Игра с дьяволом. Год 1944-й, его будни… Внимательный наблюдатель и летописец общественного бытия в условиях оккупации Людвик Ландау писал в конце 1943 года в своей хронике:

Не было публичных массовых убийств. Это в самом деле немало… Ибо накануне Нового года на улице Тарговой было расстреляно 43 человека, а спустя несколько дней на улице Гурчевской — еще 200 человек. Казни меньшего масштаба Ландау фиксировал почти ежедневно.

Много уже видела оккупированная Польша. Видела волну жестокого террора в дни военных действий 1939 года, когда специальные полицейские батальоны, двигаясь вслед за дивизиями вермахта, расстреливали согласно заранее подготовленным спискам политических и общественных деятелей… Видела «акцию АБ», в результате которой тысячи могил общественных деятелей и представителей интеллигенции заполнили Пальмирский лес. Видела изоляцию и медленное умирание части нации — польских евреев — в гетто. Видела террор, казни, виселицы на площадях Варшавы, Кракова и Кельце. Видела чудовищные расправы и убийства в Замойщине. Видела ликвидацию целых кварталов польских городов, сопровождавшуюся умерщвлением миллионов. Теперь, на рубеже 1943—1944 годов, Польша вступила в новый этап своего существования, а точнее говоря, — в новый этап своего прогрессирующего умирания. 10 октября 1943 года вступило в силу распоряжение генерал-губернатора Франка о предоставлении полиции чрезвычайных полномочий для борьбы с «покушениями на установленные порядки в генерал-губернаторстве». 12 октября Варшава содрогнулась от новой публичной облавы. 15-го состоялась очередная публичная казнь.

В октябре было 13 казней, в ноябре — 12, в декабре — 17. Наименьшей жертвой стали 10 человек, наибольшей — 270. Рев сирен полицейских машин с закрытыми кузовами, выхватывавших все новые жертвы для очередного расстрела; изрешеченные пулями, забрызганные кровью и мозгами тротуары и стены в самых многолюдных местах полуторамиллионного города; немое отчаяние внезапно осиротевших людей — таковы были будни Варшавы, будни оккупированной Польши на пороге года, которому предстояло стать годом великого перелома.

Треск залпов карателей на улицах Мадалиньского и Новый Свят, на Сенаторской и в Лешно как бы приглушал тот факт, что 5,5 тысячи жертв всех 70 публичных казней в Варшаве составляли лишь незначительную часть ежечасной, еженедельной «квоты истребления», установленной оккупантами. Бесшумно, незаметно для внешнего мира дымились печи в восьми фабриках смерти типа Освенцима и Майданека, скромно, без красно-фиолетовых извещений о казнях, без жандармов в парадных мундирах, тысячи людей ежедневно «входили в печи».

Казни призваны были устрашать и парализовать, они подавались как «акты возмездия» за покушения «платных агентов Лондона и Москвы» на «немецкий порядок», то есть за нападения на немецкие железнодорожные эшелоны, полицейских, оккупационных чиновников к обыкновенных мелких шпиков.

Год назад, когда после диверсии на железнодорожных путях под Варшавой немцы впервые в качестве репрессии осуществили публичную казнь, Гвардия Людова выдвинула идею о том, чтобы остановить немецкий террор польским контртеррором. Тогда, в октябре 1942 года, нападения специальных групп Гвардии Людовой на кафе-клуб и два других немецких объекта в Варшаве, предпринятые в отмщение за 50 повешенных, оказались эффективными, Немцы прекратили кровавые репрессии, ограничившись контрибуцией, которая, между прочим, была «добыта» отрядом Гвардии Людовой в местном банке. Вскоре, в январе 1943 года, генерал-губернатор Франк, увидев в новых актах возмездия со стороны Гвардии Людовой проявление стихийного возмущения населения, грозящего опасным взрывом, прервал начатые по распоряжению Гиммлера массовые уличные облавы «для вывоза» в лагеря. Эти результативные вооруженные действия, а также вспышка своего рода вооруженного восстания выселяемых жителей Замойщины — выступления, по сути дела, стихийного, но вместе с тем достаточно эффективного — доказали, что пассивность не лучший способ избежать гитлеровских репрессий. Пример действий Гвардии Людовой способствовал активизации борьбы на территории всей страны, во всех слоях, он увлекал, подталкивал к вооруженным действиям все патриотические организации. Лозунг борьбы распространился в глубь страны. По деревням и лесам всего генерал-губернаторства прокатилась широкая волна сопротивления оккупантам.

В июле 1943 года нацисты объявили Польшу зоной партизанской войны. Выражением этого стали человеконенавистнические распоряжения от октября 1943 года и публичные казни. Исходным пунктом нового этапа в этой борьбе послужили осенние выступления отрядов Кедыва Главного командования Армии Крайовой, направленные против особенно жестоких палачей гестапо. 7 сентября 1943 года от пуль ударной группы «Пегас» (позднее — «Парасоль») пал Франц Бюркль, заместитель начальника тюрьмы в Павяке; 24 сентября — Август Кречман, заместитель коменданта дисциплинарного лагеря в гетто; 1 октября — Эрнст Веффельс, начальник женского отделения тюрьмы в Павяке; 5 октября — гауптштурмфюрер СС Лехнер, начальник отдела варшавского гестапо.

Когда немцы ответили кровавыми публичными казнями — 10 заложников за одного немца или немецкого чиновника, Варшава содрогнулась. Главное командование Армии Крайовой вступило в кровавую игру.

Могло ли оно поступить иначе? Год назад контртеррор Гвардии Людовой оказался успешным, он остановил немецкие репрессии, принес Гвардии Людовой уважение и благодарность общества, увеличил ее влияние. И теперь, на рубеже 1943—1944 годов, люди не хотели пассивно ожидать случайной смерти в результате уличной казни. Общество смотрело с надеждой на тех, у кого было оружие и кто именовал себя вооруженным представительством официального руководства нации: правительства и армии. Было ли это в новой, изменившейся ситуации наилучшим путем? Не знаю. Не знаю также, задумывались ли над этим в Главном командовании Армии Крайовой. Но мне понятны мысли тех, кто начал борьбу, мысли бойцов отряда для особых поручений АК, варшавских харцеров, выпускников подпольных гимназий, бойцов «Пегаса». Выслеживая высокопоставленных гитлеровцев, организуя на них засады, оказавшись застигнутыми с оружием в руках среди разбегавшейся от облавы варшавской толпы, наконец, расстреливая в упор наиболее охраняемых, тех, кого настичь можно было только здесь, в непосредственной близости от амбразур бункеров, охранявших немецкие учреждения, они видели свою задачу отнюдь не в том, чтобы вписать в будущую историю эффектные красочные эпизоды, и не в том, чтобы создать традиции лихих, блестящих покушений. Они знали, что там, где оказались несостоятельными призывы к гуманизму, там, где не оправдались расчеты на эффективное давление западных союзников, там, где не действовали даже собственные интересы оккупантов, остается лишь одно — с помощью пистолета апеллировать к обыкновенному страху немецких оккупационных чиновников: гибель наиболее жестоких из них, возможно, окажет сдерживающее влияние на их преемников.

…1 февраля 1944 года в 9.08 Кама, Давайтис и Ханка поочередно переходят на другую сторону Аллей Уяздовских. Лот, стоявший на углу улицы Пенкной, снимает шапку: «Приближается!» Из Пенкной на Аллеи Уяздовские выезжает автомобиль «Пегаса». Водитель машины Мись (Иссаевич) преграждает путь «опелю» генерала Франца Кучеры, командующего войсками СС и полиции Варшавского района. Лот и Крушинка подбегают с двух сторон и обрушивают на машину Кучеры град пуль. Из близлежащего здания жандармерии начинают строчить немецкие автоматы. Лот направляет ствол своего автомата к окно автомашины, Крушинка обегает машину и стреляет с другой стороны. Мись добавляет из парабеллума. Открываются дверцы, и на мостовую вываливается труп палача Варшавы. Время — 9.10{14}.

Нет, речь шла не о «красочности», не о том, чтобы найти «эффектную» цель. Крупный сановник СС, доверенное лицо Гиммлера, однажды уже приговоренный к смерти датским движением Сопротивления, до сих пор неуловимый для патриотов нескольких европейских стран, был казнен польскими антифашистами. Речь шла не о «рекорде» в этом «самом опасном мужском спорте» — соревновании в стрельбе по живым целям. Речь шла попросту о том, чтобы добраться до лица, достаточно известного, смерть которого способна была произвести впечатление на оккупационный аппарат и устрашить его, чтобы смерть лица, столь тщательно охраняемого, могла убедить захватчиков в том, что каждый преступник, несмотря на его силу и власть, может быть быстро наказан. Речь шла о том, чтобы остановить публичные казни.

Прошитый пятью пулями, двадцатидвухлетний руководитель операции подхорунжий Лот (Бронислав Петрашевич) умирал долго и трудно. В редкие минуты, приходя в сознание, он спрашивал: «Стоило ли? Отступились ли немцы?» Ему не сказали, что очередной гигантский по масштабам расстрел последовал незамедлительно, и он умер спокойным{15}.

Борьба продолжалась.

2 февраля, на другой день после смерти Кучеры, на месте покушения, на Аллеях Уяздовских у дома номер 21, было расстреляно 100 заложников, в руинах гетто, около Павяка, — 200, следующая казнь состоялась 10 февраля — 140 человек. На другой день — еще одна, повешено 27 человек, в том числе один ребенок, отметил автор воспоминаний. Впоследствии публичные казни прекратились. Поражение? Изменение методов?{16}

Полная суточная производительность крематориев Освенцима составляла 12 тысяч трупов. Строительная команда — 4 тысячи заключенных — была занята на работах по дальнейшему расширению лагеря. Комендант лагеря оберштурмбанфюрер Гесс надеялся, что будет наконец решена проблема уборки трупов, что производительность новых печей — 24 тысячи тел в сутки — позволит полностью справиться с задачей истребления людей.

Польская рабочая партия, которая во времена наибольших немецких успехов, в самый мрачный и безнадежный час оккупации открыла и испытала на практике метод контртеррора, в начале года великого перелома оценивала ситуацию уже несколько иначе и указывала новые методы обеспечения национальных интересов. Она и на этот раз призывала к контртеррору в стране, но упор делала не на изолированные акции, имевшие место год назад, но недостаточные в условиях, когда немцы перешли к массовому истреблению польской нации, а на действия, непосредственно ускоряющие поражение Германии и приближающие освобождение польских земель. Теперь уже сотни тысяч поляков, находившихся йод угрозой смерти, могли быть спасены только в результате прихода Советской Армии. Теперь ускорить спасение могла только широко развернутая партизанская борьба, которая оказала бы помощь Советской Армии в ее продвижении на запад.

В новогоднюю ночь на 1 января 1944 года на первом заседании Крайовой Рады Народовой только, что назначенный командующим Армией Людовой гражданин Липский (генерал Михал Роля-Жимерский) говорил, что польский народ «видит свое спасение в вооруженной борьбе с немецкими захватчиками и верит, что во взаимодействии с армиями союзников добьется скорой победы». Главное командование Армии Людовой должно «поставить себе в качестве самых важных задач: 1) организацию и планирование боевых действий в масштабе всей страны; 2) координацию боевых действий в стране с наступательными операциями союзников на главных театрах этой войны. Одной из главных задач в этой борьбе является удар по вражескому транспорту», ибо позиция сил, которые представляет КРН, «должна заключаться не просто в благожелательном и дружественном отношении к союзным армиям, но и в плановом согласовании боевых акций АЛ в стране с операциями на главных фронтах войны»{19}.

Армия Людова не вступила в игру с дьяволом на картах той масти, которой переиграла его еще год назад. Она сделала ставку на пятую масть. На козырную. На «зеленую»… На партизанский лес. Она приступила к созданию в лесу партизанских батальонов и бригад, к осуществлению продуманных и действенных ударов по коммуникациям врага на приближавшемся фронте, по-своему прокладывая наступающим советским войскам, от которых ждала спасения, путь к польским землям. Оперативный приказ Главного командования Армии Людовой от 26 февраля 1944 года, направленный частям II Люблинского округа АЛ, гласил:

Путь через Киев. Далеко-далеко от этих мест, на другом конце Европы, железнодорожные составы с частями 1-го корпуса польских вооруженных сил в СССР эшелон за эшелоном двигались из-под Смоленска на Рославль и Брянск, а оттуда — на Конотоп и Киев. С Белорусского фронта — на Украину, туда, поближе к родине, направлялись 1-я дивизия имени Тадеуша Костюшко, 2-я дивизия имени Хенрика Домбровского, танковая бригада имени Юзефа Бема, 4-й противотанковый полк, 5-й полк тяжелой артиллерии, зенитный дивизион, женский батальон имени Эмилии Плятер. Всего 25 тысяч человек. 25 тысяч солдат и офицеров, в том числе 2,5 тысячи русских, белорусов и украинцев, 22,5 тысячи поляков, возвратившихся из Сибири и Казахстана, из Воркуты и Коми, из Новосибирской области и Красноярского края. 22,5 тысячи младших братьев тех, которые в это время высаживались в Италии, — младших братьев солдат генерала Андерса.

Такие же, как и те, из тех же городков и деревень Виленщины и Львовщины, Волыни и Полесья, из тех же поселений. Пережившие то же самое, и даже больше, ибо они пережили в Советском Союзе еще и 1942 год, трагический год, год Сталинграда и эвакуации из СССР армии Андерса, и еще 1943 год, год разрыва отношений[3], год Курска и сражения под Ленино. Такие же, и не такие, именно потому, что пережили все это. Ибо они уже прошли Ленино. Прошли этот экзамен и испытание. Перешагнули через этот порог.

Смоленщина провожала их сердечно, с волнением и пониманием, как своих. И они так же прощались с ней — землей, за которую сражались и которая стала близкой, с людьми, с которыми они вместе сражались и которые стали близкими. И вместе с тем они испытывали чувство радости, расставаясь с этой землей, столь далекой и непохожей на близкое и знакомое — на дом. Составы ползли вдоль границы между Белоруссией и Россией, и где-то под Рославлем, между реками Сож и Ипуть, кто-то из более начитанных пробормотал: «Когда-то здесь тоже была Польша…» Прыснули смехом. Откуда? Настолько все было здесь не по-нашему — и дома, стоявшие по-иному, и иначе проложенные улицы, и лица крестьян, их глаза и морщины, и платки, как со старых икон, виденных ими в уральских и сибирских избах, и постные блины, и запеченная в чугунках, застывшая на морозе ряженка на крохотных колхозных базарах у станций и полустанков железной дороги…

Украина — незнакомая полякам и сама еще не знающая их — встречала иначе. Смолкали разговоры, глаза недоверчиво, исподлобья посматривали на белые орлы на шапках, на традиционные конфедератки. «Мы с вами», — говорили поляки. «Да, да, мы читали, вы — союзники», — раздавалось в ответ. Но в слове «союзники» не было того тепла, с которым оно произносилось на дорогах между Москвой и Белоруссией. Заместитель командира по политико-воспитательной работе объяснял: «Была не только битва под Радзымином, до нее был поход на Киев. Мы помним конников Буденного. Они помнят улан Пилсудского. Поймете, для них конфедератка означает совсем не то, что для нас…»

На этот раз поляки входили в Киев с востока. Сразу же за Дарницким железнодорожным узлом — серый Днепр и мост, какой-то голый, висящий высоко над водной пустыней и плоскими прибрежными лугами, мост, на котором через каждые два метра — сапер с ящиком песка против зажигательных бомб, через каждые два десятка метров — торчащее над водой тесное деревянное, похожее на гнездо, сооружение с пулеметом и молоденькими девчатами из ПВО. А дальше — серый, военный, весь в ссадинах Киев, похожий на человека после пыток: черные обломки выбитых зубов — руины домов на Крещатике, ослепшие глаза — потускневшие церковные купола.

Составы медленно ползли через мост. Уже опустились сумерки, когда 1-й польский дивизион зенитной артиллерии въехал на станцию Дарница. «Ваша очередь десятая, поедете не скоро». Сотни вагонов и платформ с людьми и боеприпасами, бензином и продовольствием, танками и автомашинами, состав за составом забили все подъездные и запасные пути узла. На платформах польского эшелона лишь две батареи орудий, взвод крупнокалиберных пулеметов. И еще те девчата на мосту. А дальше — город.

Гул первых самолетов был еле слышен. Высота — семь километров. Потом пришло предупреждение из зоны ПВО, а потом — земля и пути содрогнулись от рева моторов. Пятьдесят пикирующих бомбардировщиков Ю-88. Осветительные ракеты медленно опускались на парашютах. Под их ослепительным светом отступала спасительная темнота. В холодном белом свете черные тени вагонов, орудийных стволов и бегущих людей, совсем непохожие на спокойные и неподвижные тени от солнца, в неистовой пляске метались из стороны в сторону.

Пикировщики, образовав круг, устремлялись, как ястребы на кур, вниз, на забитую вагонами, людьми и машинами станцию. Выли сирены под крыльями самолетов, выли бомбы, и уже не было слышно крика обезумевших от боли раненых. В укрытиях, на путях между рельсами, под колесами вагонов, засыпаемые градом обломков и осколков от разбитых вагонов и паровозов, кирпичами, досками, рядом с горящей нефтью и бензином из цистерн, в которые попали бомбы, тысячи обреченных на беспомощность людей искали убежища. Их единственной заботой стало «как можно ниже пригнуть голову, как можно плотнее прижаться к земле, которая может спасти»… И только наши зенитчики высоко наверху, на платформах польского поезда, открытые бомбам, пулям и обломкам, оглохшие и ослепшие, теряя сознание, почти автоматически делали свое дело.

Потом и ракеты стали уже ненужными: столь ярким было зарево пожаров, возникших на станции, а столб дыма и пыли подымался над Дарницей на несколько сот метров. И из центра этого ада по-прежнему устремлялись вверх фонтаном огненных бус снаряды: польский состав, разорванный бомбами на части, сброшенный с путей, пылающий, все еще вел огонь.

К рассвету, после пятичасовой бомбежки Дарницы, последняя эскадрилья немецких самолетов улетела. Санитарные машины увозили раненых в Киев. Убитых, как обычно, укладывали вдоль путей длинными рядами. Они напоминали выброшенных на берег рыб. Были обнаружены обломки пяти бомбардировщиков, среди них были сбитые поляками. Артиллеристы, с широко открытыми невидящими глазами, закопченные, оглохшие, мылись в Днепре, меняли обгоревшие каски на конфедератки, те самые конфедератки. Теперь они и для Киева значили нечто иное. А позже новый состав тронулся по свежеуложенному пути дальше на запад, к Польше, оставив за собой своих убитых, раненых — и легенду. 68 раненых, 49 убитых, всего 117 человек — 37 процентов личного состава польского эшелона{36}.

А до Польши легенда не дошла. Она вместе с павшими осталась в Киеве. На маленьком польском кладбище в Дарнице на солдатских могилах киевские железнодорожники положили польские каски с орлом и разорванные, побуревшие от крови и огня конфедератки. Они заботливо расправляли проволочные рамки — немудреное солдатское изобретение, — на которых держалась в полевых фуражках нашей 1-й армии вся эта «рогатая» польская удаль…

Сегодня этих «рогатывок» — конфедераток там уже нет. Есть цветы, которые приносят киевские школьники, и есть живая память о поляках, которые защищали небо под Киевом. И еще легенда о трех лихих польских артиллеристах, которые стреляли с горящей платформы до самого конца, до тех пор, пока орудие не было сорвано взрывом с платформы.

А польский поезд двигался через Украину на запад, преодолевая километры пути, отделявшие от родины, и — целые годы горьких-горьких наслоений. Все ближе к родине.

Об этих солдатах уже никто не мог бы сказать того, что на другом конце Европы говорил об их старших братьях генерал Владислав Андерс. Где-то здесь и родилось различие — подлинное и реальное, которое все мы с такой горечью ощутили впоследствии. Различие между старой польской полевой фуражкой — «рогатывкой» с пястовским орлом 1-й армии и новомодным черным беретом 2-го корпуса. Оно заключалось именно в этом, а не в выборе поля битвы — выборе чисто военном: ибо в этом случае солдат всегда лишь выполняет приказ своего командования.

Когда батальоны виленской и львовской бригад сменили британскую пехоту в расселинах скал на склонах Монте-Кассино, Людвика Ландау уже не было в живых. 29 февраля 1944 года около двух часов пополудни он вышел из конспиративной квартиры на улице Сенаторской и направился домой, чтобы пообедать и сделать очередную запись в своем дневнике. Дома его не дождались…

В трясине — действие первое, героическое. Идет борьба за единство, идет борьба за время. Это борьба за ослабление немецкого фронта, борьба за блокирование немецких коммуникаций. Разрастающиеся батальоны АЛ стекаются в район главных железнодорожных линий: Варшава — Лукув — Брест — Минск, Варшава — Люблин — Хелм — Ковель — Киев, Люблин — Розвадув — Перемышль — Львов.

