Пророк Мухаммад родился в 570 г. в Мекке. Жизнь этого города зависела от торговых караванов, направлявшихся из Индии в Средиземноморье. В 610 г. н. э.[1] в возрасте 40 лет ему в видении явился архангел Гавриил, а через три года он получил повеление проповедовать. Мухаммад не претендовал на роль основателя новой религии. Он утверждал, что эта истинная вера тождественна той, которую исповедовал патриарх Авраам, но евреи и христиане исказили ее первоначальную чистоту. Бог послал его, чтобы восстановить религию Авраама в ее первозданном виде. К тому времени в Аравию уже проникли и иудаизм, и христианство, но Пророк, по-видимому, почерпнул у евреев больше, чем у последователей Христа. И действительно, в результате его стремления повернуть время вспять к Аврааму его проповедь заставляет вспомнить ветхозаветных пророков.

Городом Меккой правило племя курайшитов. Курайшиты составляли большую часть населения Мекки, однако они не имели единого вождя, а распадались на несколько враждебных кланов. За два-три поколения до Мухаммада первенство оспаривалось соперничающими семьями бану Омейя и бану Хашим.

Пророк принадлежал к клану бану Хашим. Кроме того что Мекка являлась торговой станцией для караванов, для арабов, в большинстве своем бывших идолопоклонниками, она была священным городом. В середине города стояла Кааба, небольшое кубическое строение, где, как утверждают, в то время размещалось триста шестьдесят пять идолов. Каждый год в определенный день кочевники со всех концов Аравии собирались, чтобы совершить паломничество к этому языческому святилищу. Курайшиты гордились своим положением хранителей столь чтимого храма, и поскольку, по сути, они были торговцами, то использовали скопление паломников, устраивая ярмарки и ведя выгодные дела.

Мухаммад в своей проповеди отверг идолов и свидетельствовал о существовании единственного Бога, который однажды явится, чтобы судить мир, призовет праведников в рай, а грешников ввергнет в адский огонь. Жителям Мекки показалось, что эта вера грозит развеять славу их святилища и тем самым повредить их торговле. За десять лет проповедей Пророка в Мекке появилось лишь шестьдесят или семьдесят новообращенных, обреченных на презрение, остракизм, а иногда даже преследование со стороны возмущенных горожан. Сам Мухаммад терпел насмешки и унижения, хотя страх перед его кланом, бану Хашим, удерживал врагов от его убийства. Наконец в 622 г. он заключил соглашение с партией паломников из Медины, города в двухстах пятидесяти милях к северу от Мекки, которые обещали приют ему и его последователям. В течение следующих нескольких недель Пророку[2] и его приверженцам удалось по одному незаметно ускользнуть из Мекки и укрыться в Медине, куда Мухаммад прибыл 28 июня 622 г. Жители Медины оказались гораздо более восприимчивыми к учению Мухаммада, чем мекканцы. Вскоре мединских мусульман оказалось намного больше, чем мекканских. Получив приятную возможность давать прозвища, Посланник назвал мединцев Сподвижниками, а мекканских изгнанников Переселенцами.

Большинству мекканских беглецов пришлось ускользнуть тайком, расставшись со всем своим имуществом или с большей его частью. В Медине многие оказались нищими. Племя курайшитов, как уже отмечалось, жило за счет караванной торговли с Аденом в одном направлении, с Египтом и Сирией — в другом. Путь на север шел между Мединой и морем. Если бы мусульмане-переселенцы могли грабить мекканские караваны, они бы восстановили свое благополучие за счет своих сограждан, вынудивших их покинуть свои дома.

В январе 624 г. ожидалось, что мимо Медины пройдет большой и богатый мекканский караван, возвращающийся из Сирии. Пророк решил захватить и разграбить его. Предводителем каравана был некий Абу Суфьян, глава клана ба-ну Омейя, давно соперничавшего с бану Хашим, кланом Мухаммада. Абу Суфьян был опытным караванщиком. Еще в Сирии он получил весть о намерениях Мухаммада и отправил в Мекку гонца на быстроногом верблюде, прося курайшитов выслать ему навстречу войско, которое сопровождало бы караван на пути мимо Медины.

В начале января 624 г. Мухаммад примерно с тремя сотнями мусульман выступил из Медины к источникам Бадр, где надеялся через два дня перехватить караван. Однако Абу Суфьян был слишком умен. Он неожиданно изменил свой маршрут, миновал Бадр ночью и быстрым маршем ринулся к Мекке. Тем временем из Мекки выступил отряд из тысячи воинов, чтобы встретить и охранять караван. Когда мусульмане достигли Бадра, их внезапно атаковала эта втрое превосходившая их сила. Последовало сражение, в котором мусульмане одержали решительную победу, хотя на каждого их них приходилось по трое противников. В результате авторитет Мухаммада повысился, и число приверженцев его религии стало расти.

Опасность, нависшая над северным торговым маршрутом, поставила прибыли мекканцев под угрозу, и в 625 г. они подошли к Медине с тремя тысячами воинов, чтобы разделаться с мусульманами раз и навсегда. Пророк мог противопоставить этой силе только семь сотен человек. В Ухуде, у самой городской стены, произошла яростная битва, и мусульмане были наголову разбиты, а самого Мухаммада ранили. Остатки правоверных вынесли Пророка на руках и укрылись на каменистом холме к северу от Медины. Однако мекканцы под командованием Абу Суфьяна не закрепили своей победы захватом Медины и вернулись в Мекку.

Мухаммад не сдался. К мусульманам присоединились многие окрестные кочевые племена, и его слава продолжала расти. Население Медины состояло наполовину из арабов и наполовину из евреев. Изгнав евреев, Мухаммад смог обеспечить мекканских Переселенцев деньгами, домами и землями. В 627 г. курайшиты снова подошли к Медине под командованием Абу Суфьяна из клана бану Омейя, который теперь стал главным противником Мухаммада. На этот раз мусульмане защищали город, отказываясь от сражения за его стенами. После безуспешной трехнедельной осады Абу Суфьян отказался от своих попыток и вернулся в Мекку.

Теперь ход событий изменился. Многие бедуинские племена выражали свою приверженность Пророку, в то время как общественное мнение в Мекке также стало склоняться в его пользу. Со временем, в январе 630 г., через шесть лет после битвы при Бадре, Мухаммад подошел к своему родному городу во главе десяти тысяч своих последователей. Город был занят без противодействия, Абу Суфьян объявил о своем обращении в ислам, а из Каабы убрали ее триста шестьдесят пять идолов. Посланник заявил, что это идольское капище является Домом Божьим и основано самим Авраамом. Мекканцы согрешили, поместив в этот храм идолов, но теперь, очистившись от них, он снова сделался обителью единого Бога, и паломничество к нему является долгом каждого мусульманина. Благодаря победе ислама слава и богатство Мекки возросли. Однако Мухаммад вернулся в Медину, которая по-прежнему служила его резиденцией.

После падения Мекки Мухаммад остался величайшей силой в Аравии, и со всего полуострова потянулись посольства с изъявлениями покорности и готовности принять ислам. Однако в июне 632 г. Мухаммад заболел — предположительно пневмонией — и через десять дней умер в Медине.

* * *

В начале VII в. идолопоклонники-арабы созрели для более возвышенной религии, и действительно, среди них уже начали распространяться иудаизм и христианство. Строя свою религию на вере Авраама, Пророк придал исламу оттенок Ветхого Завета. Насаждение религии насильственным путем и веру в то, что избиение неверных приятно гневному божеству, можно было подкрепить многими отрывками из первых пяти книг Библии, к тому же все это соответствовало суровому и воинственному характеру арабских племен. Но, несмотря на поощрение жестокости по отношению к тем, кого Пророк именует врагами Бога, он представляется нам человеком, по натуре добрым и даже любящим; с особенной нежностью он относился к детям. Воинственность совершенно не была свойственна его характеру, и боевые действия не слишком сильно его интересовали.

Фрагменты Корана, обнародованные им в годы неудач и гонений, несут на себе отпечаток подлинного и глубокого чувства. Однако хотел он того или нет, в более поздний период Пророк превратился в политика и правителя, и позднейшие главы Корана состоят все больше из законов и административных вопросов.

Тайну неимоверного воодушевления, которое вызвало возникновение ислама, можно объяснить, только сославшись на личность самого Пророка. Какими бы качествами он ни обладал и какие бы действия он ни совершал, не приходится сомневаться, что в нем было нечто, что возбуждало у его последователей страстную преданность.

* * *

Когда Мухаммад умер в июне 632 г., его наследником был признан его ближайший друг и соратник, Абу Бакр, хотя и не без противодействия, поскольку Посланник не оставил указаний относительно того, кому передать власть после его смерти. Тот факт, что для многих арабов ислам означал Мухаммада и немногим больше, проявляется в том, что огромное большинство племен отпало, лишь только стало известно о его смерти. В истории этот бунт против ислама известен как «Смута»[3]. Абу Бакр, хилый, маленький, немного сгорбленный старичок, тем не менее сумел справиться с ситуацией. Собрав под своими знаменами всех верных мусульман, он направил в Центральную Аравию четырехтысячное войско под командованием Халида ибн ал-Валида, опытного воина из племени курайш. В двух битвах, при Бузахе и Йемаме, Халид разбил наиболее воинственные племена Центральной Аравии. Затем отряды были посланы в Бахрейн, Оман и Йемен, чтобы погасить всякие признаки дальнейшего сопротивления. К июню 633 г., через год после смерти Мухаммада, восстание уже дышало на ладан.

До начала проповеди ислама в Аравии не существовало правительства, способного контролировать всю ее целиком, и разнообразные племена проводили большую часть времени, воюя друг с другом. Однако Мухаммад запретил мусульманам сражаться с другими верными, вменив им в обязанность борьбу с язычниками. Поэтому, как только все племена снова согласились исповедовать ислам, племенная вражда должна была прекратиться. Таким образом, нападения на соседей-немусульман стали неизбежным выходом для воинственного племенного духа.

