату, Тони запер дверь и бросился на матрац, закрыв лицо руками.

— Ката! Ката, о Ката! — прошептал он вслух.

Вся его усталость, его разочарование, его безумная скорбь и страсть, безмерное изнурение от многих лет показной твердости и насильственно поддерживаемого мужества, сознание поражения и окончательной, невозвратной потери обрушились на него, словно огромная, непреодолимая морская волна. Он почувствовал себя совершенно обессиленным и громко зарыдал, не пытаясь хотя бы из самолюбия скрыть свой полный душевный крах.

— Ката, Ката, не думали мы, что дойдет до этого!

И «это» было его второй смертью.

Антони не сразу вернулся в гостиную; когда он снимал пальто, ему пришла в голову капризная мысль погадать по Гомеру о своей будущей судьбе. Может быть, для девяноста девяти сотых его существа это было только шуткой, но для последней глубинной его частицы это было совещанием с богами. Он прошел в маленькую комнату, служившую ему библиотекой и убежищем от домашних треволнений, включил свет и снял с полки старую школьную «Одиссею», до сих пор еще обернутую в коричневую бумагу с его именем, нацарапанным на ней неустановившимся детским почерком. Открыл книгу наудачу и ткнул пальцем в строчку. Язык был так прост, что Антони не понадобилось смотреть в словарь, чтобы прочесть:

«А тебе пусть боги даруют милость свидеться с женой и достигнуть дома, потому что ты так долго претерпеваешь несчастья вдали от друзей».

Странная дрожь пронизала его, когда он медленно прочитал два торжественных гекзаметра и уловил их смысл. Впервые за долгие годы у него явилось сомнение и с ним первое болезненное шевеление того, что могло быть новой жизнью. Он снова перечитал строчки. Но ведь он же у себя дома, и до него доносятся сюда отдаленный гул дружеских голосов и смех Маргарет, которая его жена вот уже почти шесть лет. Все же сомнение нашептывало: «А что, если это в действительности не твой дом, и по-настоящему она не твоя жена, а те — не твои друзья?» С минуту или даже больше он стоял, глядя на четкие буквы, смотря сквозь них на далекий хаос старых воспоминаний, старых желаний и старых надежд, давным-давно уже погибших и преданных забвению, похороненных и сознательно забытых.

— Какая чепуха! — произнес он громко, захлопнул книгу и снова поставил ее на полку.

В начале марта Антони один уехал за город на несколько дней, чтобы попытаться прийти к какому-нибудь решению относительно самого себя. Он не старался объяснить себе, почему ему показалось необходимым уехать за город, — просто нельзя толком подумать здесь, в Лондоне, в постоянном окружении волевого воздействия всех этих миллионов людей.

В субботу утром он с чувством удовлетворения (словно делая какой-то вызывающий жест) оделся во все самое старое и отправился в далекую прогулку. Предлогом для этой прогулки по тропинкам и заброшенным дорогам, полузаросшим травой, была деревня милях в восьми к юго-востоку. Несколько домов и усадеб прятались между большими вязами и березами и делали деревню похожей на зеленый корабль, севший на мель в маленьком заливе, у подножия голой меловой возвышенности, — а церковь старалась стащить его с мели. В церкви было несколько гробниц четырнадцатого столетия, грубой, топорной работы, без изящества и интеллектуальной тонкости итальянской и французской скульптуры того же времени, но зато подлинных.

Утро было туманное, но постепенно переходило в спокойный солнечный день, как это иногда случается в марте при слабом юго-восточном ветре. Тони шел твердой и легкой поступью и совершенно не походил на того человека, который в тоске спешил через Дорсетские холмы лет семь тому назад.

Он свернул с дороги на тропинку, шедшую через луга, где скошенная влажная трава блестела от осевших на ней частиц тумана, и остановился на пешеходном мостике через ручеек, бежавший по мелким камешкам. Две или три форели метнулись прочь быстрыми тенями в коричневатой воде, легко скользнув, как подводные птицы. Болотная курочка торопливо засеменила, размахивая крыльями и ногами, а Тони стоял, глядя на воронки в воде, слушая шелест увядших камышей, и думал. Выше по течению на низкорослой иве он заметил искры золотых цветов.

Сквозь холодные полутона английского ландшафта Тони почудился Трувиль[123], где он был прошлым летом. Трувиль, не больше похожий на Францию, чем пышное английское поместье немецкого миллионера-еврея походит на Англию. Но Маргарет хотела туда поехать — так уж полагалось. Дорогие отели, поля для гольфа, теннисные площадки, Адонисы в шикарных белых фланелевых или облегающих тело купальных костюмах, пляжные Афродиты в простеньких платьях по пять тысяч франков штука или в еще более облегающих тело купальных костюмах, лежание на песке, коктейли, азартная игра в казино, вечный шепот злостных сплетен. Вульгарные Байи[124]. И вот с этого-то все и началось, с ощущением стыда и неловкости начало рушиться его представление о собственной жизни как о жизни счастливого паразита в «деловом» мире, начала надламываться корка навязанных ему привычек. Прежний Тони, погрузившийся уже глубоко, начал, наконец, выплывать из глубоких вод отчаяния и безразличия, но стал более сильным, более уверенным, несмотря на свои колебания. Вместо того, чтобы принять Трувиль, как и все остальное, он инстинктивно осудил его. Если это-то и есть лучшие цветы, наследники всех веков, то к черту их! К черту их так или иначе!

Все еще глядя в холодную струящуюся воду, Тони стал медленно набивать трубку и вдруг остановился при мысли, что его отвращение к трувильским пляжникам, может быть, просто-напросто пуританство. Но нет, по сути дела, это все та же старая, лишь по-новому повернутая проблема, которую он так свирепо и бесплодно обсуждал со Скропом, Робином и Крэнгом столько лет тому назад. Но, в сущности, она стала теперь и личной проблемой. Незачем больше проводить жизнь в теоретическом разбивании мира вдребезги и в чрезвычайно проблематическом создавании его наново в соответствии со своими собственными капризами! Примем вещи такими, каковы они есть в пределах существующего, и не будем ждать прихода тысячелетнего царства, прежде чем начать жить.

Он двинулся дальше, стараясь припомнить и напеть мелодию одного моцартовского концерта, который ему нравился. Приблизительно через полмили он снова остановился на последней лужайке; дальше тропинка начинала подниматься и переходила в длинную просеку, прорезавшую рощу. Пронзительно прокричал фазан, и Тони услышал, как птица вспорхнула в испуге. Стадо крупного рогатого скота жевало неторопливо, тяжело и ровно дыша: чавк, чавк, чавк, у-ух. Вечная мать. Муниципальное молоко. Одна или две коровы поглядели на Тони матерински многозначительно; другие продолжали жевать с великолепным равнодушием: чавк, чавк. Они производят телят и молоко. Тони протянул руку к ближайшей и позвал ласково:

— Ну, иди сюда! Хочешь быть муниципальной матерью, Сузи? Сорт А, милая, и корм, отмериваемый с точностью до одной сотой грамма. Тем лучше для тебя, Сузи, от неразумного питания не будет вздуваться животик. И такой милый муниципальный бык, такой милый муниципальный служащий, который унесет твоего теленка, — ведь это же будет приятно, не правда ли, Сузи? И еще более милый муниципальный служащий заколет тебя и превратит в бифштекс, счастливая Сузи!

Корова попятилась от него, опустив голову с кроткими глазами, налившимися страхом, наполняя ноздри Тони своим тошнотворно-сладким дыханием. Нет спасения от судьбы! Ей придется отдать все: и теленка, и молоко, и тело. Дух служения обществу. Утешило ли бы корову, если бы ей повесили на шею муниципальную медаль за оказанные услуги? Прощай, Сузи, твой мэр и муниципальное управление нуждаются в тебе!

Так все это произошло. Тони попрощался со своими подчиненными еще до начала заседания правления и оставил в полном порядке свой стол и бумаги для передачи заместителю, — если такой ненужный спекулянт на почве промышленного непотизма[133] должен иметь какого-нибудь заместителя. Следовательно, он мог сейчас же уйти из конторы. Но когда он спускался по полированной гранитной лестнице с сияющими медью и лаком перилами, у него было такое ощущение в затылке, словно в него вот-вот выстрелит какой-нибудь снайпер, — дядя Маргарет мог вынырнуть внезапно из какой-нибудь боковой двери и начать новый добродетельный спор. Швейцар дотронулся до шапки, и Тони дал ему бумажку в десять шиллингов в виде очистительной жертвы.

Как только он вышел на улицу, настроение его перешло в сдержанное ликование. Он понимал, что битва только начиналась, что на него еще будут выпущены все домашние ударные отряды, но и понимал с глубокой уверенностью и удовлетворением, что теперь он навсегда свободен. Одиннадцать тридцать, и на красном автобусе объявление о пьесе, которую «вы обязательно должны видеть». Вставьте «не»! Тони решил, что нужно будет немедленно продать, заложить или подарить кому-нибудь свой костюм для хождения в контору. Фирма со всем, что было с ней связано, уже отдалилась от Тони на расстояние пяти тысяч световых лет!

Он остановился на краю тротуара у Английского банка, поджидая возможности перейти улицу, и вспомнил, как много лет тому назад он велеречиво говорил Уотертону на империале автобуса о том, что не следует присоединяться к человеческой динамо-машине. Понадобилось много времени, и он шел извилистыми и неудовлетворительными путями, но на этот раз выход окончательный. Он стал напевать:

Из телефонной будки он позвонил в бюро Джульена и условился зайти за ним позавтракать. Немного позже, в поисках тихого места, он завернул в собор Святого Павла, но его почти моментально выгнал оттуда ужасающий лязг — ремонтировали свод, и кроме того, невыносимо резала глаза ошибка Холмана Хэнта в изображении Мессии. Подобно всяким иным отщепенцам, он нашел себе убежище на набережной, прислушиваясь к симфонии трамваев и созерцая красоты рекламного искусства на другом берегу реки. В виде дани их блестящим пожеланиям он дал клятву никогда больше не пить шотландский виски именно этой марки или одурять свои умственные способности специально этой копеечной газетой. Так окупается реклама. Проведя очень приятный час и полный восторга от ощущения свободы, в половине первого он пошел к Джульену.

Круглощекий и светловолосый Джульен выглядел до смешного молодо в черном пиджаке, полосатых брюках и крахмальном белом воротничке. Чистенький котелок и лайковые перчатки лежали на письменном столе, где не красовалось никаких бумаг. Для такого профессионального наряда, право, не было никаких причин, ибо было весьма маловероятно, чтобы Джульену когда-либо поручили какое-либо дело, но так как он выжимал из своих родителей целую тысячу фунтов в год на основании того, что вдруг он станет верховным судьей, то его платье имело некоторое оправдание как маскировка. Тони сочувствовал, но удивлялся, зачем это журналист по призванию из-за чужого тщеславия тратит свою молодую жизнь в камерах суда, вместо того чтобы следовать своим настоящим склонностям.

— Я помешал? — спросил Тони, видя, что Джульен пишет.

— Нисколько! Я только сочиняю парочку обзоров, чтобы помочь одному парню, которому нужно уехать в Твикенхэм. Ему не дают писать отчеты о футбольных состязаниях — стиль у него недостаточно хорош.

— Понимаю. Где мы будем завтракать?

— В клубе?

— Нет. Я не войду больше ни в один клуб, разве лишь по какой-нибудь несчастной случайности или же по божьему попущению.

Джульен уставился на него.

— Что вы хотите сказать?

— Сейчас расскажу. Мне нужно исповедаться.

— О! (равнодушно). Ну, тогда у Симеона?

— Нет. Пусть это будет трактир, и к тому же дешевый.

— Трактир! — воскликнул Джульен, инстинктивно оглядывая свой безупречный костюм. — Чего ради?

— Я скажу, когда мы будем там. А пока надевайте свое элегантное пальто и идем.

Подобно большинству молодых англичан своего класса, Джульен был чрезвычайно чувствителен к смешному и различал тонкие оттенки благопристойности, невидимые для менее одаренных особ. Он раскраснелся, утверждая, что им нельзя, совершенно нельзя идти в трактир в таких костюмах, и умолял Тони пойти с ним в клуб.

— Мой дорогой Джульен, — сказал Тони, — что такое ваш клуб, что такое всякий клуб, как не снобистский трактир, где собираются скучные люди? Никогда больше не стану я слушать дурацкие голоса, бубнящие о лордах, о том, что птицы летают на свободе, и о том, что следует делать члену парламента. Кроме того, мне нужно поговорить с вами.

В «Адельфи» Тони нашел местечко с посыпанным опилками полом, где можно было сидеть на высоких табуретах у стойки и есть жесткое мясо, овощи и пить пиво. Джульен выглядел таким огорченным и несчастным на этом табурете, что Тони стало его жаль: ведь он-то будет обладать многим!

— Зачем вы меня сюда привели? — спросил Джульен сердито.

— Прежде всего — не выпьете ли вы за мою новую жизнь? — Видя озадаченность Джульена, Тони прибавил: — Я забыл сказать вам, что я отказался сегодня от должности и сегодня утром в последний раз перешагнул порог конторы.

— Правда? — спросил Джульен спокойно. — Почему?

— Объяснения! Почему всем нужны объяснения? Считайте, что я сыт.

— Может быть, вам нужен отпуск? — невинно намекнул Джульен.

— Черт! — сказал Тони, сердясь в свою очередь. — Если кто-нибудь еще скажет мне об отпуске, я расшибу его в лепешку! К черту отпуск! Мне нужна вся жизнь. Вы-то, по крайней мере, понимаете, Джульен, что вся эта деловая беготня по кругу есть трата жизни?

Джульен пожал плечами.

— Без этого нельзя обойтись. И я бы сказал, что это и есть жизнь. Что же еще делать? Если вы хотите уходить, это ваше дело, но мне думается, что вы довольно скоро соскучитесь и вас потянет обратно в упряжку. Вам хочется всю жизнь быть лодырем?

Тони вздохнул. Джульен отчасти ослабил остроту его удовольствия. Он был почти как всякий другой, кто благоденствует благодаря «предприятию на полном ходу»; когда по-настоящему дошло до дела, его не отличить от дяди.

— Хорошо, — сказал Тони, — я сам пью за это и не прошу вас присоединяться. За мое счастье в это время через год!

— Кстати, — спросил Джульен, когда Тони ставил на стол свою пивную кружку, — что об этом говорит Маргарет? Она одобряет?

— Она еще ничего не говорит, потому что я ей не сообщал. Не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что она не одобрит и найдет многое, что сказать.

— Не говоря уж об остальных членах нашей семьи.

Тони набивал трубку и ничего не ответил. Джульен искоса поглядел на него.

— Я часто хотел спросить вас, — сказал он запинаясь, — почему вы женились на Маргарет?

Тони с легкой внутренней дрожью отметил этот вопрос, потому что он снова поднимал старые проблемы и воспоминания, которых Тони всегда старался избегать. Он чиркнул спичкой и зажег трубку, отлично разыгрывая спокойную задумчивость.

— Это была бы длинная история, — сказал он, — впрочем, ее можно было бы и укоротить. Но почему люди вообще женятся?

— И все же я часто думал, что Маргарет не подходящая для вас жена. Всегда во всем этом было что-то непонятное.

— Большинство братьев не могут себе представить, что именно видят другие мужчины в их сестрах, — сказал Тони со всей легкостью, на какую был способен, — если только, конечно, они случайно не принадлежат к тем, кто кричит о «чести моей сестры». Но вот что, Джульен, не поедете ли вы завтра со мною во Францию?

— Зачем это?

— Бродить, болтать и смотреть на всякие вещи. Мы можем купить рюкзаки после обеда и уехать утром с первым поездом. Я хочу поехать в Шартр[134].

Джульен сделал гримасу.

— Терпеть не могу прогулки пешком, — сказал он небрежно. — Устаешь, да и жарко! Кроме того, это по-студенчески. Почему бы вам не взять автомобиль, Тони?

— Потому что он мне не нужен. Так вы не поедете, Джульен? Мы можем делать легкие переходы и изучать местные вина.

— Очень жаль, но я не могу ехать. Мне бы это не доставило удовольствия — слишком медленно. И затем… — Он поколебался. — Вы знаете, это пока еще секрет, но со следующей недели я начинаю регулярно писать передовые…

— Нет, правда? — прервал Тони. — Но это великолепно! Я ужасно рад, Джульен. Я всегда думал, что в этом ваше призвание. Представляю себе вас столпом консервативной прессы! Ну, за ваше счастье! Забавно, что мы оба одновременно бросаем службу.

— Вы не будете рассказывать об этом, не правда ли? Даже Маргарет?

— Конечно нет! Сначала хорошенько окопайтесь, а потом уж поднимайте шум. Я поддержу вас — в том малом, что я могу сделать. Думаю, что семейство будет не очень ласково со мной.

— Это не даст в настоящий момент больших денег, — сказал Джульен, оправдываясь, — но все же есть надежда получать тысячи две в год.

— Почему всегда думать о деньгах? — ответил Тони с досадой. — Поскольку есть на что прожить, все дело в самой работе. Я бы страстно хотел, чтобы была на свете какая-либо работа, которую мне хотелось бы выполнять. У меня совсем другое. Человек, которому в наши дни можно завидовать, это художник, артист, могущий зарабатывать себе на жизнь, не принуждая себя к дешевой или плохой работе. Он находится вне общественного механизма, и его работа является его жизнью. Но думается, что даже и он не сможет продержаться намного дольше. В лучшем случае это хождение по туго натянутому канату, который всякий трясет. Но мне жаль, что вы не едете со мной, Джульен. Я мечтал о том, чтобы побродить с вами недельки две. Поеду один.

— Вы не возьмете Маргарет?

— Боже мой, вы можете представить себе, как Маргарет тащит мешок и ночует на постоялых дворах, да еще с клопами? Я бы хотел, чтобы она поехала, если бы ей это доставило удовольствие, но она на следующей неделе собирается гостить у каких-то шикарных друзей вашей матери, а потом начнется модный сезон.

— Сомневаюсь, чтобы в этом году был какой-нибудь модный сезон, — сказал Джульен.

— Почему же нет?

— Вам, как бывшему дельцу, следовало бы знать! Предполагаются неприятности с горняками, и в кабинете заместителя редактора говорили, что если не будет достигнуто соглашение, то забастовка неминуема.