В соответствии с замыслами командования АЛ три группировки (каждая численностью в бригаду) должны оседлать три главные линии коммуникаций, по которым через предполья Люблинщины идет снабжение немецких войск. Сформированная таким образом, руководимая единым центром, оперативная группа «Люблин», а точнее, люблинский корпус АЛ должен, поддерживая связь с советскими войсками на фронте, парализовать коммуникации в том месте и в то время, которые окажутся наиболее подходящими для приближающихся советских войск.

А момент освобождения близился. Признаком этого является появление авангардов фронта — рейдовых отрядов советских партизан (Вершигоры, Прокопюка, Банова, Карасева), поступление техники и людей, доставка по воздуху оружия и прибытие из Польского штаба партизанского движения групп, призванных стать центрами формирования новых отрядов.

Из-за Буга под командованием майора Рожковского подходят авангарды партизанской группировки «Еще Польска не згинела», созданной в феврале 1943 года из поляков, жителей Волыни и Полесья, и сражавшейся под Столином и Маневичами. Кадровый состав группировки во главе с полковником Робертом Сатановским прибудет на самолетах в июне, чтобы, по установлении теснейшей связи с отрядами Батальонов хлопских[9] подполковника Конара (Станислава Скочиляса) в Подлясе, превратиться в две партизанские бригады и вооружить сотни людей{64}. Из Домачевских лесов через Буг продвигается бригада имени Ванды Василевской под командованием капитана Станислава Шелеста — 320 волынцев из Любешова, Реентувки, Рафалувки, закаленных в боях, которые велись осенью 1943 года, против УПА и немецкой полиции под Стоходом и Припятью. Бригада специализируется на железнодорожных диверсиях. На территории Польши у нее на счету 16 немецких эшелонов в марте, 18 — в апреле, а всего до момента освобождения — 61{65}. За ней движутся польско-советский отряд Мухи (Николая Куницкого) и связной отряд Яновского (Леона Касмана) и поручника Пайды, высаживается авиадесантная бригада майора Чеслава Клима. Они контролируют прием материалов, сбрасываемых на парашютах, распределяют оружие, вооружают сотни людей.

Для польских партизан из-за Буга, сражавшихся до сих пор против немецких и украинских фашистов непосредственно за жизнь и существование польских деревень, жизнь собственных семей, самым большим потрясением здесь, в новой ситуации, становятся братоубийственные действия{66}. За Бугом не было НСЗ. «Поляк» — всегда означало «свой».

Настойчиво проводимая ППР «борьба за души», за единство позволяет как кадрам, заброшенным с воздуха, так и местным отрядам АЛ значительно расширить свои ряды, охватить не только тысячи не организованных ранее молодых людей, но и многих из отрядов БХ и из местной сети АК, вступавших теперь в АЛ поодиночке, а то и целыми отрядами.

Сотрудничество с окружной организацией Батальонов хлопских, несмотря на внезапную трагическую гибель от рук гестапо подполковника Скочиляса, вступление в АЛ партизанского отряда АК поручника Мары (Збигнева Стемпека) — таковы лишь наиболее заметные признаки того, что в начале лета 1944 года в польских лесах что-то изменилось.

Организационным выражением этого должно было стать сформирование люблинского корпуса АЛ. Для осуществления этого плана из Парчевских лесов направляется на юг, в Яновские леса, командующий вторым (Люблинским) округом АЛ подполковник Метек, ведя за собой часть лесных сил округа — почти 800 хорошо вооруженных партизан, в том числе батальона имени Холода, объединивший менее крупные отряды и переформировавшийся в бригаду АЛ северной Люблинщины{67}.

Из Парчевских лесов через Острув-Любельский — местечко, давно покинутое немцами, предстоит пройти 20 километров по открытым полям, обходя стороной Любартув и форсируя Вепш, шоссе и железнодорожную линию, ведущие к Люблину, вплоть до Козловецких лесов за Любартувом. Дальше двигаться будет легче — лесами. Но уже 6 мая неожиданно выясняется, что под Острувом находятся немцы. С этого момента они шаг за шагом двигаются по следам колонны АЛ. 11 мая колонна останавливается в лесу под Амелином. Из-под Домбрувки от Козловецких лесов ветер доносит звуки интенсивной перестрелки. Батальон Франека (Франтишека Волиньского) кидается на выручку. Там, окруженная и преследуемая немцами, ведет бой одна из рот советского отряда капитана Чепиги. 12 мая в лесочке под Амелином в результате ожесточенного сопротивления объединенных партизанских сил удалось на время остановить натиск врага. Ночью колонны вновь на марше, но уже на разных дорогах. Главные силы, пройдя 17 километров, останавливаются в небольшом лесочке под Клементовицами. Прямо перед ними пересекающие польскую равнину железнодорожные пути магистрали Варшава — Люблин — Львов. Форсировать линию железной дороги — нелегкое дело. Лишь на следующую ночь, прикрыв оба фланга, длинная колонна партизан и обоза — более 150 подвод — прошла через пути, а к рассвету вынуждена была остановиться в редком лесу и на лугах хутора Ромблув.

Не успели повара приступить к раздаче завтрака, как над фольварком появились немецкие самолеты. Первые снаряды и бомбы попадают в дом, в кухню, вспыхивают возы с боеприпасами, по лугу носятся испуганные, дико ржущие от боли раненые лошади. Бегом, в спешке батальоны занимают на краю леска, за фольварком, круговую оборону. С трех сторон открытое поле, а с четвертой — тоже открытые, но, к счастью, болотистые, мокрые луга.

Самолеты висят над головами. Идет минометный обстрел, по всем правилам разворачиваются цепи немецкой пехоты. Это не полиция, не вспомогательные формирования. Это части опытной в борьбе с партизанами дивизии СС «Викинг». Уйти из западни среди бела дня невозможно. Необходимо продержаться до ночи. Во второй половине дня, после яростной бомбежки, проведенной девятью пикировщиками, начинается регулярная артиллерийская подготовка. Как на фронте. В 17 часов — решающая, массированная атака немецкой пехоты с трех сторон. Бой идет с переменным успехом. Несколько раз немецким солдатам удается ворваться в глубь позиций, и лишь удары резервов подполковника Метека спасают положение. В критический момент боя чашу весов перетягивает контратака роты партизан, скрывавшейся в глубоком яру, идущем от хутора Вонвольница. В сумерки бой стихает, густая тьма и проливной дождь прерывают сражение. 26 убитых, 36 раненых. Около полуночи в потоках воды, по бездорожью, с кочки на кочку, через взмокшие от дождя болотистые луга партизанская колонна выскальзывает из немецких силков.

Перед рассветом снова тарахтят на железнодорожных переездах линии Варшава — Люблин партизанские подводы. Часть сил направляется на север, часть — к Пулавам, остальные — дальше на юг. После форсированного 30-километрового ночного перехода на рассвете 16 мая главные силы благополучно достигают окраины Липских лесов.

Разными путями продвигаются в южную Люблинщину другие отряды АЛ.

Приказ номер 8 Главного командования Армии Людовой от 26 февраля предлагал командованию Люблинского округа АЛ создать две базы для операций против обеих линий, соединяющих через Варшаву и Львов немецкий тыл с восточным фронтом на Украине. Одна группировка должна была «обеспечить свое полное господство над лесами под Янув-Любельским», другая — «полную свободу действий в лесах Замойских».

До этого времени территория районов Замостье, Билгорай, Томашув и прилегающих Яновского и Красныставского оставалась как бы в стороне от все более активной партизанской борьбы, диверсионных действий на немецких железных дорогах. Здесь было мало подразделений АЛ, почти не было ее партизанских отрядов.

Парадокс: ведь это земля Замостья, которая вот уже два года была как бы «государством СС», — территория жестокой немецкой колонизации и лютых репрессий, лес, переполненный обездоленными и отчаявшимися, готовыми на все людьми, деревни, жители которых находились под угрозой уничтожения, искали выхода, искали путей к вооруженному сопротивлению.

Два года назад сама жизнь толкала здешних крестьян и жителей местечек на путь, указываемый ППР, — путь вооруженной самообороны и активной борьбы. Здесь раньше, чем в других местах, возникли польские партизанские отряды. Но не хватало местных, исполненных революционной энергии сил, близких польской деревне и способных взять на себя руководство движением. «Лондонские» силы сумели удержаться на гребне вздымающейся волны крестьянского восстания, перехватить руководство, организовать, повести за собой — и успокоить. Так случилось не по причине мудрости центрального руководства — польского правительства в Лондоне, призывы которого к спокойствию на рубеже 1942—1943 годов никто на Замойщине не хотел слушать, и не из-за мудрости Главного командования АК в Варшаве, которое было застигнуто врасплох динамикой и развитием борьбы. Повстанческую волну возглавили десятки «малых людей» — лесничих и учителей, деятелей молодежного и крестьянского движений, молодых офицеров. Эти люди были тесно связаны с населением деревень и местечек. Но с другой стороны — и с властью, с правительством, с командованием: для Польши они были готовы пожертвовать всем. Но они не могли представить себе эту Польшу иной, не такой, как та, прежняя, руководимая из министерств, из Варшавы, а теперь — из Лондона. Эти люди, такие, как Азия (Чеслав Аборович), Вис (Ежи Мейер), Гром (Эдвард Блащак), Вир (Конрад Бартошевский), Подкова (Тадеуш Кунцевич), Цорд (Юзеф Стеглиньский) и Тополя (Ян Крык), проявлявшие героизм в борьбе и лояльность в отношении той прежней Польши, завоевали сердца люда Замойщины и привели его сынов — партизан замойского инспектората АК не только к вершинам боевого мужества, но и к душевному разладу, когда оказалось, что для того, чтобы добиться успеха, исполнить свой долг перед народом, недостаточно простой лояльности. И сами они прошли этот тернистый путь вместе со своими людьми…

А пока что партизанские отряды свободно передвигались по лесам Замойской земли, наталкиваясь время от времени на небольшие немецкие патрули, отбивая на восточной окраине Замойщины набеги бандеровцев. Реальных дел хватало: истребляли немецких колонистов, защищали по мере возможности свои деревни и их жителей, отбивали даже заключенных из тюрем. Совершавшую рейд по Замойщине 1-ю Украинскую партизанскую дивизию генерала Вершигоры они встретили благожелательно, хотя и «соблюдая дистанцию». Более горячие командиры отрядов, не желая упустить такого подходящего случая, осуществили во взаимодействии с советскими партизанами ряд удачных боевых операций.

Между тем инспектор замойской комендатуры АК майор Калина (Эдвард Маркевич) занимался сколачиванием беховцев, довольно неподатливых на этих землях, а становившиеся все более энергичными лесные отряды включал в состав партизанской группировки, которая впоследствии превратилась в 9-й пехотный полк АК под командованием майора Адама (Станислава Пруса).

Особая роль Люблинщины, еще в январе подмеченная и надлежащим образом оцененная командованием Армии Людовой, не осталась незамеченной и немцами. Стратегические оценки и оперативные решения АЛ, которые положили начало формированию люблинского корпуса, сталкивались с решениями немцев, принимавшимися ими с целью обеспечить себя спокойствием на территории, ставшей уже тылом фронта, очистить ее от всякого рода партизанских подразделений и «умиротворить», терроризировать население. Преследование полицейскими и армейскими силами отрядов АЛ, перебрасываемых на юг, на линию Варшава — Львов, и столкновения замойского инспектората АК с карательными экспедициями были лишь прологом приближавшейся драмы.

За дело бралась тыловая охрана фронта. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Модель выделил для операции две дивизии из резерва вермахта и одну охранную дивизию. Прибыли также полицейский полк и несколько менее крупных подразделений, всего — 25 тысяч человек, не считая местных формирований.

9 июня немецкие войска замкнули кольцо блокады вокруг Яновских лесов и стали сжимать его со всех сторон. Началась операция «Штурмвинд I». Внутри немецкого кольца находились советские (около 2000 партизан) и польские (1000—1200 партизан) отряды. Всего их насчитывалось примерно 3200 человек.

Советские отряды остановились здесь, проделав многосоткилометровый марш из Полесья и Белоруссии. 1-я люблинская бригада АЛ капитана Вицека (Игнация Борковского) из своих девяти рот имела здесь только три, правда, довольно многочисленные, а также четвертую, совсем свежую, вновь сформированную роту Стражи хлопской (крестьянской охраны) из Батальонов хлопских. Она только что пополнилась большим числом добровольцев, совсем еще неопытных, и получила большую партию оружия и материалов, сброшенных с 15 самолетов. Бригада капитана Станислава Шелеста, продвигавшаяся из-под Бяла-Подляски и Хотылува через Амелин на Юзефув и Конты, также оказалась в кольце окружения. За предыдущие три недели она прошла 250 километров по полевым и лесным дорогам, провела, пробивая себе путь, более десяти стычек и два крупных боя с карателями. Утомлены дорогой были и связной отряд Яновского, а также польско-советский отряд Куницкого и отряд АК поручника Конора (Болеслава Усова).

9 июня немецкие самолеты обнаружили партизанскую группировку, тогда еще широко рассредоточенную по лесу. С тех пор ненавистные «шторхи»[10] почти непрерывно висели над партизанами. 11 июня передовые немецкие отряды вступили в лес, оттесняя и подавляя изолированные партизанские заслоны. Под Яроцином в результате ожесточенной схватки продвижение одной из немецких колонн было несколько задержано, но при этом погибла значительная часть новой роты БХ АЛ поручника Липы. Бои шли под Лонжкем, Баней, Гутой Кшешовской, под Кузёрами и Жечицей. 12 июня партизанские охранения сражались под Шклярней и Момотами. Подвергавшиеся натиску со всех сторон, бомбардируемые девятью пикирующими бомбардировщиками Ю-87, польские и советские отряды с обозом, насчитывавшим несколько сот лошадей с подводами, начали отходить в глубь леса, в труднодоступные и прикрытые от авиации районы пущи.

13 июня, проведя ряд стычек, тормозивших затягивание петли, польские и советские отряды сгруппировались в одном месте, в лесах между деревнями Момоты, Флисы, Шклярня, на невысоких холмах, расположенных овалом с диаметром один-два километра вокруг длинного болотистого луга, который тянулся вдоль берегов речки Бранев. Стремясь прежде всего вновь обрести утраченную свободу действий и получить возможность вернуться к выполнению своих основных партизанских задач, польские и советские командиры решили, однако, что следует принять бой с оккупантами. Это позволяло лучше подготовить последующий выход из окружения, задерживало немецкое преследование и одновременно привлекало силы и внимание немцев к этому району, где должно было облегчить положение всех других партизанских сил, разбросанных по всей Люблинщине вне лесного массива, где бои еще предстояли.

На рассвете 14 июня началось решающее сражение самой большой партизанской битвы в Польше. Силами почти трех тысяч хорошо вооруженных партизан руководило выбранное на время совместных действий объединенное командование во главе с подполковником Николаем Прокопюком. При сильной поддержке артиллерии и авиации немецкое наступление раз за разом взламывало передний край партизанской обороны, проходивший между поросшими лесом невысокими холмами.

Дважды немецкие штурмовые группы уже врывались на равнинную часть долины реки Бранев, а огонь их автоматического оружия прижимал к прибрежным зарослям тылы и обозы. Дважды партизанские резервы в ожесточенных контратаках восстанавливали положение. Во время ликвидации самого опасного прорыва немцев на стыке бригады имени Ванды Василевской и советского отряда погиб, ведя в контратаку роту АЛ вместе с резервом советских партизан, секретарь окружного люблинского комитета ППР Михал (Казимеж Вырвас). Глубокий контратакующий удар советских отрядов, который достиг артиллерийских позиций немцев, на время дезорганизовал и парализовал врага. При этом был убит немецкий полковник Гольдман и советские партизаны захватили несколько орудий и минометов, из которых тут же был открыт огонь по немцам, штурмующим Взгуже Порытове.

Кризис наступил к вечеру. Два глубоких прорыва расчленили партизанскую оборону на три участка. В центре партизанской обороны немцы уже доходили до реки. Они заняли Взгуже Порытове — вершину, господствующую над всем лагерем. Полыхал лес, и клубы удушливого дыма стлались над партизанскими позициями. У плотины на Браневе, разделявшей партизанскую группировку, собирались раненые, остатки рассеянных подразделений, обозы. Снаряды поражали центр лагеря. Последняя яростная атака общего резерва советских партизан, с одной стороны, и польских резервов — с другой, спасла положение, восстановила оборону по обе стороны плотины и даже вновь вернула часть Взгужа Порытова.

Наступившая темнота и большие потери немецких штурмовых отрядов прервали бой.

Как только стихли выстрелы, вся группировка в полном порядке, несмотря на огромную усталость солдат и некоторое перемешивание отрядов, неизбежное после длившегося целый день боя, быстро и организованно вытянулась в длинную колонну вдоль лесной дороги, которая вела на юго-восток в направлении деревень Кишки и Устье. Еще до наступления темноты среди дымившегося торфа и горящей растительности здесь была обнаружена брешь в немецком мешке.

Проход через нее обеспечивала советская рота лейтенанта Михаила Петрова. Проливной дождь прикрыл отход трехтысячной колонны с обозом. Впереди двигалась штурмовая группа, составленная из лучших советских подразделений. Сопротивление немецкого охранения над речкой Буковой было легко сломлено. Рассвет 15 июня застал группировку далеко, почти в 30 километрах от поля боя. Лишь два небольших советских отряда под командованием Чепиги и Василенко отделились от колонны и самостоятельно искали путь, как оказалось, очень близко от района сражения. Утром их обнаружил противник и окончательно замкнул вокруг них кольцо окружения.

Потери немцев составили около 600 солдат. Потери польско-советской группировки вместе с отрядами Чепиги и Василенко немногим превысили 200 человек.

Операция «Штурмвинд I» закончилась неудачей. Партизанские отряды вышли из окружения и уже на следующий день, вступив в обширный массив Сольской пущи, в поисках путей к выполнению своих задач разошлись в разные стороны. 15 июня в деревне Шелига поляки провели бой с отрядом немецкой кавалерии, захватив несколько десятков верховых лошадей с седлами.

После полудня колонна партизан проходила через деревню Чёсны.

Однако лесной массив, скрывавший неразбитую, все еще неуловимую и грозную группировку, продолжал привлекать внимание и силы противника. Она не только затрудняла немцам реализацию главной стратегической задачи — обеспечение охраны тыла фронта, но и поощряла партизан, оставшихся вне района крупной облавы, к активным действиям. В дни операции в Яновских и Липских лесах на Люблинщине было осуществлено более десяти серьезных нападений на железные дороги, ликвидировано 34 немецких эшелона.

Между тем силы АЛ с частью советской группировки медленно двигались к юго-востоку, в глубь пущи. 16 июня польская колонна под деревней Будзяже наткнулась на немецкие бронемашины, отбросила их, но в свою очередь была атакована самолетами. Среди бела дня трехкилометровая колонна форсировала шоссе Билгорай — Тарногруд, боковые охранения остановили напор немцев, прибывавших из Билгорая.

17 июня после необычайно изнурительного 30-километрового марша по лесному бездорожью и глухомани партизаны остановились в Сольской пуще под Осухами. Оттуда вновь во все стороны были направлены минерные, снабженческие и диверсионные патрули.

В центре пущи уже многие месяцы располагалась крупная группировка АК — штаб замойского инспектората, госпитали, база, склады доставленных по воздуху оружия и материалов, соответствующая охрана, специальные и учебные отряды.

Неподалеку разместились отряды АЛ, прибывшие из Яновских лесов. Они уже имели за собой несколько сот километров марша, двухнедельные, буквально непрерывные бои с немцами, в ходе которых им пришлось пройти по лесам около 100 километров. С ними было более 70 раненых на подводах. Начинал также досаждать голод. Снабженческие патрули взяли с собой кроме денег парашютный шелк — более ценную валюту, которую крестьяне принимали охотнее всего. Была оборудована посадочная площадка, на нескольких нагруженных до предела «кукурузниках» удалось эвакуировать треть раненых. Ждали прилета транспортных самолетов.

Немцы ждать не хотели.

Ошибка. 22 июля в Освенциме из колонны заключенных, возвращавшихся с работы, гестаповец вызвал Романа Сливу, еще раз проверил, тот ли это Вебер, коммунист из Домбровского бассейна, член инициативной группы 1941 года, который одним из первых был сброшен с парашютом в Польшу и стал организатором и командующим Гвардией Людовой Краковского округа, и застрелил его на месте. Позднее, 2 августа, по специальному шифрованному предписанию Гиммлера были уничтожены генерал Грот (Стефан Ровецкий) и президент Варшавы Стефан Старжиньский…

Еще до начала восстания немцы «очищали» Павяк. Было расстреляно несколько сот человек, в том числе Павел Финдер и Малгожата Форнальская.