В области низовий Евфрата арабские кочевники пустыни в течение ряда лет вели партизанскую войну с персидским царством. Главным в этом регионе было племя бану Бакр во главе с Мусанной ибн Харисой. После побед Халида над племенами «отступников» Мусанна предложил ему совместно напасть на границы Персии. Халиф[4] Абу Бакр не имел возражений, и в марте 633 г. Халид и Мусанна объединили свои силы и двинулись к Евфрату. После двух побед над персами они захватили важный город Хира, населенный в основном арабами, хотя его и охранял персидский гарнизон.

Персия, которая в те дни включала территорию современного Ирака, в VII в. была одной из самых могущественных мировых сил. Но мы уже упоминали о том, что Византия и Персидская империя с 602 по 628 г. вели отчаянную войну, истощившую силы обеих стран. В скором времени все мужчины правившего в Персии рода Сасанидов были убиты, и вся империя погрузилась в хаос и гражданскую войну. Именно состояние внутренней анархии позволило арабам безнаказанно нападать на персидские границы.

* * *

Однако купцов-курайшитов, теперь сформировавших «правительство» в Медине, интересовала знакомая им Сирия, которую они часто посещали со своими торговыми караванами, в то время как Персия казалась им далекой и неведомой страной. Соответственно, они решили отдать свои ресурсы войне с Византией.

В течение зимы 633-634 гг. на север из Медины выступили три колонны. В это же время Халид ибн ал-Валид получил приказ оставить Ирак и пересечь пустыню, чтобы подкрепить мусульман на сирийском фронте. В мае 634 г. Халид соединился с двумя другими арабскими армиями в Дераа. Византийский император Ираклий, находившийся в тот момент в Хомсе, решил перейти в наступление и разбить отдельную арабскую колонну, действовавшую на юге Палестины, одновременно удерживая главные силы арабов на реке Ярмук у Дераа, где узость прохода облегчала оборону. Византийская же армия двинулась в это время на юг к Палестине. Однако арабы, более подвижные, чем византийцы, успели вовремя перебросить свою основную армию в Палестину, чтобы спасти от уничтожения свой отдельный корпус, и византийцы понесли тяжелое поражение при Аджнадайне в июле 634 г. В результате враг оставил позиции на Ярмуке, а арабы двинулись маршем на север, к Дамаску, которым завладели осенью 635 г. Развернувшись веером на север и запад, они заняли большую часть Палестины и Сирии.

Однако в апреле 636 г. на юг двинулась свежая византийская армия, чтобы освободить Сирию и Палестину. Арабы оставили большую часть своих завоеваний и отступили, оказавшись южнее Дераа. Двадцатого августа 636 г. состоялась решающая битва на Ярмуке, в которой византийская армия была уничтожена. Арабы снова захватили всю Сирию, а император Ираклий отступил за хребет Тавра, навсегда отказавшись от Сирии и Палестины.

Когда Халид выступил из Ирака на помощь сирийской армии, Мусанна, глава племени бану Бакр, остался там, чтобы по мере сил продолжать войну с персами. Не успело известие о победе при Ярмуке достичь Медины, как халиф бросил все имевшиеся у него резервы на персидский фронт. Тем временем благодаря коронации нового царя, Йездигерда III, Персия снова объединилась под властью одного правителя.

В феврале или марте 637 г. при Кадисии на Евфрате произошла яростная битва, в которой арабы под командованием Саада ибн Аби Ваккаса одержали полную победу. Через год, в апреле 638 г., арабы заняли Мадаин, тогдашнюю столицу Персидской империи, и под арабский контроль перешла вся долина Тигра и Евфрата.

* * *

Абу Бакр, первый преемник Мухаммада, умер 23 августа 634 г., но перед этим назначил следующим халифом Омара ибн ал-Хаттаба. И Абу Бакр, и Омар были очень близки к Пророку, и их преданность исламу была абсолютной. Подобно самому Посланнику, они не интересовались деньгами и, придя к власти, продолжали вести самую простую жизнь. Одетые в заплатанные одеяния из грубого шерстяного материала, они не гнушались собственноручно доить коз, чем и занимались всю свою предыдущую жизнь. Омар ибн ал-Хаттаб оставался халифом десять лет, и именно в его правление арабы добились своих величайших побед.

Окончательное завоевание Сирии и Ирака вынуждало халифа принять некоторые важные политические решения. Каждый из арабских гарнизонов, оставшихся в завоеванных странах, состоял примерно из тридцати-сорока тысяч человек. Следует ли теперь, когда военные действия, по-видимому, закончены, разрешить им покупать землю и дома и обустраиваться на новом месте? Если бы они сделали это, то, учитывая, как невелико было их число, они бы скоро растворились в местном населении. Или же следовало, напротив, сохранить их обособленность, запретив им приобретать собственность, держа их на военном положении, готовыми в любой момент выступить куда угодно, чтобы сражаться за Аллаха и его религию? Омар выбрал второе решение. Он приказал построить военные базы в Джабийе в Сирии и в Куфе в Ираке. В этих военных поселениях следовало сосредоточить наступательные армии арабов, которым предписывалось заниматься исключительно войной и управлением, — это была высшая раса, занимавшая господствующее социальное положение по сравнению с покоренными народами.

Однако из-за этого решения халифу пришлось столкнуться с новой дилеммой. Омар, осторожный по характеру, больше не стремился к завоеванию новых территорий, по крайней мере, пока не были закреплены уже достигнутые победы. Поэтому трофеи, захваченные в ходе завоеваний, раздавались в войсках после каждой битвы, а пятая часть от них отсылалась в сокровищницу Медины. Но прекращение завоеваний означало конец добычи. Если запрещать воинам заниматься торговлей или сельским хозяйством, то им нужно платить жалованье, для чего необходимо провести перепись всех арабов — задача колоссальной сложности, особенно если речь идет о людях, из которых едва ли хоть кто-то умел писать и читать. Деньги на содержание армии должно было обеспечить введение подушной подати, взимавшейся с каждого мужчины на территории завоеванных провинций. Если представитель покоренного народа добровольно становился мусульманином, он освобождался от подушной подати, но никакого давления на местное население с целью его обращения в ислам не оказывалось.

* * *

Римская власть опиралась на военно-морской контроль над Средиземноморьем. После падения Западной Римской империи продолжательницей ее военно-морских традиций стала Византия. Хотя арабы завоевали Палестину и Сирию с суши, византийский флот по-прежнему бороздил воды Средиземного моря у берегов этих провинций. Для этого у Византии имелись сухопутные базы в египетской Александрии и на Кипре.

В начале декабря 639 г. отряд, состоявший примерно из 3500 арабов, пересек египетскую границу у Ал-Ариша и двинулся на запад через Синайский полуостров. Его предводитель, Амр ибн ал-Ас, ранее командовал воинским подразделением в Палестине. Египет в то время представлял собой чрезвычайно богатую страну, являясь главным поставщиком зерна в столицу Империи Константинополь.

В этой стране было множество древних городов, окруженных стенами, и сильный византийский гарнизон, а в гавани Александрии стоял на якоре флот Империи. Пытаться завоевать столь богатую страну силой 3500 оборванных бедуинов было довольно неразумно. Однако халиф собрал в Медине двенадцатитысячную армию и направил ее в подмогу завоевателям под командованием Зубайра ибн Аввама. В июле 640 г., имея примерно 15 000 воинов, Амр ибн ал-Ас сразился с византийцами при Гелиополисе (ныне пригород Каира) и нанес им жестокое поражение.

Кир, православный патриарх Александрии, был также и наместником Египта. Он даже и не думал о возможности сопротивления и заключил с Амром ибн ал-Асом предварительное соглашение о передаче Египта арабам, которое нуждалось только в утверждении императором. Вскоре после этого, 11 февраля 641 г., старый император Ираклий умер. Кир воспользовался последовавшей сумятицей для проведения своей капитулянтской политики, и в конце концов в сентябре 642 г. арабы заняли Александрию.

* * *

В апреле 638 г., после захвата Мадаина, персидской столицы, халиф Омар запретил арабским армиям в Ираке вторгаться в Персию через горы. Арабам достаточно долин Тигра и Евфрата, сказал он, а персы пусть владеют горами на востоке. Последовали три мирных года, в течение которых молодой царь Йездигерд собирал новые силы. Арабы, встревоженные известиями об этой военной подготовке, обратились к халифу за разрешением уничтожить новую персидскую армию, прежде чем она вторгнется в Ирак. В 642 г. они пересекли горы Загрос и разбили армию Йездигерда в великой битве при Нихавенде. Больше уже никогда Царь Царей не посылал войска против арабов. Отказавшись от своей прежней осторожной политики, халиф приказал своим армиям преследовать разгромленных персов повсюду. Год спустя арабы достигли берегов Каспийского моря, а на юге они упорно продвигались вперед, захватив Исфахан, Фарс, Керман и дойдя до Хорасана. Царь Йездигерд бежал впереди них и в конце концов в 652 г. был убит в хорасанском Мерве. Понадобилось восемь столетий, чтобы на царский трон Персии снова взошел перс.

* * *

Третьего ноября 644 г. в Медине халиф Омар ибн ал-Хаттаб пал от руки персидского раба. Лежа на смертном одре, он назвал пять наиболее влиятельных мусульман, которые должны были составить выборный совет, назначавший наследника.

Стоит напомнить, что на протяжении нескольких поколений до Мухаммада первенство над курайшитами оспаривалось между кланами бану Омейя и бану Хашим, а сам Пророк принадлежал к последнему. Когда он начал проповедь, большинство хашимитов его поддержало, а основными противниками Пророка стали члены бану Омейя во главе с Абу Суфьяном. Когда Мухаммад захватил Мекку и стал фактическим правителем Аравии, бану Омейя приняли ислам и получили ряд доходных административных должностей. В общей атмосфере религиозного рвения прежние митинговые распри, казалось, были забыты.