— Ну, это не повредит сезону. Горняки не ездят ко двору или в Королевскую академию и не завтракают в ресторане «Савой».

— Не глупите, Тони! Это, во всяком случае, нанесет огромные убытки промышленности и будет связано с денежными потерями, но если еще и другие союзы поддержат бастующих, к чему, по-видимому, они склонны, то это может повести к революции.

— К революции! — воскликнул Тони. — Из-за вопроса о заработной плате? Для начала революции нужно нечто побольше. Особенно если вожди революционной партии двигаются так деликатно, как Агаг[135], и верят в неизбежность постепенности. Право, меня тошнит от всех этих бурных речей. Люди пророчили революцию еще тогда, когда мне исполнилось пятнадцать, и это продолжается вот уже двадцать лет. Она еще не произойдет. Не заражайтесь паникерством, Джульен.

— Но война же произошла!

— Да, — сказал Тони печально, — война произошла по всем правилам. Но именно потому, что ее масштаб был так огромен, она заставляет все остальное выглядеть незначительным. Люди уже дали исход своим животным инстинктам.

— Но предположим, произойдет революция, что вы станете делать?

— Буду держаться в стороне от нее. Чума на оба ваши дома. А теперь мне надо идти домой и пройти еще через разные объяснения.

— Вам будет трудновато объяснить Маргарет, да и вообще кому бы то ни было, почему вы выбросили вон две тысячи фунтов в год и карьеру дельца. Но держу пари, что ровно через год в это время вы будете снова здесь!

— Я не принимаю вашего пари. Это было бы нечестно. Итак, обратимся к объяснениям, ну, ну!

Оставшись один, Тони медленно пошел к Трафальгарскому скверу, почти не обращая внимания на направление уличного движения и на людей, спешивших или бесцельно слонявшихся по панелям. Разговор с Джульеном не принес удовлетворения, и Тони в своем волнении — а может быть, и тщеславии — был немало обижен безразличием Джульена. Довольно неприятно с трудом щадить чужие чувства и в результате убедиться, что их и не существует. Путем постоянных размышлений Тони дошел до убеждения, что он не только просто Антони Кларендон, по личным причинам бросающий выгодную службу, но и символ поколения и нации, произносящей приговор обманным ценностям опустившейся цивилизации. И отношение Джульена было важно для него, потому что в понимании Тони Джульен тоже был символом; Тони не забыл того внезапного взрыва, годы тому назад, около Корфе, когда мальчик обнаружил внутреннее отчаяние, бывшее, казалось, признаком скрытой борьбы за какой-то идеал. Он рассчитывал на немедленный отклик, на энтузиазм и встретил только холодное равнодушие, которое превратило весь разговор в мелкий факт из газетной хроники. Если даже Джульен был равнодушен, не потрудился понять… Тони испытывал гнет полного одиночества, ощущение постоянного malentendu[136] между самим собой и всеми, кого он знал. Если бы только он встретил хоть одного, всего лишь одного человека, кто согласился бы с ним без сердитых или презрительных требований объяснить его поведение. Но это им следовало бы объяснить, почему они продолжают участвовать в этом проклятом обмане. Или они, в конце концов, правы, а он просто несговорчивый дурак и простофиля?

Он завернул в Национальную галерею и, пройдя несколько зал, сел перед Тициановым Бахусом и Ариадной. Что сказал бы Тициан, если бы его попросили «объяснить» эту картину? О, об этом его без сомнения попросили бы, живи он сейчас среди этих бесчувственных варваров! Вероятно, он сказал бы им: убирайтесь к черту! Взгляд Тони бродил по сочным венецианским тонам, выцветшим, как старые вышивки, но все же напоминавшим о первоначальном живом блеске — плащ цвета вина, как облачение императора, белый и синий цвета в одеждах девушки, пятнистые леопарды, темно-рыжий цвет и кармин бородатого сатира, полуобнаженные нимфы. Образы цвета и формы, удовлетворяющие сами по себе. Он припомнил Бахуса-ребенка во Флоренции у Гвидо Рени[137], увенчанного виноградной лозой и улыбающегося, и смягченные временем панели Веронезе в большом дворце в Венеции. Бог Дионис, таинственное пламя темной земли, податель плоти и экстаза, белое пламя желания, вздымающееся из колесницы… Объясните это! «Простите меня, господин Тициан, мне ужжжасно х-а-а-телось бы знать, какой ма-а-ральный урок вы вкладываете в свой мирровой шедевр? Станьте ближе к микрофону, ну-ка, и будем говорить! Это передача для всей страны! Ну, говорите, господин Тициан, — весь свет слушает. Выкладывайте свое обращение к человечеству и не забудьте, что вам будет тысяча фунтов премии, если вы вставите в свою речь, что курите сигары «ля Пианола». Будьте деловым: человеком. Ну, ну, объясняйте же! Скажите этим иэху, что они олимпийцы!»

Тицианы теперь в скучных музеях и не встречаются в нашей жизни. Если бы пришел новый Тициан, его бы оскорбляли бесплодные универсанты и вонючие журналисты, заморенные теорией, по которой артисту (но не жокеям, боксерам и сводникам) гораздо лучше оставаться бедным, а в конце концов его посадили бы в тюрьму за оскорбление нравственности. Больше не будет никаких богов; больше не будет на земле никаких священных и тихих мест, и море наполнится нашими грязными делами, ваши женщины будут рожать, как свиньи, а вы будете трудиться, как «роботы»[138]. Вас не будут оценивать по вашей внутренней стоимости, а только по вашей рыночной цене. Что же касается средств существования, то машины сделают их за вас. Утром вы скажете — дай бог, чтобы уже был вечер; а вечером — дай бог, чтобы уже было утро. Заодно с птеродактилем[139] и гигантским тихоходом[140].

«Я должен выбраться из Англии, — сказал себе Тони, — не потому что Англия чем-нибудь отличается или хуже всего остального, но потому что здесь я связан и чувствую себя ответственным. Для меня лучше быть бедняком, голодать и умереть, чем жить этой живой смертью».

Он снова внимательно взглянул на картину, восхищаясь ее чувством меры и изящества, и подумал о том, что вот Рубенс вложил бы в эту тему динамическую, но грубую, немного вульгарную энергию, а потом, что прерафаэлиты выражают собой обесцвечение английской души, отрезанной от реальности дивидендами. С горьким ощущением потерянности и противоречий он завидовал художнику, чья жизнь полна в себе, кто живет, чтобы обогатить свою работу, и чья работа обогащает его жизнь. «Я мог бы рисовать картины, как этот юноша, которого вы так превозносите. Но нет! Превыше всего избегайте смешиваться с огромной безумной толпой тех, кто хочет быть художниками, не будучи рожден художником. Избегайте жизни и умозрений неудачника и продажного льстеца, который подлаживается под вкус деловых людей. Художника переоценивают. Если он не оживляет, не делает членораздельной жизнь моей души, души обыкновенного человека, — он ничего не создает. И высшее, самое трудное искусство — это искусство жить! Если я усвоил его, мне не надо завидовать Тициану!»

Еще ранним утром Тони приехал в Шартр и большую часть дня провел в соборе или около него. Дождь прекратился, но высокое небо было закрыто белыми облаками, и солнце выглядывало только случайно, так что свет был ясный и неослепляющий; однако дул холодный ветер, и Тони был рад, что надел шарф и перчатки. Всякое ощущение физического неудобства сразу прошло, как только он погрузился в великую средневековую энциклопедию из камня и цветных стекол, — ученость, жизнь и чаяния эпохи были закреплены поколениями художников в одном вечном мгновении. Будь Тони в ином настроении, он мог бы найти многое для критики этого гигантского альбома суеверия, но он был внутренне так истощен своей долгой борьбой и так восставал против шумной, хвастливой, разрушительной энергии американизированного мира, что вид Шартрского собора бесконечно утешал и вдохновлял его. Правда, побуждения и вера, создавшие этот собор, уже потеряли всякое жизненное значение, но даже если смотреть на него только как на прекрасную гробницу, то его величие и его концепция жизни и человеческой судьбы имели глубокий смысл. В трудных поисках слов, чтобы выразить свои собственные чувства, Тони говорил себе, что творцы Шартрского собора, несмотря на свое стремление к сверхчувственному миру, полно и интенсивно жили своими чувствами. Их дар был не в тщеславной и интеллектуальной структуре Шартрского собора, а в живой любви к видимому и осязаемому миру и в чувстве уважения к тайне, лежащей за ним.

Он скоро увидел, что читать эту великую книгу, как Гюисманс[145] пробовал читать ее, было бы делом скорее недель, чем часов, и потому отказался от всяких попыток, удовольствовавшись впитыванием того, что ему было нужно от нее, — это было спокойствие и новая вера в достоинство обыденной жизни. Здесь не прославляли никаких дельцов с их тщеславием и чудовищной крикливой уверенностью, что «делание денег» имеет какой-то оправдывающий смысл; а если о них и вспоминали, то, вероятно, для того, чтобы поместить в какой-нибудь темный уголок ада, ведь их следует крепко засадить в ад, а то они сами превратят в ад небеса и землю! Ростовщик, импресарио и паразит не имеют почетного места в Шартрском соборе. Тайна создания и зачатия, рождения и смерти; слава великих вождей, царей и пророков; почитание искусств и наук; уважение к ремесленникам и земледельцам, пастухам, плотникам, каменщикам, жнецам, сборщикам винограда; у всех у них было свое место, и между ними одна вечно знаменательная сцена: мужчина и женщина сидят вместе, чтобы разделить пищу, которую они заработали вместе, — самый корень человеческого существования. Местами проглядывала какая-нибудь черточка юмора или насмешки, что моментально отгоняло всякую мысль о напыщенности или ханжестве. В то время как сцены сотворения мира были выражены с необыкновенной нежностью и благочестием, — оно, например, так чувствовалось в лицах Бога и человека, смотрящих вверх и наблюдающих за грандиозным полетом невидимых птиц, — противная преувеличенная набожность сентиментальных отшельников и святых была осмеяна в изображениях их длинных, мрачных лиц и длинных бород, простоватость пастухов в их глупых взглядах и веретенообразных голенях, а в фигуре музыканта с ослиной головой, славящего Господа, насмешка становилась сатирическим фарсом. За еврейскими абстракциями и фанатизмом, таясь под «духовной» авантюрой, которая была осуждена на провал, потому что она была фальшива, все еще продолжали жить воспоминания о более древней, более здоровой религии, утверждавшей человека в гармонии с его окружением и с таинственным космосом.

Два следующих дня прошли быстро и не так уж грустно. Тони потратил много времени, уничтожая старые бумаги и распределяя большую часть своих личных вещей на три кучи: для уничтожения, для продажи и, наконец, для того, чтобы просто отдать кому-нибудь. Какое необыкновенное количество бесполезного мусора собирает вокруг себя человек! А потом надо заводить дом, чтобы было куда сложить все это, и человек приковывается к нему, как каторжник за ногу. Какое сумасшествие приобретать собственное имение «на вечные времена», когда тебе остается прожить всего каких-нибудь сорок или пятьдесят лет! Единственный смысл всякого владения имуществом в создании семьи. А кто думает серьезно о создании семьи в старом смысле этого слова, когда капитал ускользает, как вода, и стоимость всякого имения через три поколения сводится к нулю из-за наследственных пошлин? И само родительское чувство очень часто появляется просто из-за несчастной случайности, или еще хуже — из тщеславия, чтобы было о чем поговорить в клубе. Два человека должны были бы прежде до боли желать ребенка, а потом уже заводить его…

Тони больше всего понравилось то, что после обеда, в первый же вечер после их приезда, у него произошел длинный, спокойный разговор с Маргарет. Избегая всяких разногласий по денежному вопросу и всяких спорных моментов, как, например, его уход из предприятия, Тони вел с ней разговор в духе своего неотправленного письма к Джульену. Они переговорили о многом, начиная с давних дней в Париже, хотя и не дошли по-настоящему до подлинных трудностей в их взаимоотношениях. Однако Маргарет оказалась удивительно разумной и без всяких враждебных комментариев слушала его довольно запутанный отчет о самом себе и о его душевном развитии. Она даже согласилась с его осторожными замечаниями насчет упрощения образа жизни и сказала, что ей самой надоели званые вечера, в чем не было ничего особенного, потому что она побывала по крайней мере на десятке их за последние два месяца. Но хоть это все и не носило окончательного характера, все же Тони начал довольно оптимистически подумывать, что ему удастся жить, как он того хочет, и при этом сохранить главное — что бы это ни было — в своих отношениях с Маргарет.

Поэтому ему было очень неприятно, когда на следующий день неожиданно приехала Элен, полная мрачных рассказов о том, что творится «за кулисами» (ее выражение), и о всяких бедах, которые еще были в запасе. По ее словам, Уолтер очень обеспокоен положением и заработался до смерти. Смешно, подумал Тони, ведь она говорит о всех происшествиях совершенно словами Уолтера, словно перед ним какая-то отреченная шахматная задача, которую ему надо решить, а не вопрос жизни и жизней миллионов человеческих существ. Эти существа были лишь призрачными легионами, где Уолтер был Цезарем, а конгресс тред-юнионов чем-то вроде коллективного Верцингеторикса[153]. Судя по ее словам, Уолтер был одной из сил, если даже не главной «закулисной» силой. И все время помогал совету министров своей находчивостью и мудростью. Если Уолтер победит (то есть если он посодействует соглашению между горняками и владельцами), это позволит ему нацепить еще одно яркое перо на шляпу; если же — что немыслимо — он проиграет, он потеряет несколько перьев из хвоста. Таким образом, ясно, что на карту поставлены огромные ставки. Элен не могла говорить ни о чем другом; за столом она все время занимала их длинными монологами на жаргоне: «Нам сообщают из достоверных источников», — жаргоне политических шарлатанов, который чрезвычайно раздражал Тони. Маргарет считала все это очень интересным и удивлялась великодушию, с которым Элен говорила о людях «с той стороны», особенно когда та сказала, что Джимми Томас[154] — душка и положительно мыслит весьма здраво.

Все это ничего бы не значило, все это можно было бы вытерпеть с веселым видом, если бы не влияние Элен на Маргарет. Тони не сразу замечал чужую неприязнь, но не мог отделаться от подозрения, что под видом беспечной фамильярности Элен скрывает большую дозу обиды и злости по отношению к нему. После несчастного эпизода под Новый год Тони избегал встреч с нею, и когда им все же приходилось встречаться, не мешал ей держаться того тона, в каком ей хотелось разговаривать. Элен не пробыла в доме и двух часов, как Тони почувствовал какую-то неуловимую перемену в отношении Маргарет к себе, — кротость исчезла, и появились жесткость и многозначительные намеки на всемогущий «здравый смысл», особенно у женщин. Более того, они опять заключили глупый женский союз против мужского пола, над чем Тони смеялся много лет назад в Стэдлэнде, заметив их уловку. Но теперь это было более важно. Если Элен будет преуспевать по этой линии, это не только уничтожит все, что, как ему казалось, он воссоздал в своих отношениях с Маргарет, но и может повести к окончательному расхождению, а этого он хотел избежать.

Обычный ход дел в редакции газеты был еще банальнее. Каждая ночь протекала, как первая, за исключением того, что налетов больше не случалось. Одну или две ночи дежурил сильный отряд полиции, но его скоро отозвали на другую, более важную работу. Раз ночью было веселье, когда пустили вторую печатную машину, и другой раз, когда нормальный тираж был достигнут и превышен. Это было бы вполне удовлетворительно, ибо при скудости известий люди жадно покупали все газеты, какие можно было достать, если бы не тот факт, что газета выходила себе в убыток — один сложенный лист (четыре нумерованные страницы) и все те же бутафорские объявления. Тони провел одну ночь в помещении упаковщиков, под началом главного упаковщика, шотландца, который часто говаривал, что его добровольцы — это вшивая компания еще невиданных и ничего не смыслящих идиотов, что, пожалуй, и было верно. Большинство работавших было из бывших младших офицеров; они очень быстро возродили непринужденные методы и нравы окопов плюс товарищеские отношения. В результате какой-нибудь молодой джентльмен, который двумя неделями раньше сказал бы мягко и кисловато: «Разрешите мне пройти, если вас не затруднит», теперь говорил с веселой гримасой: «Убирайся-ка с дороги!»

Забастовка продолжалась. Это была единственная крупная «новость», которая сообщалась в газете, не считая еще того, что почти не было столкновений. Влиятельные джентльмены произносили «зажигательные речи», а на другой стороне столь же влиятельные джентльмены произносили расхолаживающие речи. В передовой говорилось, что все это чрезвычайно важно. Тем временем адвокат, друг Джульена, сообщил Тони, что забастовка в общем обходится в день почти в четыре раза больше того, что стоила война в самые худшие свои моменты. А влиятельные джентльмены все произносили речи!

«Приветствую тебя, великолепное поражение. Разве бывают какие-нибудь битвы, кроме проигранных битв, какие-нибудь дела, кроме проигранных дел, какая-нибудь жизнь, кроме горшечных черепков в Селинунте[167]? Холоден был ветер, но я, дрожа от лихорадки в холодном солнечном свете, видел, как они проходили, люди с остроконечными бородами, люди, избороздившие моря и сушу. И вот я, трясясь от лихорадки, узрел и отверг состояние, приносящее три процента. Лучше я буду питаться дикими травами, а вы сажайте себе капусту в Бекингеме…»

В другой комнате добрый корабль, Маргарет, приготовлялся к дневному рейсу, туго подтягивая шелковые чулки, беря на гитовы панталоны, поднимая на стропах бюстгальтер, накрашивая губной помадой бугшприт.

Тони отошел от окна и последовал в ванную комнату. Он ненавидел бритье, зато наслаждался ванной: ванна — последнее убежище в переполненной Европе. Теперь все поэты сочиняют в ваннах — это единственное время, когда они могут подумать.

Предположим, что один миллиметр бороды сбривается ежедневно в течение пятидесяти лет, это составляет чуть ли не пятьдесят метров на протяжении жизни. Карл Великий, пышнобородый, ничто в сравнении с этим. Бритье, ванна, зубы, волосы, ногти — что это за жизненная симфония? Говорят, королева Елизавета, когда ей минуло шестьдесят, устала жить и больше никогда не мылась. Вот Микеланджело предостерегал же своего племянника, что ванны, мол, очень опасны; он был старый, грязный христианин.