26 июля измученные долгими переходами полки 1-й армии проходили через утопавший в цветах Люблин, направляясь с парада прямо на Вислу, на фронт, на борьбу за плацдармы, с которых открывался, путь в глубь Польши, к полному ее освобождению.

День освобождения был не только днем решения вопроса о том, какой должна быть Польша, не только днем выбора будущих форм польской жизни. День освобождения все еще был днем выбора между жизнью и смертью. Главные задачи дня определялись не только тем, что существовали ратуши, на которых надо водрузить национальные флаги, но и тем, что были тюрьмы, лагеря, строго говоря, одна большая тюрьма, к воротам которой надо поспеть, чтобы роль поляков не ограничивалась бы только выкапыванием могил.

Германия войну проиграла. В конце июля — начало августа в этом не сомневался никто, даже немецкий генералитет. Но выиграла ли уже эту войну Польша? 90 процентов ее территории еще находилось в руках оккупантов, 90 процентов населения ежеминутно несли неисчислимые потери. Больше того, потери с каждым днем росли. Польша наряду с Чехословакией была последней добычей, которая оставалась в лапах Гитлера. Ни Гитлер, ни любой другой из возможных представителей германского империализма не намеревался отказаться от нее.

Если предусмотренная планом «Буря» демонстрация была призвана вызвать конфликты и столкновения достаточно громогласные, чтобы пробудить в Англии и Америке выступления противников союза с социалистическим государством в защиту прав «лондонского» правительства и вызвать конфликт с Советским Союзом, то не предполагало ли это в качестве предварительного условия какого-то «согласованного» отношения западных союзников к Германии? Но кому бы пришлось платить за соответствующее согласование? Идейный руководитель заговора 20 июля 1944 года Герделер предлагал именно такое решение: чтобы оказать сопротивление большевикам, добившись с этой целью мира на западе и англо-американской поддержки, он намеревался вернуть все завоевания Гитлера… Все, за исключением Польши.

Таков был риск. Был ли он известен инициаторам «Бури»? Понимали ли они это? Учитывали ли его в своих калькуляциях? В конечном счете они ведь посчитали более важной другую проблему, проблему двух течений, проблему двоевластия, проблему двух государств.

Не будем вычеркивать из памяти фрагменты тогдашней действительности, которые, хотя и не относятся к боям и не могут быть зачислены в перечень совместных вооруженных усилий, так тяжело сказались на цене и результатах этих усилий. Не будем ретушировать запечатлевшуюся в памяти военных лет фотографию, соскабливая с нее изображение некоторых действующих лиц этой драмы…

В ночь на 27 июля близ аэродрома Мотыль под Тарнувом 170 солдат Армии Крайовой заняли посты, с беспокойством поглядывая в направлении более чем сильных и более чем близких немецких гарнизонов. Они знали, что самолет из Бриндизи должен быть принят и немедленно отправлен назад. В полночь над размокшей после недавнего ливня посадочной площадкой появилась двухмоторная «дакота». Медленно тормозя, она двигалась вдоль цепи фонарщиков, поочередно гасивших фонари, которые указывали направление посадки. Продуманная и четкая, несмотря на спешку, операция выгрузки и погрузки самолета заняла 10 минут. Голос пилота-поляка и немецкие пулеметы, захваченные 2-м корпусом под Монте-Кассино, символизировали связь, которая поддерживалась через линии фронтов… В самолет грузили найденные на другом конце Польши, под Сарнаками над Бугом, части немецкой ракеты Фау-2, садились пассажиры: капитан Рафал (Ежи Хмелевский) с чертежами и микрофильмами Фау-2, Марек Цельт (Тадеуш Хцюк) и «двое каких-то старичков», которых, как не без язвительности отмечает офицер, принимавший самолет, пришлось подсаживать в кабину. Взревели моторы… еще сильней, еще громче — фюзеляж беспомощно трясся на неподвижных колесах, которые увязли в размокшей травянистой поверхности аэродрома. Палками, прикладами и руками солдаты отгребали грязь от колес самолета, мостили полосу для разбега.

— Вы должны улететь! — в отчаянии кричал пилоту один из офицеров-партизан. — Вы должны улететь!{110}

Трудная, занявшая много месяцев работа разведчиков, инженера Коцьяна, труд техника, гибель солдат разведки, муки партизан, которые выискивали потерявшиеся в пробных полетах бомбы, смертельный риск людей, находившихся здесь, чтобы обеспечить приемку и охрану операции «Мост», молчаливая преданность сотен простых людей из окрестных деревень, которые — тайна из тайн — не могли не знать, что на аэродроме «что-то» готовится, но ничего не выдали. Не может быть, чтобы все это пропало, оказалось напрасным! Они должны улететь!

И после длившейся целый час возни с беспомощной машиной, она наконец оторвалась от земли, набрала высоту и легла на курс «трасса номер 4»: Будапешт — Бриндизи. Самолет летел на юг, везя спасение для Лондона, для тысяч людей над Темзой. И он вез, быть может, гибель для Варшавы и тысяч людей над Вислой.

Вспомним о старичках, вызвавших жалость. Эти штатские так же важны, как груз военного значения.

Томаш Арцишевский, 67 лет, один из основателей ППС, член боевых групп периода 1905—1907 гг., соратник товарища Зюка, Коменданта, Деда со времен покушения в Рогове, в Безданах, на почте на Вспульной улице, многократно занимавший министерские посты, руководитель ВРН в годы оккупации… В эмиграции надо было иметь какого-то значительного деятеля из Польши, ведь коммунисты ссылались на Польшу, их представляли люди, только что прибывшие оттуда, из Варшавы… Было решено, чтобы и от имени Лондона выступил человек из Польши. Поступил приказ привезти Арцишевского. Не пройдет и полгода, как он прославится заявлением, что Польша не хочет западных земель, что она не желает возвращения Щецина и Вроцлава.

Другой штатский старичок не был ни штатским, ни старичком. Партизанам АК он показался неловким, так как еще не оправился после перелома ноги, полученного четыре месяца назад при прыжке с парашютом из самолета над территорией Польши.

Имя этого эмиссара, известного как Бжоза, или Саламандер, и теперь возвращавшегося назад, — Юзеф Ретингер. Родился и воспитывался он в Кракове, а образование получил в парижской Сорбонне, но был английским полковником и наверняка не простым офицером разведки, а государственным политическим агентом высокого класса.

Его можно было встретить в Марокко у Абд-эль-Керима во время англо-французских колониальных схваток, он организовывал какие-то антикатолические выступления в Мексике и какие-то международные съезды профсоюзов, длительное время подвизался в Китае, а в годы войны был приставлен «к польским делам» и даже представлял Польшу в качестве ее первого дипломатического представителя в Москве в 1941 году. Сверх того, он почти неотлучно, как тень, следовал за генералом Сикорским. С того момента, как он организовал выезд генерала из капитулировавшей Франции в Лондон, он всегда находился с ним рядом: в штабе, в правительстве, в автомашине, в самолете. Он покинул генерала только однажды, в том последнем полете, который завершился трагедией над Гибралтаром. Зачем он летал в Польшу, о чем в течение четырех месяцев беседовал с руководителями подпольной «лондонской» Варшавы, военной и гражданской, с чем возвращался?

В момент, когда из Польши стартовал самолет, везший Фау-2 и «старичков», из Англии, с аэродрома Нордхольт, стартовал другой английский самолет, везший кружным путем, через Африку и Азию, премьера Станислава Миколайчика в Москву. 27 июля на аэродроме в Рабате Миколайчик и Арцишевский встретились. 28 июля в Каире Миколайчик встретился с полковником Ретингером. Беседы продолжались долго. Нет и никогда не будет достоверной стенограммы этих бесед. Об их содержании мы можем только догадываться на основании последующего хода событий. Я думаю, что первый собеседник, которого в высшей степени беспокоило известие о польском государстве, возрождающемся между Бугом и Вислой, хотел услышать от другого, который в течение четырех месяцев рыскал в подчиненном власти Лондона подпольном государстве, мнение о возможностях этой силы. Возможностях, которые, как мы знаем, нельзя сбрасывать со счетов в борьбе с немцами, в борьбе за свободу. Но, видимо, более важной была признана другая проблема — проблема двух течений, проблема двоевластия, проблема двух государств.

Больше того, в беседе до сознания собеседников, должно быть, дошел тот факт, что в данный момент мир имеет дело, собственно говоря, только с одним из течений, с одним из польских государств — Люблинским. А то второе, подпольное, не было достаточно заметным. Мне думается, что в этом заключается одна из причин принятия решения о восстании, одна из причин того, что на рассвете 1 августа девушки-связные доставляли запоздалые приказы, а на улицах появились полузамаскированные конвои, транспортировавшие оружие, и 20 тысяч парней и девчат Варшавы, забросив на спину вещевой мешок с куском хлеба и перевязочным пакетом, говорили: «Мама, сегодня лучше не выходи из дому, а обо мне не беспокойся, я скоро вернусь». А матери клали им в мешки конфетки, все еще считая их детьми{111}. Впоследствии по этим конфеткам они находили неузнаваемые, растоптанные войной останки своих дорогих детей.

В 17.00 повстанческие взводы атаковали указанные им объекты — главные центры города, чтобы выбить оттуда немцев, чтобы утвердить законную власть. Лишь бы не опоздать, лишь бы не позже, чем за двенадцать часов до вступления большевиков, лишь бы опередить ту, другую власть, которая может потянуться к варшавской ратушей дворцу совета министров не только из Люблина, но и отсюда, из Варшавы — с Воли и Повисля…

3 августа, Москва.

Сталин: Главной целью Вашей поездки является обсуждение вопроса об объединении всех политических сил в Польше… В наших поисках решения нельзя обойти вопрос о взаимоотношениях между польским правительством и ПКНО.

Миколайчик: Я не хочу его обходить и потому прошу Вас облегчить мне выезд в Варшаву…

Сталин (прерывая): Но ведь там немцы!

Миколайчик: Варшава будет свободна в ближайшие дни.

Сталин: Дай бог, чтобы так было…{112}

Поражает уверенность одного из собеседников! Ведь повстанческие возможности, хотя бы в отношении боеприпасов, были рассчитаны лишь на то, чтобы опередить вступающие войска Советской Армии. День, два… По самым оптимистическим оценкам — максимум три — пять дней боев…

Пожалуй, сомнения второго собеседника были обоснованны!

Горестный календарь. Строго говоря, совпадают даже даты. 9 августа 1944 года тридцатьчетверки 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте генерала Яна Межицана достигли Вислы и по зыбким паромным переправам, наведенным советскими саперами, под бомбами люфтваффе форсировали реку, чтобы поддержать поредевшие цепи советских ветеранов Сталинграда, удерживавших под натиском «тигров» дивизии «Герман Геринг» окопы под Студзянками. Танк за танком поротно на полном газу рвались к атакованной пехоте — к фольварку, кирпичному заводу и деревне.

9 августа 1944 года волна за волной, сжатые на трехкилометровой полосе, шли «кромвели» 10-го полка конных стрелков, «шерманы» 1-го танкового полка и 24-го полка улан, за ними — транспортеры 3-й стрелковой бригады и подхалянского батальона, шла 1-я танковая дивизия под командованием генерала Станислава Мачека — итог длившихся несколько лет усилий по организации и подготовке польских солдат и офицеров на Западе. Через поля Нормандии она двигалась на помощь канадской пехоте. Двигалась на Фалез.

Это было большое вторжение, столь долгожданный и необходимый второй фронт. Это был наш славный вклад и прекрасный пример выполнения солдатского долга. Но как далеко было оттуда до этого маленького фольварка, где на следующий день шесть танков поручника Ростислава Тараймовича{130} своей внезапной отчаянной атакой, в которой все погибли, будут решать судьбу не деревеньки, не фольварка, а варецко-магнушевского плацдарма, этого «пистолета, нацеленного в сердце Германии», — исходного пункта для охватывающего маневра, который мог бы вынудить немцев к поспешному отступлению из Варшавы.

Очень далеко от Фалеза до Варшавы, до Польши, в которой польские дела и польские судьбы решались теперь уже конкретно, всей силой неотложных и необратимых действий, а не в аспекте общей победы союзников, не в аспекте общих усилий всех фронтов, всех полей сражений, истощение сил противника на которых приближало конец войны.

14 августа 1944 года бригада имени Героев Вестерплятте вместе с 100, 137 и 140-м стрелковыми полками Советской Армии ликвидировала прорыв, обломала и уничтожила острие немецкого клина. Ценою жизни 94 и ценою крови 212 наших танкистов, ценою гибели 27 польских танков, ценою многих жертв, понесенных советскими стрелковыми дивизиями 8-й гвардейской армии, плацдарм был удержан. Только в 4-м гвардейском корпусе генерала Глазунова, с которым взаимодействовала наша бригада, было убито и ранено около 3000 человек. Плацдарм был удержан, но именно в этом месте и в этот момент, чтобы нанести полное поражение гитлеровским резервам, сил не хватило. Не хватило людей, танков, наступательного порыва.

19 августа на холме Мачуга под Шамбуа танковая часть улан замыкала кольцо частей союзников, окруживших отступавшие немецкие войска во Франции. «Если мешок под Фалезом был бутылкой, набитой немцами, — говорил позднее маршал Монтгомери, — то вы заткнули эту бутылку пробкой». Правильно. Ценою потери 2300 человек и 100 танков.

Командование 1-го Белорусского фронта поручило оборону исходного рубежа будущей Варшавской операции — варецко-магнушевского плацдарма — еще двум польским пехотным дивизиям. Советские войска в упорных боях местного значения под Вавром, Воломином, Тлущом, Кобылкой и Марками высвобождали из больших и малых котлов еще державшиеся там подразделения бригад советской 2-й гвардейской танковой армии.

Было ясно, что перспектива освобождения Варшавы отдаляется, и не оставалось ничего другого, как совместно готовить предпосылки для скорейшего освобождения Варшавы и изыскивать возможности оказать ей непосредственную помощь. Предпосылки заключались в судьбе плацдармов, нависших над городом. Ближайший к Варшаве плацдарм защищала 1-я армия. А непосредственная помощь городу…

14 августа генерал Бур призвал на помощь восстанию все части АК, задействованные в плане «Буря». Он приказал им двигаться на Варшаву. Однако людей в Варшаве было достаточно. В то же время действительные возможности АК не были использованы. Принцип ненападения на немецкие эшелоны, шедшие на Восток, так глубоко вошел в плоть и кровь, что в течение 63 дней восстания никому не пришло в голову нанести удар по немецким эшелонам, которые через Кутно, Лодзь, Радом доставляли подкрепления и снабжение для корпуса фон дем Баха. Не была осуществлена даже подготовленная операция «Барьер», которая как раз предусматривала блокаду железнодорожных линий, в частности между Вислой и рейхом. Но она планировалась для других обстоятельств тогда, когда еще предполагалось, что немецкие эшелоны повезут войска с восточного фронта на запад, и когда намеревались задержать их прибытие во Францию, чтобы помочь западным союзникам, ведшим бои за плацдарм в Нормандии. В конечном счете дело ограничилось приказом о марше демонстративного характера, реальность которого была крайне проблематична.

Отряды, задействованные в «Буре», сосредоточивались медленно и не в полном составе. В инспекторате Пётркув был мобилизован 25-й пехотный полк АК майора Маевского (Лесника). В списках подпольной АК числился 9801 человек, в вооруженных отрядах из них оказалось 872 человека{132}. В подокруге Иглярня Ченстоховского округа было мобилизовано 13 процентов зарегистрированных членов, взято со складов 35 процентов всего имевшегося оружия. В Келецком округе опытные боевые партизанские отряды были переформированы и пополнены вновь мобилизованными, в результате чего была сформирована 2-я пехотная дивизия АК полковника Лина (Антония Жулкевского){133}. Рядом с закаленными в боях солдатами майора Нурта (Эугениуша Кашиньского), капитана Шарего (Антония Хеды), поручника Барабаша (Мариана Солтысяка) и «ендрусов» Юзефа Вёнцка оказались сотни необученных людей из местных организаций. Чтобы командовать батальонами и полками, из глубин подполья вышли старшие офицеры прежней армии, исполненные доброй воли и готовности к самопожертвованию, но не имевшие партизанского опыта. Лес стал походить на казармы, а штабные бумажки заслонили значение боевой активности и необходимости боевой закалки солдат. Старые партизаны на свой страх и риск еще продолжали бои с немцами под Антоновом, под Далешицами, а в районе сосредоточения корпуса полковника Эйна (Мечислава Зентарского-Лициньского) — 2-я и 7-я дивизии, 72-й и 25-й пехотные полки максимальной численностью до шести тысяч человек — уже начал действовать принцип «не дразнить немцев», ибо они могут помешать приемке поставок с воздуха, «не жечь земли», на которой приходится жить. Неопределенность целей и робость действий пагубно влияют на молодых солдат. Такие методы породили через месяц фаниславицкую панику{134}, когда два случайных немецких танка в течение нескольких минут рассеяли целый полк, за исключением двух старых рот. Организационные мероприятия и стремление приспособить армию к новым потребностям ограничивались реорганизацией старых партизанских отрядов в батальоны и полки, формально числившиеся регулярными, а также… введением детальных, казарменных норм питания для людей и лошадей и введением новой формы обращения — «гражданин», не «пан», что «являлось не уступкой или откликом на демократизм ПКНО и народного войска, а выражением приверженности традициям легионеров…»{135}. После двух недель маршей и переходов полковник Эйн пришел к заключению, по всей вероятности вполне справедливому, что эта большая, плохо вооруженная и недостаточно организованная масса не сможет дойти до Варшавы, а форсирование Пилицы обойдется слишком дорого. Корпус повернул обратно, распался на отдельные дивизии, а потом и полки. Мобилизованному войску не было поставлено никаких активных задач, связанных с Варшавой. А ведь для партизанских условий это была уже большая сила, неплохо вооруженная, и она могла нанести ощутимый удар по немецким тылам и коммуникациям… В свете сегодняшнего дня, в действиях, направленных на оказание помощи Варшаве, не видно понимания положения горящего города, не ощущается та атмосфера высшего национального императива того действия in articulo mortis, которого требовал момент. Действительное положение вещей доходило до сознания людей трудно и с опозданием, и мне думается, что не только люди, представлявшие другие течения, сражавшиеся на других полях, но даже большинство солдат и офицеров Армии Крайовой лишь спустя два месяца, когда все уже было кончено, отдали себе отчет в том, какое же место занимало Варшавское восстание в истории Польши.

Стратегия Армии Людовой, связывавшая ее действия с нуждами регулярного фронта, обернулась здесь в эти полные неясности месяцы своей неожиданной стороной — практической связью с потребностями борющейся Варшавы. Отряды Армии Людовой в Келецком и Краковском воеводствах, в Мазовии, связанные теснее, чем раньше — теперь уже непосредственно, — с регулярным Войском Польским, поддерживавшие все более прочные контакты с его Главным командованием, усиливали боевую активность. В условиях общенационального подъема подлинной партизанской войны, охватившей Польшу летом и осенью 1944 года, они расширялись, включая в свои ряды сотни добровольцев. С самолетов, летавших с недалекой Большой земли за Вислой, они принимали поставки снаряжения, а также специалистов — офицеров и минеров, направляемых Главным командованием Войска Польского, Прибывший в Келецкое воеводство с Люблинщины новый командующий округом АЛ полковник Метек (Мечислав Мочар) приступил к реорганизации частей. Совершая маневры вблизи фронта, бригады АЛ оказывали давление на тылы немецких войск, окружавших советские плацдармы над Вислой, дезорганизовали фортификационные мероприятия немцев в глубине обороны, многократно и эффективно атаковали саперные части, укреплявшие местность, и одновременно усиливали битву на рельсах. Лишь отряды АЛ блокировали коммуникации, по которым не только на фронт, но именно в Варшаву двигались немецкие подкрепления и снабжение. Пять бригад АЛ на левом берегу Вислы в течение августа и сентября уничтожили 86 немецких эшелонов.

Однако фронт на Висле укреплялся, вся Центральная Польша превращалась в непосредственный тыл, и на не слишком благоприятных для развития партизанского движения землях Лодзинского, Келецкого, Краковского воеводств, куда прибывало все больше немецких войск и где действовало, боролось, передвигалось и размещалось более десяти тысяч польских партизан, стало слишком людно. Полицейские, штурмовые, охранные батальоны, о выделении которых постоянно просил фон дем Бах, начали прибывать в Келецкое воеводство, нанося удары по совершавшим рейды бригадам АЛ и укрепленным лагерям полков АК, дезориентированных отменой приказа о помощи Варшаве и не имевших определенных оперативных задач.