Абу Бакр и Омар, два первых преемника Пророка, были до крайности преданы религии и принадлежали к второстепенным кланам племени курайш. Все пятеро мусульман, которым умирающий Омар поручил избрать ему наследника, конечно же, были курайшитами, но, к несчастью, из двух серьезных претендентов на престол, которые имелись в наличии, один был из клана бану Омейя, а второй — из клана бану Хашим.

Осман ибн Аффан из бану Омейя был одним из первых, кого Мухаммад обратил в ислам, и его женами, одна за другой, стали две дочери Пророка. Али ибн Аби Талиб был двоюродным братом Посланника, но поскольку был намного младше него, рос в доме Мухаммада почти как родной сын, так как у Пророка не было собственного ребенка мужского пола. Али также женился на одной из дочерей Мухаммада. Следовательно, и Осман, и Али обладали многими достоинствами, необходимыми для наследника Пророка, оба принадлежали к числу старейших мусульман, и оба были женаты на его дочерях. В конце концов после долгих и горячих споров новым халифом был провозглашен Осман.

В течение двенадцати лет правления Османа (644―656 гг.) арабские завоевания продолжались, хотя и несколько менее сенсационным образом, чем при Омаре. В Африке мусульмане с оружием в руках дошли до Триполи в Северной Африке, но, не сумев удержать эту территорию, установили постоянную границу, которая прошла через Барку. На севере они достигли покрытого снегом Кавказского хребта. На востоке была завоевана вся Персия до Самарканда и Бухары по ту сторону Амударьи и вплоть до Гиндукуша и Инда на границе Древней Индии. На западе мусульмане добились еще более поразительного успеха — они вышли к морю. Строя флоты в Египте и Сирии, они вторглись на Кипр и разбили византийский флот в череде военно-морских операций. Как уже говорилось, римское, а позже византийское господство строилось на военном контроле над Средиземным морем. Потеря этого контроля, возможно, была самым тяжелым ударом, который к тому времени Византия понесла от арабов.

Однако несмотря на то что при халифе Османе арабы продолжали одерживать победы, новую империю начали раскалывать изнутри внутренние распри. Следует напомнить, что халиф Омар запретил арабским завоевателям приобретать земли и вести торговлю в захваченных провинциях. Они должны были оставаться обособленной имперской расой, живя на пособие в военных городах, основанных для этой цели в Джабийе в Сирии, в Куфе и Басре в Ираке и в Фустате в Египте. Так как темпы завоеваний постепенно затухали, воины оставались на своих квартирах, ненужные и ничем не занятые. Мухаммад разрешил своим мусульманам, обогатившимся трофеями, захваченными в многочисленных победах, брать в жены или наложницы пленных женщин. Таким образом некогда худощавые и отважные кочевники, живя в роскошной праздности, стали высокомерными, обрюзгшими преторианцами[5], постоянно занятыми интригами и беспорядками. Когда несколько гарнизонов обратилось к Осману с жалобами на своих командиров, слабый халиф, чтобы добиться симпатии войск, поспешил сместить этих военачальников, лишь усилив этим атмосферу надменности и недовольства. Более того, религиозное рвение, служившее движущей силой первых завоеваний, уже начинало остывать. Однако основная претензия к Осману была связана с тем, что он назначал своих родственников из бану Омейя на все самые важные и прибыльные посты.

В 654 г. старый халиф достиг восьмидесятилетнего возраста. Военные городки в Куфе, Басре и Фустате бурлили от недовольства. Только в Сирии войска соблюдали дисциплину и оставались лояльными. Наместником этой провинции был назначенный сюда Омаром ибн Хаттабом четырнадцатью годами раньше Муавия, сын Абу Суфьяна, некогда главного противника Мухаммада. Находясь на этом посту в течение столь долгого времени, он завоевал горячую преданность народа и армии.

Он не присоединился к проводимой Омаром политике изоляции арабского гарнизона от местных жителей. Он сделал своей столицей Дамаск, а не военный городок Джабийя, и тем самым сплотил свою администрацию и армию с населением Сирии.

В начале 656 г. в лагерях Фустат, Куфа и Басра мятежный дух ударил в головы, и из каждого из них выступило по отряду, которые двинулись на Медину. Войдя в город, они обосновались в большой мечети в центре города и осадили халифа в его собственном доме. В то время в Медине присутствовали четыре члена выборного совета, отдавшего предпочтение Осману. Самым известным из них был Али ибн Аби Талиб, двоюродный брат и фактически приемный сын Пророка. Но, забрасывая растерянного старого халифа советами, эти старцы не попытались спасти его от мятежников.

Как только Муавия в Дамаске узнал, что Осман осажден в собственном доме, он выслал спасательный отряд для его вызволения. Когда это войско находилось в ста пятидесяти милях от Медины, мятежники решили довести дело до конца. Ворвавшись в дом, они изрубили своими мечами старика, мирно сидевшего и читавшего Коран.

Убийство Османа арабскими воинами перевернуло мусульманский мир. Двадцать пять лет арабы жили вдохновенной мечтой. Они были народом, избранным Богом, чтобы завоевать весь мир и подчинить его священной власти. Пророк и два его преемника были орудиями Божьей воли, ревностными, преданными, равнодушными к богатству и удобству. Но с убийством Османа религиозная мечта рухнула, и возвратились полные алчности времена доисламских набегов.

* * *

Через шесть дней после гибели Османа Медина провозгласила халифом Али ибн Аби Талиба. При жизни Османа все его критиковали, но теперь, когда он был предан жестокой смерти, наступила реакция. Повсюду слышались требования наказать убийц. Одна из главных жалоб на Османа сводилась к тому, что все избранные им наместники провинций были его близкими родственниками из клана бану Омейя. Но Али был из клана бану Хашим. Его нельзя было бы обвинить в семейственности, если бы он оставил в должности наместников Османа, хотя бы временно. Вместо этого он незамедлительно отстранил их. Однако Муавия отказался оставить свой пост. Жители его провинции, Сирии, единодушно поддерживали его, а его армия была верной и дисциплинированной. Али не смог его сместить.

Муавия принадлежал к клану бану Омейя, а Али был из бану Хашим. Таким образом, старая вражда между этими двумя кланами, казалось, была готова опять вспыхнуть между новым халифом и его непокорным наместником. Однако поначалу Муавия избегал открытого восстания. Он просто требовал, чтобы убийцы Османа были наказаны. Али не торопился отомстить за кровь своего предшественника, и поэтому его вскоре стали обвинять в сговоре с убийцами. Два других члена выборного совета, назначавшего Османа, по имени Зубайр и Талха, исчезли из Медины и, собрав около трех тысяч человек в Мекке, направились через Аравийский полуостров в Басру, где подняли знамя восстания. Предлогом для восстания было то, что Али не пожелал наказать убийц, однако на самом деле оба, без сомнения, руководствовались личными амбициями. Али, не без труда собравший необходимое войско, последовал за ними. Сражение, известное в арабской истории, как «Битва у верблюда», произошло у Басры в декабре 656 г.; мятежники были разбиты, а Зубайр и Талха погибли.

Избавившись от Зубайра и Талхи, Али подошел к Куфе, где разместил свою резиденцию, и снова призвал Муавию принести ему клятву верности. Наместник Сирии повторно изъявил готовность сделать это, как только будут наказаны убийцы Османа. Видя, что переговоры ни к чему не ведут, Али двинулся в Сирию с 50 000 человек. У Сиффина он повстречался с Муавией во главе равной по силе армии. В середине июля 657 г. все попытки найти компромисс провалились, и две армии сошлись в битве.

Два дня кровавой схватки не дали видимого результата, но на третий день, казалось, победа была на стороне Али. Тогда Муавия применил хитрость. От сирийской армии отделился отряд всадников со списками Корана на копьях, они кричали: «Пусть слово Божье решает». Армия Али немедленно подхватила этот крик, и воины громко объявили, что не будут больше сражаться. В миг победы Али был вынужден подписать перемирие и согласился назначить арбитров, которые должны были решить спор с помощью цитат из Корана. Через шесть месяцев дело вынесли на обсуждение, но окончательного решения не приняли.

У Али земля продолжала уходить из-под ног. Непостоянные жители Куфы, по-видимому, устали поддерживать его и отказались сражаться под его командованием. В 658 г. Муавия собрал войско и захватил Египет. Одновременно он добился того, что его провозгласили халифом в Иерусалиме. Новая Арабская империя, которая всего пять или шесть лет назад, казалось, стояла на пороге завоевания всего мира, теперь распалась на две части: Муавия правил Сирией, Палестиной и Египтом из своей столицы в Дамаске, а Али из своей резиденции в Куфе управлял Ираком и Персией.

Многие старые воины, преданные мусульмане, чья жизнь прошла в борьбе с неверными, были жестоко разочарованы этим конфликтом мирских амбиций между двумя соперниками. Выставив лозунг: «Долой всякое управление, кроме Божьего», они откололись от армии Али и собрались в обособленные общины, которые они хотели преобразовать в теократии, находящиеся под Божественным водительством. В будущем этим людям, получившим от мусульман прозвище хариджитов, или «выходящих», предстояло в течение многих лет служить источником постоянных волнений. Трое инакомыслящих решили, что единственный способ положить конец расколу в исламе заключается в том, чтобы убить главных действующих лиц с обеих сторон. Один взял на себя убийство наместника Египта, второй взялся покончить с Муавией, а третий — с Али в Куфе. Все три преступления должны были совершиться в один и тот же день, 20 января 661 г. Трое фанатиков, обменявшись клятвами и омочив свои мечи в яде, расстались, чтобы сделать свое дело. Наместник Египта остался цел и невредим, его несостоявшийся убийца прикончил не того человека. В Дамаске Бурак ал-Темеми напал на Муавию, но ранил его, не убив. Однако в Куфе Абд ар-Рахман ибн Мулджам набросился на Али, когда тот шел в мечеть на молитву, и разрубил его череп одним ударом меча.