Весь остаток дня Тони много думал об Эвелин, переживая настроение какой-то обособленной нежности. Оглядываясь назад — быть может, с оттенком обычной тенденции идеализировать людей и переживания времен юности, — он считал, что Эвелин обладала таинственными свойствами прелести, которые принуждена была скрывать от мира. Своим прикосновением она была способна сообщать — как трудно находить нужные слова! — напряженную физическую жизнь, которая была настолько утонченнее обычной жизни, что ее следовало бы назвать «божественной». От прикосновения Эвелин слабое пламя его жизни вспыхнуло ярким светом, как это бывает с пламенем, когда его из обычной атмосферы переносят в кислород. И это было тем переживанием, которое вместе с другими помогло Тони установить для себя образец того, чего он желал от жизни. Тони было интересно узнать, развилось ли это свойство в Эвелин до полной зрелости, или же оно затоптано, поскольку общество старается затоптать его у всех молодых. Довольно мрачно подумал Тони о своей упрямой, все время проигрываемой борьбе, которую он принужден был вести годами, так что лучшая часть его жизни была истрачена на то, чтобы вернуться туда же, где он был в двадцать лет, и притом с какими ранами!

Чем больше он думал об Эвелин, тем глубже убеждался в том, что было бы чрезвычайно ошибочным, было бы какой-то профанацией пытаться восстановить их близость времен Вайнхауза. Неполная в одном смысле, она была полной как переживание. Не оставалось ничего не выполненного. Не было ощущения, что он сбит с толку и ограблен, как это было бы… Теперь он очень сожалел, что согласился повидаться с Эвелин. И был уже почти готов позвонить в отель и сказать, что он не может прийти. Но это было бы слишком грубо. Тони утешил себя мыслью, что они спокойно поговорят за обедом, понимая друг друга без необходимости прямых высказываний, и что Эвелин увидит, как что-то от ее свойства всегда продолжало жить в нем. Если она сохранила что-нибудь от этого свойства, она поймет, что почтительная нежность гораздо более драгоценна, чем любые грубые попытки ухаживания, которые непременно приведут к позорной неудаче. А если нет…

Придя в отель, Тони с удивлением услышал, как псевдодворецкий сказал, передавая его лакею: «Апартамент номер три». «Апартамент» звучало зловеще и походило на англо-индийскую претенциозность. Тони провели в комнату, где за большой безобразной решеткой горел огонь в камине. Там были тяжелые репсовые занавески и обои в стиле короля Эдуарда, а почти в центре комнаты стоял стол, аккуратно накрытый для обеда на двоих. Лакей сказал:

— Миссис Морсхэд сейчас придет, сэр, — и ушел. Тони подошел к камину, у которого стояли большое кресло и другой столик — весьма убогая имитация великолепных флорентийских столов, выложенных узором из цветного камня. На столике валялось рукоделие и два-три романа, но внимание Тони было сейчас же привлечено к трем фотографиям в рамках: одна изображала пожилого человека в белом тропическом костюме и с пробковым шлемом в руке, а другие — двух мальчиков в итонских воротниках и школьных шапочках. В старшем мальчике не было ничего особенного, но Тони показалось, что он видит что-то от грации Эвелин в несколько задумчивом выражении лица младшего мальчика. Тони взял фотографию в руки, чтобы рассмотреть поближе. Да, было нечто, напоминавшее ему ту стройную девушку, которую он знал. Тони так задумался, что не слышал, как открылась дверь. Он вздрогнул, когда чей-то звонкий, высокий голос, в котором звучали довольно повелительные нотки, произнес:

— Так вы разглядываете мои сокровища, не так ли?

Тони торопливо поставил рамку и пошел навстречу Эвелин со словами:

— Прошу прощения, Эвелин. Ну, как вы поживаете?

Они обменялись рукопожатием, и Эвелин посмотрела на него так пристально и испытующе, что Тони почувствовал себя неловко.

— Так, значит, вы — Тони, — сказала она. — Вы выросли и пополнели, но я всегда бы вас узнала. Ну, ну!

Был какой-то металлический оттенок в этом «ну, ну», который давал понять, что Тони уже взвешен на весах и найден очень легким. Он почувствовал растерянность и почти онемел, быть может, потому, что реальная Эвелин, стоявшая перед ним, была так непохожа на ту Эвелин, которую он знал или которую он воображал себе. В свои самые пессимистические моменты он никогда не представлял ее себе таким воплощением Мем-Сагиб[180] в отпуску, притом одетую в не очень модное вечернее платье и увешанную довольно безвкусными драгоценностями. Он почувствовал, что совершил промах, явившись не в смокинге, и был не слишком утешен мыслью, что его парадный костюм был реликвией, сохранившейся от тех дней, когда он еще одевался на Сэвиль Роу. Тони решил не приносить извинений, которых от него явно ждали, и сказал:

— Я не мог удержаться, чтобы не посмотреть на фотографии ваших сыновей. Мне показалось, что у младшего в лице есть что-то от вас, какой я знавал вас когда-то.

— Они такие очаровательные, — сказала Эвелин, игнорируя его замечание о сходстве и говоря в том тоне материнского покровительственного чувства собственности, который Тони всегда раздражал. — Я хотела бы, чтобы вы их повидали до того, как они уехали в школу. Джим — настоящий спортсмен, работает, когда надо работать, и играет, когда надо играть. В этом семестре он выиграет школьное первенство. Боб, младший, несколько беспокоит нас. Всегда ходит как сонный и совершенно не интересуется теми вещами, которые должны бы нравиться мальчику. Мы с мужем считали, что он нуждается в дисциплине и в здоровой компании, чтобы проснуться. Конечно, он еще слишком мал, чтобы жить без семьи, он еще только в подготовительной школе. Мне пришлось держаться сурово, когда я расставалась с ним, уверяю вас… Мне не хотелось, чтобы он расплакался и опозорил и себя и меня в первый же день. Джим, конечно, совсем другой, как будто ему все равно, хотя он всегда аккуратно пишет нам раз в неделю. Но я надеюсь, что из Боба выбьют дурь. Кстати, у вас есть дети, Тони?

— Нет, — сказал Тони, кладя на стол фотографию Боба, с немым восклицанием: «Увы, бедный Боб!»

— А, ну тогда это вам не будет интересно!

— Наоборот, мне очень интересно. Я много бы дал, чтобы узнать, какие у детей этого возраста мысли о нас и о мире, который мы им оставляем.

— Я уверена, что они не ломают себе головы над такими абсурдными идеями, — сказала Эвелин, смеясь и нажимая кнопку звонка. — Какого вам коктейля? Мартини? Сайд-кар?

— Спасибо, лучше не надо никакого!

— О, но вы должны выпить! Я собираюсь пить сайд-кар, а если вы не любите коктейля, так пейте шерри.

— Хорошо, выпью, благодарю вас.

Когда Эвелин отдала приказание лакею, Тони сказал:

— Маргарет, моя жена, просила передать вам, что она очень жалеет, что не могла приехать. Ваше приглашение было так неожиданно, знаете ли, а она уже дала кому-то обещание, которое никак нельзя было не сдержать.

— Мне тоже жаль. Я хотела посмотреть, какой такой женщине удалось подцепить вас, Тони. Я пригласила одного знакомого к обеду, чтобы нас было четверо, но он придет потом. Капитан Мартлет. Вы, разумеется, знаете капитана Мартлета из индийской армии?

— Нет, боюсь, что не знаю, — ответил Тони, который до этой минуты никогда не слышал ни звука о славе капитана Мартлета.

— Он вам очень понравится. Он великолепно вел себя на северо-западной границе. Конечно, теперь у горной артиллерии гораздо меньше дела, чтобы образумить язычников, все больше и больше применяют самолеты.

Тони тихо вошел, открыв дверь своим ключом, и на цыпочках, чтобы не разбудить Маргарет, прошел к себе в комнату; он намеревался повидать жену утром и сговориться с нею, где и когда они встретятся по его возвращении. Небольшой чемодан и рюкзак, очень портативные, что, таким образом, давало возможность не зависеть от носильщиков, лежали упакованные в ногах кровати. Тони добавил одну-две забытые вещи и, так как в чемодане оставалось место, положил туда легкий летний костюм — далеко на юге, может быть, будет жарко. Напевая тихонько несколько музыкальных фраз из вещи Генделя, оставшихся в его памяти, он прошел через комнату к книжным полкам и, стоя спиною к двери, раздумывал, какие бы книги ему взять с собой и вообще стоит ли брать какие-нибудь. Это всегда бывает трудно решить… Он вздрогнул и быстро обернулся, услышав резкий голос Маргарет:

— Тони!

— Ты испугала меня, — сказал он. — Я не слышал, как ты вошла. Надеюсь, я не шумел и не разбудил тебя?

Маргарет не ответила на его вопрос. Она, очевидно, встала с постели, накинув только халат и позабыв надеть туфли. Она была бледна, а в глазах у нее было какое-то странное напряженное выражение.

— Тони, — воскликнула она снова, и в голосе ее прозвучала подавленная ненависть, заставившая Тони содрогнуться, — кто эта женщина? Я требую, чтобы ты сказал.

— Какая женщина? — спросил Тони в естественном замешательстве и перешел через комнату, чтобы зажечь газ в камине, он не хотел, чтобы Маргарет простудилась. — Разве есть хоть одна женщина, которую знаю я и которой бы ты не знала?

— Не старайся отвертеться! Я говорю о женщине, для свидания с которой ты всегда ездишь за границу. Кто она?

Тони вздохнул и провел несколько раз рукой по волосам, что всегда было у него признаком досады.

— Если я торжественно заявлю, что такой женщины нет, и что если я уезжаю, то либо один, либо с кем-нибудь вроде Уотертона, ты мне тогда поверишь?

— Нет! Потому что ты не сказал бы правды. Почему ты всегда уезжаешь вот так, если не для того, чтобы встретить кого-нибудь тайком? Ничего, я все равно рано или поздно узнаю! Но если ты не скажешь мне ее имени, то, может быть, назовешь мне имя той женщины, с которой ты жил недели две тому назад в отеле «Резиденси». Мне это может понадобиться, если я решу разводиться с тобой.

Тони так растерялся, что несколько секунд мог только безмолвно смотреть на жену, понимая в то же время, что она объясняет его удивление только как признание им своей вины.

— Господи боже! — сказал он. — Кто это сказал тебе об этом?

— Не важно, кто сказал, — возразила она резко. — У меня свои собственные источники информации. Кто она?

— Хорошо, — сказал Тони медленно, вынимая трубку и начиная ее набивать, — во-первых, я не жил там, а обедал в семь тридцать и ушел в десять вместе с неким капитаном Мартлетом. Женщина, о которой идет речь, моя родственница — Эвелин Морсхэд, которой я не видал с… да, с 1909 года. В настоящее время она где-то за Суэцем, плывет в Бомбей, где ее встретит муж.

— И ты думаешь, что я этому поверю? — сказала Маргарет презрительно. — Ты можешь это доказать?

— А ты думаешь, я позволю тебе сомневаться в моих словах? — сказал Тони вспыхивая. — Но все-таки…

Он подошел к своему столу, порылся в бумагах и вернулся с письмом Эвелин, которое и протянул Маргарет. «Странно, — размышлял он, — как ревность, обычно такая слепая страсть, иногда бывает бессознательно ясновидящей. Ведь Эвелин — одна из двух женщин, к которым Маргарет могла бы по всей справедливости испытывать хоть какую-нибудь ревность задним числом. Она никогда этого не узнает и никогда не узнает также, что, будь Эвелин прежней Эвелин…»

— Почему же ты не сказал мне об этом? — прервала его мысли Маргарет, бегло прочитав письмо. — Почему ты не повел меня к ней, как она просила?

— Потому что на основании того, что я знал о ней в прошлом, я думал, вы, вероятно, не понравитесь друг другу, хотя теперь, когда я видел, что она представляет собою в 1927 году, я думаю, что, может быть, был не прав. Но ты должна признать, Маргарет, что частью нашего соглашения, когда мы женились, было не навязывать друг другу своих родственников. Я, кажется, могу похвастаться, что соблюдал эту часть договора более точно, чем ты. Должен тебе сказать, что один твой дядя — не шутка!

— Незачем его вмешивать, — сказала Маргарет зло. — Если бы только ты сделал то, что он тебе говорил, вместо того, чтобы вести себя по-идиотски, мы были бы богаты, а не бедны.

— Бедны! — воскликнул Тони возмущенно. — Ты называешь нас бедными? Ну, знаешь, в сравнении с девятью десятыми мира мы богаты, мы очень богаты. Что за глупости! Но раз уж ты коснулась этого вопроса о наших денежных делах, то, может быть, ты присядешь и позволишь мне рассказать, что я устроил.

Тони подвинул жене маленькое кресло к огню и сел напротив нее на стул.

— Я обдумывал это в течение долгого времени, — начал говорить Тони, игнорируя многочисленные попытки Маргарет прервать его. — Как мы и уговорились сначала, мы всегда держали свои деньги более или менее отдельно, но раз уж дело похоже на то, что мы как будто начинаем жить все более и более порознь, то лучше разделить наши средства совершенно. У тебя около восьмисот фунтов в год твоих собственных денег, а так как ты получишь в наследство по крайней мере еще тысячу, то я не думаю, чтобы ты была уж такой бедной. Я получил в наследство около шестисот фунтов в год, так что, если мы начнем делиться, я окажусь беднее. Но когда я работал в предприятии, я накопил немного денег…

— Ты копил деньги, не говоря мне! Тони, как ты хитер и скрытен!

— Из процентов на которые, — продолжал Тони, — я буду платить тебе двести фунтов в год, что составит ровно тысячу. Я буду также платить пятьдесят пять фунтов в год, то есть вносить половину платы, за эту квартиру без обстановки. И если что-нибудь останется, это пойдет тебе. Мне не следовало бы и думать содержать такую квартиру, как эта, но все же… Я буду также платить половину жалованья прислуге, что составит еще пятьдесят фунтов, и пять фунтов в неделю, как всегда, на хозяйство, когда буду жить здесь.

— На деле это значит, что мне придется самой содержать квартиру, — сказала Маргарет возмущенно.

— Она содержится только потому, что тебе хочется проводить большую часть года в Лондоне, — сказал Тони твердо. — Если бы ты пожелала жить по-моему, мы могли бы оставить эту квартиру и жить гораздо дешевле. Но это не важно. Я не считаю, что это несправедливо. Затем есть еще восемьсот фунтов, которые я получил за дом в провинции. Строго говоря, они должны бы принадлежать мне, ведь я купил дом на свои деньги. Но я положил из них четыреста на твой счет, и ты можешь или вложить их в какое-нибудь дело, или же купить себе автомобиль, который тебе всегда хотелось завести. Я буду держать свои четыре сотни под рукой на крайний случай. Это ясно?

— Ну, я должна сказать, что ты мило устроил все это — для своего собственного удовольствия, — сказала Маргарет, не будучи в состоянии найти хоть какое-либо настоящее возражение. — Но, предположим, я отказываюсь согласиться?

— Конечно, ты можешь делать долги от моего имени, — сказал Тони холодно, — но я быстро с этим разделаюсь, спешу заверить тебя. И заметь, я выплачиваю тебе больше трети своего дохода, на которую ты могла бы законно претендовать в случае, если бы захотела развестись со мной. Кроме того, закон издан в защиту зависимых женщин, а не женщин с независимым доходом.

Это, казалось, заставило Маргарет замолчать, потому что несколько минут она ничего не говорила. Затем она взглянула на мужа и сказала неожиданно:

— Значит, я ужасная дрянь, Тони? Ты меня ненавидишь?

— Нет, нет, — ответил он, пораженный. — Разумеется, я не ненавижу тебя, но не могу скрывать от себя и от тебя, что мы постепенно все больше и больше отдаляемся друг от друга, особенно за последний год, или вроде того. Думаю, что тебе естественно было предположить, что я нашел какую-то другую женщину, которую и предпочитаю тебе. Но я тебя уверяю, что у меня никого нет. Если найду кого-нибудь, — прибавил он полушутя, — я тебе сразу же дам знать.

— Тогда что же ты имеешь против меня? Почему же ты не хочешь жить со мной?

— Я ничего против тебя не имею, кроме того, что ты — это ты, а я — это я, и что нам нужны от жизни такие разные вещи, что мы, вероятно, не сможем добиться их, живя вместе. Если я все время живу твоей жизнью, я чувствую себя несчастным и униженным. А ты была бы в той же степени несчастна, если бы пыталась жить так, как я хочу.

— Если ты так обо мне думаешь, зачем же ты на мне женился?

— Маргарет, это вопрос, который люди в нашем теперешнем несчастливом положении всегда могут задать, да обычно и задают. Разве я не мог бы с таким же успехом спросить это у тебя? И не лучше ли для каждого из нас пойти спокойно и чинно своим путем, вместо того, чтобы окончательно принести в жертву кого-нибудь из нас, как это так часто случается в браках. В конце концов, все-таки это не то, что было бы, если бы нам пришлось считаться с детьми.

— Да, — сказала Маргарет горько, — здесь ты постарался обезопасить себя.

— И ты тоже, — ответил он мягко. — Ведь мы неизбежно пришли бы к такому моменту, и тогда в самом деле было бы тяжко, если бы нам пришлось продолжать жить в ложном браке ради детей, особенно потому, что такие дети неизменно бывают несчастны. Кроме того, ты согласилась со мной, что мы не можем взять на себя ответственность рождать детей для такого общества, как это, явно идущего к гибели. Следующая война будет адом.

— Может быть, никакой войны не будет.

— Она неизбежна в той или другой форме, даже если это будет война людей против их собственных машин.

Они помолчали немного, и затем Тони сказал:

— Может быть, мы были не правы, может быть, я был не прав. Может быть, брак без детей всегда ошибка. Не знаю. Я знаю, что у меня после войны появилось глубокое отвращение к тому, чтобы иметь детей. Я думаю о многих «может быть». Может быть, наш брак никогда и не был по-настоящему браком. Может быть, люди вроде меня, «обломки после кораблекрушения» годов войны, не способны вести спокойную жизнь с женщиной. Может быть, в нашем собственном случае мы — жертвы сексуальных предрассудков, и нам надо было стать любовниками, когда мы были вместе в Париже, а затем расстаться. Может быть, в наших тогдашних отношениях осталось что-то незаполненное, и это привело нас снова друг к другу и повело к тому, что мы сделали договор на всю жизнь из того, что должно было бы быть лишь трехмесячной идиллией.