Сентябрь — полоса крупных партизанских боев против немецких карателей. 13 сентября в Котфиньских лесах успешно сражается 3-я бригада АЛ имени Юзефа Бема, 11 сентября в Конецких лесах — 2-я пехотная дивизия АК. С 16 по 19 сентября на большом пространстве Сухеднёвских лесов, а потом под Свиной Гурой несколько сот бойцов АЛ под руководством командующего округом яростно сражаются с немецкими карателями, не позволяя замкнуть кольцо окружения. 18 сентября в Хэнциньских и Соковицких, а после 26-го — во Влащовских лесах сражаются отряды АК. Наконец, 29 сентября немцы плотным кольцом окружили под Грушкой группировку АЛ майора Зигмунта (Генрика Половняка), насчитывавшую 1500 польских партизан{136}. Замкнув кольцо, они бросили в атаку сведенные в несколько колонн регулярные штурмовые части с танками. Крупнейшая партизанская битва в Келецком воеводстве носила ожесточенный характер и длилась с переменным успехом целый день до наступления сумерек. Раненный, майор Зигмунт продолжает командовать группировкой. Первая попытка прорваться ночью не удалась, и лишь около 2 часов ночи штурмовая группа в составе 270 партизан под командованием капитана Оркана (Ленцкого) пробила брешь в кольце. В бою пали 50 партизан, 70 были ранены. Опустевшими лесными просеками в разных направлениях двигались вышедшие из окружения отряды АЛ, чтобы по-прежнему не давать покоя немцам, отвлекать их внимание и силы от Варшавы, от фронта.

На левом берегу Вислы, в нижнем течении Пилицы, полки 1-й армии изрыли поля — уже мазовецкие — сетью окопов. Во второй половине августа плацдарм окончательно стабилизируется. Наша оборона становится более прочной. Но крепнет и немецкая оборона. По окопам пехоты и огневым позициям артиллерии распространяются неопределенные, часто противоречивые, иногда преувеличенные, иногда преуменьшенные слухи и комментарии.

Это варшавское направление.

От Сельц через деревни Смоленщины на Варшавском шоссе, потом на Волыни, у ворот лагерей, на маршах и переходах солдаты ставили указатели с надписью «Варшава». На указателях — километры, их было немало. Сначала — 800, потом — 400. Теперь только 40. Варшава, которую многие никогда не видели, представляла собой не просто воплощение родины, не только цель движения, а нечто большее. Она символизировала смысл их солдатского подвига и жертв.

1 сентября усиленные разведывательные группы польской пехоты переправились на другую сторону Пилицы. Вылазка, которая поддерживалась артиллерией, переросла в упорный бой, длившийся более 10 часов. Результаты не вдохновляли. Немецкая оборона упрочилась, противник был силен и опытен. Тем не менее в лесах за Вислой самая опытная часть — 1-я пехотная дивизия имени Костюшко проходила дополнительное специальное обучение наступательному бою.

10 сентября из-под Медзешина началось советское наступление 47-й, а справа — 70-й армий. Оно не могло ставить слишком далеко идущие цели. На всем фронте от Буга до Вислы был достигнут относительно небольшой перевес над обороняющимся здесь противником. В пехоте соотношение наших и неприятельских сил было 15 к 10. В танках превосходства обеспечить не удалось: 264 наши машины против 280 немецких{137}. Только в артиллерии перевес был значителен по количеству орудий, но не по количеству снарядов; снаряды по-прежнему доставлялись на автомашинах из далекой Волыни.

Речь, следовательно, шла лишь о том, чтобы окончательно изгнать немцев из междуречья Вислы и Буга, очистить правый берег реки. И предместье Варшавы — Прагу.

И тем не менее приказами Главного командования Войска Польского на варшавские предполья направляются все имеющиеся в распоряжении польские силы. 10 сентября малочисленные батальоны сталинградцев редкой цепью расположились в польских ожогах над Пилицей. Дивизии 1-й армии форсированными ночными маршами, по бездорожью двигаются под Прагу. Идут танковая и кавалерийская бригады, из Люблина марширует 4-я дивизия, еще даже не принесшая присяги, — то есть все, у кого есть в руках винтовка и кто кое-как сумеет выстрелить из нее.

10 сентября на главном направлении — под стенами фабрики Шпотаньского Мендзылесе — начала наступление 1-я польская дивизия, а рядом с ней — советские дивизии 125-го стрелкового корпуса.

Через песчаные дюны, поросшие молодым сосняком, опутанным колючей проволокой, по густо усеянной минами подваршавской земле, земле, о которой певали в Сельцах, находя в рязанских пригорках сходство с предметом своей тоски, шли на штурм пехотинцы 1-й дивизии имени Тадеуша Костюшко, польские пехотинцы — такие, какими они были в этот час высшего испытания. На первых метрах пути к варшавским мостам в цепи 1-го полка гибнут один за другим командир батальона майор Лонгин Дзевановский, начальник штаба полка поручник Борис Массальский и его заместитель поручник Мечислав Зильбершпиц{138}.

Метр за метром, в течение пяти дней и пяти ночей приближается к Висле польская цепь, обильно поливая кровью этот, в мирное время столь доступный район воскресных экскурсий… Мендзылесе, Анин, Вавер, Выгода, Кавенчин, а еще — широкие ноля, пригородные вагоны, а еще — яростная контратака 19-й танковой дивизии, «пантеры», давящие под Козьей Гуркой орудия 1-го легкоартиллерийского полка, гибель командира батальона поручника Свитковского, политработников Спиридовича и Лесиньского, которые вместе с измученными, оглохшими от грохота пехотинцами находились с пулеметами в руках на переднем крае обороны рядом с орудиями… И надо вновь и вновь отрываться, от защищающей от огня изрытой земли — прямо под пули; а еще Грохув, адски длинная Грохувская улица, первые дома на Тарговой… Перед рассветом 14 сентября орудие, расчет которого составляли отец и сын Краевские, сбивает с моста Кербедзя последний немецкий транспортер; танк хорунжего Гая взбирается на подымающуюся вверх мостовую улицы, переходящей в полотно моста, — и старый мост, который, казалось, составлял неотъемлемую часть образа Варшавы, сотрясаемый взрывами, тяжело оседает в Вислу…

Полк, который первым поднялся из окопов под Ленино, который, двигаясь в авангарде дивизии, устанавливал на Варшавском шоссе указатели, теперь лежал в неглубоких окопах на надвислинском валу, недалеко от центра Варшавы, отделенный от нее течением широко разлившейся реки. Он прошел тысячу километров и за эти последние 13 километров заплатил самую высокую цену — 706 убитых и раненых. 38 процентов того состава, который он имел пять дней назад{139}.

В этот день в Люблине главнокомандующий Войска Польского генерал Жимерский подписал приказ:

Из лесов под Анином на последних километрах Варшавского шоссе выныривали маршевые колонны 2-й и 3-й дивизий 1-й армии. Над полями за Грохувом поднимался высоко в небо черный столб дыма, подсвеченный белым в свете дня пламенем пожаров. Ветер доносил оттуда запах паленого и треск винтовочных выстрелов…

Немногим больше можно было увидеть в стереотрубу с наблюдательного пункта командующего 1-й армией. Отсюда нельзя было разглядеть поле сражения, детали местности, расположение сил, обстановку — все то, над чем, рисуя подробные схемы, будут впоследствии ломать голову специалисты. По прошествии лет историки военного искусства всегда более мудры, чем гибнущие в бою солдаты. Но и отсюда видны, слишком хорошо видны потрясающие размеры катастрофы, то, что останется в истории, в гражданской истории. В истории Польши.

Прибывшие из Варшавы связные, девчата из АЛ, подхорунжие из АК, наконец, опытные офицеры наносят на подробный план Варшавы контуры повстанческих позиций: безжалостными, скорбными крестиками, квартал за кварталом, район за районом вычеркивают на карте ту старую Варшаву, которую они знали и которая уже не существовала.

Что толку при этом от замечаний начальника штаба, от расчетов начальника артиллерии, горьких замечаний начальника инженерной службы? Что из того, что другой такой битвы больше никогда уже не придется вести? И стоит ли сегодня отвечать на вопрос: «А если даже и удалось бы, то что тогда?»

Командующий 1-й армией генерал дивизии Зигмунт Берлинг на наблюдательном пункте у стереотрубы, в линзах которой, близкая, кажется рукой подать, безмолвно пылает Варшава, отдает приказ командиру 3-й пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта бригадному генералу Станиславу Галицкому форсировать Вислу… Его дивизия маршевой колонной средь бела дня, на виду у немцев, под огнем из-за реки продвигается по Грохувской улице и среди разрывов снарядов, падающих на углу улицы Зеленец, поворачивает на Саска-Кемпу.

Позади — пять бессонных ночей, когда она, меняя позиции, шагала по ухабам лесных дорог, и форсированный марш последних суток.

«Приход — расход». Напоминаю: мы не знаем, что думал Сталин, и, полагаю, никогда не будем знать. Однако мы знаем, что он должен был отдавать себе отчет в том, что условия, необходимые для предложенной на 25 августа Варшавской операции, не могут быть своевременно выполнены. 29 августа он отдал приказ о переходе к обороне всех фронтов от Балтики до среднего течения Вислы. Однако этот приказ предусматривал продолжение усилий в целях достижения предварительно намеченного рубежа над Наревом и Вислой. Мы можем также предположить, что Сталин мыслил несколько иначе, чем мыслит средний простой человек, рядовой член человеческого общества, видящий перед собой небольшой кусочек мира, располагающий только небольшой возможностью влиять на его судьбу. Он мыслил, как говорится, в ином масштабе, в соответствии со средствами воздействия на ход мировой истории, какими он располагал как полновластный руководитель огромного государства и признанный в то время вождь великого мирового движения. Не будем, однако, спешить с выводами, какие подсовывает нам сегодня, по прошествии стольких лет, наша мысль или память. Сегодня многим удается легко и быстро — на бумаге — выиграть ту, давно разыгранную и закончившуюся войну. Сопоставление сегодняшних мыслей с тогдашним реальным миром легко обнаруживает их неосновательность.

Что мы знаем? Нет никаких доказательств того, что в связи с кровавыми событиями, которые с 1 августа в течение 63 дней происходили над Вислой, Сталин принял какое-либо новое серьезное решение. Решения, которые известны, неизменно повторяют то, что содержалось в директиве от 28 июля и что в новой обстановке стало условием осуществления планов 1-го Белорусского фронта от 9 августа — овладеть плацдармами на обоих флангах, очистить правый берег Вислы вплоть до Праги. Эту же задачу повторяет директива от 29 августа о переходе к обороне! А может быть, мы просто не знаем каких-то решений, относящихся к первым дням сентября? Казалось бы, передвижения войск, концентрация всей польской армии на пражском направлении и дальнейшие следствия этого — попытка ворваться в Варшаву силами не только польских войск, но и ряда советских частей 1-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского — доказывают это. Во всяком случае, когда низшие уровни — фронт и армия, которых Сталин не выпускал из поля зрения, вовлекали имевшиеся в их распоряжении силы в действия, которые выходили за рамки известных нам решений, он не вмешивался. Вовлекали и действовали до тех пор, пока прямо на поле боя достаточно убедительно, ценою крови не обнаружилась бесперспективность этих действий.

Во всяком случае, мы знаем, что он не использовал сил из резерва Верховного Главнокомандования.

Однако не следует забывать: не каждый должен видеть иерархию проблем в том же свете, что и мы. Совсем наоборот: каждый смотрит на мир со своей точки зрения, и картина, которая открывается перед ним, зависит от места, на котором он стоит. Мир и Европа, фронт и война, карта и календарь по-одному выглядят с баррикады в сердце гибнущей столицы Польши и по-другому из Ставки Верховного Главнокомандования, с пункта, который руководит соответствующим образом мощными усилиями и огромным напряжением десятков миллионов людей, оказывает сильное и решающее влияние на судьбы мира, на судьбы сотен миллионов людей.

Что могла дать такая операция, ради чего стоило готовить ее?

Чтобы прорвать немецкую оборону на 40—70 километров и занять один город? Оперативная польза от таких действий более чем сомнительна. Бой в целях прорыва потребует много снарядов, бензина, много крови. Эта цена окупается обычно лишь в ходе преследования, в глубине прорыва, в размерах занятой территории. Но в данном случае движение после прорыва вглубь будет невозможно ввиду того, что на обоих флангах линия фронта оставалась далеко позади, на востоке. А для подготовки такой операции, которой отставание флангов не угрожало бы, то есть в масштабе наступления, названного позднее январским, необходимо было несколько месяцев. Да и для самого прорыва нужно где-то изыскать материальные средства и людей.

Уже давно были определены советские намерения на 1944 год, разработаны соответствующие оперативные планы, распределены материальные средства — людские ресурсы, горючее, боеприпасы. С 15 июля, как уже упоминалось, резко сократилась доставка горючего на 1-й Белорусский фронт, «приоритет» получал 1-й Украинский фронт (он перешел в наступление 18 августа), а вслед за ним — 2-й и 3-й Украинские фронты.

2 августа, когда наступление из Белоруссии на левом фланге перекрыло намеченные рубежи, а в центре и на правом фланге уже приближалось к ним, Верховное Главнокомандование Советской Армии окончательно утвердило директиву на Ясско-Кишиневскую операцию, планирование которой велось еще в июле. В соответствии с изменением направления главных усилий пополнения, боеприпасы, горючее для танков и самолетов в августе направлялись на юг, в распоряжение 2-го и 3-го Украинских фронтов. Туда же были направлены несколько частей, освободившихся в связи с окончанием Белорусской операции.

«Приоритеты» не были изменены, своего рода график усилий не подвергся переделке, запланированное наступление началось в намеченный срок. А незапланированное продолжало пребывать в стадии предварительных «вариантов». Вот и все. Но в этом и заключался выбор.

20 августа 2-й и 3-й Украинские фронты начали наступление. Советские корпуса, а вместе с ними сформированная в СССР народная румынская дивизия имени Тудора Владимиреску вступили в пределы Румынии. 23 августа Румыния порвала с Гитлером и перешла на сторону союзников. Двадцать одна румынская дивизия перестала помогать Гитлеру. Благодаря этому 24 августа замкнулось кольцо окружения вокруг пяти немецких корпусов — восемнадцати дивизий. 26 августа советские и румынские войска овладели румынскими нефтяными районами, поставляющими три четверти горючего для германской армии. 1 сентября в германских вооруженных силах были введены резкие ограничения количества самолето-вылетов и передвижения механизированных и танковых войск. 8 сентября советские войска, наступавшие через Румынию, вступили в Болгарию. 9 сентября с гор спустились отряды народных партизан. Болгария перешла на сторону союзников.

В Румынии немцы полностью потеряли восемнадцать дивизий, а также тылы группы армий «Южная Украина» — всего полмиллиона человек. Лишились нефти. Лишились поддержки двадцати одной румынской дивизии, которые из союзника превратились в противника{160}. Болгарские войска, на которые рассчитывал Гитлер и которые он до последней минуты снабжал оружием, оказались в антигитлеровском лагере. Немецкие «тигры» с болгарскими экипажами ударили по немцам{161}. Обе эти страны быстро развернули свои армии, изменив их характер путем устранения сторонников фашизма и насыщения их рядов тысячами решительных антифашистов-подпольщиков и партизан. Через две-три недели на фронте рядом с советскими войсками выступили 20 румынских{162} и 11 болгарских дивизий{163}, не считая ряда отдельных бригад и меньших частей.

Дивизии эти были вооружены значительно слабее, чем советские или польские, и содержание такого количества войск на фронте вскоре оказалось для Румынии и Болгарии непосильным, однако баланс сил на восточном фронте в течение одного месяца радикально изменился. Для Германии — минус 39 дивизий. Для Советского Союза — плюс 34 расчетные дивизии (с учетом отдельных бригад). Сальдо в пользу Советского Союза изменилось на 73 расчетные дивизии{164}.

Нет полководца, которому эта бухгалтерия была бы безразлична. Он не может не считаться с тем, сколько собственных сил можно на этом сэкономить, на какой срок приблизить победу, на какой срок сократить продолжительность войны, на сколько уменьшить военные потери. На войне этот расчет, независимо от личных качеств человека, который его производит, единственно правильный.

Только для моралистов и юристов, аргументация которых оказывается исчерпанной уже после первого убитого, смерть тысяч ничем не отличается от смерти сотен тысяч, поскольку каждая смерть имеет абсолютное значение. Практику — боевому командиру любого уровня, политику — организатору исторического процесса всегда приходится выбирать.

Даже в самой маленькой стычке, когда поручник — командир роты развертывает для наступления один взвод, когда выстреливается сигнальная ракета, по которой тридцать человек пойдут под огонь противника, он примерно знает, сколько из них погибнет. Знает, что, выстреливая ракету, он убивает их. Знает, что делает это ради того, чтобы сохранить жизнь другим. Большему числу других.

Жестоко? Да, жестоко. Однако неизбежно. Просто такова война. А в масштабе не отдельной стычки, а всей войны оперируют уже только числами. И здесь действуют своего рода законы больших чисел. Действительность предстает перед главнокомандующим в виде статистики. Позднее в учебниках статистика потерь превратится в историю битв.

Когда антивоенные выступления не уберегли Европу от войны, когда необходимость во имя жизни и будущего народов Европы вести и выиграть ее уже возникла, тогда выступать против законов больших чисел, законов войны — напрасный труд.

Нельзя не признать: то, что для нас в данном случае является (и справедливо) самым важным — судьба столицы и сотен тысяч ее жителей, к сожалению, выглядит иначе с той точки зрения, откуда взор охватывает судьбы сотен миллионов и всего континента. Гибнет столица? Целиком был сравнен с землей Минск, город, тоже насчитывавший почти миллион жителей, тоже столица! Угроза смерти висит над несколькими сотнями тысяч жителей? В Ленинграде во время блокады только от голода и истощения умерло 700 тысяч человек…

Чаша страданий была достаточно велика, чтобы перевесить и отодвинуть на второй план все другие вопросы в жизни нашего народа, но она не была столь же велика — и мы должны это понять — для Европы, это был лишь один из актов той человеческой трагедии, стоившей 40 миллионов жизней, какой была война.

Два из четырех наступавших через Польшу советских фронта только за шесть недель боев на протяжении первых 200 километров польской земли потеряли больше людей, чем потеряла Варшава за все время восстания.

Напомним, однако, еще раз: существуют разные точки зрения, разные исторические и военные, позиции, на которых находятся люди. И в равной степени естественно и справедливо, что для Польши в эти трагические месяцы вопрос о Варшаве был самым важным вопросом. В годы войны Польша потеряла 6 миллионов человек. Потери всей Польши составляют в среднем 3 тысячи убитых и уничтоженных в день. В дни восстания эта длившаяся годы трагедия сконцентрировалась во времени и в пространстве и достигла невероятного пика жестокости. В течение этих 63 дней одна Варшава теряла в день по 4 тысячи человек, Ежедневно решалась судьба — вопрос о жизни и смерти — очередных 4 тысяч, и ежедневно шаг за шагом решалась судьба и остальных, тех сотен тысяч, которые еще жили, сотен тысяч, которые были бы неминуемо истреблены или еще могли бы быть спасены.

Польская политическая и военная мысль, как и польские сердца, должна была в то время обращаться к Варшаве, и этот вопрос был важнее любых высоких ценностей, программ, лозунгов и принципов. Все политические деятели — польские, и те, которые занимались польским вопросом, если они хотели быть реалистами дальнего прицела, а не купеческими реалистами минуты, — должны были считаться с этим.

Созревание. Больше того, эта революция совершалась. Тайная, скрытая и зачастую искаженная, не получавшая естественного выхода, она глухим эхом отзывалась в программах и борьбе политических группировок, в ожесточенной борьбе всех против всех, во взаимной вражде и неприязни; она совершалась, вырождаясь в интриги, порой давая о себе знать выстрелами.

Вопреки видимости, именно революция (а точнее — объективная необходимость революции, неудержимая потребность перемен) обусловила обострение разногласий между политическими группировками и направлениями, которые, вообще говоря, не выходили за рамки старого мира. Все они стремились найти способ решения назревших проблем и удовлетворения потребностей своего класса при сохранении общественного здания прежнего классового общества. А еще — найти удобный, с точки зрения их интересов, выход для революционных сил или подходящий метод торможения революции, увести ее в сторону или воспрепятствовать ей, ускорить или задержать, предотвратить или обмануть ее. Или еще — создать совершенно новые проблемы, которые приведут к тому, что эти назревающие потребности окажутся в новой обстановке несущественными.