В молодости Али женился на дочери Пророка Фатиме[6], которая родила ему двух сыновей, Хасана и Хусейна. Фатима умерла вскоре после своего отца, и ее два сына остались единственными внуками Мухаммада. При жизни Посланник нежно любил этих двух маленьких мальчиков и никогда не уставал играть с ними. Теперь, когда после смерти Мухаммада прошло двадцать девять лет, старшему, Хасану, было тридцать семь лет. Армии Куфы немедленно присягнули ему как халифу.

Пророк, хотя и пользовался насильственными методами для распространения своей религии, в целом не питал любви к кровопролитию. Обычно он старался сдерживать своих необузданных приверженцев. Али, его двоюродный брат и фактически приемный сын, тоже был благоразумным, благочестивым и благожелательным; он всегда стремился к миру, но, по-видимому, ему недоставало умения быстро принимать решения и силы характера. Хасан унаследовал мягкость своего деда Мухаммада, но без его преданности делу и нравственной стойкости. Перед перспективой гражданской войны с Муавией он решил отречься от власти и вместе с младшим братом Хусейном удалился в Медину, где вел затворническую жизнь. Там он и умер через восемь лет.

* * *

Мухаммад умер в 632 г., будучи признанным господином Аравийского полуострова. За двадцать пять лет, прошедших после его смерти, дотоле отсталые арабы вышли из своих родных пустынь, чтобы разом низложить Византию и Персию — две величайшие и могучие в военном отношении империи своего времени. Византийцев они лишили двух третей территории, а Персидское царство уничтожили.

Арабский кочевник был воспитан в обстановке набегов и войн, а трудности жизни в пустыне приучили его сносить лишения и усталость. Но до возникновения ислама его военные достоинства тратились на бесконечные внутренние войны между племенами. Мухаммад не только объединил народ Аравии, но еще и зажег в нем горячее и преданное воодушевление, которое сделало его непобедимым. Эту горячность духа сподвижники Посланника, похоже, усвоили от него самого. Но через тридцать лет после его смерти в живых оставались лишь немногие из тех, кто знал его лично. Во втором поколении мусульман первоначальный пыл угас. Обладание огромными богатствами, любовь к роскоши и многочисленным женам и наложницам породили светскую атмосферу. Возродились старые племенные распри, и, казалось, вот-вот вернется доисламская жизнь с ее убийствами и грабежами.

Помимо этого всеобщего охлаждения благочестивого рвения, новая империя столкнулась с рядом специфических проблем. Мухаммад не оставил указаний о принципах наследовании. Абу Бакр, его первый преемник, был избран при шумном одобрении людей, которые оказались в Медине в этот важнейший момент. На смертном одре Абу Бакр в свою очередь назначил Омара ибн ал-Хаттаба. Последний, когда его смертельно ранили, успел назвать членов выборного совета, которые должны были найти ему преемника. Не без горячих споров эти люди, за исключением Али, отдали предпочтение Осману. Таким образом, каждого из трех первых халифов назначали по-разному.

После убийства Али вся империя подпала под контроль Муавии, но это произошло de facto, а не de jure. Самый яркий прецедент, который существовал для процедуры назначения халифа, — это избрание жителями Медины. И Абу Бакр, и Али пришли к власти именно так, хотя впоследствии половина империи отвергла Али. В любом случае Муавия перенес столицу в Дамаск, а Медина с этих пор стала лишь провинциальным городом, вследствие чего волеизъявление ее жителей теперь не могло заменить собой процедуры избрания халифа. Проблема мирного наследования власти будет преследовать Арабскую империю все время ее существования.

Второй трудностью, с которой столкнулись арабы в 661 г., стали недисциплинированные солдаты, которых халиф Омар собрал в огромных военных поселениях, обособленных от гражданского населения. В конечном счете эта проблема была преодолена путем отхода от политики Омара и предоставления арабам права заниматься торговлей, покупать землю и смешиваться с населением покоренных стран. Такой шаг, несомненно, исправил ситуацию, когда полчища задиристых солдат терроризировали империю или начинали воевать друг с другом. Однако в других областях он привел к определенным трудностям, которые, возможно, и предвидел Омар, когда решил обособить арабов от местного населения.

Первые, почти сказочные завоевания арабов были достигнуты исключительно благодаря племенам Аравийского полуострова. Они обладали определенным сходством с народами, жившими вдоль Евфрата и к востоку от Иордана, то есть в тех областях, куда выходцы из Центральной Аравии мигрировали в течение многих сотен лет. Но с населением Египта и прибрежных районов Палестины и Ливана жители Аравийского полуострова в этническом отношении не имели практически ничего общего. Даже напротив, в сравнении их качества часто казались прямо противоположными. Жители Центральной Аравии были чрезвычайно смелыми и воинственными, прямолинейными, бесхитростными и открытыми. В отличие от них обитатели Восточного Средиземноморья были интеллектуально развитыми, изощренными, хитроумными, гибкими, но не особенно тяготели к военной службе. Свободное смешивание и брачные союзы этих двух групп с неизбежностью вело к утрате арабами своих непревзойденных боевых качеств, поскольку арабов по численности было гораздо меньше.

Третья проблема, стоявшая перед молодой Арабской империей в 661 г., — угасание религиозного пыла. Невероятные завоевания первых двадцати пяти лет после смерти Мухаммада стали возможными благодаря огромному религиозному рвению и простодушной вере в то, что павшие в войнах с неверными немедленно попадают в рай. Сила этого религиозного чувства почти полностью определялась личностью самого Пророка. Через тридцать лет после его смерти выросло новое поколение, получившее свое религиозное вдохновение из вторых рук. Более того, если соратники Пророка проложили себе путь к победе через многие опасности, молодое поколение выросло в богатстве и роскоши. Смешение с утонченными жителями покоренных областей Византийской империи и Персии тоже сыграло немалую роль в формировании более светского мировоззрения, чего и страшился халиф Омар, когда постановил, что арабы должны жить отдельно от местного населения.

Таким образом, мы, вероятно, можем разделить рассматриваемый нами период на три этапа. Сначала — период религиозного подъема и поразительных завоеваний, продолжавшийся двадцать четыре года — от смерти Мухаммеда в 632 г. до убийства Османа в 656 г. Затем — полоса гражданских войн, ознаменовавшая переход от религиозного рвения теократии к рутине обычного гражданского государства. Наконец, на третьем этапе Арабская империя стала великой светской державой, такой же, как Римская и Персидская империи до нее, или Турция, Испания и Британия, которые появились уже после ее упадка и крушения.

* * *

По мере того как Муавия старел, снова вставал больной вопрос о преемственности. Халиф решил назначить законным наследником своего сына Йазида. Арабы никогда не признавали принципа наследования, и к тому же Йазид был заведомо непригодным кандидатом. Нерелигиозный и легкомысленный, он почти всю свою жизнь провел в веселом и роскошном Дамаске, большинство обитателей которого все еще были христианами. Однако авторитет Муавии был настолько высок, что с помощью некоторой доли подкупа и интриг он сумел добиться того, что почти все провинции принесли Йазиду клятву верности.

Главным исключением была Медина, остававшаяся столицей империи в период великих завоеваний. Медина по-прежнему ощущала себя родным городом Пророка, и жившие там немногие остававшиеся в живых соратники Мухаммада хранили память о днях идеализма и воодушевления. Муавия решил лично посетить Медину и попытаться завоевать для своего наследника Йазида поддержку народа. Большого успеха он не добился.

Основным источником противодействия являлись сыновья прежних халифов. Самым выдающимся из них был Хусейн, старший из остававшихся в живых сыновей Али. Он и его брат Хасан были очень дороги своему деду, Пророку. Хусейн, достигший среднего возраста, отличался возвышенным характером, искренней религиозностью и пользовался уважением и любовью жителей Медины. За ним шли сыновья двух первых халифов, Абд ар-Рахман, сын Абу Бакра, и Абдаллах, сын Омара. Они заявили, что если уж халифат является наследственным, то они имеют на него больше прав, чем легкомысленный Йазид. Если же на роль халифа избирают лучшего из имеющихся кандидатов, то Йазид тем более не обладает ни одним из необходимых качеств. Но главным оппонентом политики Муавии стал Абдаллах, сын Зубайра (Зубайр бунтовал против Али и был убит в «Битве Верблюда» у Басры). Молодой Абдаллах ибн Зубайр был импозантной личностью, человеком неутомимой энергии и несгибаемого мужества. Он прямо в лицо халифу резко заявил, что ничто не убедит его присягнуть Йазиду. Муавия принял у жителей Медины клятвы в верности его сыну, но не убедил дать эту клятву ни Хусейна, ни Абдаллаха ибн Зубайра. Вернувшись в Дамаск, Муавия умер в 680 г. в возрасте семидесяти семи лет. В течение двадцати лет он правил обширной Арабской империей, которая после гражданских беспорядков при Османе и Али вновь обрела внутриполитический мир и внешнеполитические победы. Неудача его попытки обеспечить преемственность обрекла арабов на новый всплеск кровопролитий и раздоров.

* * *

Йазид знал о том, что жители Медины недовольны его приходом к власти. Не успел он в апреле 680 г. занять место своего отца, как уже направил наместнику Медины распоряжение привести Абдаллаха ибн Зубайра и Абдаллаха ибн Омара ибн ал-Хаттаба к присяге. Первым наместник вызвал Хусейна, внука Пророка, и предложил тому принести клятву. Хусейн, однако, решил выиграть время и покинул дом наместника, не принеся клятвы, но и не бросив вызова. После этого наместник призвал Абдаллаха ибн Зубайра, который ответил, что скоро явится. Затем с наступлением ночи он выскользнул из Медины и спешно поскакал в Мекку. Однако Абдаллах ибн Омар, сын второго халифа, откликнулся на призыв наместника и принес требуемую клятву. На следующую ночь Медину покинул сам Хусейн и также отправился в Мекку. Так два самых опасных противника Йазида просочились сквозь пальцы наместника.