— Ты говоришь сейчас довольно ясно, что, по-твоему, тебе вовсе и не следовало бы жениться на мне?

— Нет, нет! Нет никакой другой женщины, по крайней мере, среди живых, на которой бы я больше хотел жениться. Но мне так грустно, грустно, грустно.

И в самом деле ему было грустно, потому что он чувствовал глубокую уверенность в том, что это в действительности его расставание с Маргарет. Хотя он может вернуться к ней, хотя они будут продолжать встречаться и жить вместе часть года в Лондоне, все же Тони знал, что длительный провал их брака был признанным фактом, по крайней мере для него.

Он был так поглощен своими мыслями, что едва расслышал, когда Маргарет сказала довольно враждебно:

— Может быть, тебе грустно, ибо совесть в тебе говорит, что ты поступаешь неправильно.

— Нет, — сказал Тони, улавливая только слова «поступаешь неправильно». — Я знаю, что я не поступаю неправильно. Насколько я могу заглянуть в себя, я знаю, что поступаю правильно, и вместе с тем — это звучит смешно и суеверно — я чувствую какую-то неотразимую силу вне меня, которая подталкивает меня дальше.

— Хорошо, — сказала Маргарет, не обращая внимания на его последние слова, — я принимаю твои уверения, что ты не гонишься за другой женщиной. Но я думаю, что имею право просить тебя объяснить, почему ты так внезапно ощутил такое отвращение ко мне и моим друзьям и к моему «образу жизни», как ты его называешь?

Это было похоже на вполне разумное требование, настолько разумное, что Тони почувствовал почти отчаяние, отвечая ей:

— В течение прошедших месяцев все просили меня объясниться. Но ведь это не вопрос таблицы умножения, и ведь эти вещи нельзя выразить в мерах веса и длины, как какие-нибудь там социальные или финансовые явления. Все это касается вещей невесомых, душевного чего-то, что борется во мне за свое утверждение.

— Боюсь, что я не понимаю тебя, — сказала Маргарет иронически, — если только это не пышный способ сказать, что ты хочешь быть полным эгоистом.

— Эгоистом! Кажется, только эгоист может допустить такое толкование. Я не стану просить тебя совершить самоубийство ради меня и не скажу, что ты эгоистка, если ты откажешься.

— Значит, ты хочешь сказать, что жить со мной — это самоубийство? Благодарю!

— Нет. Я не хочу этого сказать. Но продолжать жить такой жизнью, которая для меня есть ложная неправильная жизнь и которую я вел до этого года, было бы чем-то вроде самоубийства. Ты была бы более несчастна с таким человеком, Маргарет, чем без него.

— Хорошо, что же это за жизнь, которая тебе нужна?

Тони подумал немного и затем сказал медленно:

— Здесь опять-таки бесполезен язык арифметики или порядочного общества. Поймешь ли ты меня, если я скажу, что жизнь, которая мне нужна, это какие-то поиски жизненных реальностей, Бога, быть может, и что для меня Бог есть нечто предельно физическое, не духовное, не общественное, не национальное?

— Ты говоришь о Боге! — воскликнула она насмешливо.

— Это слово осквернено, я согласен, — ответил он, сдерживая гнев, — но я сказал сначала — «жизненные реальности». Во всяком случае, почему бы мне не употреблять слово «бог» для обозначения всего, что не я в этом мире, для вещи, которая настолько больше меня и которую я хочу познать, с которой хочу общаться всеми своими чувствами — в городах и среди людей, в тихих и прекрасных местах и в искусстве!

Маргарет разразилась смехом.

— Ты напоминаешь мне Хэмти-Дэмти[183], когда хочешь, чтобы одно слово обозначало все это, — сказала она. — Ты действительно веришь во всю эту старомодную болтовню?

— Я верю, что мои слова что-то значат для меня, хотя, очевидно, они ничего не значат для тебя, — сказал он просто.

— Хорошо, если ты хочешь знать, что я думаю, я скажу тебе, что ты стараешься найти напыщенные оправдания для своего ухода от меня. Я никогда не слышала такого вздора — общение с «не я», скажите, пожалуйста! — Она помедлила и затем прибавила как бы в отместку Тони: — И не воображай, что мое сердце будет разбито из-за тебя, — не будет! В море есть рыбка получше… Я тебя честно предупреждаю, что, если найду кого-нибудь, кто мне понравится, я буду столь же возвышенна, как и ты, и буду общаться со своим «не я».

— Делай то, что тебе покажется наилучшим, — сказал он холодно, вставая. — Если ты хочешь разводиться со мной, я не буду возражать. А теперь, так как мне надо встать рано утром, может быть, ты извинишь меня, если тебе больше нечего сказать?

— Значит, меня выставляют, не так ли? — воскликнула она в яростном гневе. — Сидеть дома и вертеть пальцами, пока ты будешь ездить бог тебя знает где? И быть под рукой, когда тебе заблагорассудится вернуться? Я этого не потерплю, Тони.

— Но ведь ты же уезжаешь сама, когда хочешь!

— Мне все равно, мне все равно! Я не собираюсь позволять тебе удирать вот так, когда тебе захочется, волочиться за всякими женщинами.

— И что ты думаешь делать? — спросил он спокойно.

Она молча смотрела на него, по крайней мере с минуту, страшным взглядом слепой, нерассуждающей ревнивой ненависти, очевидно, стараясь придумать какую-нибудь угрозу побольнее, чтобы швырнуть ему в лицо, и не могла выбрать достаточно страшной. У Тони снова явилось ощущение, что та внутренняя реальность, которая была им, стала неуязвимой, словно какой-то неосязаемый, но непроницаемый щит был поставлен между ним и человеческой злобой. Наконец Маргарет заговорила, но все, что она могла придумать, оказалось бесконечно слабой угрозой:

— Ты увидишь!

И она выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Когда она ушла, Тони разделся медленно и задумчиво, принял вечернюю ванну, надел пижаму и халат и сел у огня. Счастливое настроение прошедшего вечера, разумеется, пропало, но он не чувствовал себя таким расстроенным, как ожидал. Сцена с Маргарет, которой он так боялся, потому что предвидел ее неизбежность, была действительно тяжела, но не потрясла его, потому что в известном смысле он не был существенно затронут ею. Он давно уже привык к мысли, что не может общаться с Маргарет сокровенными путями чувства, которое не может быть высказано. Слова производили только поверхностное смятение. Они были бесполезны, если мысль человека, к которому они были обращены, не могла перескочить через них к действительности, колеблющимися символами которой они были. И все же правда, что между ним и Маргарет существовало что-то, разбившееся в эту ночь, а разбившись, оно причинило боль. Какая-то таинственная физическая связь, может быть, принадлежащая к тем многим вещам, которые мы чувствуем не понимая.

Он сидел так очень долго, думая над своей прошедшей жизнью, пытаясь взглянуть на себя и людей, которых он знал, на события, которые, по-видимому, определили его судьбу, не как на вещи, подлежащие осуждению или одобрению, но как на то, что надо понять и принять. Познай самого себя! Тони спрашивал себя, было ли это предписанием высшей мудрости или же немыслимой суетности? Что есть человек, если его можно узнать? Рассудок, всегда сознающий себя, может быть, сам себя разрушает. Может быть, в современной жизни по-настоящему опасно то, что люди не задумывающиеся пытаются пользоваться орудиями и методами людей, обладающих мозгами. Ведь если обыкновенный гражданин гордится своей «цивилизацией», то он только хвастается изобретениями и созданиями других людей, к которым сам он ничего не добавил. И что есть успех в жизни? Тони решил, что для него успех может быть определен отрицательно, он заключается в том, что ему больше не нужно ходить в контору и никогда больше не придется скучать.

Все же не без сожаления сел Тони на ночной пароход, идущий в Неаполь, и следил, как уменьшались в отдалении огни Палермо, превращаясь сперва в созвездия, затем в цепь ярких точек и, наконец, в туманное зарево. Если бы не было так сильно желание снова ехать в Рим, Тони не покинул бы Палермо — в Сицилии для него нашлось бы еще столько переживаний!

Тони спустился в свою каюту во втором классе и спал хорошо, хотя в каюте был еще какой-то сильно сопевший миланский коммерсант. Тони проснулся вскоре после рассвета, тихонько вымылся и побрился, оделся, упаковал свой рюкзак и чемодан и вышел на палубу. Пароход был в двух часах пути от Неаполя; он как раз пересекал Салернскую бухту и направлялся к проливу между Капри и полуостровом Сорренто. В долинах еще лежал туман, громадными облаками задерживаясь на горных пиках, и хотя на колеблющейся воде блестело солнце, в воздухе было холодно. Тони был рад согреться, быстро разгуливая по палубе. Минут через десять он перешел с правого борта парохода на левый, чтобы посмотреть на залив с другой стороны, и почти столкнулся с каким-то английским священником. Тони начал извиняться, но профессионально мягкий голос клирика прервал его:

— Милый Кларендон, вот удивительно встретить вас здесь, и как это мы не видали вас вчера вечером?

Голос этот был голосом каноника Стиклей-Уоумоу, одного из столпов Мидчестерского собора; считалось, что у него крупные шансы не сегодня завтра получить епархию.

— Я приехал на пароход поздно. Как вы поживаете?

— Плоховато, плоховато, — сказал каноник, стараясь идти в ногу с Тони. — Мы с женой провели целый месяц, путешествуя в автомобиле по Сицилии, и скверная пища и отсутствие удобств сказались на моем здоровье. Очень дикое население, Кларендон. Вы долго были в Палермо?

— Только неделю.

— Неделю! Что вам там понадобилось делать? Палермо можно считать здоровым местом, если только вы останавливаетесь в «Гранд-Отеле» на этой вилле… Как ее там… и избегаете жутких трущоб. Однажды я отважился пойти туда и, признаюсь, бежал, зажимая платком нос. Миссис Кларендон с вами?

— Нет, она предпочла остаться в Англии, — сказал Тони, не получив от вопроса особого удовольствия. — Я возвращаюсь из Туниса…

— Из Туниса! Я часто собирался побывать в Карфагене, но никогда не мог набраться достаточной храбрости. Кормят очень плохо?

— Наоборот, в некоторых кафе и французских ресторанах даже очень хорошо.

— Вы меня изумляете, — сказал каноник. — Я всегда думал, что придется поддерживать свое существование жирным рисом, отвратительным варевом, которое называется кус-кус, и жестким барашком, причем надо есть тремя пальцами левой руки, ха-ха-ха! Теперь, когда я знаю, что туда можно ехать, не рискуя умереть от голода или отравиться, я обязательно поеду в Тунис. Помимо классических реликвий, которые, конечно, чрезвычайно интересны, эта страна особо привлекает меня как родина Августина, не говоря уж о таких более мелких светилах ранней церкви, как Тертулиан и Сиприан. Надеюсь, вы нашли, что память о святом Августине еще свежа в сердцах народа?

— Нет, — сказал Тони, которому со стыдом пришлось сознаться в душе, что он ни разу не подумал в Тунисе об этом великом человеке. — Боюсь, что я не видел этого. Кроме того, теперь ведь это, знаете, магометанская страна.

— Конечно, я забыл! И, кажется, французы ничего не делают для изменения такого плачевного положения? Ох, это, может быть, звучит нечеловеколюбиво, но, по-моему, французы немногим лучше атеистов. Хотя, если уж говорить откровенно, миссис Стиклей-Уоумоу и я сам, мы были скандализованы невежеством и суеверием, какое видели в Сицилии.

— Мне кажется, — сказал Тони, — что церкви приходится приспосабливаться к привычкам и умственному уровню народа.

— Правда, — сказал каноник, кивая головой, — к несчастью, компромиссы неизбежны. Но здесь компромисс зашел уж слишком далеко. В Сиракузах я не мог удержаться от мысли, что посещение Святого Павла, которое должно было бы навсегда оставаться для людей символом единения, по-видимому, совершенно забыто. Но в Таормине, в английской церкви мы прослушали вполне приличную проповедь, и помещение у нас было удобное. Будем надеяться, что цивилизация, как лучи света, будет распространяться от этого маленького маяка.

— Значит, вам в Сицилии было очень неудобно? — спросил Тони, раздумывая, как бы ему повежливее отвязаться от каноника.

— Страшно, — сказал каноник, и выражение ужаса появилось на его гладком лице. — По временам нам приходилось просто мириться с грязью, к тому же и пища была ужасно неаппетитна. Я постоянно находился под страхом расстройства желудка, особенно у миссис Стиклей-Уоумоу — у нее такое деликатное здоровье. Но классические реликвии! — воскликнул он, внезапно загораясь энтузиазмом. — Классические реликвии искупают все. Это поистине вдохновляет! Моя жена расскажет вам, что Пиндар[192] и Фукидид[193] всегда были у меня с собой и не сходили с моего языка. Кстати, что за кашу сделали из Сиракуз! Я с трудом мог проследить описание осады. Если бы увидеть этот город во дни его славы!

Тони никогда и не подозревал в канонике такого энтузиазма к античности, который, оказывается, шел дальше обычных скучных разговоров, как за чайным столом в Мидчестере, и проникся к старику нежностью. Определенно в пользу священника говорил и тот факт, что он протащился с женой через всю Сицилию, чтобы поглядеть на «классические реликвии», несмотря на отсутствие там простой, но вкусной пищи и печальное преобладание суеверий. Поэтому Тони продолжал расхаживать с каноником, который самым ученым образом рассуждал об Августе[194] и Тиберии[195], о Плинии[196] и Светонии[197] и выражал опасение, что не доживет до того момента, когда можно будет увидеть античную библиотеку, — а ее обязательно откроют в Геркулануме! Все это перемешивалось с жалобами на неудобства и невежливость и сожалениями, что итальянцы больше не понимают латыни. В конце концов оказалось, что бедный старик находится в смертельном страхе перед мелкими затруднениями, которые могут возникнуть при выгрузке его автомобиля и багажа, особенно потому, что он в тот же день хотел быть в Риме.

— Ну вот что, — сказал Тони. — Я говорю немного по-итальянски. Разрешите мне позаботиться вместо вас о выгрузке?

— Я не смел беспокоить вас, — сказал каноник, очевидно, страстно желавший, чтобы Тони взялся за это дело.

— Это не составит труда, уверяю вас.

Тони заранее ловко сообщил капитану корабля и одному из таможенных чиновников, что каноник — английский епископ, и дал кое-кому на чай. Автомобиль был выгружен и готов к отправлению раньше, чем каноник успел нарадоваться почтению, с которым к нему отнеслись. С мешком за плечами и чемоданом в руке Тони подошел попрощаться. Каноник прошептал что-то своей жене, та кивнула головой.

— Мы в большом долгу перед вами, — сказал каноник сердечно. — Вы сотворили просто чудо.

— О, пустяки! Это было совсем легко!

— Нам было бы так приятно, если бы вы позволили подвезти вас до Рима. Места вполне хватит, если вы ничего не имеете против того, чтобы сидеть с Робертсом, а багаж у вас легкий. И вы окажете нам еще одну услугу, если поможете Робертсу находить дорогу, — он чрезвычайно туп в этом отношении!

Тони помедлил. Его не приводила в восторг поездка в автомобиле, особенно по Италии, да еще в обществе каноника, но было бы забавно проехаться по Via Appia[198], и к тому же он легко и быстро добрался бы до Рима.

— Отлично, — сказал он, — я поеду! Спасибо!

Каноник с большим удовольствием передал Тони большую коллекцию карт и путеводителей.

— Кажется, тут всего около двухсот пятидесяти километров, — сказал он. — Может быть, вам удастся найти по дороге какое-нибудь приличное место, чтобы позавтракать?

— Мы поедем по Via Appia? — спросил Тони. — Тогда мы сможем позавтракать в Террачине. Говорят, там хорошее вино.

Путешествие оказалось гораздо интереснее, чем ожидал Тони. Виды местности были красивее, чем из окна вагона; они останавливались поглядеть Капую и Формию; завтрак в Террачине оказался неожиданно хорошим; каноник постоянно ссылался на классиков и применял к вину эпитеты Горация; так что, когда Тони высаживался у подножия Испанской лестницы, он распрощался со своими спутниками почти с сожалением. Милая старая птица этот каноник, и он заслуживает быть епископом!

Тут для Тони начался ряд разочарований. В том доме, где Робин когда-то нашел ему комнату, теперь нельзя было остановиться, и пришлось идти в отель — там было гораздо дороже и не так уютно. На узких улицах было шумно от движения автомобилей, а Корсо, когда-то бывшее таким неторопливым и важным, выглядело убогой имитацией улиц Милана. Из-за перестройки города церкви и дворцы уже начинали походить на памятники, переставая быть законченными, гармоническими частями города. А вечером оказалось, что два любимых ресторана тоже снесены; ресторан же, на котором он наконец остановился, был скверный и дорогой. Тони лег спать, чувствуя, что сделал ошибку, снова приехав в Рим. Это был не тот Рим, который он когда-то в таком восторге осматривал с Робином. Или это сам Антони уже не тот?

Однако следующее утро было ослепительно прекрасным, и когда Тони стоял, глядя на город с террасы на Piazza del Popolo, он говорил себе, что в конце концов сделал правильно, приехав сюда, — Рим все еще был Римом! Не стесняясь временем, он составил себе список менее известных ему мест и каждый день посещал два-три из них. Он гулял в садах Боргезе и вдоль Тибра, а иногда заглядывал в какую-нибудь из винных лавок в затибрской части и слушал забавные разговоры, которые там велись. Он решил не заходить пока ни к кому из своих римских друзей; они подождут, пока ему не захочется отдохнуть от видов. Кроме того, ему было важно снова уловить «чувство» места, снова соприкоснуться с genius loci[199].