Кроме всего, перемены, вызванные войной и оккупацией, не изменили взглядов людей, партий и политических течений, а в большинстве случаев лишь заморозили, законсервировали их. И там, где действительные причины явлений, позиций людей или политических взглядов уже перестали существовать, сама эта позиция или взгляды продолжали жить в том или ином человеке.

В Польше военных лет вопреки видимости единства в отношении оккупации не исчезли предвоенные противоречия и борьба. Изменились лишь формы. Еще до появления коммунистов как реальной, заметной силы на арене политической жизни в ожесточенной внутренней борьбе противостоящих друг другу общественных течений и политических сил пало немало жертв.

На другой день после 17 сентября 1939 года торжествовавший победу блок антисанационной оппозиции (не всегда демократической, ибо трудно, например, отнести к прогрессивным силам старое, витосовское правое крыло людовцев или его в высшей степени консервативных партнеров из «Хьены-Пяста»[14] или «Фронта Морж»[15]) начал расправляться с силами санации, скомпрометированными поражением. Росло число политических трупов. Росло число и просто трупов, залитых кровью. Представители санации не оставались в долгу, а все другие партии сразу же после поражения начали восстанавливать свои организации, а также создавать собственные вооруженные формирования для защиты своих интересов. Потребности борьбы с захватчиками, государственный инстинкт диктовали единство, однако с какими трудностями сталкивалось оно в течение всех пяти лет оккупации! Стронництво Народове то входило в правительственную коалицию, то выходило из нее, его вооруженные силы (НОВ, НСЗ, НЗВ) — пять расколов, четыре объединения и много, много трупов — были порождением борьбы за то, чтобы в момент освобождения Польши Советской Армией иметь в своем распоряжении вооруженную силу и тем самым оказывать давление на будущую власть в Польше. Вооруженные отряды, формировавшиеся под эгидой ППС — WRN (свобода, равенство, независимость)[16], зачастую опирались на пролетарские кадры, сохранявшие верность официальному подполью, и вместе с тем весьма подозрительно относились к традиционно ненавистным эндекам (реакционная буржуазная национально-демократическая партия), оэнэровцам, а также к людовцам (крестьянская партия), особенно к выходцам из прежнего «Пяста» (созданная в 1913 г. обособленная кулацкая организация), еще пропитанным духом ланцкоронского пакта. Еще не стерлась память о том, что против этих витосовцев (Витос — лидер кулацкой партии, глава реакционного польского правительства в 1919 г.) рабочие Кракова и Варшавы боролись в 1923—1926 годах. Они шли на баррикады с оружием в руках и лозунгом социализма на устах… Сегодня можно говорить: «Не было принципиальной разницы в программах…» Но были люди, ожесточенно выступавшие друг против друга, были традиции боев, была свежа память о крови, пролитой в братоубийственной борьбе. Наконец, существовала самая мощная из этих сил крестьянская партия Стронництво Людове — СЛ—РОХ и ее Батальоны хлопские (БХ), для того и созданные партийными властями и сохраняемые в собственном распоряжении, дважды входившие в официальное подполье и дважды выходившие из него с целью обеспечения после войны особых интересов крестьянства и политических интересов руководителей партии. Батальоны хлопские в конечном счете жили собственной жизнью, приобрели собственное политическое содержание, совершенно неожиданное и чуждое намерениям основателей и авторов концепции. В них вступала и все более явно брала верх молодежь, которая в отличие от старших уже не помнила о союзах с правыми социальными силами и о совместных с ними боях против пилсудчины. Эта молодежь, близкая по взглядам крестьянской молодежной организации «Вици», оказывавшая сильное революционизирующее воздействие, жила памятью о Рацлавицах, Новосельцах и кровавой Мунине, о славе крестьянских забастовок, о боях как против санационной полиции, так и против боевых отрядов эндеков. Она жила острой ненавистью, еще более усилившейся под влиянием опыта классовых противоречий в годы оккупации, к близким помещикам, к панам и эндекам, олицетворявшим в охранявших помещиков боевых дружинах Народове силы збройне (НСЗ), антипатией идеологического характера к приходским священникам, а также (о чем мы сегодня склонны забывать) неприязнью к официальной армии, к санационному офицерству, к Звензку вальки збройней (ЗВЗ)[17] и к вышедшим из него кадрам АК. Трудно поверить, что в 150-тысячных Батальонах хлопских вряд ли нашлось хотя бы 15 довоенных офицеров, а если таковые и были где-либо, они находились на весьма скромных постах, в тени, на втором плане, как правило, только в качестве советников. Местными отрядами народной стражи безопасности, оперативными батальонами командовали крестьяне, унтер-офицеры запаса старой армии. Знаменитые командиры БХ Оська (Ян Соньта), Борына (Владислав Голомбек), Рысь (Станислав Басай), командиры самых крупных, в несколько сот человек, группировок БХ, никогда не были офицерами. И батальоном Рыся, насчитывавшим тогда тысячу человек, даже в отсутствие его основателя Басая командовал молоденький взводный Щерба (Антони Вархал), а не подпоручник Игор (Юзеф Воланьский), хотя последний уже давно входил в состав группировки, но был довоенным офицером. Даже в Армии Людовой, противостоявшей всему старому миру, к довоенным офицерам относились иначе, и там их было намного больше.

В этих по-крестьянски подозрительных, а иногда и анархиствующих формах зрело новое содержание, далекое от старого соперничества «Хьены-Пяста» с пилсудчиной, духом которого были проникнуты верхи людовцев.

Сомнительной была возможность распоряжаться многими другими отрядами объединенной АК, самыми боевыми, реальными, действовавшими в лесах вооруженными подразделениями, которые отличались своей активностью еще до того, как командование АК примирилось с возникновением партизанского леса и решило подчинить его своему руководству, используя местные кадры и сброшенных с самолетов «тихотемных». Вот, например, в Ченстоховском округе действовал отряд Бжещота (Зигмунта Лэнговика), теоретически относившийся к АК. Сам Бжещот был всего лишь капралом. Несколько дальше, в районе Пётркува, совершал рейды отряд Роботника (Бронислава Скочиньского), тоже всего лишь довоенного капрала, выросшего в командира из низов, из народных масс. Здесь же действовал отряд АК Совы (Станислава Снитки), ведущий свое происхождение из БХ Влощовского уезда. Эти отряды выросли в борьбе с немцами и развивались по каким-то своим внутренним законам. К командиру в них обращались «гражданин командант», там больше думали о будущем облике Польши в духе прогрессивных концепций, некогда развивавшихся ТУРом[18] и «Вици»[19], чем о тогдашних инструкциях Главного командования АК и резолюциях «большой четверки», составляющих опору правительства в Лондоне. Странно, однако, почему в эти отряды редко попадало сбрасываемое с самолетов оружие, которое распределялось окружным командованием АК. Странно, однако, почему в эти отряды назначались новые командиры извне, из людей, которых партизаны не знали и которые сами до этого ничем не отличились. Три месяца скрывался Сова со своим отрядом от «тихотемного», которому должен был сдать командование. Бжещот лояльно подчинялся решению (он помнил, как однажды его уже пытались отравить). Он лишь с горечью замечал: «Господа всегда приходят на готовое»{187}. Даже Барабаш (Мариан Солтысяк), в то время безусловно глубоко аполитичный и лояльный в отношении командования АК, может быть, излишне активный и слишком часто высказывающий свое мнение (что «военному не положено»), после полутора лет командования созданным им самим отрядом получил для своих «выбранецких» поручника Катажину, только что пришедшего в порядке «объединения» из рядов НСЗ. Неважно, что в отряд Барабаша вошли люди, чудом уцелевшие от пуль, посланных как раз отрядом Катажины. Барабаш не будет командовать батальоном дорогих ему и воспитанных им «выбранецких». Командовать будет Катажина…{188}

Во имя необходимого в борьбе против захватчиков единства, во имя солдатской дисциплины и гражданской лояльности АК объединяет самые противоречивые течения, подчиняет их руководству господствующей политической силы.

Прав шеф Бюро информации и пропаганды ГК АК Рейент (полковник Ян Жепецкий), проницательный политик, писавший в марте 1944 года: «АК является сборищем командиров и отрядов, относящихся друг к другу порой просто враждебно и связанных лишь весьма ослабленными узами формальной дисциплины…»{189} И добавим от себя, узами убеждения в том, что самое главное в тот момент — порядок, согласие, единство в борьбе с немцами. А позднее…

Уже после поражения гитлеровцев под Сталинградом и особенно после их катастрофы под Курском, когда оказалось, что немцы не способны к наступлению, что стрелка весов войны склонилась в нашу сторону, начали задумываться над вопросом: что будет дальше? Сотни километров еще отделяли нас от освобождения, миллионам людей еще предстояло погибнуть. Однако объединительная тенденция, порожденная немецкой угрозой, ослабевала. Все более явно обнаруживался ограниченный, условный характер морального единения вокруг легального «лондонского» правительства, начинали ощущаться и бремя довоенных лет, и наслоения войны, совместно определявшие реальную политическую ситуацию в Польше.

Когда в 1939 году пала санация, именно под влиянием потребности единства в борьбе против вторжения немецких захватчиков антисанационная оппозиция получила «власть над душами», условное доверие и национальное единство. Поражения немецких войск на далеких рубежах уже предвещали приближение того момента, когда действие объединяющего фактора прекратится и в условном доверии будет отказано. Следовало найти новый объединяющий фактор, новую внешнюю угрозу, в борьбе против которой было бы необходимо сплачиваться, во имя чего можно было бы принуждать к единству, к послушанию… Я думаю, что в «польском» Лондоне и «лондонской» Варшаве достаточно рано осознали это. Даже если бы не существовало подлинного революционного движения, то в этой ситуации какой-нибудь жупел «подрывной» деятельности следовало бы придумать. Даже если бы освобождение шло не с востока, этот «восток» — приближающуюся, растущую внешнюю опасность — следовало бы придумать. Вот почему в бюджете пропагандистской службы БИП (Бюро политической информации) Варшавского округа АК (ибо имеются только эти данные) расходы на антикоммунистическую пропагандистскую деятельность начинают резко расти. Уже в феврале 1944 года они превзошли, а начиная с апреля постоянно превышают на 10 процентов расходы на антинемецкую пропаганду{191}.

Но то, что было выражением реальных, материальных потребностей, что проистекало из действительного уклада жизни, действительной угрозы — единство в отношении немецких захватчиков, — не может быть заменено чисто идеологической политической концепцией, не имеющей полного и всеохватывающего, подобного тому единству, обоснования в реальной жизни общества. Различия в генезисе и обстановке, специфика путей и жизненных переживаний усиливают и в конце концов обнаруживают реально существующие тенденции к дезинтеграции, развивающиеся независимо от попыток цементировать единство во имя борьбы против «идеологического врага», против коммунизма.

Спустя год, «на другой день после войны», когда произойдет конфронтация различных польских течений даже в рамках одного — в широком смысле слова политического лагеря, станет очевидным, как далеко вперед ушла жизнь, сколь неизбежны, объективны, не выдуманы, но выстраданы людьми противоречия, разделяющие, несмотря ни на что, этот в общем единый лагерь.

Фердинанд Гоетель, несомненно, проницательный наблюдатель, лично не замешанный в споры внутри лагеря нарождающейся антинародной эмиграции и относящийся к ним как к фактору, ослабляющему антикоммунистический фронт, неприязненно писал:

Но и в 1944 году в ГК АК были люди, которые умели заглянуть в будущее и реально посмотреть на вещи. Они заметили динамизм и самопроизвольный, в некотором роде объективный характер тенденций к «дезинтеграции» общества, видели, что раскол нарастает. В «лондонской» Варшаве было известно также и то, что ППР вопреки их собственным официальным заявлениям — отнюдь не миф, придуманный ими или русскими, а польская действительность, что эта партия является реальным фактом, весьма существенным фактором польской политики и сложившейся ситуации. Они предвидели, что все это изменит характер нарастающего кризиса единства, поскольку полуосознанные потребности социального освобождения приобретут организационный центр, силу действия планомерного и вновь объединенного, но уже на иных основах.

4 мая 1944 года Бур подписывает приказ номер 816/6, в котором получило отражение предвидение ГК АК о том, что в период изгнания немцев «лондонские» деятели могут столкнуться с попыткой левых сил политически овладеть страной, попыткой создать под общедемократическими лозунгами народное правительство.

А как же иначе? Фердинанд Гоетель писал о близком ему политическом течении:

В лесной деревне Ливки в Келецком воеводстве, где формировался 4-й полк АК имени Келецкой земли, Барабаш записывает:

Подразделения созданного годом ранее Паньствового корпуса безпеченьства (Корпуса Государственной безопасности) проводили практические учения на такие темы:

Другая тема:

Несколько лет назад в группе бывших солдат одного из отборных отрядов Армии Крайовой, прославившегося необыкновенным мужеством в борьбе и необыкновенными потерями, в группе, состоявшей из двух доцентов, доктора, инженера и журналиста, был поднят вопрос: а что было бы, если бы война закончилась 20 июля 1944 года, если бы победил «Лондон». Кто-то из присутствующих грустно усмехнулся: «Ну что ж, не погибло бы столько коллег. И мы избежали бы многих, правду говоря, незаслуженных унижений и страданий. А сегодня мы, наверное, были бы… полицейскими чинами. В течение первых лет было бы столько работы, что нам не удалось бы даже подумать о себе, о будущем, об учебе».

События пошли иначе, не избавив Польшу от жертв и крови, а людей — от страданий и драм, однако, несмотря ни на что и вопреки всему, сохранив для страны и для людей широкую перспективу, право на будущее.

Подпоручник Павел Сольский, инструктор политического отдела 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте, записывал в своем дневнике по горячим следам событий:

27 июля записи начинаются рассказом о похоронах жертв фашистского террора в Люблинском замке (фашистской тюрьме в городе):

Далее дневник солдата и политического деятеля содержит вперемешку заметки о деревенских собраниях и о боях на недалеком фронте, фамилии членов крестьянских и батрацких комитетов, выбранных при участии солдат бригады, а также фамилии польских танкистов, убитых и раненных над Вислой.

В 1-м танковом полку под Студзянками не знали, что в гражданской войне уже пролилась кровь. 27 июля Польский комитет национального освобождения (ПКНО) создал первый уездный инспекторат просвещения в Хелме. 30 июля инспектором был назначен беспартийный учитель Ян Низиньский. 31 июля Низиньский был убит{198}. По восточной Люблинщине прокатились тревожные вести о концентрации отрядов АК в Боньче, в имении графа Потоцкого, и о планах захвата Хелма и свержения ПКНО{199}.

И еще одна заметка подпоручника Сольского:

Польская революция не упала с неба. Не гномы совершили ее. Искра ее тлела в течение всей войны. Она вспыхнула пламенем в 1943 году, она порождала напряженную атмосферу на митинге, посвященном памяти погибших в Люблинском замке, она свершилась в решающие месяцы осени 1944 года.

Павельский. В те времена — полковник Павельский[22]. На него с удивлением глазеют прохожие на мокрой от осеннего ненастья улочке небольшого подлясского городка, куда он ненадолго спустился с самых высоких вершин, где как раз творилась история… Полковник в польском мундире — редкое зрелище для той осени. Вот Павельский вылезает из своего «виллиса» на углу рынка, дальше он пойдет один, без официального сопровождения и вооруженного эскорта. Туда, за угол узкой улочки, вдоль шершавых плетней и рахитичных яблонек. Нет, это вовсе не миссия государственного значения. Он ищет домик, из которого вышел не оглядываясь десять лет назад, домик, где без него умерла мать и где, может быть, остался какой-нибудь след. Вот он этот домик, на том месте, где безвозвратно минула молодость. Какой-то незнакомец, лет двадцати, в зеленой рубашке и блестящих сапогах, так называемых «офицерках», напряженно смотрит, сжав губы и стиснув, как перед боем, кулаки:

— Пан полковник из России?

— Да, — холодно отвечает Павельский.

Под ногами измученного, усталого Павельского тяжело скрипят прогнившие доски покривившегося от старости домика. Разве так звучат шаги истории?

Он, старый коммунист, прошедший две войны, возвратился на родину вместе с регулярным народным войском. В Люблине полковник занимает ответственный пост, находится в центре политических событий, где перекрещиваются дела партии и государства, власти и войска, то есть самые существенные дела революции. Занятый созданием новых дивизий, он спорит с товарищами по борьбе о путях решения различных проблем молодого государства, подчас имеющих фундаментальное значение, он смело принимает категорические решения, от которых зависят судьбы иной раз отдельных людей, а иной раз — тысяч. Бедняк в отношении полков, требующих сапог и винтовок, автомашин и продовольствия, он — богач в отношении создающейся власти, который имеет возможность дать ей и первый мундир для товарища, переходящего из партизанского отряда в регулярное войско, и машину, чтобы доставить на только что пущенные в ход предприятия зарплату рабочим. Человек крупного масштаба, с сознанием коммуниста, горизонтом государственного деятеля, закалкой и опытом старого солдата. И при всем этом — человек хотя и не старый, но очень уставший и как бы разочарованный.

Здесь, за Бугом, вернувшись после десятилетнего отсутствия на родину, и притом в качестве триумфатора, и давая деревенскому пастушку подержать пилотку с орлом, он думает: «Сыну я не смог доставить даже такого удовольствия». В доме своей матери тому, чужому и враждебному, в лакированных «офицерках», он отвечает холодно, недружелюбно: «Да, я из России…» Он не добавляет «но», кажущегося таким необходимым и уместным. Здесь он не хочет разговаривать ни с ним, ни с тем стариком, на глазах которого прошли последние минуты жизни его матери и который похоронил ее, не о чем ему разговаривать и с адвокатом Чиньским, который некогда защищал его в санационном суде, потом был деятелем «лондонского» подполья, а теперь ищет пути к новой Польше. «Я никогда не испытывал желания убеждать адвокатов. Никогда». Павельскому, старому партийному деятелю, у которого, казалось бы, в крови должно быть умение разговаривать и убеждать, теперь, когда рождается свободная народная Польша, не о чем говорить с людьми и даже с женой, соратницей, вновь обретенной после десяти лет разлуки. Стиснутые когда-то каким-то горем челюсти Павельского не разжимаются. Разве ему нечего им сказать? Лучше чем кто-либо, он понимает значение того, что происходит в стране и что делает он сам: сознает, что пришло освобождение и начинается строительство нового. Но при выезде из родного местечка он с удивлением и грустью констатирует, что эта дыра, собственно говоря, уже ничего для него не значит. А разве Люблин и все остальное тоже ничего не значат для него? А может, так: стоит ли говорить с людьми, которые не знают всего того, что знает он, Павельский? «О чем они думают? Это совершенно неважно, о чем они думают теперь. Их конфликты не разрешатся в Люблине». А потому стоит ли убеждать, объяснять свою позицию, растолковывать? Все равно людей убедят историческая необходимость, реальные факты, та действительность, которую создает полковник. Результаты той большой работы, которая начата на освобожденной территории, сделают все для них ясным. Это и есть история, и она сама все уладит…

Трудно определить, сколько во всем этом личной, человеческой горечи, какая может быть у человека, потерявшего на пути к победе идей и победе людей все, что было у него человеческого, личного, — последнее материнское «прости», любовь жены, близость сына… и сколько высокомерного превосходства жреца истории, возглашающего с высокой скалы ее волю, знающего ее неотвратимые законы, которая господствует над покорной человеческой массой, подлежащей, безотносительно к своим мыслям и независимо от всяких разговоров, преобразованию.

Машина Павельского, провожаемая глазами крестьян и оборванных подростков, ироническими взглядами двадцатилетних в лакированных «офицерках», на полной скорости минует подлясские деревни и каменные дома люблинских предместий, минует колонны обтрепанных штатских, направляющихся на призывные пункты. Павельский видит людей, для которых он делает историю, от имени которых реализует революцию. Он, такой мудрый и такой далекий. А что потом? Разве что: «Мы не нуждаемся в вашей признательности…»

Только хватит ли сил у человека, который на пороге польского октября, глядя холодным взглядом на этих людей, швыряемых волнами истории, несомых потоком, течение и направление которого не знают они, но хорошо знает он, Павельский, и, молчаливо созерцая все это, берет целиком на себя и себе подобных задачу подтолкнуть их в правильную струю? Это сильный человек, он борется с материальными превратностями и организационными трудностями, ведет какие-то политические сражения и прилагает при этом большие личные усилия… Он никогда не меняет решений, выходит победителем из всех столкновений… Так ли?

Например, дело товарища Петра. Ведь существенно не то, что он защитил Петра от серьезных обвинений, прикрыл его своим авторитетом. С ним согласились. Пусть идет в армию, на фронт. Существенно то, что речь шла о Вихре, с которым Петр вел переговоры. А Вихря арестовали. Ведь так энергично защищая Петра, Павельский поддерживал прежде всего его концепцию, но, как оказалось в конце концов, безрезультатно. Ведь он считал, что на фронте должен быть Вихрь, а не тот. Таким образом, решение об откомандировании Петра в армию — это, по существу, не успех, а поражение Павельского.