Разгневанный этой оплошностью, Йазид прислал нового наместника, который принялся арестовывать и бичевать тех, о ком было известно, что они не поддерживают Йазида. Да, горько было жителям Медины и Мекки вспоминать те последние дни пятьдесят лет тому назад, когда Пророк еще находился среди них, и годы страстной преданности и веры после его смерти, восторг воинов, отправлявшихся на войну с единственным стремлением принести победу Божьему делу или принять мученическую смерть, служа ему. Они верили, что после такой гибели павший немедленно оказывается в райских садах, где его радушно встречают гурии, черноокие улыбающиеся девы неувядающей красоты и вечной молодости. Тогда все истинные мусульмане были братьями, и никто не требовал себе преимуществ перед ближними, разве что в своем рвении стяжать славу мученика. Теперь вся эта слава потонула в постыдной борьбе за земное богатство и власть. Пожалуй, лишь Хусейна окружал ореол святости, ведь он действительно был внуком Пророка и вел безупречную жизнь. Что же касается Абдаллаха ибн Зубайра, то он был лишь политическим оппонентом режима.

Как раз в момент этих событий в Мекку прибыли посланцы из Куфы, доставив Хусейну письма с приглашением прийти и принять владычество над Ираком. Возможно, формулировка была неопределенной, но она едва ли оставляла сомнение в том, что это предложение подразумевало восстание против дамасского правителя Йазида, особенно ввиду того, что двор Али, отца Хусейна, располагался в Куфе, а Муавия, отец Йазида, правил из Дамаска. Другими словами, было ясно, что это предложение ведет к повторению гражданской войны.

Хусейн был в нерешительности. В течение двадцати лет после убийства отца он держался в стороне от политики. Было очевидно, что он больше заслуживает избрания на халифат, чем Йазид. Благочестивый, обходительный, благородный, он был внуком самого Пророка, тогда как Йазид был внуком Абу Суфьяна, самого непримиримого из его противников. Тем временем из Куфы и Басры в Мекку продолжали поступать письма от его сторонников, неотступно твердивших о необходимости стремительных действий и просивших военной помощи. Кроме Хусейна ибн Али и Абдаллаха ибн Зубайра, у Йазида не было серьезных соперников, но авторитет Хусейна был неизмеримо выше, и из-за его происхождения, и благодаря его характеру. Пока Хусейн был жив, у Абдаллаха не оставалось никакой надежды стать халифом. Видя колебания Хусейна, Абдаллах настойчиво побуждал его отправиться в Ирак, возможно, как полагает арабский историк, в надежде таким образом устранить своего самого серьезного конкурента.

Доброжелатели Хусейна в Мекке убеждали его ни в коем случае не ходить в Куфу, непостоянные жители которой при сходных обстоятельствах отказались сражаться за его отца Али. Почтение, которое питали к нему все мусульмане, было столь велико, подчеркивали они, что для него наилучшей линией поведения было бы продолжать молиться в мекканской мечети. При таких обстоятельствах ставленники халифа не посмели бы тронуть его. Абдаллах ибн Аббас[11] предложил Хусейну дождаться, пока жители Куфы сами восстанут и изгонят своего наместника. Однако, пророчествовал он, если Хусейн оставит Мекку, пока наместник Куфы находится на своем посту, войска патрулируют улицы, а чиновники собирают налоги, тогда в последнюю минуту жители Куфы могут дрогнуть и предать Хусейна. Если же, добавлял он, в Мекке Хусейн не чувствует себя в безопасности, то ему лучше найти себе прибежище в горах Йемена, чем бросать вызов открытым равнинам Ирака. Таким образом, Абдаллах ибн Аббас предстает как мудрый и искренний советчик, в то время как Абдаллах ибн Зубайр подталкивал Хусейна отправиться в путь, надеясь на его поражение.

В конце концов Хусейн послал своего двоюродного брата Муслима, сына Акила[12], сына Абу Талиба, с поручением достичь Куфы, разведать ситуацию и доложить о ней. Муслим был восторженно принят тайными сторонниками бану Хашим. Утверждают, что их было не меньше двенадцати тысяч и эти люди тайно пообещали Хусейну свою поддержку через Муслима. Окрыленный таким энтузиазмом, Муслим спешно написал Хусейну, умоляя его немедленно прибыть в Куфу. Тем временем осведомители поспешили сообщить наместнику Куфы о готовящемся перевороте. Однако наместник был выходцем из Медины и не принадлежал к клану бану Омейя. Когда сторонники Йазида в Куфе обвиняли его в слабости и побуждали его принять решительные меры к искоренению возможного мятежа, он отвечал, что слабость лучше восстания против Бога, так как, подобно многим добродетельным мусульманам, не чувствовал себя вправе применить насилие к семье и потомкам Пророка. Видя его нерешительность, приверженцы Йазида отправили срочное донесение в Дамаск.

Советники Йазида сказали ему, что есть только один человек, достаточно беспощадный, чтобы справиться с восстанием в Куфе, — Убайдаллах, сын Зийяда Сына-своего-отца, тогдашний наместник Басры. Чтобы поддержать эту идею, старый и верный вольноотпущенник Муавии составил письмо о назначении Убайдаллаха наместником Куфы, якобы написанное еще его прежним хозяином Муавией, но неподписанное им из-за внезапной смерти. Убежденный этими доводами, Йазид подписал письмо. Получив приказ халифа, Убайдаллах тайно покинул Басру и добрался до Куфы раньше, чем кто-либо успел узнать о его назначении.

Тем временем Хусейн, действуя согласно письму, полученному им от Муслима, в августе или сентябре 680 г. пустился в путь, чтобы пройти восемьсот миль пустыни, отделяющие Мекку от Куфы. Он даже не попытался собрать армию или привлечь вооруженных сторонников. Его сопровождала вся его семья — женщины и дети, и небольшое число слуг и близких друзей. «Сердца народа были с ним, — сказал поэт ал-Фаразбак, — но мечи были с бану Омейя, а исход дела находился в руках Аллаха».

В течение этого времени Убайдаллах не бездействовал. Прежде чем вступить в Куфу, он дал три тысячи динаров[13] верному вольноотпущеннику, которому поручил войти в Куфу с севера, разыскать сторонников Хусейна и сообщить тем, что его послали благожелатели из Сирии, чтобы пополнить их денежные средства. Заговорщики обманулись, допустили вольноотпущенника на свои совещания и приняли предложенную сумму. Не успел Убайдаллах водвориться во дворце наместника, как вольноотпущенник уже осведомил его обо всех подробностях заговора и назвал имена его главных участников. Действуя согласно его донесению, Убайдаллах приказал немедленно арестовать хозяина дома, где прятался Муслим. Затем он послал за старейшинами города и предупредил их, что каждый из них будет лично отвечать за любого из своих последователей, причастных к заговору.

Как только Муслим услышал об аресте своего хозяина, он справедливо предположил, что наместник получил сведения о заговоре и время действовать пришло. Призвав своих сторонников выполнить свои обещания, он с четырьмя тысячами человек окружил дворец наместника. Гарнизон, всего пятьдесят человек, спешно закрыл ворота и занял позиции на стенах, но едва ли мог выдержать серьезный штурм.

В этой опасной ситуации Убайдаллах проявил себя как настоящий лидер. Он не потерял головы. Со стен не было выпущено ни одной стрелы. Вместо того чтобы прибегнуть к насилию, он выслал нескольких верных слуг, чтобы те, смешавшись с толпой, нашептывали людям об опасности вражды с наместником и сообщали, что из Дамаска движется армия. Он еще утром позаботился о том, чтобы задержать городских старейшин во дворце. Теперь он приказал старейшинам встать на стенах дворца и оттуда призвать людей разойтись. Один за другим люди из толпы украдкой уходили домой. К вечеру улицы, окружающие замок, были пусты.

Муслим, двоюродный брат Хусейна, оказался в одиночестве. Он не мог вернуться в свое прежнее укрытие, владелец которого был арестован. Он воспользовался гостеприимством другого дома, но не успел еще прилечь, чтобы отдохнуть, как во дворец уже отправился осведомитель, и в полночь в здание ворвались воины. Оказавшись в безвыходном положении, Муслим с мечом в руке удерживал их в дверях, пока предводитель отряда не взял его в плен, гарантировав ему личную безопасность. Однако когда Муслима доставили к наместнику, последний отказался от этого обещания и приказал немедленно отрубить ему голову. Обезглавленное тело было сброшено со стен дворца на находившуюся внизу городскую площадь.

На заре был выведен и публично казнен на овечьем рынке в центре города и бывший хозяин Муслима. Его обезглавленное тело было затем распято на вершине городской свалки. Безжалостный Убайдаллах был мастером придавать своим жестокостям такие мелкие омерзительные штрихи. Эти две отрубленные головы лежали перед наместником во время аудиенции в его дворце.

Этими беспощадными мерами Убайдаллах, сын Зийяда, в двадцать четыре часа запугал жителей Куфы. На следующий день в городе не было слышно ни шороха. Произошло все это 9 сентября 680 г.

Когда арестованного Муслима уводили по городским улицам, он громко крикнул: «Не пойдет ли кто-нибудь навстречу Хусейну, чтобы сказать ему не приходить сюда, потому что жители Куфы предали его, как предали его отца». Какой-то доброжелатель внял его просьбе и, незаметно выскользнув из города, отправился в пустыню навстречу Хусейну.