В среду после своего приезда Тони замешкался у фонтана Треви, глядя на великолепные всплески воды и размышляя, где бы ему позавтракать. Солнце нагревало размягчившийся от времени известняк фонтана, и в ясном свете определеннее выступали его замысел и пропорции, так что Тони почти убедил себя, что это произведение искусства — от преувеличенного мелодраматического Нептуна до каменных цветов, в три раза больше настоящих и ничуть на них не похожих. Тони был в особенно счастливом настроении. Он спустился к краю большого бассейна и окунул пальцы в холодную прозрачную воду, напевая тот отрывок из Генделя, который слышал в Лондоне вечером накануне своего отъезда, и, наперекор всякому ощущению стиля, старался убедить себя, что в этой музыке есть что-то общее с лирикой Гейне. Затем он вернулся к вопросу о завтраке и подумал, что можно будет попробовать зайти в ресторан под трельяжем из виноградных лоз, где они завтракали когда-то, в тот первый день, так счастливо с Робином. Он помедлил немного, как бы опять не налететь на новое разочарование! — ресторан, может быть, уже снесли в общей спешке усовершенствований, старуха могла умереть, все могло стать отвратительным.

Тем не менее он вдруг понял, что уже идет по улицам, параллельным Корсо, в направлении Piazza Venezia. Здесь опустошение было заметно еще больше, но Тони нашел нужную улицу, к его великому удовольствию оказалось, что и ресторан еще существует. Прежние два официанта были на своем месте, еще жирнее и ленивее и еще более небритые, чем когда-либо. И молодые листья росли на извивающихся серых лозах. Тони увидел, что официанты его не узнали (с чего им было узнавать его?), и не напомнил им о былых временах, заказывая себе завтрак и бутылку знаменитого муската, который до сих пор значился в карточке. Завтрак был доброкачественный, хотя качество ravioli далеко не достигало прежнего уровня, и Тони показалось, что в еде есть что-то знакомое. Где-то он уже ел такой завтрак, а все же это было приготовлено совсем не по-римски. Что-то в нем было от Неаполя. Во всяком случае, Тони вскоре перестал думать о таком пустяке и ел не торопясь, по временам поглядывая вверх на лозы и на небо над ними или перелистывая том Фукидида, о котором напомнил ему энтузиазм каноника к «классическим реликвиям». Тони решил, что Фукидид не в его вкусе — это один из тех ранних политических крючкотворов, которые сделали войны столь дьявольски возможными!

Минуты протекали приятно; Тони давно уже кончил есть, почти все ушли из ресторана, в бутылке оставалась едва половина, и даже медлительные братья начали подавать всякие официантские сигналы, что они-де рады были бы его деньгам и отбытию. И все же он еще мешкал и, наконец, устыдившись, спросил счет, расплатился, но подумал — грех оставлять такое хорошее вино недопитым. Он собирался было налить себе последний стакан, как вдруг что-то заставило его поднять глаза, и он увидел, что в дверях кухни стоит женщина, лицо которой он отлично помнил. Не может быть! Нет, это она!

— Филомена! — позвал он. — Филомена! Идите сюда! Идите сюда, поговорите со мной! Вы помните меня, не правда ли? — прибавил он, когда она, немного удивленная, подошла к нему.

— Ну конечно, — сказала она, узнавая Тони. — Это синьор Антонио. Ах, синьоре, почему вы ни разу не приезжали к нам за все эти годы? Ведь вы же обещали?

— Дела! — сказал Тони, улыбаясь про себя. — Меня задерживали дела, Филомена. Но сядьте и выпейте стакан вина. Как все там поживают на Эе? Отец и мать здоровы?

— Стары стали, синьоре, — сказала Филомена, садясь, — но еще могут работать. А мы часто вспоминали о вас в зимние вечера и думали, как-то вы поживаете! Мы каждый год поджидали вас, и каждый год вы не приезжали.

— Но как случилось, что вы здесь, — спросил Тони, чтобы переменить разговор, и позабыв, что хозяева ресторана были родственниками его друзей на Эе.

— Ах, синьоре, это печальная история! Как я мечтаю вернуться! Надо вам сказать, что старуха, несмотря на ее вечные жалобы, действительно была больна и умерла зимой. Наверное, пресвятая Мадонна наказала ее за все ее нытье, как вы думаете?

— Sicuro[200], — сказал Тони.

— А эти два ленивых парня так много думают о себе, раз они побывали на войне, да и каждый итальянец поднимает из-за этого ужасный шум, и потому, конечно, не могут же они держать ресторан, и они решили его продать. Но за три месяца они так его испортили, что люди перестали ходить сюда, и потому нельзя было получить и половины того, что он стоит. И вот Нино — тот, что пожирнее, — пу-ф! — и она надула щеки, чтобы показать, какой он жирный, — Нино приехал к нам и просил меня готовить у них, пока клиенты не вернутся, а тогда они смогут похвастаться хорошими барышами и взять свою цену. Ох, как они мне надоели! Каждый вечер я прошу святого Антонио раздобыть мне билет обратно на Эю. И я беспокоюсь, Dio mio[201], как я беспокоюсь! — о стариках и о том, как они там справляются со всем!

Тони некоторое время выслушивал эти и всяческие другие жалобы и, наконец, встал, чтобы уйти, рассчитывая вернуться на днях, когда Филомена, может быть, окажется в более веселом настроении. Но она положила руку ему на плечо и сказала:

— Сядьте на минутку, синьоре Антонио, мне нужно кое-что сказать вам! С того момента, как я вас увидела, я поняла, что должна сказать это, и если глупо болтала о своих мелких заботах, то лишь потому, что не знала, как мне начать.

— Ну, рассказывайте, в чем дело, — сказал Тони, садясь и удивляясь, что бы такое могло потребовать столь длинных приготовлений, — не собирается ли Филомена выйти замуж? Мы старые друзья, Филомена, и вы можете сказать мне все, что хотите.

— Я чувствую, что синьоре друг, а потому и решаюсь вам это сказать. Иначе бы я молчала.

— Ну говорите же, — произнес Тони, немного раздраженный всеми этими приготовлениями. — В чем дело?

— Синьоре помнит, как он приезжал к нам осенью 1919 года? — спросила Филомена очень торжественно, не сводя с него своих больших темных глаз.

— Отлично помню, — сказал Тони, ощутив боль, словно от старой раны.

— И что вы обязательно хотели занять не самую хорошую комнату?

— Да.

— И что вы спрашивали нас об австрийской синьорине?

— Да.

— Она бывала на Эе и останавливалась в той же самой комнате.

— Что! — воскликнул Тони, вскочив со стула и затем сразу же снова садясь. — Вы уверены? Вы говорите о синьорине Катарине?

В первый раз за семь лет выговорил Тони это имя, и произнесенное слово возродило в нем почти невыносимо болезненные воспоминания.

— Да, конечно! Фрейлейн Ката.

— Что же она делала на Эе? — спросил он, стараясь справиться со своим изумлением и побороть внезапную фантастическую надежду.

— Ничего особенного. Гуляла почти весь день. Иногда, когда она возвращалась, я замечала, что она плакала.

— О боже! — сказал Тони.

— Она приезжала все эти три года, всегда в одно и то же время, и только на десять дней. И каждый раз спрашивала о вас.

— Что! Филомена, думайте о том, что говорите! Это правда?

— Per Bacco![202] Зачем мне обманывать друга? — ответила Филомена гордо и негодующе.

— Я виноват, Филомена, прошу прощения, — сказал Тони, в раскаянии протягивая руку и опрокидывая стакан. — Расскажите мне еще о ней.

— Мне кажется, она бедна, — сказала Филомена с грубоватой откровенностью итальянцев и их обычным презрением к бедности. — Пожалуй даже, она наверное бедна, очень бедна, ведь она говорила мне, что ей надо откладывать целый год, чтобы провести каких-то десять жалких деньков на Эе, и что она не может позволить себе полного пансиона. Она берет только утренний завтрак и обед, и мы считаем ей только за стол, нам так жаль ее!

— О боже мой! — воскликнул Тони, закрывая лицо руками. — О боже мой, боже мой!

— Если бы вы приехали к нам или написали…

— Не говорите об этом, Филомена! Если бы только я мог! Но это слишком мучительно. О боже, какой я дурак! Мне надо было подождать на Эе.

Они сидели молча, Тони пытался оправиться после потрясения. Филомена глядела на него большими внимательными глазами, в которых был легкий упрек. Затем она сказала:

— Синьоре.

— Да?

— Фрейлейн Ката и сейчас на Эе.

— Что! — Тони снова вскочил на ноги. — Филомена! Помогите мне, скажите мне, что делать. Я почти с ума схожу! Вы думаете, я мог бы поехать на Эю? Застану ли я ее там?

— Дайте подумать, — сказала Филомена. — Мама написала мне, что синьорина приехала во вторник на прошлой неделе. Она всегда уезжает через десять дней в пятницу с утренним пароходом. Если вы сегодня вечером успеете на пароход из Неаполя, вы приедете вовремя.

— Скорее, — сказал Тони, хватая свою шляпу и непромокаемое пальто. — У вас есть путеводитель? Мне нужно достать такси. Есть какой-нибудь поезд?

— Я знаю, что есть один в три двадцать. Я всегда им езжу.

— А теперь уже три? — воскликнул Тони, взглянув на часы. — Успею ли я? Я должен еще заехать в отель, там у меня деньги и паспорт. Прощайте, Филомена. Я вам напишу.

Он схватил ее за руки, поцеловал в обе щеки и выбежал на улицу. Почти сразу же он так запыхался, что пришлось идти медленнее. Конечно, на улице не было ни одного свободного такси, кажется, есть стоянка на Piazza Venezia. Он поспешил дальше, толкая людей и не замечая этого, с одной лишь мыслью — найти такси. Он потерял много времени, проталкиваясь через толпу, и когда подбежал к первому из длинного ряда такси, шофер махнул ему рукой, чтобы он нанимал стоявший в самом конце. Тони проклял педантическую тупость дурацких правил и побежал вдоль ряда автомобилей. Он назвал свой отель и прибавил:

— Поезжайте скорее, поезжайте скорее! Мне нужно успеть на поезд в Неаполь.

С обычными у итальянцев представлениями о том, что является обязательным для джентльмена, лакей презрительно глядел на Тони, когда тот сходил с парохода, неся сам свои вещи; с чего бы иностранцам ездить в такую скучную страну, как Италия, как не для того, чтобы отделаться от денег? Не обращая внимания на трескотню агентов, которые теперь дисциплинированно вытянулись крикливым рядом и не имели права хватать чемоданы из рук приезжих, Тони пошел дальше по набережной, чтобы взять извозчика. По дороге он заметил, что весь дрожит и что он совсем ослабел — результат длительного возбуждения и усталости вчерашнего дня, вероятно. Не шевелясь, с закрытыми глазами он посидел несколько минут на чемодане и почувствовал себя лучше. Затем вспомнил, что он не завтракал, и подумал, как будет смешно появиться перед Катой и сразу же жадно потребовать завтрак, точно какой-нибудь герой из романа эпохи Виктории. Надо пойти выпить кофе.

Сидя на узкой террасе кафе у самого края маленькой пристани и дожидаясь заказанного завтрака, Тони вдруг впал в панику. До сих пор он действовал всецело под влиянием внезапного импульса, внушенного ему неожиданным сообщением Филомены, что Ката на Эе, и не размышлял о своих словах и поступках при их встрече; не обдумывал он и того, гораздо более важного вопроса, чем же стала теперь Ката, чего она хочет и что делает? Слова Филомены перенесли его к настроениям и страстям довоенного Тони, который немедленно помчался как сумасшедший, чтобы поймать довоенную Кату. Но они были теперь послевоенными Катой и Тони. Вдруг окажется, что Ката замужем, завела кучу младенцев и мужа-боша? Правда, Филомена сказала, что она приезжала одна и спрашивала о нем, но женщины, даже замужние женщины, хранят в сердце странные мечты, которым не позволяют влиять на свое реальное поведение. Ежегодный визит на Эю мог быть предохранительным клапаном в ее браке. И если уж дошло до этого, так ведь он сам женат, — что бы сказала обо всем этом Маргарет? Будьте счастливы, дети мои? И потом, о боже, предположим, Ката изменилась, как изменилась Эвелин? Какая катастрофа!

Появился завтрак и подтвердил худшие опасения Тони. Это был обычный завтрак итальянских кафе, состоявший из кофе, сделанного из нашей собственной отечественной лакрицы, беззастенчиво разбавленного консервированного молока, масла, давно позабывшего корову, и безобразных толстых ломтей хлеба. Тони глядел на этот завтрак с отвращением и испытывал сильное желание отослать его обратно и заказать бренди и сельтерской. Его удержала только уверенность в том, что бренди будет нашего отечественного производства с сильным привкусом подслащенного керосина. Он положил достаточно сахара, чтобы отбить всякий вкус, и выпил немного этого мнимого caffe latte[206], который не был даже горячим, и съел кусок сухого хлеба. Боги присмотрели за завтраком плохо. Absit omen[207].

«Вот момент для того, чтобы выказать себя суровым реалистом и практиком, — подумал про себя Тони, — начнем с самого низменного вопроса».

— Официант!

— Синьоре!

— Когда открывается банк?

— В девять часов, синьоре.

— Спасибо.

Странно: чем меньше дела, тем дольше тянется время. Тони дождался момента, когда официант перестал следить за ним уголком глаза, и пересчитал деньги. Почти две тысячи лир и семьдесят два фунта в аккредитиве. Пошарив в своем мешке, он нашел блокнот и конверты и написал в тот банк, где у него был счет, чтобы ему прислали еще аккредитив с оплатой на Эе. Быть может, Ката подурнела, но как Ката может подурнеть? Что он за пародия на влюбленного! Или навсегда прикреплена к своим младенцам, тогда ему надо выдумать что-нибудь, чтобы избавить ее от бедности. Если же таких ужасных случайностей не произошло, ну, тогда найдется кое-что, что, может, захочется сделать. Как удачно, что он оставил на своем текущем счете эти четыре сотни фунтов и почти годовой доход, хотя в банке Тони упрашивали вложить часть денег в военный заем. У Тони было только одно финансовое правило — никогда не делать того, что советуют в банке. Он сразу решил разделить деньги на три части и распределить вложения между банками Франции, Голландии и Швейцарии.

Что дальше? Очевидно, ничего нельзя решить, пока он не увидит Кату. Лучше встретиться с ней во время прогулки, чем в отеле, — и почему ему не пришло в голову дать ей телеграмму о приезде, вместо того чтобы неожиданно выскакивать перед ней, как черт из коробочки?

Впрочем, по дороге между Римом и Неаполем у него для этого не было времени, а о беспроволочном телеграфе на пароходе он забыл. Всегда забываешь об этих старомодных приспособлениях! Тони увидел, что было без десяти девять, поэтому он заплатил по счету, поморщившись от чрезмерных цен, подошел к экипажу, владелец которого крепко спал на козлах, являя собой бессознательное чудо равновесия, и велел ему ехать на площадь нижней деревни, с любопытством отметив, что тариф платы за проезд крепко привинчен внутри фиакра, — очевидно, хотят сделать извозчиков честными и снаружи!..

Когда он вернулся, Ката стояла у стола, распутывая длинные нитки на букетиках цветов.

— Как они очаровательно украсили стол, — воскликнула она, глядя на Тони счастливыми глазами. — Это ты выдумал?

— Отчасти. Но украшение стола всецело принадлежит Мамме. Она — милочка. Если ты меня бросишь, Ката, я убегу с ней.

— Тогда Баббо застрелит тебя из-за дерева. Тут близко до Сицилии; у них до сих пор существует вендетта[212]. О бедные цветы, как их ужасно крепко свивали. Они не могут дышать. Это вызывает у меня такое ощущение, как будто большая змея обвилась вокруг моей груди.

— Это неоклассический дух, — объяснил Тони. — Все везде аккуратно, и крепко, и приведено в порядок, и никаких глупостей насчет природы.

— Вот так! — сказала Ката, встряхивая наконец освобожденные цветы. — Теперь они стали счастливее. Тебе нравятся эти маленькие дикие цикламены, Тони?

— Очень. У одного английского поэта сказано, что они похожи на уши борзой собаки. А мне они напоминают скорее девушек со склоненными головами, быстро бегущих против ветра.

Он отошел назад, чтобы взглянуть на двор и убедиться, что никто не идет, и затем вернулся к загородке из толстого зеленого тростника. Ката деловито распутывала нитки и освобождала цветы, трогая их концами своих нежных пальцев, как будто цветы и в самом деле были живыми. Тони заметил, что она переменила платье и надела коралловое ожерельице, придав и тому и другому какое-то индивидуальное отличие. Возясь с цветами, она тихонько напевала, бессознательно, как это делают счастливые люди. Однако как горька, должно быть, была ее жизнь и какою давнею была эта горечь, если даже в счастье ее лицо сохраняет это выражение трагической скорби! Тони подумал, что, без сомнения, и у него самого иногда бывает довольно мрачный вид. И все же как мало просили они у своих собратьев — только чтобы их оставили в покое вдвоем.

— Ката!

Она посмотрела на него вопросительно, когда он подошел к ней и взял ее за руки.

— Подумала ли ты, Ката, что мы одни вдвоем на Эе и что солнце сияет?

— Я почти ни о чем другом не думала, пока подымалась наверх и пока перебирала эти цветы.

— И что ничто не сможет разлучить нас?

Ката не ответила, и Тони увидел, как в ее глазах вспыхнул тревожный страх, который он заметил раньше. Ее так изранила жизнь, что она не смела и мечтать о счастье. Тони наклонился и поцеловал ее, потому что он этого хотел и потому что, казалось, не было слов для обещаний, которые он жаждал дать. «Влюбленный — самый целомудренный из всех мужчин, — подумал Тони, — ему нужна только одна женщина».

Они оторвались друг от друга, услышав прихрамывающее шлепанье Маммы по мощеной дорожке, и поспешно сели за стол, улыбаясь друг другу.

Этот завтрак показался Тони самым замечательным из всех завтраков в его жизни. В этом повинны были не пища и вино, хотя Баббо умело поддержал богов, волшебством вызвав к жизни салат из омаров и перепелок, зеленый горошек и смешной калабрийский сырок в форме груши, сделанный из буйволиного молока и прокопченный. Не было повинно в этом даже и небо над тихим садом, ни запах лимонов и роз. Все дело было в жизни, воспринимаемой через Кату. Тони вспомнил шартрские изображения мужчины и женщины, усевшихся, чтобы есть вместе, и как он почувствовал в этой группе что-то величественное и священное. В то же время он удивлялся волнам различных чувств, которые перекатывались через него. В глубине души он чувствовал глубокий мир и уверенность; и вместе с тем вот сейчас веселился и смеялся, а в следующий момент принужден был глотнуть вина, чтобы отделаться от комка в горле.