Ему толкуют: вы не были здесь, вы не понимаете обстановку в стране. Он внутренне взвешивает это обвинение, он не согласен с ним и в конце концов как бы поддается этой аргументации. Он говорит: все проблемы будут решаться на фронте. «Лучшие на фронт!» Вот его лозунг.

А когда тот молоденький поручник АЛ со своим отрядом партизан пробьется через линию фронта, он согласится оставить его в тылу, в милиции. Ибо надо создавать власть, а поручник был здесь, «знает отношения», больше подходит, чем другие… И здесь же, вдоль улочек сел и городов люблинской Польши стоят, держа руки в карманах, тысячи молодых, в зеленых рубашках и лакированных «офицерках», тысячи молодых, которые не идут в армию. Может быть, это те, из отряда Вихря? Больной Петр пойдет на фронт, на эту для него третью войну, а Павельский разве что может снять с должности райвоенкома старого товарища, не сумевшего привлечь молодых людей на мобилизацию, и все. Другому старому товарищу из фронтовой дивизии он не сумеет ответить, почему у того на фронте такой колоссальный недобор людей, тогда как запасные полки распухают от призывников. А Павельский знает, что как раз там, используя обстановку бедствий и балагана, неразберихи и бездействия, ширятся враждебные акции и деморализация.

«Ты ничего этого не знаешь, ведь ты не был в стране», — говорит ему и жена, которую он нашел после десяти лет разлуки и которая, не успев прийти, вновь покинула его. «Мы отличаемся друг от друга, мы слишком далеки», — сказала она. Ну что ж! Ему кажется, что от некоторых он не так уж отличается… И когда Павельский сам решает покинуть штаб и Люблин — этот центр, ядро новой Польши — и пойти в низы, «на места», занять пост в дивизии, которая вскоре отправится на фронт, — это вовсе не будет означать реализацию его собственного лозунга «Лучшие на фронт!». Это будет почетное бегство Павельского, политика и человека. Бегство на фронт, под пули не только потому, что там все будет решаться. Но и потому, что там все будет ясно, что там надо только сражаться с гитлеровскими захватчиками.

Пожалуй, Павельский не типичен. Так он думает сам о себе. Но он таков, каким его сформировала жизнь, хотя и не такой, каким должен быть согласно школьным учебникам и схемам, относящимся к другой эпохе. Такой ведь и Щука из «Пепла и алмаза» Анджеевского, человек с похожей биографией, хотя и не военный. Поколение в то время сорокалетних. Это поколение революционеров имеет за своими плечами не только энтузиазм первых порывов и заряд веры, порожденной широкой поддержкой масс в годы великих классовых битв в период большого кризиса, не только романтику и закалку боев в Испании, не только чувство уверенности, которое дает сила, созданная ими в 1-й армии, и не только радость победоносного возвращения. Одним словом, не только то, что увеличивает ощущение собственной силы и достоинства, понимание своих возможностей действовать. Пожалуй, один лишь Путрамент в несправедливо забытом «На распутье» вспоминал о другой стороне их биографии, а Збигнев Сафьян в «Потом наступит тишина» дал в образе генерала Векляра полное описание людей этого типа. Ведь за их плечами также и потрясающая трагедия 1937 года, вся боль и горечь, порожденные ею, за ними — столь трудный для оценки дезориентирующий период 1939—1941 годов, наконец, у них перед глазами — картина поражений 1941—1942 годов, огромные размеры усилий и жертв, подлинно мировые масштабы происходящей истории и огромная цена, в которую она обходится. То есть все то, что сковывает и лишает смелости в действиях, иногда ломает людей и сверх всего дает горькое сознание собственного бессилия, невозможности охватить и оценить события, а также эффективно влиять на них, на их формы, ощущение унизительной зависимости от непонятных, болезненных зигзагов истории. Может быть, именно поэтому Павельский в конце концов проигрывает во всех этих своих битвах, отступает, часто не поднимает перчатку. Вещи, для других очевидные, для него далеко не так ясны. Вещи, для других неслыханные, для него если и непонятные, то, во всяком случае, неотвратимые, неизбежные и уж наверняка не беспрецедентные. Сила, которую представляет Павельский, сила, частью и одним из создателей которой он является, этот как бы прочный фундамент его деятельности, для него фактически не опора, а бремя, под тяжестью которого он сгибается. Он — на ее вершинах сильный и большой — сам в отношении нее беспомощен. Когда Павельский наконец обнаруживает след сына, потерянного десять лет назад, когда он узнает, что тот служил в той же дивизии, что и он, и только что арестован как бывший офицер АК по обвинению в подстрекательстве к дезертирству, — он не в состоянии справиться с этим фактом. Лишь позднее он пожалуется начальнику, старому товарищу. Нет, он не просит о помощи, о выяснении, а именно пожалуется — на свою судьбу. И этот начальник резко скажет ему: «Ты зачерствел. Сказал бы просто: «Ради меня распорядись, чтобы дело моего сына рассмотрели немедленно и все приняли во внимание». А ты даже не знаешь, как поступить: отречься от него или защищать его. А матери ты сообщил? Нет! А вот она приехала бы сюда. Я знаю ее по Люблину, женщина она боевая! Она вырвала бы сына из ада. Она непрерывно горит. А ты?»

Эта женщина, жена Павельского, тоже деятельница движения, мать сбившегося с пути подхорунжего бывшей АК, потом офицера Войска Польского, а позднее арестанта и дезертира, не была там, она не видела своими глазами всего того, что происходило там. Она — деятельница здешняя. Она здесь росла, и здесь формировался ее характер.

Полковник Павельский молчит. Лишь когда он узнает, что сын бежал, им овладеет чувство непонятного облегчения. Он промолчит и тогда, когда молодой и такой неопытный помощник воскликнет: «Он не доверял даже нашему правосудию!..»

Нет, это уже не руководитель исторических свершений. Скорее это преданный и беззаветный исполнитель приговоров истории.

Status quo ante. Борясь, эти молодые и немолодые люди отдали себя Польше. Наверное, с поправками, наверное, более совершенной, но в основном содержании и в основных формах — идентичной той.

Они не понимали, что прежняя Польша страдала смертельной слабостью. Ибо, во-первых, это была пятиразрядная колониальная держава со своими внутренними колониями на востоке. А во-вторых, Польша самостоятельная, в том виде, какой был им известен, — это вместе с тем Польша одинокая, в своей изоляции противостоящая всему миру.

Следовательно, во-первых, они не ведали того, что в огне войны, когда гибли миллионы, убиваемые фашизмом, как бы вне связи с этим погибал и старый мир колониальных империй. Они не ведали того, что, несмотря на сопротивление захватчиков, в этой справедливой антигитлеровской войне берет верх принцип самоопределения наций, право решать свою собственную судьбу. Они вообще не видели в войне того, что выходило за рамки ее антинемецкого характера. Поэтому они не могли понять Черчилля, который в момент, когда германские бомбы падали на метрополию, торжественно заявлял, — какой парадокс! — что он стал премьером его королевского величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи. Они не заметили, что де Голль, этот в общем непоколебимый рыцарь антигитлеровской войны, вместе с тем ради защиты французских колониальных владений вел больше дипломатических сражений, чем ради получения помощи для сражавшейся против немцев оккупированной Франции. Они вообще не видели этой проблемы и тем более не могли видеть, что это неотвратимый процесс, который в случае отсрочки будет еще более болезненным и кровавым. Сегодня, по прошествии ряда лет, мы знаем: колониальные режимы в Индии и Индонезии, Индокитае, в Африке и, наконец, в Алжире рухнули, рассыпались, исчезли.

Но даже если бы они знали!.. Ведь для них проблема облика Польши, проблема земель за Бугом — это не проблема Алжира.

Польша, которую они знали, не была метрополией, объединенной с чуждой ей колонией, подчиненной лишь в результате завоевания. Это было нечто целое на карте и в сердцах, целое в географическом и социальном, культурном и интеллектуальном смыслах. Это было порождение, результат и наследие целой эпохи в истории трех народов.

Восклицал же величайший польский поэт: «О Литва, отчизна моя!», а величайший в их глазах польский прозаик воспевал красоту борьбы за восточные окраины. Для них это было не поэтическим обобщением, а реальностью. Вильно и Новогрудок Мицкевича, Кшеменец Словацкого, Дзике Поля Сенкевича… Для них Восточная Польша не была абстрактной. Они сами хорошо знали построенные прямоугольником, похожие на маленькие крепости, подобно Хрептеву, не только помещичьи особняки, но и дома лесничих, сторожки лесников, дворы крестьян и осадников на Западной Украине.

Они наверняка знали слова Барыки из «Кануна весны», который уже после 20-го года восклицал:

Возможно, они помнили, что он не хотел бороться за то, чтобы «водворить назад в родовой дворец на Украине пуделя Гагу». Но они знали также и то, что те только дворцы магнатов, но и в десятки тысяч раз более многочисленные и обыкновенные, с дедовских и прадедовских времен, поселения поляков, обрабатывавших здесь землю, простирались до Могилева и Двинска, Бобруйска и Нежина, Черкасс и Полтавы. В модернизацию этого края, вплоть до Днепра, а не до Случа, вносили свой вклад не только сахарные заводы польских акционерных обществ, но и механики и железнодорожники из польских рабочих поселков.

Но они не хотели знать того, что веками белорусские деревни находились в 100 километрах от Варшавы, над Бугом и Наревом, а украинские — над Горным Вешнем и далеко на запад от Сана, почти под Краковом. Они не были фантастами и знали только одну действительность. Они не знали и не хотели ничего звать о неудержимо крепнущих народах, молодых, динамичных и стремящихся — не в меньшей степени, чем Польша XIX века, — к свободе, суверенитету, победе и могуществу. Таким образом, действительность для наших Одиссеев была далеко не полней. Мир их переживаний отличался неполнотой, им не хватало реализма.

Это поколение воспитывалось на достоянии польской культуры, органическую часть которой составляя восточный вопрос. Современный им мир они видели сквозь призму той истории и тай культуры, все еще живой, содержание которой было связано с восточной, ягеллонской и послеягеллонской Польшей. Переориентация сознания — нелегкое дело, а нахождение нового пути в той сложной обстановке, где сплетались воедино вопросы, унаследованные от XV, XVIII и XX веков, почти выходило за пределы человеческих возможностей. Каждая же ошибка означала трагедию человеческой личности, зачастую целых групп, а в итоге — национальную трагедию.

А могли ли они представить себе иную Польшу, знали ли они ее? Ни польская литература, ни поэзия, ни история, ни школа не учили их видеть Западную Польшу. Мицкевич и Сенкевич согласно взглядам эпохи, по их мнению, были главным для Польши. А кем были Юзеф Ломна, Кароль Мярка, Михал Кайка? Они не только находились вне поля зрения, о них Одиссеи просто не знали. А новая нота, появившаяся в главном течении польской духовной жизни, в частности у Жеромского в «Ветре с моря», да и в «Пепле», почти да была замечена. «Открытие» запада происходило лишь в годы, непосредственно предшествовавшие войне. Гдыня и флот, Морская лига, «Прах в земле» Киселевского, «Дух» Ваньковича… Каким далеким и экзотическим казалось все это!

В селецкой землянке, где зимой 1943 года размещался учебный батальон 3-й пехотной дивизии, у пышущей жаром печки, между жердями, на которых висели вечно мокрые портянки, я вслушивался в неторопливые беседы жителей Силезии и Поморья, «перебежчиков» из вермахта. Какими далекими, просто чужими казались эти люди со всем их личным, семейным и историческим опытом, навыками, складом ума, лишенные славянской напевности восточного говора, не верящие, что украинцы — главная проблема для Польши… До чего же она другая — та Польша, за которую мне предстоит сражаться на фронте, Западная Польша, в которой они, люди запада, притом жители городов, а не деревень, будут играть главенствующую роль.

Нет, для Польши это отнюдь не проблема Алжира. И я не хотел бы пережить последствия этой проблемы, если бы ее решение было бы вновь отсрочено, если бы оно растянулось, как во Франции, на долгие послевоенные годы.

В свете исторической перспективы наглядно видно, что этот польский сложный историко-территориально-национальный узел должен был быть окончательно развязан, и именно тогда, раз он не был развязан раньше. Однако то поколение, на плечи которого легла эта историческая задача, за свои необходимые усилия заплатило тяжелым моральным шоком. Сегодня нельзя забывать об этом.

Следовательно, во-вторых, они боролись за Польшу, суверенную, самостоятельную, ни от кого и ни в чем не зависящую, не сознавая, сколь анахронична сама эта идея, порожденная образом и политикой умершей Польши, в сколь сильной степени понимаемая подобным образом суверенность означает одиночество, которое ведь было причиной польской катастрофы, в сколь сильной степени мерилом понимаемой подобным образом независимости становится право противопоставлять себя всем, право творить в мире произвол. Они не понимали, что даже отдельный полудикий человек, погребенный в тайге зверолов, не может быть независимым хотя бы от ремесленника, который снабжает его порохом, и от другого ремесленника, который обрабатывает добытые им шкуры, чтобы продать их другим людям. А уж о народе, живущем среди других народов, вовлеченном в международные транспортные и стратегические, экономические и культурные связи, и говорить не приходится.

Эта взаимозависимость судеб всегда, когда касалась их лично, представлялась им горькой случайностью, возможно, чьим-то упущением или ошибкой в расчете. Например, так было в сентябре 1939 года, когда вместе со Стажиньским они посылали на запад то умоляющие просьбы, то самые страшные проклятия. Так было и в августе, и в сентябре 1944 года, когда ожидали чуда… И та польская обреченность и это безразличие мира — все это не могло быть правилом!

Отвергая само правило, они не могли согласиться и на то, чтобы признать взаимозависимость польских проблем и проблем ближайшего соседа Польши, ибо в головах поляков в период второй мировой войны как-то труднее всего укладывались две вещи: статистический ежегодник и карта Европы. Это поколение верило всяким небылицам, но никак не могло поверить конкретным вещам: цифрам, характеризующим производство, богатство и мощь, а также километрам, отмеряемым на карте. Разумеется, Одиссеи не слышали о том разговоре трех великих стратегов, когда спички, листок бумаги и вырванная из школьного атласа карта были использованы для уточнения потребностей, интересов и взаимных обязательств великих держав, которые во многом определяли судьбы миллионов отдельных человеческих личностей. А если бы даже и слышали, то не захотели бы поверить в этот разговор… Трудно требовать от них также и того, чтобы в то время ни с того ни с сего они могли бы проникнуться социалистическими идеалами взаимосвязи и единства народов и стран, могучего социалистического содружества народов, которое лишь намечалось тогда в едва заметных зародышевых формах.

Приглашение на фронт. Те, кто находились здесь в стране, сделали краеугольным камнем своей деятельности лозунг единства. В течение долгого времени они во имя антигитлеровского, освободительного характера национального объединения лояльно стремились к единству всех политических течений, всех партий и групп. Их лишили этой возможности. Они решили укрепить собственное единство, и было совершенно очевидно, что они старались держать двери возможно более широко открытыми для всех желающих. Так было и тогда, когда они еще только начинали и были слабы, и тогда, когда уже стали сильными. 1 мая 1944 года Центральный Комитет Польской рабочей партии и временный Центральный Комитет Рабочей партии польских социалистов в совместном воззвании призывали:

Несколькими днями позже ЦК ППР разработал организационные директивы по вопросу создания Армии Людовой.

ППР и Армия Людова предлагали солдатам и офицерам, отрядам и организациям почти на любых приемлемых для них условиях присоединяться, вступать или же сливаться с объединяющейся вооруженной силой нации во имя более планового использования их возможностей в борьбе против захватчиков.

Казалось, что кровавый диктат оккупационной действительности, очевидная потребность координации и объединения вооруженных усилий дойдут до всех, отодвинут в сторону политические и идейные различия отдельных группировок польских вооруженных сил, заслонят расхождения в оценке условий, необходимых для восстановления и расцвета родины. Возможно, поэтому в стране не всегда с должным вниманием оценивали трудности объединения, поэтому не замечали высоты того идейного порога, перешагнуть который предстояло польскому солдату, чтобы вступить на путь, ведущий к полям будущих победных сражений. Возможно, поэтому недооценивали моральный и политический вес той польской боли, от которой не могли излечить слова. Сыновья батраков и заводских рабочих, дети того класса, которому «нечего было терять, кроме своих цепей», возможно, не всегда могли понять, что у других, хотя и близких, есть кое-что, чего жаль и что надо было принести в жертву родине. Не обязательно морги, акции или дома — возможно, лишь воспоминания, возможно, лишь иллюзии, возможно, лишь образ прошлого или представление о будущем, отличное от того, осуществлять которое начала история.

Те, кто пришел с Востока, чья военная биография отличалась от биографии тех, других, названных позднее Колумбами, были богаче уже военным опытом, знаниями и переживаниями, которые облегчили им переход через критический порог на пути к новой Польше в новой Европе. Впрочем, они уже переступили этот порог, наблюдая за развертыванием военной драмы издали, видя трагедии Замойщины, Пальмир и Варшавы и понимая, что это не единственные драмы, не несравнимые, не составляющие исключения. Участвуя в военных усилиях сотен миллионов, они постигали то, что Польша, как бы сильно мы ее ни любили, не является, однако, пупом земли, главной проблемой этой войны. Живя и работая, страдая и борясь вместе с советскими людьми, они учились понимать их позицию, их сомнения, возражения, сопротивления и упорство. Наконец, они лучше, чем те, другие, в Польше, видели масштабы борьбы, ее мощь, лучше знали, как много недостает Польше, которая не может претендовать на то, чтобы диктовать Европе и миру законы и поучения, навязывать свои обычаи и традиции. И наконец, свою службу новому они начали реально, не с обещаний, а с жертв и усилий. Они отдавали больше, чем родина обычно требует от своего солдата. Они не только отдавали свою собственную солдатскую жизнь, но и уже заранее во имя общего будущего жертвовали своим личным прошлым и ближайшей реальностью: родным двором и деревней, где похоронены отцы, своим домом, судьбой своих близких. Возможно, они не были достаточно снисходительны, возможно, были излишне требовательны, но лишь в меру принесенных ими жертв. Возможно, они были суровы. Но они знали, что польским подлинным болям мало толку от слов, хотя и они необходимы.

Они знали, что вторую польскую баррикаду, разделяющую поляков, можно преодолеть лишь в борьбе, но в борьбе общей, в борьбе против захватчиков. Они знали, что только поле боя сближает, только совместно пролитая кровь роднит и только победа в Берлине может окончательно объединить их.

Еще в тот первый селецко-смоленский период было сделано много, чтобы привлечь в ряды войска всех, обеспечивая им моральное равенство, чувство полноценности, достоинства, основанное на хорошо исполненном гражданском долге. Слова столь популярного в то время стихотворения «Никто тебя ни о чем не спрашивает. Ты здесь? Вот и хорошо, и порядок» выражали действительность. Первые встречи с людьми в областях, которые организационно контролировались филиалами «лондонского» правительства, принесли новый опыт. Волынские отряды самообороны, а также элементы густой организационной военной и гражданской сети «лондонского» правительства, потом группировка Гарды из 27-й дивизии АК — таковы были этапы постижения обстановки, настроений, потребностей и возможностей борьбы за национальное единство на пути к Берлину.

После первого опыта работы с офицерами АК, которая на Волыни выступала под названием Тайная польская армия, политико-воспитательное управление центра формирования в Сумах так оценивало ситуацию:

Июльский люблинский порог оба объединявшихся течения польских левых сил переступали, имея и опыт, и реальные достижения в борьбе за единство. Прокламируя создание возрожденного народного Войска Польского, ПКНО и главное командование предприняли попытку продолжать ту же линию. Однако потребности военной обстановки в зоне непосредственных боевых действий польских и прежде всего советских войск не оставляли времени для длительной спокойной и систематической работы с вооруженными и демонстрирующими свою верность «лондонскому» правительству сильными отрядами АК, которые действовали среди войск восточного фронта либо в его ближайшем тылу. Еще до того как штабы советских фронтов приступили к наведению порядка в своем тылу, командующий 1-й польской армией генерал дивизии Зигмунт Берлинг в своей оперативной полосе попытался проявить инициативу в этом вопросе, издав 28 июля приказ о роспуске подпольных организаций{266} и призвав солдат и офицеров подпольной Польши немедленно вступить в ряды 1-й польской армии, юридический статус которой в отношении советских войск и советской охраны тыла был урегулирован. Армейская газета «Звыченжимы», распространявшаяся в тот период особенно широко как практически первое слово новой Польши на освобожденных территориях, писала в те дни: «Сила — в единстве. Различия во взглядах и убеждениях заканчиваются там, где речь идет об интересах борьбы против векового врага, интересах общенациональных». Газета информировала солдат и население Люблинщины, что «отряд 27-й дивизии Армии Крайовой, который прорвался через линию фронта, с полным чувством ответственности вступил в ряды польской армии в СССР, сознавая, что служит святому делу освобождения. Командир этого отряда поручник Грабовский вчера героически отличился на фронте. И сегодня большинство солдат Армии Крайовой тянется к возрожденному Войску Польскому, ибо знает, что место верных сынов родины — тут»{267}. Штаб и политико-воспитательное управление 1-й армии направили вербовочные группы далеко за пределы зоны своей деятельности с целью дать возможность солдатам и офицерам АК немедленно вступить в Войско. Специально делегированные офицеры устанавливали контакты и вели с командирами отрядов, полков и дивизий АК переговоры, которые и положили в этом районе конец борьбе в рамках «Бури». В течение трех первых дней вербовочный пункт в Люблине принял и направил на службу 1002 солдата — 701 рядового, 237 подофицеров и 64 офицеров, в том числе из рядов Армии Крайовой — 203 рядовых, 58 подофицеров и 22 офицера. 30 июля главнокомандующий Войска Польского генерал Жимерский издал приказ об объединении польских вооруженных сил.