* * *

Прежде чем покинуть Мекку, Хусейн послал своего молочного брата вперед в Куфу, чтобы объявить о своем скором приезде. Однако Убайдаллах уже запугал жителей Куфы и заставил их повиноваться, и посланник был схвачен, еще не успев добраться до города. Убайдаллах сказал ему, что если он, встав наверху зубчатой стены дворца, призовет проклятие на Хусейна так, чтобы его слышала толпа на рыночной площади внизу, тогда он поразмыслит о том, чтобы сохранить ему жизнь. Но когда посланец Хусейна стоял на стене, он стал выкрикивать благословения Хусейну и убеждать жителей Куфы поддержать его, и это продолжалось до тех пор, пока разгневанный Убайдаллах не приказал сбросить его вниз. Посланник упал на площадь, находившуюся внизу. Говорят, все его кости были переломаны, но он все еще был жив, пока какой-то сострадательный очевидец не положил конец его агонии.

Тем временем Хусейн в сопровождении женщин и детей медленно двигался через пустыни Аравии. Когда он проходил через пастбища кочевников, многие из них пожелали присоединиться к нему, и в итоге у него собралась значительная группа. Когда же весь этот отряд прибыл в Зубалу, они встретились с гонцом, который вышел им навстречу, повинуясь призыву Муслима. В один миг ужасающе ясного озарения Хусейн понял, что все погибло. Собрав всех бедуинов, присоединившихся к нему по пути, он рассказал им о казни Муслима и его посланников и объяснил, что теперь у него в Куфе не осталось сторонников. Затем Хусейн приказал им разойтись по своим племенам. Многие упрашивали его вернуться в Мекку, но он лишь отвечал, что его судьба в руках Бога. На следующее утро верблюды были навьючены, и он снова пустился на север в сопровождении лишь своей семьи.

Четыре бедуина из племени Таи встретили его и умоляли укрыться вместе с племенами на горе Адджа, в пустынях Северного Неджада. Племя защитит его, восклицали они, двадцатью тысячами сабель, и никакое правительство не схватит его там, но Хусейн только поблагодарил их и пошел дальше. Набрав воды в Шарафе, маленький караван двинулся дальше по каменистой, покрытой холмами равнине, как вдруг кто-то закричал, что видит пальмы. Все остановились, сидя на своих верблюдах и напрягая зрение, чтобы видеть сквозь мерцающий мираж. Казалось, что пальмы движутся, и когда они подступили ближе, оказалось, что это кавалерийский отряд, высланный Убайдаллахом ибн Зийядом на розыски каравана. Их лошади хотели пить, и Хусейн приказал напоить их из мехов, которые вез на своих верблюдах. Настал час молитвы, и «вражеская» конница выстроилась за внуком Пророка, чтобы участвовать в богослужении. Затем командир отряда сказал Хусейну, что ему приказано доставить его в Куфу. В пути маленький караван постоянно пытался отклониться к западу, в то время как конный отряд, хотя и с разумной долей уважения, стремился направить его на восток в Куфу.

По прошествии столь длительного времени невозможно понять, о чем думал Хусейн после того, как в Зубале он узнал о крушении своих надежд. У него еще было время повернуть назад. Может быть, он думал, что если он поступит так, то будет схвачен и казнен в Мекке? Если так, то единственный выход, который у него оставался, заключался в том, чтобы, как предлагали ему бедуины, сбежать в какие-нибудь дикие горы. Возможно, будучи внуком Пророка, он считал, что такое поведение было бы ниже его достоинства. Может быть, он не верил, что бану Омейя решатся его убить.

В конце концов, маленький караван, постоянно преследуемый своей конной свитой, пересек пустыню примерно в двадцати милях к западу от Куфы, оказавшись вблизи современного города Кербела. Тем временем отряд получил новые распоряжения от Убайдаллаха, приказавшего своим воинам запугивать пленников и жестоко обращаться с ними, изнурить людей и верблюдов, устроив для них лагерь без пастбища и, сверх всего, полностью отказав им в воде.

Теперь пленники могли видеть Евфрат с его пальмовыми садами и деревнями, но воины окружили лагерь, не позволяя им набрать воды. Некоторые из спутников Хусейна уговаривали его напасть на воинов, так как было ясно, что вскоре неприятель получит подкрепление. Но Хусейн отказался первым применить насилие. «Если мы умрем с верой в Бога, отец, — сказал его юный сын Али, — мы не совершим никакого греха». — «Награди тебя Бог, сын мой, — тихо ответил Хусейн, — хорош тот сын, который подбадривает своего отца такими словами». Это было 2 октября 680 г. Вся группа провела ночь без воды.

* * *

Тем временем в Куфу прибыл Омар ибн Саад ибн Аби Ваккас с четырьмя тысячами людей. Сорок четыре года назад его отец, двоюродный брат самого Пророка, принявший ислам одним из первых, завоевал Ирак у персов. Убайдаллах известил Омара, что он должен взять свои войска и убить Хусейна. Омар решительно воспротивился и умолял освободить его от этого приказания, но Убайдаллах был непреклонен. Поэтому третьего октября Омар вышел со своими четырьмя тысячами воинов и разбил лагерь на небольшом расстоянии от маленького каравана, состоявшего из семидесяти двух человек — тридцати двух всадников и сорока пеших.

Затем Омар направил к Хусейну гонца с вопросом, зачем тот пришел. Хусейн отвечал, что он пришел по приглашению жителей Куфы, но если они не желают его прихода, он может удалиться. Получив это послание, Омар якобы воскликнул: «Боже, сделай так, чтобы нам не пришлось с ним сражаться!» Затем прибыло новое послание от Убайдаллаха, гласившее, что Хусейн должен присягнуть Йазиду. Ночью брат Хусейна Аббас, взяв с собой группу мужчин с несколькими пустыми бурдюками, прокрался к Евфрату.

Их обнаружили, началась стычка, один из людей Хусейна погиб, но тем не менее какое-то количество воды попало в лагерь, где дети изнемогали от жажды.

Утром 4 октября Хусейн попросил встречи с Омаром, на которой предложил три решения. Хусейн просил, чтобы ему позволили либо вернуться в Медину, либо идти в Дамаск, где его дело рассмотрит сам Йазид, либо отправиться на какую-нибудь удаленную границу, чтобы сражаться с неверными. Омар поспешил передать эти три предложения Убайдаллаху, добавив от себя: «Хвала Богу, есть путь к мирному решению».

Сначала показалось, что Убайдаллах согласился, но у него был еще один военачальник, второй после Омара человек в военной иерархии. Этот человек, Шамир ибн зу-Джаушан[14], уговаривал наместника добиться беспрекословной сдачи Хусейна, намекая при этом, что Омар состоит в сговоре с последним. Убайдаллаха его слова убедили, если Убайдаллаха вообще нужно было убеждать, и он послал самого Шамира с письмом к Омару, в котором приказывал потребовать сдачи Хусейна без всяких условий. В случае если Хусейн откажется продолжить путешествие под конвоем, Омару предписывалось напасть на него и убить. Как только Хусейн умрет, конные воины должны бросить его тело под копыта своих коней и растоптать. Его голову следует отрезать и послать Убайдаллаху. И снова наместнику было недостаточно просто убить своего врага, нужно было еще надругаться над его бездыханным телом. Письмо заканчивалось угрозой. «Если ты исполнишь мои приказания, — писал сын Зийяда, — ты получишь награду. Если нет, считай себя свободным от должности и передай командование Шамиру».

В то же утро Омар приказал седлать коней и выступать. Хусейн сидел перед своим шатром и дремал, когда его сестра Зайнаб прибежала с криком, что враг приближается.

Хусейн поднял глаза и сказал: «Я спал и видел Посланника Бога, и он сказал мне: „Сегодня ты придешь ко мне“». Затем Хусейн выслал своего брата Аббаса навстречу Омару, прося отложить нападение до следующего утра, чтобы он мог приготовиться к смерти, и Омар любезно удовлетворил его просьбу.

Хусейн провел ночь в молитве и утешал женщин и детей, говоря им о тщетности жизни и о том, что каждому человеку предстоит умереть. Затем он распорядился расставить шатры вплотную друг к другу, так чтобы их веревки переплетались. Он велел мальчикам и мужчинам рассеяться под покровом темноты во избежание гибели. «Они хотят убить только меня одного, — сказал он. — Нет нужды умирать вам всем». Но все предпочли остаться с ним до конца.

На заре Хусейн приготовил семьдесят два своих воина к бою. В центре, держа знамя, стоял его брат Аббас. Когда длинная линия конников приблизилась, он оседлал свою кобылу и, воздев руки, воскликнул: «О Боже, Ты наша надежда в любой опасности, наше упование в любой беде». Потом, когда наступающие подошли ближе, он воззвал к ним: «Я сын дочери вашего Пророка». — «Разве сын Фатимы не лучше сына Сумайи[15]?» — выкрикнул кто-то из-за его спины. Командир конного отряда, первым встретившего караван Хусейна в Шарафе и сопровождавшего его к Кербеле, часто разговаривал с ним и испытал влияние его личности. Вырвавшись из воинских рядов, он встал рядом с Хусейном, крича, что лучше смерть и рай, чем долгая жизнь и адский пламень.

Всадники остановились на небольшом расстоянии от шатров маленького отряда сторонников Хусейна, и на них дождем посыпались стрелы. Несколько человек были убиты или ранены. По обычаю арабских сражений того времени, вперед выступили единоборцы, вызывая на поединок воинов неприятеля и продлевая тем самым агонию этого дня. В полдень, несмотря на продолжавшийся бой, Хусейн и его люди совершили свои молитвы, причем половина из них молилась, пока остальные сражались.

К этому моменту ряды Хусейна сильно поредели, хотя сам он все еще был невредим, поскольку лучники специально выбирали для своих стрел другие цели. Двое из его братьев пришли к нему и попросили позволения умереть, встав между ним и его врагами. Направившись вдвоем к строю Омара, они остановились, обернулись и крикнули: «Мир тебе, сын Посланника Божия!» После этого они бегом пустились прямо в неприятельский лагерь и упали, покрытые ранами.