И не раз он видел слезы в глазах Каты, даже когда она улыбалась. Все же это было такое хрупкое счастье; оно могло только на минуту заставить забыть страдания прошлого и так страшилось довериться будущему.

Ката спустила рубашку до талии, и Тони нежно водил щекой по ее рукам и бокам и по очереди целовал ее груди, когда раздался резкий стук в дверь. Их ослабевшие тела напряглись от испуга, и Тони прошептал:

— Что это?

— Мой завтрак. Я велела принести его в семь, и чтобы в семь десять приехал извозчик.

— Подойди к двери и прими завтрак, и вели сразу же отнести мой ко мне в комнату.

Ката торопливо натянула желтый джемпер, лежавший на постели, и пошла к двери. Он услышал, как она сказала девушке что-то и ответ: «Да, да, синьорина, это ваш», и затем Ката распорядилась относительно его завтрака.

— Посмотри, что они мне прислали! — сказала Ката восхищенно, когда закрылась дверь. — Настоящие булочки и мед, и фрукты, и масса молока. Как мило с их стороны! Наверное, это прощальный подарок, потому что они думали, что я уезжаю.

Ставя на стол большой поднос, Ката взглянула на Тони и встретила его улыбку.

— Ах! — воскликнула она. — Теперь я знаю. Это ты подумал об этом.

— Вероятно, надо было так сделать, чтобы ты поверила им, но я настолько тороплюсь понравиться тебе, что хочу получить сразу все, что мне надлежит. Действительно, я это заказал. И, Ката, как только девушка уйдет, принеси все с собой, и мы вместе позавтракаем у меня на террасе. Нам нечего торопиться, а телеграммы могут пойти позже.

— Отлично. Но иди скорее. Она через минуту вернется.

Тони закрыл за собой дверь, а затем открыл ее снова и просунул голову:

— Ката!

— Что такое?

— Я хотел бы, чтобы в этой комнате было длинное зеркало до полу.

— Зачем это?

— Чтобы ты могла видеть себя в своем желтом джемпере и голубых штанишках. Это очаровательно!

Снова быстро закрывая дверь, он услышал, как Ката засмеялась, и ее смех прозвучал вступлением к счастью.

Они быстро прошли через двор, желая избежать встречи с Маммой и Баббо, в которых (хотя те и бывали очень милы по временам) Тони и Ката сейчас не очень нуждались. Апрельское солнце уже припекало, и когда они вышли на деревенскую улицу, Ката раскрыла свой новый зонтик.

— Взять мне твой мешок? — спросил Тони, увидев, что Ката несет свой полотняный мешочек для завтрака, аккуратно застегнутый булавкой.

— Нет. Это входит в новый сюрприз, хотя я боюсь, что ты скоро его разгадаешь.

— Ты не натрешь себе пяток без чулок?

— Ты слишком сообразителен, Тони! Первая часть этого сюрприза — раздобыть туфли на веревочной подошве, и я собираюсь купить их нам обоим.

— А что будет со старыми туфлями?

— Оставим их в лавке, глупышка, и заберем их потом. На этот раз ты не оказался сообразительным.

— Я подыгрываю тебе.

— Ты лжешь мне в первый раз за сегодняшний день, Тони.

— О, не обижайте меня, — захныкал Тони, — как вы можете так обращаться с бедной девушкой?

Они купили туфли на веревочной подошве и переобулись там же, в маленькой лавчонке, с неизменным портретом короля, поглядывавшего на портрет «Дуче». У короля было такое выражение, будто он только что попробовал что-то очень гадкое, а лицо дуче выражало чувства человека, на которого во время исполнения им его общественных обязанностей начала оказывать свое действие принятая им касторка, и уже ничего нельзя было поделать!

— Красивый у вас в Австрии президент, Ката? — спросил Тони, когда Ката вывела его из деревни.

— Нет, мой дорогой. А в чем дело?

— О, ничего, — я только что мысленно снимал шляпу перед королем Георгом.

— Это, должно быть, забавно. У тебя мысленная шляпа?

— Ты заметила, что я болтаю глупости? Конечно, но уверяю тебя, Ката, милая, это самая слабая острота, какую когда-либо сочиняли. Такая слабая, что единственно возможное оправдание для нее в том, что влюбленность сделала меня слабоумным.

— Это не комплимент — говорить, что ты из-за меня делаешься слабоумным.

— Смотри! — воскликнул Тони. — Вот ящерица! Ты когда-нибудь в жизни поймала хоть одну ящерицу, Ката?

— Нет, ни разу. Мне было бы страшно и дотронуться до нее. Если бы она стала извиваться, я бы завизжала.

— Их ужасно трудно ловить, — сказал Тони весьма торжественно. — Голыми руками то есть, и если ловить честно. Нельзя их давить. Я еще никогда не мог их поймать. Вот! Видишь? Она убежала опять.

— А ты лежи тихонько несколько часов, пока какая-нибудь ящерица сама не прибежит к тебе в руку, — сказала Ката, смеясь. — Какой ты глупый, Тони! И ты не догадался еще, куда мы идем?

— Я догадался, когда ты сказала — «туфли на веревочной подошве». Мы идем к маленькому заливчику, где мы купались когда-то, — не так ли?

Ката кивнула головой.

— Ну, теперь давай мне мешок. Дорожка очень неровная и крутая.

— Нет, я сама понесу его, а ты можешь взять мой зонтик, когда мы дойдем до самого трудного места.

Они прошли через открытый лужок, заросший ракитником, цитусом и индийскими фигами, спустились вниз по крутой тропинке и, держась за руки, молча остановились у края прозрачной воды.

— За одно мы должны быть благодарны судьбе, — сказал Тони наконец, чувствуя, что он должен говорить беспечно, или клубок снова подкатит ему к горлу, — за тот счастливый факт, что деловые люди еще не открыли этот крохотный уголок. Если бы они обнаружили здесь возможность сделать деньги, они взорвали бы скалу и превратили заливчик в Плавательный Бассейн Хоровода Поразительных Красавиц и построили бы казино, затем по ночам устраивали бы цветные фонтаны.

— О, не надо, не надо, Тони! Пожалуйста, прекрати. Я не могу этого выносить. Я убью всякого, кто захочет испортить это место. В этот свой приезд я спускалась сюда каждый день. Я не была здесь только вчера.

— Что ты делала здесь?

— Садилась и думала, и думала, и вспоминала тебя, и немножко плакала, и жалела, что не умерла в тот день, когда мы вместе покидали Эю, — но теперь я рада, что этого не случилось.

— Я тоже приходил сюда в 1919 году, — сказал Тони задумчиво. — Был осенний день, теплый, но меланхоличный.

— И что ты сделал?

— Вспомнил все так ясно, что увидел твое белое тело в прозрачной воде, и так желал тебя, как будто вся моя плоть разрывалась. Потом мне захотелось плакать, потом я сорвал несколько цветов и бросил их в воду на память о тебе, попрощался с этим местом и ушел. Я тогда никак не думал, что буду снова стоять здесь, а еще меньше — что это будет с тобой, с новой, еще более чудесной Катой.

— Я была тогда очень развязна и старалась соблазнить тебя, Тони? Я почти краснею, когда вспоминаю, как бегала за тобой.

— Да, ты была соблазнительна, но не развязна. Кажется, я был уже очень, очень влюблен в тебя, хотя в сравнении с теперешним океаном даже это только лужица.

— Ты был тогда такой ласковый и нежный. Тебе приходилось очень сдерживаться, чтобы вести себя так мило?

— Моя дорогая, я готов был яррростно повалить тебя на камни и гнусным обррразом обесчестить тебя!

— Ты этого не сделал. Ты был робкий.

— И неуклюжий. Я знаю. Но ты не настаивай на этом слишком, а то мне станет стыдно за того неловкого мальчика.

— Ты вовсе не был неуклюж, и мне нравилась твоя робость, хотя я тогда не знала, не понимала, насколько она очаровательна. А что касается стыда, — прибавила она, начиная раздеваться, — ты знаешь, ведь сегодня ты заставил меня потерять всякий стыд, так что тебе придется поступать по моему примеру.

— Как чудесно, что мы снова можем купаться здесь, — сказал Тони, тоже начиная раздеваться. — Как ты думаешь, вода холодная?

— Не холоднее, чем была тогда, а нам она показалась теплой.

Она скинула с себя белье и стояла перед Тони, улыбаясь немного застенчиво, несмотря на свое хвастовство бесстыдством.

— Я тебе так же нравлюсь, как та девушка, которая соблазнила тебя раздеться и выкупаться здесь когда-то?

— Она была красива, но она была девочкой. Ты женщина и стала гораздо красивее. Ты так хорошо сложена.

— Никаких критических замечаний?

— Нет. Только ты чуточку худа, Ката.

— Я не хочу жиреть, — сказала Ката. — Ведь было бы ужасно, если бы у меня был тевтонский вид и я ходила бы вперевалку?

— С тобой этого не будет, — уверил он ее. — Так ходят только блондинки. Ты брюнетка. Наверное, твоя бабушка флиртовала с итальянцем, а твоя прабабушка с французом.

— Ты так думаешь? — спросила Ката, заинтересовавшись. — Мне никогда не хотелось быть настоящей тевтонкой, и я была бы в восторге, если бы оказалось, что я дитя незаконной любви и происхожу от внебрачных отпрысков, но боюсь, что я безнадежно законнорожденная. Моя мать была хорошей женщиной, не то, что ее дочь.

— О, ничего нельзя сказать с уверенностью, — сказал Тони подбадривающе. — Даже самые плохие из нас иногда срываются. Полчаса полнейшей слабости — и вот вам Ката! Дай-ка пощупаю твой затылок.

— Зачем? — спросила Ката, нагибаясь вперед.

— Я хочу знать, ты долихоцефал или брахицефал. Это чрезвычайно важно. — Тони убрал руку и потрогал собственный затылок.

— О, потрогай еще так мою голову, — сказала Ката. — Это восхитительно. Почему это важно, я… как это слово?

— Ах ты, чувственный поросенок, — сказал Тони, лаская ее затылок кончиками пальцев. — Это наука, но слова означают только длинно- и круглоголовых. Но если ты долихоцефал, то не выходи замуж за брахицефала.

— Почему бы нет? Ох, как приятно! Какое значение имеет форма головы?

— Она имеет значение потому, что долихоцефалы всегда убивают брахицефалов, и наоборот, так что если мы разные, то мы всегда будем стараться убить друг друга.

— Что за ерунда! У тебя устанут пальцы, дорогой. Пока достаточно, но ты еще не раз будешь так делать. Я говорю так, как, по общему мнению, всегда говорят женщины? Но кто мы — долихоцефалы или брахицефалы?

— Ну, если говорить строго научно, — сказал Тони важно, — я думаю, мы и не то и не другое. Мы оба, кажется, серединка на половинку. Должно быть, мы принадлежим к особой расе, все остальные представители которой уже вымерли.

— Как чудесно! Так что мы не убьем друг друга?

— Вероятно, нет, разве что твоя голова сплющится, а моя раздуется. Но лучше нам держать это про себя, а то нас могут отравить, чтобы узнать, отчего мы выжили. Все это, конечно, в интересах науки.

Тони опустился в воду.

— Холодная? — спросила Ката, стоя на краю берега и протягивая к нему руки.

— Холодноватая, — сказал Тони и вздрогнул от радости, потому что ее горячие груди прижались к его щеке, когда он снимал ее с берега.

— О, да она совсем теплая, — воскликнула Ката, плеснула ему в лицо водой, а затем поцелуями осушила его глаза.

— Это для того, чтобы ты не думала, что она очень теплая, и не разочаровалась бы.

Они доплыли до конца залива, чтобы посмотреть, нет ли где лодок, и затем медленно отправились обратно. Тони стоял почти по грудь в прозрачной воде, а Ката плыла к нему.

— Ах, — сказала она, опуская ноги и становясь, — в прошлый раз я стояла, а ты подплывал ко мне. Это был наш первый настоящий поцелуй.

Тони взял ее за руки и осторожно потянул к себе по воде, пока ее прохладное влажное тело не прикоснулось к нему, и тогда поцеловал ее. Но на этот раз, хотя Ката стояла, как тогда, Тони вспомнил о своем добровольном обязательстве и не обнял ее (как в тот раз).

— Какой ты красивый, — сказала она, — у тебя широкая грудь, сильные ребра и бока гладкие, как чудесный полированный металл. Как хорошо быть любимой красивым мужчиной, Тони.

Затем она сплела свои пальцы с его пальцами и немножко отклонилась к воде, говоря:

— Тот поцелуй в воде решил всю мою жизнь, Тони. До тех пор я считала тебя прелестным и привлекательным, и мне казалось, что я влюблена в тебя, как я тебе сказала, когда ты поцеловал меня первый раз в моем уголке. Ты помнишь? Мы должны снова пойти туда. Но только когда ты поцеловал меня здесь, я поняла, что действительно влюблена в тебя. Это было что-то новое и неописуемое. Я томилась по тебе, и вот почему я не могла удержаться, чтобы не обнять тебя. И тогда я почувствовала, что готова промучиться миллион лет в аду за счастье быть твоей любовницей. Ты догадывался об этом?

— Отчасти, но не обо всем. Я был молод, Ката, и поглощен своими собственными восторгами оттого, что касался тебя, и переживаниями своей любви. Я только надеялся, что ты чувствуешь то же, что и я.

— Помоги мне вылезти на берег, Тони, милый. А то мы замерзнем. Таинственный мешочек заключает в себе два очень маленьких полотенца, но это лучше, чем ничего. Вытирайся скорее.

Пока они лежали на солнцепеке и потом одевались, Тони рассказал Кате об Эвелин, о том, как много значило для него воспоминание об ее прикосновениях, и закончил рассказом об их встрече в Лондоне.

— Она красива? — спросила Ката.

— Она была красива двадцать лет тому назад.

— Ты когда-нибудь сожалеешь о ней?

— Сожалею о ней? — спросил Тони в удивлении. — Зачем? Ведь я как будто собирал букет весенних цветов и сам знал, что они завянут. Ты ревнуешь, Ката?

— Я завидую ей, и я ей благодарна. В ней было, должно быть, что-то чудесное, если она так сумела разбудить в тебе чувство прикосновения.

— В ней оно было, это чудесное, но разве могла бы она разбудить во мне что-либо, если бы его не было во мне раньше? Тогда я считал ее чудесной, а когда я увидел ее в последний раз, то пришел в ужас. Она напомнила мне Венеру из Капуи, ты знаешь, ту самую прекрасную, которую так грубо изувечил какой-то варвар. Всегда ли женщина превращается в то, чего от нее хотят мужчины?

— Боюсь, что почти всегда!

— Боже мой! — сказал Тони. — Какая ответственность. Ты думаешь, я тебя испорчу, Ката?

— Разве что излишней добротой, мой милый.

Подымаясь на холм, Ката начала собирать полевые цветы, а Тони перочинным ножом срезал те побеги ракитника, которые она ему указывала. Они медленно брели, болтая и собирая цветы, пока каждый не набрал по большому букету. И Тони сказал улыбаясь:

— Из этих цветов ты готовишь новый сюрприз, Ката?

— Нет! Я хочу, чтобы они стояли в наших комнатах! Мне надо попросить у Маммы вазы или стаканы. Ты не должен предвосхищать сюрпризы, Тони. Но имей в виду, эти цветы не для того, чтобы разбрасывать их на моей или твоей постели.

— Рад этому, — ответил Тони, вздыхая. — Быть может, разбрасывать цветы и очень красиво, но цветы ведь холодные. Они раздавливаются, и они липкие, почти как патока. И стыдно их губить. Для этого годились бы только одушевленные цветы, выращенные для Идалийской Венеры. Да и то если она была бы легкая как воздух.

— Ты веришь в богов и богинь, Тони? Ты всегда о них говоришь.

— Верю ли? А ты веришь в любовь, и в солнце, и в луну, и в землю, и в залив, где мы купались?

— Ну конечно, но разве это то же самое, что верить в них как в богов?

— Да, если ты веришь в них как следует быть. Понимаешь ли ты, что я подразумеваю, когда говорю, что для меня бог или боги или абсолютная дальность есть нечто физическое, лишенное каких бы то ни было духовных, социальных, национальных или абстрактных признаков?

— Думаю, что понимаю, — сказала Ката, соображая, — или, вернее, я чувствую это. Ты хочешь сказать, что бог — это не абстрактные определения и не абстрактные идеи, а таинственная жизнь, заключенная в явлениях?

— Да, да — воскликнул Тони с увлечением, — это то самое. О Ката, ты все понимаешь! Этот материальный бог заставляет любить и почитать видимые вещи и не желать их разрушения. Когда ты пришла в такой ужас от мысли, что ради барышей могут погубить наш заливчик, — этим самым ты засвидетельствовала свое почтение маленькому богу, который является таинственным хранителем физической жизни этих мест. Каждый цветок — это крохотная, крохотная богиня. То, о чем я говорю, люди называют существом, сущностью или даже красотой явлений, — хотя имеются и безобразные, страшные боги, например Война. Все это не есть абстракция, нет, это нечто живое. Пусть эта скрытая жизнь и не будет такой сконцентрированной, такой сознательной, как та жизнь, которою живем мы, люди. Если так, то почему бы нам тогда не усматривать божественной природы в существе вещей, в их могуществе, в их жизни?

— Да, да, — сказала Ката. — Ты совершенно прав, Тони, ты открыл в вещах жизнь, потому что ты вступил с ними в самое близкое соприкосновение, принудил их срастись с тобой. Ты открываешь мне дверь, через которую можно войти в широкий мир. Я сама понимала, что он там, но я войти боялась! У меня глупые опасения, что я «не просвещенная», а «просвещение», по-видимому, и означает убежденность в том, что мир скучен и что в нем нет богов. Но я терпеть не могу всех этих кровоточащих Христов и плачущих Мадонн.