Между 27 июля и 2 августа в Хелме велись переговоры с делегатом «лондонского» правительства в Люблинском воеводстве и с командующим Люблинским округом АК. Предпринимались также попытки наладить контакты с командованием дивизий, оперирующих на местах. До 17 августа — в течение более чем трех недель после перехода фронта — к северу от Люблина все еще размещалась вооруженная 9-я дивизия АК генерала Хальки (Людвика Биттнера), и представители ПКНО не жалели усилий, чтобы воздействовать на нее и убедить командование, что вопрос о ее дальнейшей судьбе должен быть решен поляками, что вступление в народное Войско Польское и отвечает патриотическому долгу, и является единственно возможным и достойным польского солдата выходом из ситуации.

По мере продолжения переговоров с различными группировками и элементами подпольных организаций, входивших в состав «правительственного блока», Главное командование Войска Польского издавало приказы, регулирующие порядок приема их в войско и направления в части. 22 августа{269} по достижении соглашения с руководством подпольных организаций Корпуса безопасности и Войсковым корпусом службы безопасности главнокомандующий отдал приказ о включении в ряды войска способных к ношению оружия солдат отрядов и отделений этой организации, и прежде всего офицерских кадров. Многие офицеры Корпуса безопасности получили соответствующие посты. В связи с благоприятно развивавшимися переговорами о выходе из подполья руководства Батальонов хлопских и о вступлении в войско остающейся еще в подполье части БХ Главное командование издало приказ{270}, регулирующий включение отрядов БХ в войск» организованно и в полном составе.

Позднее, после войны, на съезде солдат и партизан 1 сентября 1945 года заместитель главнокомандующего генерал дивизии Мариан Спыхальский говорил:

К сожалению, переговоры не дали результатов, командиры не хотели видеть действительную ситуацию, опасность и трудности, они оставались верны принципу непризнания ПКНО и бойкота войска, установленному правительством, генералами Соснковским и Буром. Было лишь одно, но весьма знаменательное колебание — в середине сентября 1944 года, когда решалась судьба Варшавы и когда в восставшей столице усилились голоса, добивавшиеся соглашения с ПКНО. Заместитель коменданта только что освобожденной Праги докладывал:

И вот сюрприз: из людей подполковника Анджея явилось едва ли 32 офицера и 129 младших офицеров и солдат. Было установлено, что из подполья вышел только отряд майора Бобровского, другие же отряды не явились. Подполковник Анджей, получив, по всей вероятности, указания или напоминание в соответствии с точно соблюдавшейся по другую сторону Вислы линией генерала Бура, свое решение через два дня отменил и дал устную директиву, чтобы никто, кроме уже вышедших из подполья, не являлся в войско{273}. В конечном итоге в Праге на службу явилось около 240 солдат АК, которых направили в разные части 1-й армии. Наибольшую группу получил обескровленный в боях за Прагу 1-й пехотный полк — 162 солдата, а майор Бобровский, которому присвоили звание подполковника, был назначен заместителем командира 1-го полка по строевой части, а позднее, в марте 1945 года, — командиром 41-го пехотного полка 12-й пехотной дивизии в Познани. Итак, несмотря на изменение ситуации, имели место настойчивые, свидетельствовавшие о большом запасе доверия попытки продолжать прежнюю линию.

Об этом, в частности, говорят внутренние инструкции политического аппарата 1-й армии о приеме пополнения, об отношении к офицерам и солдатам АК. В инструкции, подписанной начальником политико-воспитательного управления 1-й армии майором Ярошевичем, особое внимание обращалось на работу с офицерами бывшей АК, а через них и с солдатами:

В совершенно секретной инструкции («Использовать только для устной информации») от 25 сентября, посвященной исключительно работе с офицерами АК, в качестве одной из важнейших задач ставится: «Преодолеть возможное первоначальное недоверие, создавая атмосферу товарищеской заботы и братства». И лишь потом там говорится о необходимости «знакомить с основами нашей идеологии», подчеркивая «момент национального единства», сделать акцент на «создание дружественного отношения к товарищам офицерам из Советской Армии» и т. д. В инструкции указывалось: «В то же время следует помнить, что среди новых офицеров могут оказаться враждебные нам лица, явившиеся для проведения подрывной работы…» Рекомендуя вести политическое наблюдение за ними, инструкция категорически требует: «Решительно избегать методов полицейского контроля»{275}.

Эта линия — устойчивая и последовательная — не была единственной из предлагавшихся. Она не была очевидной, не подвергавшейся сомнению. Более того, она была новаторской. Она неоднократно заставала врасплох людей, взгляды которых сформировались под влиянием политической линии международного рабочего движения предшествовавших пятнадцати лет. Ведь приходилось сталкиваться с упорной враждебностью высших звеньев АК, игнорированием ее главным командованием ПКНО, которое в последнее время давало о себе знать столь трагически, давать оценку характерному случаю отмены решения в пользу единства подполковником Анджеем. Существовало, таким образом, достаточно фактов, которые могли и даже должны были порождать недоверие по левую сторону баррикады, разделявшей Польшу.

Многочисленные выступления как «лондонского» правительства, так и различных крайне реакционных польских политических группировок уже давно не без оснований порождали не только в высших органах власти СССР, но и у многих недостаточно ориентированных советских командиров, военных, а также политических деятелей недоверие, серьезное беспокойство и враждебность. Сегодня нам кажется смешным, что своеобразное реакционное сектантство обладало тогда реальным весом. Ведь, строго говоря, никогда не было известно, где кончаются взгляды сил, имеющих политическое значение, где мы имеем дело лишь с чем-то эфемерным, а где — с прямой провокацией. Зачастую высказывания, например Станислава Цата-Мацкевича, отождествлялись с намерениями «лондонского» правительства. Неоднократно действия НСЗ путали с позицией АК. Не только в предсказаниях и других мистических бреднях, но и в подпольных газетах, издание которых оплачивалось человеческой кровью, в политических программах можно было встретить строфы пресловутого Верныхоры: «Наш орел, вернувшись на свой старый путь, достигнет Черного моря». Ведь было известно о безумных планах заговорщиков во 2-м корпусе, издавших карту своих притязаний, которые распространялись на ряд советских территорий чуть ли не до побережья Черного моря. Считалось, что это выражает позицию всего корпуса.

Не лучшей рекомендацией для АК были попытки Виленского и Новогрудского округов еще в период оккупации выступать в соответствии с намерениями польского правительства в Лондоне «в роли хозяина местности» в отношении советских партизан, что должно было вести к вооруженным столкновениям, в которых некоторые отряды, как, например, столпецкий батальон поручника Гуры (Адольфа Пильха) или кавалерийский дивизион Нуркевича (псевдоним Ночв), почти явно сотрудничали с немцами{276}.

Над деятелями польского левого лагеря также порой довлели устоявшиеся схемы представления о революции, основанные на опыте советской революции, которая проходила ведь в иных условиях, а зачастую и не была достаточно хорошо известной. Не все из деятелей, воспитывавшихся на кратком курсе «Истории ВКП(б)», фурмановском «Чапаеве» и «Хлебе» Алексея Толстого, откуда они черпали знания о советской революции, сумели освободиться от представления о подпольной армии «Лондона» как о «белой армии», помещичьей, по своей классовой сущности абсолютно противоположной и враждебной народу. Они не всегда понимали, что в отличие от старой царской армии, то есть армии дворянской, помещичьей, ядро этой якобы «белой» польской армии составляли не наследники феодальных владений, а трудящиеся интеллигенты, государственные служащие, учителя. Упускался из виду и объединяющий момент — искренняя забота о будущем родины, живая и «по ту сторону баррикады». В революционной традиции само слово «офицер» до 1942 года имело негативную окраску, было ругательным. Это лишь теперь стало известно, что в Красной Армии на 15 августа 1920 года служило 48 409 бывших царских офицеров — почти столько же, сколько и в белых армиях, что на стороне Советской власти выступили 160 царских генералов — третья часть их общего числа, что к концу гражданской войны 16 процентов офицерского корпуса Красной Армии составляли бывшие царские офицеры и 12 процентов — бывшие военные чиновники старой армии{277}. Невозможно правильно поставить польский вопрос, не зная, что даже в советской революции тех лет существовали те объединяющие моменты, которые позволили Ленину привлечь к созданию Красной Армии тысячи «военспецов», младших и старших офицеров царской армии{278}. Они сумели увидеть в революции нечто более важное для судеб родины, чем лишь их классовая кривда, судьба их имущества.

Несмотря ни на что, однако, возрождающееся общенациональное войско в июле, августе, в сентябре и еще в октябре 1944 года настойчиво продолжало следовать той генеральной линии, которая была выработана партией в период оккупации и которая осуществлялась в польской армии в СССР. Даже в особо чувствительных звеньях создавшегося государственного аппарата революции — в милиции, судебных органах и органах вооруженной охраны нового порядка, в формировавшихся внутренних войсках осуществлялся тот же принцип. Например, на исходе сентября 1944 года проходил призыв и специальный отбор пополнения для внутренних войск. Кроме неорганизованной молодежи в рядах этого пополнения оказались следующие категории из числа политически активных людей: 38 членов ППР, 5 членов ППС, 20 бывших партизан АЛ, 36 бывших партизан БХ, а также 37 бывших солдат АК{279}. Директивы Главного политико-воспитательного управления Войска Польского о работе в октябре 1944 года напоминают, что в народном войске в настоящее время проходит службу много «офицеров АК, которых привели солдатский долг и добрая воля вопреки обману и клевете господ из главного штаба АК и которые занимают теперь высокие посты, работая с глубокой верой в справедливость нашего дела»{280}. В самом деле, заместитель начальника службы мобилизации и пополнений Войска Польского докладывал, например, о составе руководящих кадров в аппарате мобилизации и пополнений в начале ноября: «Общий состав: офицеров — 76, в том числе 20 — из Советской Армии, 30 — из довоенной армии, 24 выдвинуты из младших офицеров и 2 — из партизанских отрядов»{281}. Что же касается строевых частей войска, то еще 2 октября очередная инструкция политико-воспитательного управления 1-й армии отмечала:

Двери были открыты. Если говорить о власти новой Польши, если говорить о новом, народном Войске Польском — двери были открыты и в мае 1944 года на Волыни, и в августе — на Люблинщине, и еще в октябре. Во имя единственного пути, который тогда уже мог нас объединить — пути через фронт, к победе. Во имя серьезности лозунгов, которые мы провозглашали, во имя уважения к собственной программе. С учетом также патриотического достоинства политических противников. Во имя того высочайшего, что объединяло, несмотря ни на что, того, что все еще оставалось самым насущным для нации. Для всей нации, в том числе и для той ее части, которая на освобожденных землях Правобережной Польши переживала революцию. Ибо и здесь бурная волна текущих событий не могла, не должна была заслонять того, что все еще было главным, — дело жизни и смерти.

Рассказ вдовы. — Видите ли, я должна была встретиться с вами, так как в одной из книг вы упоминаете фамилию моего мужа, вот здесь, и я подумала, что вам что-либо может быть известно более точно. И я хотела бы знать, и сын, он теперь заканчивает учебу… Правда, прошло столько лет, но ведь не может человек пропасть просто так, без следа, чтобы никто ничего не знал…

Нет, видите ли, я ведь присутствовала при этом. Я присутствовала при этом. Я присутствовала, и сын тоже, только ему было три месяца. Нет, это было не первого сентября, а второго. Конечно, я не все знаю… Мы познакомились с ним в Варшаве во время оккупации. Я было очень молода, а он уже прожил жизнь. Что было до меня, мне известно только по рассказам, но я знаю, что он служил в легионах, а вообще работал где-то по военной линии, имел отношение к вооружению, производству оружия. И даже сам лично изобрел что-то, но в 1932 году, а может быть в 1935, когда умер маршал Пилсудский, ему пришлось уйти из армии, причины мне не известны. Знаю еще, что он пошел на войну, а потом добрел почти до Залещик, только Польши не покинул, это я уже помню, и всегда с негодованием говорил о тех господах, которые тогда уехали, а он, вероятно, всех их хорошо знал лично. Вскоре после того как я познакомилась с ним, это было в Варшаве, нам пришлось уехать, так как муж не зарегистрировался как офицер. Мы поехали в деревню и сменили документы, потому что той военной пенсии, которая ему причиталась, он все равно уже не получал. Поселились мы в деревне Б. — это в 20 километрах от З., в лесах. На что мы жили? Видите ли, мне было 20 лет, но, впрочем, я всегда считала, что содержать семью — мужское дело. Видела ли, что делает муж? Конечно, видела. Научилась дубить кожи. Помогала мужу, когда было много работы и ему приходилось приглашать на помощь кого-нибудь постороннего, хотя он очень не любил этого. Сами понимаете, было такое время. По аусвайсам мы значились сборщиками лекарственных трав, немцы очень уважали это занятие, можно было повсюду ездить и ходить. Да, людей приходило много. Нет, я не знаю, мне это было безразлично, как вы там говорите, — АЛ, АК, БХ. Нет, точно не знаю. Тогда? Видите ли, я ожидала ребенка, и, понимаете, после этих трех лет я была целиком поглощена им. Ну конечно, муж ничего не делать не мог, — наверное, занимал какой-то руководящий пост. Весной? Весной я уехала: подходило время родов. Вернулась позже. Крупное сражение в том районе? Было, и я слышала, что в нем участвовали люди из нашей деревни. Многие погибли. Муж? Может, участвовал, а может, и нет. Я говорю лишь о том, что видела собственными главами!

Да, сразу, же после освобождения. Да, он сразу надел мундир. В З.? Конечно, в З. Там находились все власти, и там был РКУ. Видите ли, все это продолжалось только месяц. Он был счастлив, постоянно куда-то ездил, выступал. Был такой веселый, помолодел даже, очень помолодел. Нет, я ничего не ожидала, потом я даже упрекала себя в том, что думала тогда не о нем, а лишь а ребенке, который, правда, доставлял очень много хлопот. Я все еще оставалась в Б. Но муж, хотя и не мог найти квартиру, получил в конце концов комнату в казармах в З., где уже жили несколько офицеров, и я должна была перебраться туда. Вот именно тогда, 2 сентября, муж и приехал в Б., чтобы забрать меня с ребенком и со всеми вещами. Приехали они втроем, в старом немецком автобусе. Муж в мундире, водитель в штатском и помощник водителя, а может милиционер, совсем молодой парень, тоже в штатском. Машина стояла перед домом часа два или три, пока мы упаковывали вещи. Среди вещей было немного дубленой кожи, которая осталась от той, прежней жизни. Уже смеркалось, когда мы были готовы. Погрузили все вещи в машину и собирались ехать. Но водитель сказал, что в моторе что-то не в порядке. Пока он осматривал: машину, я решила приготовить ужин, хотя мне стало немного не по себе: по деревне вот уже несколько дней шли разговоры, что под К. кого-то убили. Муж успокаивал меня, он сказал, что под К. действовали, скрывавшиеся в лесах немцы и что русские их уже выловили. Около восьми часов вечера, когда стало уже совсем темно, шофер объявил, что мы можем ехать. Мы стояли перед домом у машины вместе с мужем, вокруг нас собралось много мужчин и женщин из деревни, они пришли попрощаться с нами, хорошие люди, которым мы были многим обязаны. Был там, например, тот крестьянин, который прятал мужа, когда за его голову была назначена награда. Почему награда? Не знаю, я, видите ли, говорю то, что знаю, а чего не знаю, того не говорю. Ужин был готов, я пригласила всех троих поесть и пошла к двери. В этот, момент услышала выстрел сзади. Когда обернулась, увидела мужа, он еще стоял, думаю, что он уже был ранен; мне показалось, он видел, кто стрелял; на его лице я заметила удивление, огорчение и как бы обиду на кого-то. Я не видела, как муж упал, решила, что, наверное, это немцы, так как о них мы как раз говорили, и бросилась в дом. Я помнила, что ребенок, завернутый, лежал на кровати как раз напротив окна, и боялась, что если его увидят, то убьют. Поэтому я спрятала сына под кровать, а когда услышала еще выстрелы на дворе, побежала в другую комнату, к хозяевам, так как окна этой комнаты выходили во двор, я хотела посмотреть, что с мужем. В комнате было несколько человек, я услышала голос на дворе: «Лошадей, быстро запрягайте лошадей!», а потом еще голос хозяина, соседа, он объяснял, что у него нет лошади, что ее забрали немцы. Через минуту преступник… да, я знаю: это он. Нет, я не видела его, только слышала этот голос. Это он, я знаю, он! Этот голос я еще и сейчас узнала бы. И вот он вошел в дом, в нашу комнату, но побоялся идти дальше, так как было темно. Ребенок, к счастью, не подал голоса… Потом преступник вошел в комнату, в которой находилась я. Он велел зажечь свет, но женщины ответили, что нет спичек, тогда он на ощупь стал хватать их за руки и спрашивать, кто тут. Каждая говорила, откуда она, но ни одна меня не выдала, а я стояла в это время за печкой. Одна из соседок пообещала принести спички и лампу, но бандит не пустил ее одну и, схватив за руку, вышел вместе с ней. Тогда пастушка, служившая у хозяев, вытолкнула меня из комнаты, мы схватили ребенка, она отворила двери из сеней, и мы бросились в лес. Мы хотели бежать в З. и выбрались через лес на шоссе, но там ехали какие-то повозки, были слышны крики, и мы испугались, спрятались в лесу, а на рассвете возвратились в деревню. Когда я пошла к дому, там уже ничего не было, ни машины, ни наших вещей, ни людей, только перед домом я увидела пятно крови.

Потом я встретила солтыса, который рассказал мне, что наши вещи увезли на трех повозках, а также тело мужа и того молодого, который был еще живой, сильно стонал, и они его добили. Я узнала также, что шофер машины побежал за помощью, что уже приезжала милиция, что меня искали и велели, когда я вернусь, отвезти меня в З. Я взяла ребенка, и мы поехали в З.

Так я оказалась в казармах, где жили несколько офицеров РКУ с женами и советские офицеры, они нам очень помогали, но мне надо было только, чтобы нашли тело моего мужа, ибо я не хотела верить, что он погиб. Но в милиции было мало людей, и они не могли поехать в лес. В конце концов один из офицеров посоветовал обратиться к советскому генералу или полковнику, который имел там своих солдат. Начальник РКУ, который был назначен на место моего мужа, так и сделал. Русские поехали, но ничего не нашли. Мне потом рассказывали, что они расспрашивали, кто что видел, но им никто ничего не сказал, и они ничего не нашли. Искал также отец того молодого, который, похоже, был из милиции. Он ничего не боялся, этот старый человек, так как других детей у него не было. Он ездил в Б. и тогда и после войны, выспрашивал людей, ходил по лесу, но не нашел и следа. Люди говорили, что надо бы спалить ту деревеньку, но я просила пожалеть их: дело ведь было не в том, чтобы отомстить, тамошние жители немало доброго сделали для нас. Когда шло следствие, ко мне приехали из прокуратуры, я рассказала все, что знала. Но я помнила только голос. В деревне мне рассказали, что убийца был высокий смуглый брюнет со шрамом на лице. Мне показывали разных мужчин, и я слушала их голоса. Когда в одной из групп я увидела водителя того автобуса, мне кажется, он был украинцем, высокий такой, смуглый, и услышала его голос, то из всех он показался мне наиболее похожим. Но это ведь никакое не доказательство, потому что тот голос все время преследовал меня, даже потом, когда я уже жила в Б., и мой начальник как-то неожиданно закричал на меня таким же голосом, я потеряла сознание и потом долго болела, и это у меня уже никогда не проходило. Но начальник не мог быть тем человеком, и врачи потом объяснили мне, что он никогда даже не выезжал из Б. … А еще как-то во время отпуска я встретила одного пана — как услышала его голос, опять заболела. Во время следствия я слушала голос, мне говорили, что это он, но он был совсем непохожий.