Маленький сын Хусейна был убит стрелой, а чуть позже погиб и второй, по имени Касим. Хусейн сам подобрал ребенка и уложил его в шатре рядом с мертвым братом. Теперь с Хусейном едва ли оставался хотя бы один живой мужчина, хотя никто, казалось, не смел убить его самого. Наконец, Малик ибн Нусайр из племени Кинда набросился на него и так ударил его по голове, что хлынувшая из раны кровь омочила одежду[16].

Этому трагическому эпизоду было суждено расщепить ислам, и вызванный им раскол длится до сегодняшнего дня. Возможно, есть тенденция приукрашивать характер Хусейна, от которой разумнее воздержаться, если мы стремимся придерживаться исторической точности. В этой связи необходимо отметить, что в последние горькие минуты своей жизни он, по дошедшим до нас сведениям, часто призывал Бога отомстить убийцам за свою смерть. «О Боже, истреби их всех. Пусть ни один не спасется. Пусть все они пойдут в адский огонь». Молитву о прощении своих мучителей можно считать обязательной только для христианских мучеников, а в арабском менталитете слишком глубоко укоренен принцип возмездия.

Раненый и истекающий кровью Хусейн теперь остался почти в одиночестве, окруженный несколькими тысячами своих врагов, которым, казалось, по-прежнему не хватало мужества нанести ему coup de grâce[17]. В какой-то момент он, кажется, даже оседлал свою кобылу, но преследователи, возможно думая, что он намеревается спастись бегством, подстрелили лошадь, и она упала. Стрела ударила Хусейна в лицо и застряла в челюсти, но он с силой вырвал ее. К этому моменту он, наверное, был лишь наполовину в сознании и слабым голосом просил воды, стоя перед шатром. Тем временем враги ворвались в шатры, хотя Хусейн взывал к ним, чтобы они пощадили женщин. Маленький мальчик выбежал из шатра и бросился к Хусейну, крича, что умрет вместе с отцом. В этот момент какой-то воин кинулся на Хусейна с мечом, но маленький мальчик поднял руку, чтобы защититься, и лезвие отрубило ему руку выше запястья. Отец схватил его на руки со словами: «Ты и я скоро будем с Посланником Бога».

Теперь Хусейн остался один в безвыходном положении, когда внезапно голос Шамира приказал воинам убить его. Несколько человек набросилось на него, один ударил его мечом по плечу, другой отрубил левую руку, и он закачался взад-вперед как пьяный. Тогда еще один пронзил его копьем, и он, наконец, упал на землю. Некто по имени Синан ибн Анас набросился на поверженное тело и отрезал голову. Чары почитания были развеяны. Подбежала толпа воинов, и через несколько мгновений тело было раздето донага. Один разорвал его плащ, другой — рубаху, третий схватил его меч, четвертый — сандалии. Затем озверевшие воины, опьяненные кровью и жадностью, обратились к шатрам, сражаясь за уцелевших лошадей и верблюдов, еду и постели и даже срывая одежду с женщин.

В этот момент на сцене появился Омар ибн Саад ибн Аби Ваккас и спас женщин. Он приказал воинам вернуть награбленное, но на его слова никто не обратил внимания. Затем он вызвал желающих растоптать тело Хусейна, как приказал Убайдаллах. Охотники нашлись; они гоняли своих коней взад-вперед по трупу до тех пор, пока он не был полностью раздроблен, став неузнаваемым. Голова Хусейна была послана с нарочным Убайдаллаху ибн Зийяду в Куфу. Все семьдесят два мужчины, составлявшие свиту Хусейна, пали. Армия Куфы потеряла восемьдесят восемь человек убитыми, не считая раненых. Бесчеловечный Шамир провел остаток дня, отрезая головы у семидесяти двух мертвых родичей и приверженцев Хусейна. Это было 10 октября 680 г.

* * *

На следующее утро Убайдаллах сидел в зале для публичных аудиенций и принимал поздравления горожан. Перед ним лежала отрезанная голова внука Мухаммада. Непринужденно разговаривая с посетителями, садист поигрывал окровавленной головой концом своего меча. В конце концов какой-то старик воскликнул: «Прекрати играть с этой головой своим мечом, ибо, клянусь Богом, я видел, как уста Посланника Божия целовали эти губы» — и безудержно разрыдался. «Мой Бог создал твои глаза, чтобы плакать, — в ярости сказал сын Зийяда, — если бы ты не был так дряхл от старости, я бы немедленно приказал отрубить тебе голову». Старик поднялся и, рыдая, поспешил вон из зала. Прокладывая путь сквозь толпу, напиравшую снаружи, он кричал: «Сегодня арабы стали рабами. После такой славы они стали презренными рабами».

Затем в зал ввели женщин из семьи Хусейна, едва прикрытых лохмотьями, которые оставили им воины. Потом пред очи Убайдаллаха были принесены семьдесят две головы. «Итак, — радостно сказал последний, обращаясь к несчастным перепачканным женщинам, — что вы думаете о том, на что Бог обрек вашу семью?» — «Бог рассудит тебя с ними в день Воскресения», — смело ответила сестра Хусейна.

* * *

Головы Хусейна и семидесяти двух его приверженцев были отправлены с нарочными в Дамаск к Йазиду. Когда их разложили перед ним, молодой человек якобы заплакал и воскликнул: «Пусть Бог проклянет сына Сумайи. Если бы я был там, я бы оставил в живых Хусейна, да смилуется над ним Бог». Процессия полуобнаженных и трепещущих женщин достигла Дамаска позже. Когда они прибыли, Йазид, как говорят, снова проклял Убайдаллаха. Затем он приказал дать женщинам одежду и пищу и со всем почтением и под охраной доставить их в Медину. В священном городе их встретил всеобщий плач и стенания. Как мы впоследствии увидим, это приведет к нескончаемым бедствиям бану Омейя и ислама.

Устроенные Йазидом показательные рыдания и публичные проклятия в адрес Убайдаллаха сына Зийяда едва ли стоит принимать за чистую монету. У его отца, халифа Муавии, и Зийяда существовал отлаженный механизм, согласно которому последний удерживал народ Ирака в подчинении с помощью крайней жестокости, в то время как Муавия завоевывал популярность, напустив на себя патриархальный и сострадательный вид. Двое их сыновей не могли не знать об этой системе. Через несколько месяцев после бойни в Кербеле Убайдаллах получил повышение, став наместником Куфы, Басры и всей Персии, то есть всей восточной половины империи, которой от имени халифа Муавии правил и его отец Зийяд.

* * *

В VII в. слово «шиа» означало всего лишь «партию». Арабские историки говорят о «шиа» Йазида и «шиа» Хусейна, описывая сторонников каждого из них. Но убийство в Кербеле придало этому слову новое значение. Те, кто следовал за Али ибн Аби Талибом, зятем Пророка, и его сыном Хусейном, были горячо преданы их памяти. Эта тесно сплоченная группа постепенно превратилась в партию, «шиа» par excellence. Жестокости Кербелы невозможно перечеркнуть, и шииты, поклонники Али и Хусейна, до сего дня образуют отдельную ветвь ислама.

* * *

Народы Нижнего Ирака и Персии до сих пор являются почти исключительно шиитами. Каждый год в первый день арабского месяца мухаррам, в день, когда маленький караван Хусейна разбил свой лагерь, лишенный воды, на равнине Кербелы, у них начинается десятидневный период поста и плача. Каждый день, в каждом лагере, городе и деревне, эта душераздирающая история читается вслух с очень эмоциональными подробностями перед собраниями рыдающих людей. Каждую ночь в течение тринадцати столетий мужчины проходят по улицам, обнаженные до пояса, стегая свои спины хлыстами и цепями, и поют погребальные песни Хусейну. В десятый день мухаррама, день смерти Хусейна, на открытом пространстве за чертой каждого города разыгрывается битва. Группа людей с маленьким шатром изображает преданную свиту Хусейна, а большая по численности группа всадников — армию Омейядов. Один, самый заметный, играет роль печально известного Шамира.

После битвы в город возвращается процессия с верблюжьими носилками, в которых лежат мертвый Хусейн и несколько милых маленьких детей с рубашками, завязанными вокруг головы, чтобы придать им сходство с обезглавленными телами. Несколько голов, сделанных из дерева и раскрашенных в жуткий бледно-зеленый цвет, чтобы походить на мертвые, лежат рядом с этими телами. Городская площадь и плоские крыши домов заполнены женщинами и детьми, которые издают душераздирающие стенания, когда мимо них движется этот зловещий караван. Все это действо глубоко трогательно и невыразимо печально, и лично я никогда не мог наблюдать его без слез. То, что претерпел в своей жизни Хусейн, завоевало ему горячую и трагическую преданность в сердцах миллионов простых мусульман.

Свобода, а не рабство — вот лекарство от анархии; подобно тому, как религия, а не атеизм есть истинное исцеление от суеверия.

* * *

Осенью 682 г. религиозное рвение в сочетании с чувством горечи, оставленным убийством Хусейна и его спутников, вылилось в открытое восстание в Медине. Возбужденные горожане осадили членов клана бану Омейя и их сторонников общей численностью порядка тысячи человек в их городских домах. Вероятно, осада не была особенно плотной, а бунтовщикам, даже ожесточенным и возмущенным, недоставало организованности и дисциплины. Тем не менее власти халифа был брошен вызов, наместник лишился своего поста, а его родственники подверглись нападкам и оказались в осаде.

Йазид не мог проигнорировать подобный мятеж, и под знамена Дамаска стала собираться армия. Вскоре ее ряды насчитывали двенадцать тысяч человек; командование было поручено Муслиму ибн Окбе ибн Нафи. (Его отец возглавлял завоевание Северной Африки и годом раньше был убит берберами в Атласских горах[19].)

В августе 683 г. Муслим ибн Окба достиг Медины. По приказу Йазида он дал жителям города три дня отсрочки, чтобы те перестали бунтовать. Кипя негодованием от такого унижения, предложенного Городу Пророка, и преисполнившись высокомерного упрямства людей, ощущающих свое нравственное превосходство, мятежники с презрением отвергли это предложение.