— Вот до чего доводит культ отвлеченной духовности, — сказал Тони. — В конце концов люди начинают поклоняться страданию, несчастью, гибели и даже болезням. Это обратная сторона той нездоровой духовности, о которой я говорил.

— Что мне особенно нравится, — продолжала Ката, развивая собственную мысль, — это что не нужно думать о земле как о большой кочке, вроде громадного неодушевленного рождественского пудинга, плавающего в соусе. Ведь это совсем не похоже на истину. Бог земли снова жив для меня, как в моем детстве. Тони, ты наполнил для меня мир богами и богинями!

— Ведь это самое утверждали и некоторые поэты твоей родины.

— О мой милый, — сказала Ката, посылая ему воздушный поцелуй, — ты мне милее, гораздо милее, чем Гете.

В этот вечер их позабавили и развлекли крестьяне, собравшиеся большой группой для того, чтобы пообедать во дворе гостиницы. Эти крестьяне становились все веселее и шумнее по мере того, как росло количество пустых бутылок. У одного была гитара, и он начал петь неаполитанские песенки. Разумеется, здесь были исполнены неизбежные «Santa-Lucia», «О Mari!» и «О Sole mio».

— Верно, у меня плохой вкус, Ката? — спросил Тони. — Ты знаешь, мне, пожалуй, нравятся эти песни, особенно «О Sole mio». Они не были бы очень уместны в Лондоне в туманный ноябрьский день, но здесь они приходятся кстати. И мне нравятся эти синкопы — это умение возбуждать внимание. Интересно, почему они веселятся сегодня? Сегодня не воскресенье.

— Кажется, это свадьба. Ты не хочешь этого и знать, но в прошлое воскресенье была Пасха.

— Тебе только кажется, что они играют свадьбу. «Макбет в своих суждениях нетверд». Что же касается светлого воскресенья, gnadiges Fraulein, разрешите мне указать, что я присутствовал на мессе в Латеранской церкви, а эта церковь — мать всех церквей в христианском мире.

— Как это они тебя впустили и как это краеугольный камень чудесным образом не свалился на твою голову, не повредив арки. Ты любишь ходить по церквам, Тони?

— Очень люблю, когда это на юге и когда церковь не протестантская. По-моему, у Рима слишком северный характер и Рим лишен непосредственности. Меня интересуют места, где до сих пор под христианскими названиями сохранились очень старые религии. Я не знаю наверное, что такое парижская Мадонна, скорее всего — что-то среднее между солдатской marraine и сентиментальной монашенкой. Но здесь на юге и в Сицилии она Великая Мать, она Венера-Прародительница, она Артемида, она Гера. Люди Средиземноморья должны иметь богинь, и они предпочитают древних, не препираясь об именах. Византийские теологи пытались скрутить их всех в одно имя — Айя София. Они создали какую-то обесцвеченную Афину, но крестьяне не признали ее. Ведь в воскресенье девушки в Кротоне процессией идут в церковь на мыс, совсем как тысячу лет тому назад девушки ходили к храму Геры, который там стоял. И по всей Сицилии до сих пор живы самые прелестные верования и церемонии.

— Мы поедем туда когда-нибудь вместе, Тони?

— Конечно, мы можем отправиться туда хоть завтра, если ты хочешь.

— Ах нет, не теперь. Я хочу теперь пожить здесь. Но когда-нибудь позже мы поедем. Я с 1914 года нигде не была, кроме Эи, и чувствую себя ужасно невежественной горожанкой.

Шум за столом крестьян сделался до того сильным, что Тони и Кате почти приходилось кричать друг другу.

— Пойдем наверх и посидим на твоей террасе, — сказала Ката. — Там их не будет слышно. Мамма забыла о нашем кофе, но я и не хочу его. Тебе принести?

— Нет, спасибо.

Они поднялись наверх, и Тони притащил на террасу два стула. Ночь была удивительно тихая, прохладная после солнечного дня, но не холодная и не сырая. Вечерний туман поднялся с горы, и ее темный край остро вырисовывался на безлунном небе с мириадами роящихся звезд и мягким, сияющим шарфом Млечного Пути. Звезды не были яркими, не мигали, как на светлом северном небе, а горели тихо, крупнее и ближе. Изредка от веселой компании с той стороны дома долетал слабый раскат смеха… Собака лаяла вдали, звук мандолины и голос поющего человека приплывали через улицу, и затем водворялось молчание. Церковные часы поразительно громко отбили четыре четверти и девять; эхо долгое время отдавалось все тише и тише, пока все волны звуков снова не замерли.

Ката и Тони сидели без слов, да в словах и не было надобности. Хотя у обоих, конечно, мысли были разные, но они знали, что их ощущения одинаковы, что Кату не раздражают тишина и мрак, которыми и Тони наслаждался, и что звуки колокола волнуют его, как и ее. От средиземноморских богинь мечтания Тони естественно перешли к Сан-Джузеппе и Сан-Калогеро — человеко-богам Сицилии; Сан-Джузеппе — нечто вроде крестьянского Зевса, а Калогеро немногим отличался от Диониса. В те дни, которые Тони провел в краю бесплодного монотеизма ислама, как ему не хватало этого ощущения, что кругом присутствуют боги! Он предпочитал созерцать идолов, которые все время напоминали народу о том, что вещи материального мира священны. Он предпочитал этих идолов ковчегу, столь же пустому, как сейф, наполненный бумажными деньгами, — ящик Джоанны Саузкотт[233].

Здесь его мечтания раздваивались. Был путь, который вел к тайне Я и не Я, к тайне его тождества с Катой и его отличий от нее. Другой же путь шел к заблуждениям аскетизма, состоявшим в том, что женщина есть зло, что следует насильно подавлять плоть; по мере того, как чувства его сливались с молчанием, ширились и готовы были захватить все небо над ним, по мере этого он убеждался, что эти два вопроса находятся в смутной связи друг с другом, — но он не испытывал желания проследить эту связь. Он с возмущением думал о грязных монахах, внушавших людям мысль, что женщины — это мешок с навозом. Эти скоты сами были мешком с навозом. Разве нечисты недра моей возлюбленной, разве чрево ее не гнездо ароматов? Удивительно, что Ката могла стать матерью, удивительно, что впервые в его жизни вся его плоть томилась при мысли о живом существе, которое могло бы появиться на свет от их любви, — живое это существо было бы тем же самым, что и они, и отличалось бы от них в то же время.

Ката пошевелилась в темноте и взяла его руку. Тони подумал: неужели она могла угадать, о чем он размышлял, или она инстинктивно почувствовала, что он взволнован? Он говорил себе: «Да, может быть, когда-нибудь, — но не сейчас — не скоро — конечно, нет, пока я не буду знать, что она испытывает то же самое».

Часы пробили половину, и голос Каты произнес, слегка вздрогнув:

— Дай мне папиросу, Тони.

Протягивая ей зажженную спичку, которая была как костер после долгого мрака, он с огорчением увидел, что Ката тихо плачет. Спичка догорела, темнота еще больше сгустилась, и Тони сказал:

— Ты несчастна, Ката? У тебя грустные мысли?

— Я плакала, потому что я счастлива, таковы женщины — всегда льют слезы о чем-нибудь, и я думала, что если бы чудо не следовало за чудом, то я сидела бы сейчас в вагоне третьего класса, выезжавшем из Неаполя, и плакала бы навзрыд. И, так как я сентиментальна, мне взгрустнулось при мысли об этой одинокой женщине, которой там нет, и обо всех одиноких женщинах, и мне захотелось утешить их. И я еще не привыкла чувствовать себя покойной и уверенной в моем счастье. Ты не обращай внимания, если я буду иногда печалиться о прошлом, Тони. И дай мне срок, чтобы привыкнуть жить в свете твоего солнца, после того, как я так долго пробыла во мраке.

Тони не знал, что ответить на это, и это было ему больно. Он сказал как мог беспечнее:

— Я даю тебе столько времени, сколько ты хочешь, моя Ката. Чувствуй себя свободной. Полушутя мы уговорились, что власть будет в твоих руках все то время, которое мы проводим вместе. Продлим твою диктатуру. Я сам чувствую, что проснуться для новой жизни — это так же больно, как и умереть для старой. Живи потихоньку, оставайся одна, когда ты хочешь. Я не буду торопить тебя, только будь откровенна. О многом я могу догадаться, многое я могу сделать или не сделать по инстинкту, но остается еще многое, о чем ты должна предупреждать меня. Если тебе нужна передышка, если ты хочешь поставить между нами какие-нибудь преграды, скажи мне — и не будь несправедлива ко мне; не думай, что я тщеславный дурак, способный обидеться. Я знаю то, что знаю.

— Что ты знаешь?

— Что мы не могли бы теперь расстаться, даже если бы хотели этого, поэтому мы пойдем дальше вместе.

— Я не думала о расставании сейчас, Тони. И все-таки только сегодня утром, только пятнадцать часов тому назад я была в таком отчаянии, в таком отчаянии, что… о, ты все понимаешь, я могу и не рассказывать об этом.

— Неужели это было только сегодня утром! — воскликнул Тони. — И всего только один день прошел? Впредь время я буду исчислять переживаниями, а не часами, не по четвертому измерению. У счастливых народов нет истории! Но у счастливых людей она есть. Ведь если бы я умел, я бы написал целую книгу об этом нашем дне.

Ката помолчала, и он видел, как в темноте разгорался и потухал огонек ее папиросы. Наконец она сказала просто и весело:

— Мы рано встали, мой дорогой, и мы прожили целую жизнь за этот день. Если ты не устал, то я устала. Я должна лечь.

— Хоть сейчас, если хочешь, — ответил Тони, вставая.

— Не зажигай света, мне и так видно.

В темноте она нашла его руку и, держа ее, сказала так же просто и нежно:

— Будет еще сюрприз, Тони. Вчера вечером я не впустила тебя в мою комнату, но сегодня я приду в твою, если я нужна тебе.

Вместо ответа Тони поцеловал ее, а затем она прошептала:

— Я войду храбро, не стучась, когда часы пробьют десять.

Когда она ушла, Тони включил свет, показавшийся ему совершенно ослепительным. Он получше закутал лампу своей пижамой, чтобы был полумрак, затем умылся и переоделся на ночь и задвинул ставни. Он лежал под прохладными простынями, поджидая Кату. Ката сказала правду, они устали. И он уже начал дремать, когда услышал, что дверь открылась, и увидел, как Ката вошла и закрыла ее на ключ. Она подошла к постели и осторожно поцеловала его, затем сбросила халат — «нужно купить ей халат получше, — подумал Тони, — и туфли» — и села на постель рядом с ним.

— Ты не ляжешь? — спросил он, откинув простыни. — Ты замерзнешь.

— Я лягу сию минуту, — ответила Ката и взяла его за руки. — Тони, если какая-нибудь женщина была когда-либо безумно, без оглядки влюблена в мужчину, то это я влюблена в тебя. Сегодня вечером я влюблена в тебя больше, чем это было утром, — хотя, видит Бог, я тебя и тогда любила, — и это потому, что ты так деликатно отнесся ко всему больному во мне. Но…

— Что же? Скажи мне!

— Будет ли это несправедливым по отношению к тебе, нехорошо и неженственно с моей стороны, если бы я только лежала в твоих объятиях и мы спали бы вместе?

— Так легко делать только то, что хочешь ты, и ничего больше; мне кажется даже, что ничего иного и не нужно. О боже, разве этого мало — держать тебя в своих объятиях после всех этих загубленных лет?

Дней через десять после своего приезда на Эю Тони увидел на подносе рядом со своим завтраком пакет с письмами, пересланными ему из Мадрида.

— Они не стоят внимания, — сказал он Кате. — Одно дружеское письмо от человека, которого зовут Уотертон и который мне нравится, хотя мы никогда не были близки. Глупые письма от других. Моему банкиру нужна моя подпись. И это все. Кроме вот этого.

И он показал ей нераспечатанное письмо.

— Это что такое?

— Письмо от Маргарет.

— Я думаю, тебе надо прочесть его, — сказала Ката спокойно.

— Я считаю, что надо, но очень боюсь. Я очень боюсь камней, которые люди так любят швырять в сад Гесперид. Ну, раз, два, три.

Он быстро пробежал письмо, а Ката с беспокойством следила за его лицом.

— Но это необыкновенно, — воскликнул он.

— Что такое?

— Подожди чуточку, я должен прочесть еще раз внимательно. — Он вернулся к началу и прочел письмо наново. — Должно быть, что-нибудь случилось. Она, наверное, в кого-нибудь влюбилась.

— Почему? Можно мне знать, что она пишет?

— Она пишет, что ее родственники называют меня самым отъявленным жуликом и негодяем, но на самом деле очень рады от меня отделаться и вследствие этого увеличили ей содержание. Она пишет, что сама она уже не считает меня ни жуликом, ни негодяем, — ей кажется, что я похож на какой-то персонаж в одной пьесе, название которой она не может припомнить. Она заказывает специальное «разводное» приданое, и собирается нанять самого модного адвоката в Лондоне, и спрашивает меня, не пришлю ли я ей какие-нибудь убедительные доказательства измены. Тут написано еще много другого в этом же роде, но кончается все заявлением, что мы будем счастливее, если разойдемся. Она приписала еще, что отказывается брать от меня деньги. Это те деньги, которые я заработал, трудясь в винограднике Навуфея[234]. Впрочем, прочти сама.

Ката прочла письмо и сказала:

— Тони, по-видимому, она странная девушка. Она на самом деле такая?

— Ничуть. Это стиль ее вечеринок с коктейлями — совершенно наигранный.

— Мне все это кажется таким пустым. Наверное, я не могла бы так писать человеку, которого я когда-то любила, даже если бы между нами все было уже кончено.

— Этот жаргон принят в их обществе. Предполагается, что под маской беспечности бушуют дикие страсти. У вас разбито сердце, а вы шутите, орел раздирает вашу печенку, а вы улыбаетесь, сходя с ума от любви, вы сыплете остротами. Я сам не верю этому, думаю, что здесь только и есть, что лежит на поверхности, а нет ничего глубокого. Мне нужно еще доказать, что они существуют, эти тайные глубокие страсти, прежде чем я поверю в них. Однако все это не важно. Самое важное, что она оказалась в конце концов порядочным человеком. Она поступает исключительно великодушно, если только не передумает.

— Ты примешь ее предложение?

— Ее предложение? Ах, ты говоришь об этом! Нет, пока не приму. Я буду откладывать деньги, которые должен ей платить, и когда процесс кончится, снова предложу их ей. Если она и тогда станет отказываться, я не вижу причины, почему бы мне не оставить деньги себе. Она богата, будет еще богаче и, вероятно, выйдет замуж за какого-нибудь весьма денежного молодого человека. Кроме того, деньги мне нужны для тебя.

— Тони, не совершай ради меня никаких неблагородных поступков. С нас хватит и того, что есть, — по-моему, мы ведем сейчас роскошный образ жизни. Пусть она берет эти деньги.

— Там будет видно. Во всяком случае я буду ее уговаривать. Ну, а теперь забудем все это. Да, еще одно обстоятельство.

— Что именно?

Тони помедлил и затем сказал:

— Английский закон о разводе — чрезвычайно странная вещь, особенно потому, что предполагается, будто он основан на логике. По английскому закону брак является контрактом. Но в противоположность всем другим контрактам закон не позволяет его аннулировать, когда обе стороны согласны на это и готовы объявить об этом публично. Это было бы слишком просто, и юристы потеряли бы тогда свои многотысячные гонорары. Закон требует, чтобы одна сторона была виновна, а другая невинна, обиженная осквернением супружеского ложа. Обиженный ходатайствует о том, что называется удовлетворением нарушенных супружеских прав, и суд постановляет, чтобы виновный моментально возвратился в постель своей половины. Тебе кажется это совсем диким?

— Немного странно, — сказала Ката, — Но ты же шутишь, не правда ли?

— Нет, это именно так и делается! Ну виновная сторона говорит — не пойду, и поэтому контракт нарушается, невинная сторона оказывается «брошенной» той и плачет как безумная — ей нужны деньги, чтобы залечить разбитое сердце. Но если виновной стороной является муж — а это обычно так, потому что сколько бы прелюбодеяний ни совершала жена, «приличествует», чтобы был виноват муж, — прелюбодеяние должно быть доказано. Теперь, весьма вероятно, что у виновного мужа есть кто-нибудь, на ком он хочет жениться и с кем он прелюбодействовал на самом деле. Но ее имя ни в каком случае не должно упоминаться — это «отнюдь не приличествует». Нет, надо нанять какую-нибудь даму, чтобы она провела с виновным мужем целую ночь в каком-нибудь отеле в Брайтоне, они сидят там и пьют виски с содой, беседуют о бегах и о прошлогодних пьесах и о том, как трудна жизнь. Это и есть «доказательства». Тогда развод разрешен, но совесть закона так чувствительна в вопросе о разъединении тех, кого сам Господь решил разлучить, что им дается еще шесть месяцев, — может быть, они снова захотят воссоединиться. Предполагается, что таинственное лицо, именуемое королевским проктором, все это время наблюдает за ними. Если он не хочет этого делать, или не находит в их жизни ничего пикантного, или решает держаться в стороне, тогда решение nisi[235] наконец вступает в силу. Далее, если виновной является жена, то злостный прелюбодей — ее возлюбленный или соответствующее лицо — должен оплатить мужу все убытки, — то, что он владел чужой женой, и считается убытком. Когда виновной стороной является муж, то он в течение своей жизни должен выплачивать своей экс-жене одну треть своего годового дохода. Таким образом, ни один англичанин не может иметь и не имел никогда больше трех жен.

— Таков закон? — спросила Ката в изумлении.

— Ты сама увидишь акт. Но я веду вот к чему: не думаешь ли ты, что роль брайтоновской дамы отвратительна?

— Думаю, что отвратительна.

— Я тоже, не будем говорить об этом.

— Но ведь ты рассказывал это с какой-то целью?

— О, ничего!

— Я догадываюсь. Ты думаешь, что нам не следует пользоваться подставным лицом, но просто сказать, что это мы сами и были?

— Я этого не говорю. Я хотел только спросить, что ты предпочитаешь.

— Тогда я предпочитаю быть виноватой вместе с тобой. Я встану рядом с тобой и скажу это судьям, хотя мне отвратительна мысль, что эти люди будут вмешиваться в нашу жизнь. Мне не стыдно, что я люблю тебя, я горжусь этим.