Я все время старалась узнать, как это было, и сын, который теперь заканчивает политехнический институт, так как он унаследовал от отца математические способности, тоже должен знать, а могилы, где мы могли бы поставить свечку, нет. И я много раз пыталась разузнать, ездила в деревню, расспрашивала людей, писала в воеводскую прокуратуру, оттуда мне ответили, что документы находятся в генеральной прокуратуре. Из генеральной прокуратуры мне ответили, что дело переслано в Государственный совет, а из Государственного совета — это было уже незадолго до октября — мне не ответили…

Вы говорите, что если они в Государственном совете, то, наверное, по вопросу помилования… Как же так можно?.. Впрочем, я понимаю, никто, собственно, не знал, что хорошо, что плохо. Но я хотела бы только знать, куда они отвезли его… Да, конечно, но я точно не помню. Я теперь плохо помню, что мне говорят, я запоминаю только то, что вижу. Да, называли мне разные фамилии и псевдонимы, вроде К., Г. и Ч. Но этого К. я знала, его звали П., он был в Батальонах хлопских, приходил к нам, это невысокий блондин, и голос у него совсем не такой. Я узнала, что одна повозка была из деревни Б. Когда я говорила с тем крестьянином, он не сказал мне ничего определенного, только ответил, что ездил с разными людьми, да и как не поехать, когда пистолет ко лбу приставляют. Я просила его разузнать хоть что-нибудь, ибо я хочу выяснить лишь одно — где тело мужа. Потом я звонила по телефону, так как уже не могла поехать, и мне ответили, что тот крестьянин ничего не расскажет, потому что боится. Когда это было? Нет, не тогда. Позднее, уже после того как из Государственного совета не дали ответа. Я узнала также, что у одного из крестьян нашли вещи моего мужа, но мне их не показали. Так, может, это не мои вовсе вещи были? Я слышала также, что та кожа, которая оставалась у нас после дубления со времени оккупации, имела большую ценность, так как дублением тогда никто не занимался и за кусочек кожи платили по нескольку сот злотых. Еще я попросила ксендза, и он обратился к людям с амвона, что если кто знает что-либо о возможном местонахождении тела моего мужа, то пусть напишет на листке без подписи и бросит в ящик для пожертвований. Мне это нужно было, чтобы похоронить мужа. Но никто ничего не написал. Сколько лет прошло? Я знаю, помню. Сегодня ему было бы 67 лет, старый человек, но, видите ли, сын… Сын никогда его не видел.

Теперь я уже не ищу, вот уже три года как стала часто болеть, и мне ничего не хочется. Тем более что до З. далеко, ездить я не могу, врачи не советуют. Так что вы думаете? В последнее время меня уговаривают устроить могилу без гроба. Понимаете? Чтобы одна только надпись… Как вы думаете, ксендз согласится на это? Ну да откуда вы можете знать? Тогда, может быть, на площади в З.? Пожалуй, это не вызвало бы трудностей, ведь о нем столько писали в газетах…

Третий выход. Беря власть, ПКНО брал также на себя и определенные обязательства в отношении нации, например возродить мирную жизнь, создать условия для увеличения польских вооруженных сил, для восстановления международных позиций и престижа польского государства. Комитет также брал обязательства определить рамки практического сосуществования и сотрудничества Польши и Советского Союза, поляков и советских людей как в прифронтовых землях, так и в боях на фронте.

Но мы не можем забывать о реальностях: приступая к организации жизни населения в зоне грандиозного наступления Советской Армии, ПКНО брал также определенные обязательства в отношении советской стороны: мобилизовать соответствующим образом усилия польской стороны для разностороннего взаимодействия с Советской Армией, обеспечить порядок и спокойствие в тылу фронта, безопасность тылов и коммуникаций сражающихся армий. Одним словом, брал обязательства наладить дружественные польско-советские отношения, причем отношения не только между правительствами обеих стран. Брал обязательства, имевшие чрезвычайную важность для поляков, но также немаловажное значение для советской стороны.

Об этом не очень хорошо помнят, об этом мало писалось. Но в первые, буквально первые дни и недели народной власти это была, пожалуй, самая важная из всех проблем, которые молодая власть пыталась решать. Проблема, которая потребовала участия в ее решении части лучших сил, сражавшихся на фронте — исторически главном фронте борьбы против гитлеровских оккупантов. В первые дни августа по радио был передан приказ для действовавшей на рубежах Келецкого воеводства бригады «Грюнвальд» майора Бронича (Юзефа Собесяка). Десантной бригаде, которая была расширена за счет добровольцев из Келецкого воеводства, усилена местными отрядами Батальонов хлопских и, едва закончив подготовку к боям, начала вовсю разворачивать действия против немецких коммуникаций в ближайшем тылу фронта, предстояло вопреки потребностям военной ситуации и предложениям командования Келецкого округа АЛ вновь, перейдя через линию фронта, вернуться на территорию освобожденной Люблинщины. 5 августа под Стащувом 500 партизан майора Бронича перешли фронт и направились в Люблин для усиления рядов внутренних войск, готовившихся к борьбе за обеспечение порядка в тылу фронта{314}. Несколько дней спустя подобный же приказ получила краковская бригада Армии Людовой полковника Михала (Францишека Ксенжарчика). 15 августа 400 партизан этой бригады в тяжелом бою под Стопницей прорвались через линию фронта и были направлены в Жешув. Они вошли в состав Гражданской милиции Жешувского, а впоследствии Краковского воеводства{315}. Главные силы Армии Людовой за Вислой, в Келецком воеводстве, вели успешные действия в тылу немцев еще в течение почти двух месяцев, однако осенью, когда положение сильно осложнилось и они получили директиву пробиться за линию фронта в целях более эффективного их использования, 765 партизан из 2-й бригады АЛ «Свит», 1-й и 10-й бригад, а также из группировки Батальонов хлопских Осека в ночь на 28 октября, на сутки позже согласованного срока, пробились через линию фронта под деревней Хотча, потеряв в бою с немцами, а также в результате недоразумений, связанных с опозданием, около 100 убитыми и более 100 ранеными{316}. 18 ноября под деревней Лонгово перешла фронт еще одна группа партизан — 11-я бригада АЛ, а также сильная группировка имени Бартоша Гловацкого{317}.

Эти отборные отряды, закаленные в борьбе против немецкого фашизма, глубоко преданные народной власти и хорошо разбиравшиеся в сложной проблематике польского внутреннего разлада — польской революции и гражданской войны, — были нужнее здесь, где перед народной властью стояли огромные задачи, важные не только для страны, но и для всего хода войны, для сражающейся на фронте Советской Армии. А этим огромным задачам отнюдь не сопутствовал избыток людских сил, должным образом подготовленных в идейно-политическом отношении для их реализации.

Практическая способность новой власти к осуществлению своих разнообразных функций формировалась в тяжелых трудах и борьбе. От способности решать эти задачи зависела судьба молодой народной власти, а также — не будем забывать об этом — и судьба нации.

Позже, на I съезде ППР, оценивая тогдашний исторический момент, Владислав Гомулка говорил:

Однако на местах, как мы уже видели, обстановка была маловдохновляющей, особенно в первые недели и даже месяцы. Тяжелая борьба за спокойствие и порядок, за будущее страны, которую вел ПКНО против всякого рода анархий, как стихийной, военной, так и «плановой», политической, шла на глазах миллионов поляков. Но не только поляков. Приходили донесения о слабости местных органов ПКНО, о силе сопротивления враждебных ему элементов, реакционных сил, о нападениях, разоружении постов, убийствах, дезертирстве. Эхо выстрелов, раздающихся вдали от фронта, разносится особенно далеко. Когда стреляют в спину, неизвестно, откуда вылетела пуля — из немецкого или бандеровского оружия, из пистолета обычного бандита или убежденного фашиста НСЗ, из винтовки отчаявшегося солдата Армии Крайовой или бойца все еще остающихся в подполье Батальонов хлопских. «Лондонское» правительство столько раз заверяло, что полностью контролирует положение в оккупированной стране и что Армия Крайова — единственная реальная сила, готовая ко всему и объединяющая практически всю нацию!.. Генерал Телегин, о котором говорилось выше, так оценивал тогдашнюю обстановку с точки зрения советских властей:

С тяжелым сердцем летели в Москву представители ПКНО. А вслед за ними — не будем забывать об этом — спешили «письма из Люблина», донесения, «срочные» и «молнии», сообщавшие о вооруженном бунте в войске, о концентрации вооруженных сил подполья, о планах организации государственного переворота. И в тот же день на московском аэродроме приземлился Миколайчик.

В московский «Гранд-отель» Миколайчик пришел 17 октября, чтобы, как он сам пишет, взять «языка».

Однако Миколайчик ничего не понял. Он посвятил свои усилия тому, что в тот момент интересовало его больше всего: распределению портфелей между «Лондоном» и Люблином в возможном правительстве национального единства.

Позднее, на той же сессии Рады Народовой, трудности ПКНО, саботаж и террор, направленные против усилий народной власти по установлению порядка и спокойствия, Миколайчик возведет в ранг главной гарантии, главной движущей силы, позволяющей ему, Миколайчику, принять власть над «взбунтовавшимися» в непосредственном тылу сражающихся советских фронтов территориями.

В стенограмме этого заседания содержится вот такой пассаж:

Вера в значение террора и анархии для дела возвращения власти «лондонскому» правительству просматривается в предложениях советским властям, которые были разработаны «лондонским» правительством в результате анализа итогов октябрьского визита Миколайчика в Москву. Впервые среди многих других пунктов содержатся выдвинутые на первый план слова:

Представляется несомненным, что в Лондоне правильно увидели дилемму Польши в тот момент, когда фронт стабилизировался на Висле, а в народной Польше рождалась новая жизнь. Увидели альтернативу, но сколь ошибочно прочитали ее!

В Лондоне рассуждали так: если Люблин окажется неспособным осуществлять власть, если он не сумеет обеспечить спокойствие и порядок в тылу, организовать сотрудничество с Советской Армией, он будет скомпрометирован в глазах большевиков и должен будет пасть. Рассуждали: мы убедим Сталина, что ПКНО не сможет обеспечить спокойствия, а мы сумеем. Мы предложим ему поддержку и безопасность. Мы будем нужны. А поскольку не Люблин, то, следовательно, «Лондон». Третьего не дано.

Здесь-то и заключалась основная ошибка. Не было такой альтернативы: если не Люблин, то «Лондон». Напрашивается совсем иное решение.

Вторые… Лежащая к востоку от Вислы Большая земля — малая люблинская Польша все больше погружалась в свои нелегкие и непростые заботы. Торжественно был отмечен день 11 ноября — довоенный праздник, годовщина первого обретения независимости. В этот день была пущена в ход фабрика «Е. Ведель» в Варшавской Праге, первую продукцию — 80 килограммов карамели — коллектив подарил армии. В ноябре в Люблине состоялось еще одно небольшое торжество. Властям народной Польши были официально переданы извлеченные наконец из тайника военных лет, чудом спасенные в сентябре из осажденной Варшавы, в течение пяти лет укрываемые и охраняемые от захватчиков два больших рулона — скрученные полотна Яна Матейки «Грюнвальд» и «Проповедь Скарги». Национальные реликвии оказались в руках новой власти, и был в этом некий символический смысл, своего рода передача палочки в эстафете продвижения нации к свободе: Грюнвальд — Сентябрь — подпольное государство — рождающаяся народная Польша.

Тогда думали в первую очередь о Грюнвальде. К этому символу обращались мысли и чувства людей. Но была еще и проповедь Скарги. Ведь независимо от смысла прошлых призывов златоустого иезуита, независимо от оценки исторической роли польской контрреформации проповедь Скарги для обыкновенного гражданина Польши была символом стремления сделать Речь Посполитую лучше, призывом осознать потребность глубоких внутренних изменений.

Триумф и изменения. Победа над врагом, победа над слабостями и ошибками, несовершенством собственного дома, своей нации. В тот момент никто не думал об исключительности подвига тех людей, которые спрятали картины. Никто не рассуждал, стоило ли в течение пяти лет рисковать жизнью ради мертвых полотен и неосязаемых духовных ценностей, связанных с ними. Великий подвиг людей во имя сохранения памятников национальной культуры воспринимался как нечто вполне естественное, нормальное, более того, само собой разумеющееся. И просто радовались тому, что удалось спасти полотна, что они сохранились…

Между тем в Люблинское воеводство стали прибывать первые, пока поодиночке, люди с Востока; позднее, когда они двинулись широким потоком, их назвали репатриантами. Польша начинала менять свое место и на физической и одновременно на политической карте Европы. 25 ноября в Коньсковоле бандиты разгромили отделение гражданской милиции, убили его начальника Войцеха Попёлку, партизана АЛ. 30 ноября в поселке Винна были убиты пепеэровцы Антони Яхимчук и Хенрик Заразиньский…

Зачастую на спусковой крючок автомата нажимала обычная серость, порою отчаяние, но нередко и застарелая ненависть.

В письме к «уважаемому господину адвокату» корреспондент из Люблинского воеводства жалуется на то, что чуждый демократический режим «попирает тысячелетнюю национальную христианскую культуру и права свободного человека, будто бы так и должно быть, что нашей измученной родиной будут управлять проклятые продажные изменники, самозванно именующие себя «польскими патриотами», в компании с русскими евреями и московскими коммунистами»{380}.

15 ноября в Люблине профессор Хенрик Раабе открыл учебный год в университете имени Марии Кюри-Склодовской. Беден был этот первый, открытый после освобождения новый университет, созданный народной властью почти на пустом месте. Несколько ученых из тех, кого оккупация лишила всего и кто годами занимался изготовлением папирос или сбором лечебных трав, несколько польских профессоров из Львова, научных сотрудников из Пулавского института, преподавателей, которым в предвоенных, ограниченных узкими рамками высших школах не нашлось места и которые поэтому преподавали в люблинских гимназиях, и еще те немногие, кого нашли в рядах армии и в партизанских отрядах. Среди зачисленных в университет были инвалиды войны и те, кто не проходил военной службы, партизаны и выпускники подпольных учебных классов, сознательные сторонники нового и разочарованные, но уже капитулирующие защитники старого. После многих лет им предстояло стать первым отрядом специалистов, строящих новое. «Гаудеамус игитур» объединял всех.

Рождалась действительность, иногда комическая, иногда трагическая, но обыкновенная и реальная. С неизбежностью естественного развития она крепла, обрастала жизненными реалиями, обнимая, захватывая, подчиняя и связывая сотни, тысячи, десятки тысяч людей.

Поворот воплощался в делах, он происходил без участия тех, кто в течение долгих лет мыслил себя истинными вождями нации. Некоторые из них уже начинали понимать это или во всяком случае сумели оценить необратимость происходящего. 24 ноября в Лондоне кабинет Станислава Миколайчика подал в отставку. Освободившись от сопротивления «твердолобых», Миколайчик стремился получить свободу для еще возможного нового маневра…

29 ноября, в годовщину начала ноябрьского восстания, Театр польский в Люблине дал первое представление в зале городского театра. Это была «Свадьба» Выспянского в постановке Яцека Вощеровича.

В 3-м дивизионе 1-го полка легкой артиллерии артиллеристы возятся у орудий. Еще никто за пределами батареи не знает рядового Александра Карповича, он и сам еще не знает, что полотнище для бело-красного флага, который через полгода он водрузит на берлинской колонне Победы, уже готово.

16 ноября в Люблине впервые собрался Комитет поляков западных земель. Несколькими днями ранее завершили работу курсы работников оперативных групп, призванных сразу после прохождения фронта принимать, обеспечивать и пускать в ход предприятия на тех землях, которые будут освобождены в ходе ожидаемого завершающего наступления. Очередной курс инженер Альфред Вислицкий, руководитель отдела при ведомстве национальной экономики ПКНО, готовил уже в Праге. О подобных группах подумывали и в других ведомствах. Прокладывались маршруты: из Люблина — две группы на Краков и Кельце первым эшелоном, а оттуда — на Катовице и Вроцлав вторым эшелоном; из Варшавы — две группы на Лодзь и Плоцк, а оттуда вторым эшелоном — на Познань и Поморье. И пятая группа из Варшавы — прямо в Восточную Пруссию. Спустя несколько дней, пока еще без названия и официального титула, начало функционировать будущее Бюро возвращенных земель при президиуме совета министров. В то же самое время в еще оккупированной Познани несколько находившихся в подполье польских ученых основали конспиративный научный центр — Западный институт. Еще дальше, за старой польско-германской границей, где-то на Опольщине, высадилась группа польских разведчиков. Утомленные преследованием, они остановились на короткий отдых в деревне, и надо же, чтобы им так трагически не повезло: в доме единственного в деревне закоренелого гитлеровца. Ставшие жертвой предательства, застигнутые врасплох полицией через несколько часов, они оказывали ожесточенное сопротивление. Двое окруженных, Пиндор и Орлинский, отстреливаясь до последнего патрона, погибли в пламени пожара, который охватил усадьбу. Их обугленные тела немцы закопали тут же, в детской песочнице. На другой день над могилой выросла гора цветов. Белых и красных. Цветов срезанных, но, как оказалось, комнатных, выращенных в горшках и принесенных, наверное, из всех домов, из всех окрестных деревень…{381}

Что из того, что ничего этого еще не знают люди, работа которых в Люблине возвещает новое? Нет, все же знают! Знают об этой огромной потребности движения на запад, потребности, диктуемой историей и биением сотен тысяч людских сердец.

Уже проникают на запад первые группы разведчиков Силезского округа АЛ, а неподалеку по Рыбницким и Рациборским лесам кружат разведывательные взводы «скитальцев» Силезского округа АК полковника Янке-Вальтера. Поморцы и кашубы из «Грифа», а вместе с ними парашютисты народного Войска Польского из группы Меткого добираются до Слупска и Пилы. Еще молчат перед последним ударом орудия на фронте, а новая Польша уже возвращается в лице своих первых патрулей на этот завещанный историей путь — путь Пястов, насчитывающий тысячу лет, но и путь генерала Домбровского, насчитывающий неполные сто сорок лет.

Между тем в Лондоне создано новое польское правительство во главе с Томашем Арцишевским, недавно вывезенным из страны. Одним из первых его шагов были разработка и вручение 5 декабря Форин оффису меморандума, в котором говорилось:

Этим документом польское эмигрантское правительство пыталось открыть новые торги за польские земли.

В связи с польскими дебатами, которые происходили в палате общин 17 декабря, премьер Томаш Арцишевский дал интервью известному английскому журналу «Санди таймс»:

В то же самое время в Люблине Генеральный секретарь ЦК ППР Владислав Гомулка отвечал на вопросы газеты «Речь Посполита»:

Неизвестно, прочел ли кто-либо в Форин оффисе заявление Томаша Арцишевского. Реализм британской политики, пусть близорукий, но весьма конкретный, не позволял в тот момент рассчитывать на получение стратегической базы на Балтике… В ночь на 19 декабря 227 тяжелых бомбардировщиков королевских вооруженных сил совершили массированный налет на Гдыню. Ни расстояния, ни погода не помешали британским стратегам проникнуть в районы, столь далекие от их фронта и их признанной союзниками «сферы стратегических интересов». Тяжелые бомбы — от обычных весом в одну тонну и до перевозимых на планерах шеститонных гигантов — обрушились на немецкие суда, портовые сооружения и на город. Распоротый тяжелой бомбой, пошел ко дну (пятью с половиной годами позднее, чем следовало) находившийся в порту линкор «Шлезвиг-Гольштейн», тот самый, который обстрелом Вестерплятте открыл боевые действия второй мировой войны. Это было как бы символом, предвещавшим конец исторической эпохи, эпохи всеобщей войны против германского фашизма.

Английские бомбы разрушили до основания портовые сооружения, набережные, гавани — итог двадцатилетних усилий нашей экономики, показатель зрелости польской технической мысли в предвоенный период — все то, что уже через пару месяцев должно было быть возвращено Польше. Новой Польше.

Бомбардировка Гдыни положила начало целой серии массированных налетов авиации союзников на объекты, имевшие важное значение для будущего развития Восточной Европы и подлежавшие через какие-нибудь две недели передаче в руки освобождавшихся народов Европы, на судьбы которых сухопутные англо-американские войска уже не могли оказать никакого влияния. В ночь на 19 декабря 1944 года в жутком белом свете авиационных ракет над Гдыней была открыта — еще в дни войны — новая послевоенная эпоха.