— О, тебе не нужно присутствовать на суде. Но ты позволяешь мне сделать все, что нужно для этого?

— Да.

— А теперь я не буду больше говорить об этом, пока не понадобится твоя подпись. Хочешь папиросу?

— Нет, спасибо. И Тони…

— Да?

— Обещай, что ты на мне не женишься.

— Боже мой, почему? Разве мы не женаты?

— По-настоящему — да. Но никаких этих законных безобразий. Это унизительно.

— О Ката, ты не сердишься на меня, что я завел об этом разговор? Ты не думаешь, что это было низко с моей стороны?

— Нет, нет, мой милый. Нужно было сказать об этом. Но это возмущает меня. Давай выйдем теперь, и пусть солнце очистит нас от всего этого.

— Вниз на пьяццу? — спросил Тони. Он был доволен, что вопрос решен, но не мог отделаться от чувства, что Ката права, считая все это унизительным. — Мне надо пойти в банк и…

— Больше никаких покупок, Тони.

— О, прошу тебя. Я только хотел купить несколько немецких книг, и новую тетрадь для рисования, и крохотный-крохотный халатик для Каты.

— Ты рисуешь пейзажи, Тони? А меня ты этому тоже научишь?

— Я попробую, но это значило бы учить тебя тому, чего я сам не умею делать. Мои рисунки совершенно любительские, но, поскольку я их никому не навязываю, то, по-моему, они безвредны. Я лучше понимаю вещи, когда рисую их, и рисунки напоминают мне о вещах, которые я видел и любил, — в этом для меня смысл рисования.

— Можно посмотреть их, Тони? Мне бы очень хотелось.

— Их никто до сих пор не видел, и, наверное, никто даже не знает об их существовании. Но ты должна их видеть. Ты единственная, кому я их покажу. Но я тебя предупреждаю, что это только грубые каракули для личного обихода.

Тони пошел в свою комнату и вернулся на террасу с шестью альбомами различной величины.

— Вот, — сказал он, — все, что у меня здесь есть. Остальные остались в Англии у меня в столе, но я их как-нибудь раздобуду.

— Что это за место? — спросила Ката, показывая на рисунок, изображающий реку с деревьями, старые дома и романскую церковь.

— Маленькая деревушка во Франции по имени Брутэн. Видишь, почти вся эта тетрадь заполнена там. Я все это рисовал как раз год тому назад.

— Это восхитительно. Поедем туда когда-нибудь, или ты не хочешь?

— Нет, мне будет только приятно поехать туда с тобой. Это был важный этап на извилистой дороге, которая меня привела к тебе.

— А это что такое? — спросила она, указывая на сложную и пышную лепную работу, зарисованную в другой тетради.

— Это часть бокового придела в церкви в Палермо. Мне пришлось оставить рисунок незаконченным, потому что появился сторож и сказал, что срисовывание оскорбительно для Бога. Он сказал это после того, как потряс своей кассой и получил несколько монет.

— А это?

— Это рисовано в Риме. Но довольно рассматривать эти старые тетради, Ката, давай выйдем.

— Отлично, — сказала Ката, наспех перелистывая их. — Но тебе, Тони, не нужно покупать новую тетрадь. В двух из них всего по нескольку рисунков.

— Нет, нужно! Мне нужна особая тетрадь для Каты. Я хочу изучить твое тело глазами, как я изучаю его прикосновением. Я хотел бы увидеть, как ты шьешь или читаешь совершенно раздетая. Я не говорю о позировании. Тебе не нужно сидеть неподвижно.

— С удовольствием. И я тоже заведу себе тетрадь. Нет, я проявлю расточительность и куплю две. Одну для Тони и одну для Эи. Есть места, которые я должна зарисовать.

Солнце пекло так сильно, что они никак не могли решиться выйти на берег из бассейна, расстаться с прозрачной водой, и в конце концов опоздали к обеду. Тони говорил, что они находятся тремя градусами южнее Неаполя, что солнце будет припекать все жарче до самого сентября, что на Эе задерживаются все африканские ветры и что, хотя вечерами будет прохладно и свежо, все же им придется проводить в доме больше, чем половину дня. И Ката с сожалением соглашалась с ним.

Во время обеда Тони был молчалив и, видимо, занят чем-то; Ката не делала попыток начать разговор. Она наслаждалась случайными минутами молчания, когда она могла чувствовать себя в прекрасном единении со своей любовью, и ей не нужны были слова, чтобы высказать все это. Наконец, уже перед тем, как ложиться спать, Тони сказал:

— Я думал, Ката…

— Я заметила, дорогой.

— Я был очень скучен? Прости.

— Нет, мне понравилось. О чем же ты думал?

— О тысяче вещей. Не уверен, что смогу обо всем рассказать словами. Тебе придется читать между строчками. Как глупы люди, болтающие об упрощении языка! Нам нужен язык гораздо более изысканный и сложный.

— Это ты об этом думал?

— Нет, это отступление. Прежде всего, ты считаешь, что сегодня я слишком поглощен устройством всяких дел?

— Нет, мой дорогой. Ты всегда устраиваешь так, как мне нравится, а если случайно мне что-нибудь и не нравится, то ты всегда с ангельской добротой заявляешь, что тебе это тоже не нравится.

— Нам почти всегда нравятся одни и те же вещи, Ката! И все же есть между нами разница, которая создает очарование, и даже большее очарование, чем создало бы наше сходство. Здесь дело не только в твоей женственности, хотя твое женское существо для меня постоянная неожиданность и чудо. Нет, здесь дело в том, что ты чувствуешь иначе. А можно мне устроить еще кое-что сегодня?

— Можно. А что?

— Погоди минутку. Чувствуешь ли ты в своей крови приливы и отливы, волнообразные ритмы на фоне большого нескончаемого прибоя?

— Да.

— И я тоже. И мне уже кажется, что ритм моей крови изменился, и она отливает и приливает вместе с твоей.

— Да, я чувствую тоже, как мой ритм потихоньку меняется. Мы приспособились друг к другу, желая быть в согласии друг с другом.

— Мне кажется, это очень важно, Ката, хотя закон не понимает этого и даже не признает.

— Это больше, чем важно. Это божественное чудо, чудо чувств. Это возвращает к жизни.

— Да, это возвращает к жизни, — сказал Тони, — быстро взглядывая на нее. — Теперь пойдем спать? А мне можно прийти в твою комнату?

— Ну конечно.

Когда позже он пришел к ней, Ката сидела на краю кровати, и на ней было только ожерелье, которое он подарил ей на «жизнь в любви».

— Как я тебе нравлюсь в этом костюме? — сказала она весело.

— Ты очаровательна. Мне этот костюм нравится больше всех твоих платьев.

— Ты бы хотел, чтобы я в нем отправлялась на прогулку?

— Если бы все люди были иначе устроены, если бы они умели в красоте воспринимать прекрасное тело, но они оскорбят тебя своими грязными взорами и грязными мыслями. Века пройдут, прежде чем отмоешь все это.

Он подошел к ней, стал перед ней на колени и начал целовать ее, а она оперлась рукой о его плечо и гладила его волосы.

— Ката!

— Да.

— Ты помнишь, как мы молча сидели вместе на террасе к вечеру второго дня после моего приезда?

— Помню.

— Я думал об одной вещи, и, кажется, ты поняла меня, потому что ты протянула руку и коснулась моей. Я хотел бы знать, угадала ли ты?

— Что же это было?

— Нечто такое, чего я никогда не испытывал раньше, странное стремление к тебе и к тому, что превосходит тебя. Это ощущение часто посещало меня в эти недели, и оно меня снова охватило сегодня вечером, с такой силой, что я должен был заговорить о ритме в нашей крови.

Ката не ответила, но перестала гладить его голову и обняла за плечи.

— Я, кажется, хочу просить тебя об одной вещи, — сказал он на ее молчание. — Просить тебя о том, что кажется мне столь прекрасным. Это не должно свершиться сейчас, ни даже в этом году или в следующем. Вообще не надо этого, если ты не хочешь.

Он почувствовал, как ее руки внезапно впились в его плечи, и подумал, что она угадала его желание и разделяет его. Но он не взглянул на нее и продолжал:

— Нет, этого не нужно совсем, если ты не хочешь. Помни это. Его не должно быть, пока ты не станешь желать того же еще сильнее, чем я желаю.

— Что же это? — спросила Ката быстрым, задыхающимся голосом.

— И если это произойдет, то пусть оно произойдет в этой же комнате. О Ката, ты помнишь, что ты сказала, когда я первый раз пришел сюда к тебе? Ты должна это помнить. Но ты и не подозреваешь, как глубоко я был тронут, как был тронут даже незрелый мальчик тех дней, когда ты сказала так прекрасно и просто: «Хочешь ли ты дать мне ребенка этой ночью?»

Он ждал, что она ответит ему, но она ничего не сказала, только ее руки сжимали его все крепче и крепче, и она все нагибалась вперед, пока ее лицо не прижалось к его плечу и ее густые черные волосы не легли ему на щеку.

— Ката! Что такое? О моя дорогая, я причинил тебе боль? Ах, зачем я заговорил об этом!

Она подняла голову и отклонилась от него, и его встревоженный взор встретился с ее глазами. К своему ужасу, он увидел, что печаль и страх, исчезнувшие, как он думал, навсегда, вернулись к ней.

— О Ката! Что я сделал? Я нечаянно ранил мою любимую?

— Ты ни о чем не знал, Тони, и ты был вправе говорить. Это я ранила самое себя. Погляди мне в глаза, Тони. Когда я исповедовалась тебе, я не решалась встретить твой взгляд. Теперь ты сделал меня достаточно сильной, чтобы вынести твое горе, даже твой гнев.

Он хотел протестовать, но она не дала ему говорить.

— Я исповедалась тебе в то утро, но моя исповедь была неполной. О Тони, поверь мне, это был не обман, это не был расчет. Я забыла. И я забыла потому, что была так напряженно счастлива, мне стало так легко, меня так затопила твоя нежность ко мне, твое великодушие. Верь мне, — скажи, ты веришь мне?

— Я усомнился бы скорее в себе, чем в тебе, Ката. Я пошел бы в огонь, если бы ты сказала, что он не обожжет. Твоему слову я поверил бы, даже если бы весь мир твердил обратное. Но, Ката, Ката, не мучься, не надо. Забудь о моей просьбе. Забудь, забудь! Как бы я хотел, чтобы моих слов не было!

— Надо было сказать это, Тони. И в одном отношении я рада, что ты начал этот разговор, — пусть даже то, что я должна сказать тебе, заставит нас разлучиться. По крайней мере, я буду знать, что значит жить. И даже если это разлучит нас, я буду всегда любить и благословлять тебя.

— Разлуки не будет, Ката, расставания не будет. Не говори, не думай об этом.

— Подожди. Ты не мог не заговорить об этом, потому что и мое сердце посещало время от времени это томление и затем мука, острый нож для моей любви, стоило мне только подумать об этом. Тони, я рассказывала тебе о тех страшных днях в Вене.

— Да, но я надеялся, что они забыты.

— Да, они забыты, но я должна снова вспомнить о них. Тони, я так боялась, что у меня может родиться ребенок! Из армии возвращались доктора такие добрые, такие понимающие, такие снисходительные. Один был другом моего брата, он пожалел меня и выполнил мою просьбу — и вот никогда у меня не будет ребенка. О Тони, Тони, а я хочу иметь ребенка от тебя!

На мгновение Тони застыл от жалости и ужаса и не мог сказать ни слова, не мог шевельнуться; затем, когда он немного пришел в себя, он понял, что нужно одно — утешить ее, успокоить ее, такую одинокую, такую несчастную, а она все сидела, закрыв глаза руками.

— Ката! Посмотри на меня, посмотри на меня. Да не отворачивайся! Разве ты не видишь, что все, все и теперь хорошо, — не видишь? Ты не видишь, что все это совсем не изменило нашей любви? Я чувствую лишь печаль о выстраданном тобой и скорбь, что именно я среди всех людей мог так грубо коснуться твоей старой раны. Но понимаешь ли ты? Теперь или никогда мы должны быть искренними, и этой ночью мы должны решить раз навсегда, что это не будет причинять нам боли, не станет ядом в нашей крови. С моей стороны было эгоизмом думать о плоде, когда я владел прекраснейшим цветком. Я поверил тебе сейчас и сказал, как я верю в тебя. Верь мне, когда я говорю, что владеть цветком, владеть тобою — достаточно для счастья целой жизни, более чем достаточно, сверх меры, с избытком, — верь мне, что я больше никогда не вспомню об этом. «Он уходит от меня, он презирает меня, потому что я бесплодная женщина» — пусть подобная мысль никогда не посетит тебя, в ней не будет правды. Не ты и не я повинны в этом несчастье, ты веришь мне?

Ката наклонилась к нему и поцеловала его в порыве нежности и сожаления.

— О Тони, я верю тебе, я доверяю тебе! Я не буду больше страдать, думая об этом. Но, Тони, Тони, как горько моему сердцу знать, что они отняли от меня даже нашего ребенка!

Они сели в тени разрушенной церковной стены, вдали от деревни, и смотрели на безграничное море, на котором не виднелось ни единого паруса. Ката закрыла зонтик со вздохом облегчения.

— Какая длинная трудная прогулка и как было жарко! — сказала она. — Зато сейчас удивительно прохладно и ясно.

— Да, но я рад, что захватил с собой вот это, — сказал Тони, вынимая из рюкзака бутылку белого вина и два стакана. — Будем пить сейчас или подождем?

— О, подожди, сначала остынем и отдышимся.

Тони поставил бутылку в тень, и они несколько времени сидели молча, следя за невероятно быстрыми кругами, которые чертили стрижи, да глядя в бездонное небо. «Действительно, жаль оставлять все это, — думал Тони, — но как душен воздух в полдень. Кроме того, вдруг мы неожиданно заболеем!» И затем он погрузился в мечтания, в которых было больше ощущений, чем мыслей. То были ощущения воздуха, неба, моря, ощущение живой скалы под его телом, ощущение горного гребня, который казался таким неподвижным, а на самом деле несся через пространство, ощущение присутствия Каты.

Наконец он повернулся, чтобы поглядеть на Кату, и увидел, что у нее довольно задумчивый вид.

— Грустишь, Ката?

— Нет, — ответила она, взглядывая на него и улыбаясь, — не грущу, а только думаю.

— О чем?

— О тысяче вещей. О том, что мои дни в Вене — погубленные дни.

— Не совсем погубленные, Ката. Мы все время приближались друг к другу.

— Если бы мы только знали это! Но неужели все эти годы ожидания прошли бы от этого скорее? Мы могли бы с ума сойти от нетерпения, пока дождались бы.

— Да. Пожалуй, лучше было не знать. У тебя еще какие-нибудь мысли?

— Ты ни о чем не сожалеешь, Тони? Я не причиняю тебе печали? Ты не чувствуешь беспокойства? Может быть, тебе не хватает чего-нибудь?

— Нет! Я хочу жить, и я хочу видеть различные вещи, делать различные вещи, хочу отождествиться с ними, но всего этого я хочу ради тебя. И я ни на что не променял бы тебя. Ни на что! Если бы дьявол появился внезапно, и показал мне все города земли, и предложил мне власть над ними взамен тебя, я бы…

— Что?

— Послал бы его к черту.

— У меня в сердце только одно маленькое беспокойство, Тони.

— Что, милая Ката?

— Я думаю, об одном ты все-таки сожалеешь.

— Ты говоришь о плоде? Нет, нет, мой цветок. Отбрось всякий страх. Я не сожалею об этом!

— Ты уверен?

— Настолько уверен, что даже никогда не думаю об этом. Кроме того, я был бы никудышным отцом.

— О Тони!

— Да, никудышным. Я был бы уверен, что твой ребенок окажется совершенством, а так как этого, очевидно, не произошло бы, то я был бы тираном. Нет большего тирана, чем любящий родитель, который считает, что его младенец должен быть совершенством. Поверь мне, мы всего лучше такие, какие мы есть.

— Как ты научился любить, Тони?

— А ты как? Этому не учатся, это дано или не дано. Все зависит от того, что ты за человек. Как раз после войны я читал в газете о четырех солдатах, которым понадобилась одна и та же девушка. И ты знаешь, как они уладили дело?

— Нет.

— Они выложили свои деньги, и девушка пошла к тому, у кого их было больше. К счастью, человеческая природа сразу же заявила о себе, и они начали ссориться, и их арестовали. Но как это чудовищно! Если бы кто-нибудь появился и сказал: «Ката, у меня в десять раз больше денег, чем у Тони, идем». Ты пошла бы?

— Я сказала бы ему то самое, что ты сказал бы дьяволу.

— Выпьем вина? Да? Надо выпить за что-нибудь. За что?

— За Эю, разумеется.

— Разумеется. И за наше будущее?

— Да.

После нового долгого молчания Ката сказала:

— Мне кажется, что на этом горном кряже живет какая-то очень деликатная и робкая маленькая богиня.

— Маленькая богиня? А может быть, внушительное божество мужского рода? Но нет, ты права, это робкая богиня, которая всегда прячется под большими белыми облаками… Слушай! Звонят ко всенощной. Нам надо возвращаться. Девять раз пропели «Богородице-дево-радуйся» и два раза «Отче наш». Владыка Аполлон, ныне отпущаеши рабов твоих с миром. Тебе жаль уезжать, Ката?

— Как не жалеть? И потом, отъезд с Эи всегда заставляет сжиматься мое сердце. Я думаю о других отъездах и о том, как мы уезжали вместе счастливые, такие молодые и доверчивые. И мне немного страшно. Тони, ты действительно считаешь, что жизнь может и дальше оставаться такой же прекрасной, что она не потускнеет, не будет испорчена?

— Не будем слишком заглядывать вперед, моя Ката. Заглядывая вперед, мы должны будем увидеть и неизбежный конец, а это не под силу нашему взору. Мы были разлучены и были несчастны, теперь мы вместе и счастливы. Будем довольствоваться сегодняшним днем, нам этого достаточно. Самая наша трудная задача в том, чтобы беречь свою любовь от мира и людей. Пусть они простят нам счастье, которое мы себе построили, а мы простим им горе, которым они омрачили нашу жизнь. А теперь пойдем.