По истечении ультиматума армия Дамаска двинулась к городу по куфской дороге, начинавшейся от лавовых склонов к востоку от него. Негодующие жители не стали дожидаться нападения, а вышли из города и атаковали подступающие войска с безрассудной отвагой. На короткое время ряды армии Омейядов смешались, знаменосец был сражен, флаг упал на землю, и разъяренные мединцы чуть не прорвались к самому главнокомандующему. Но при всей своей храбрости, горожане не были организованной армией. Дамаск же противопоставил им обученных и дисциплинированных воинов. Атака мятежников продолжалась до того момента, когда Муслиму ибн Окбе удалось развернуть контрнаступление, предварительно выслав вперед отряд с приказом обойти с фланга и взять Медину. Горожан медленно оттесняли назад, пока они вдруг не услышали победные возгласы у себя за спиной. Оглянувшись и увидев, что фланговая колонна уже захватила город, они дрогнули и побежали.

В течение трех дней Город Пророка переживал ужас и унижение. Многих зачинщиков казнили за отказ присягнуть Йазиду. Остальных горожан принудили поклясться в верности, хотя Муслим ибн Окба известил их, что их конечная участь будет зависеть исключительно от милосердия халифа. Маленький сын Хусейна Али чудом спасся во время резни в Кербеле и вернулся в Медину вместе с женщинами. Но Йазид специально распорядился, чтобы ребенку не причинили никакого вреда. В дальнейшем ему предстояло стать одним из шиитских имамов с титулом Зайн ал-Абдин — Украшение Правоверных.

Это сражение вошло в историю под названием «Битва Лавы». Оно произошло 26 августа 683 г. Затем Муслим ибн Окба двинулся на юго-восток, чтобы атаковать Мекку, но через два или три дня умер. Историки не дают объяснения его внезапной кончины.

Для религиозных людей штурм Города Пророка стал еще одним проявлением бесчинства и святотатства, которые можно было поставить в вину печально известным Омейя-дам. Ведь Медина дала приют Пророку Мухаммаду, когда тот был вынужден бежать из Мекки, и после этого он провел здесь остаток своей жизни. Именно в Медине он вел свою проповедь, пока не покорил всю Аравию, и здесь же был похоронен вместе с двумя своими преемниками, Абу Бакром и Омаром ибн ал-Хаттабом. С тех пор как Пророк умер, прошло более пятидесяти лет, и тем не менее в городе все еще оставались люди, которые некогда были его сподвижниками. Здесь, в этом изолированном пустынном оазисе, пуританское религиозное рвение, возбужденное Посланником Божьим, до сих пор не погасло.

Умирая, Муслим сказал, что две вещи в его жизни доставили ему радость — произнесение формулы мусульманского исповедания веры и наказание жителей Медины. «Последние слова», приписываемые известным людям, часто оказываются апокрифическими, но все же мы можем, хотя бы отчасти, представить себе степень возмущения сторонников Йазида. Ведь жители Медины и Мекки в своем фарисействе лишь разжигали гражданскую войну. Теперь уже нельзя было, как им бы хотелось, править обширной Арабской империей из города в пустыне, отрезанного от кипучего мира торговли и политики.

Со смертью Муслима ибн Окбы командование перешло к Хусейну ибн Нумайру ал-Сакуни, который повел армию на юг, чтобы принудить к послушанию и Мекку. В отличие от жителей Медины мекканцы подчинялись голосу единственного лидера — Абдаллаха, сына Зубайра, который сам претендовал на халифат. Святой город лежал в узкой долине, окруженной горами, в которых не нашлось бы открытого пространства, достаточного для позиционного сражения. Двадцать шестого сентября 683 г. сирийская армия заняла все окружающие высоты и начала забрасывать лежащий внизу город камнями из своих осадных орудий. Осада была очень плотной, и город нес большие потери от обстрела; камни, выпущенные из метательных орудий, попадали даже в сам священный храм, Каабу, пока он наполовину не превратился в развалины. Первого ноября 683 г. Кааба была случайно подожжена одним из защитников, и ее кровля сгорела.

Осада продолжалась уже шестьдесят четыре дня, когда 27 ноября 683 г. Абдаллах ибн Зубайр выкрикнул через полосу ничьей земли: «О люди Сирии, ваш тиран умер».

Вскоре после этого в осаждающую армию прибыл гонец с известием о смерти халифа Йазида в Сирии. Ему было тридцать восемь лет, он правил три года и шесть месяцев, оставив после себя в качестве наследника болезненного тринадцатилетнего подростка, которого жители Дамаска признали халифом под именем Муавии II.

Когда весть о смерти Йазида достигла Мекки, две армии перестали сражаться, и Хусейн ибн Нумайр пригласил Абдаллаха ибн Зубайра встретиться с ним между линиями фронта. Возможно, командир дамасской армии опасался, что итогом прихода к халифату ребенка станет анархия. Каковы бы ни были его соображения, Хусейн ибн Нумайр сказал Абдаллаху ибн Зубайру, что считает его наиболее достойным претендентом на халифат, и пригласил его сопровождать сирийскую армию назад в Дамаск, чтобы установить контроль над империей. Но сын Зубайра отказался по причинам, о которых нам остается только догадываться. Дамасский военачальник этого не ожидал и мог лишь заметить с некоторым презрением, что Абдаллах не соответствует своей репутации. После некоторых раздумий Абдаллах изменил формулировку своего отказа. Если, сказал он, армия вернется в Дамаск и там провозгласит его халифом, он прибудет в Сирию, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей. Хусейн отверг подобное предложение с некоторой насмешкой. Если у Абдаллаха недостает мужества, чтобы идти самому, он едва ли может надеяться, что армия все сделает за него. После этого армия сняла осаду Мекки и двинулась обратно в Дамаск. Теперь предложенная Абдаллаху ибн Зубайру возможность спасти империю от гражданской войны была потеряна безвозвратно. Между тем в Дамаске халифом был провозглашен тринадцатилетний Муавия II, а Медина в то же самое время назвала халифом Абдаллаха ибн Зубайра, и империя снова оказалась разделена между двумя соперничающими претендентами.

Мы можем лишь догадываться о причинах, которые побудили Абдаллаха ибн Зубайра отвергнуть предложение, сделанное ему армией Дамаска. Возможно, в его соображениях преобладало воспоминание о судьбе Хусейна в Кербеле. Его тоже звали, и Хусейн принял это приглашение за чистую монету только для того, чтобы встретиться с предательством и смертью. Тем не менее если это была единственная причина, то Абдаллах мог бы собрать армию в Аравии, где пользовался значительной поддержкой, и прийти в Дамаск под защитой собственных сил. В дальнейшем он в течение нескольких лет предъявлял свои претензии на халифат, по-прежнему оставаясь в Мекке. Хотя в молодости он принимал участие в великих завоеваниях, теперь он уже многие годы жил в Святом городе. В этой атмосфере веры и воспоминаний прошлого, в постоянном окружении уцелевших сподвижников Посланника Божия, он так и не понял того, что Арабская империя теперь стала великой мировой силой, мощь которой опиралась на торговлю, финансы, администрацию и обученную армию, в то время как старая теократия тяготела к святым местам, и сподвижники Пророка уже не смогли бы удержать империю под контролем. Столица неизбежно была перенесена в богатую, процветающую и развитую страну, находящуюся в тесном контакте с цивилизованным миром своего времени.

Мы уже видели, что после убийства Хусейна и его спутников в Кербеле Убайдаллах ибн Зийяд был назначен наместником восточной половины империи, включая Басру, Куфу и Персию. Несколькими годами раньше этот же пост занимал его отец Зийяд Сын-своего-отца. Когда новость о смерти Йазида достигла Басры, Убайдаллах взошел на кафедру большой мечети и призвал жителей Басры провозгласить его халифом (поскольку политикой, как и молитвами, занимались именно в мечетях).

Он разъяснил, что, согласно изученным им воинским спискам, в одном только районе Басры зарегистрировано 80 000 человек и еще 140 000 — в восточной половине империи. Следовательно, жителям Басры нечего опасаться каких-либо соперников, и они могут избрать халифа самостоятельно. Речь произвела желаемый эффект, и присутствующие провозгласили сына Зийяда своим новым правителем.

Однако когда была отправлена делегация в Куфу с целью заручиться поддержкой ее жителей, последние решительно отвергли кандидатуру Убайдаллаха и выбрали своим лидером человека из собственной среды на время, пока не выяснится, кто унаследует халифат.

Таким образом в декабре 683 г. имелось три желающих стать Повелителем правоверных. В Дамаске был провозглашен халифом несовершеннолетний Муавия II, в Хиджазе халифом признавали Абдаллаха ибн Зубайра, а в Басре — Убайдаллаха ибн Зийяда.

Тем временем, в Басру прибыл эмиссар из Мекки, извещавший о том, что в святых городах халифом избран Абдаллах ибн Зубайр, и приглашавший жителей Басры присягнуть ему на верность. Скоро между жителями города начались разногласия. Первая гражданская война между мусульманами разразилась двадцатью шестью годами раньше, когда в Куфе халифствовал Али ибн Аби Талиб, зять Пророка, в то время как в Дамаске халифом был провозглашен Муавия I. Как уже говорилось, многие глубоко религиозные ветераны великих завоеваний испытывали отвращение к этому соперничеству амбициозных конкурентов и объявили о своей приверженности чистой теократии. «Никакой власти, кроме Божьей» — таков был их девиз, отражавший идеал, трудноосуществимый в повседневной жизни. Зийяд Сын-своего-отца и его сын Убайдаллах действовали против этих хариджитов с крайней жестокостью. Теперь, в декабре 683 г., когда Убайдаллах заявил свои права на халифат в Басре, в городе появилась значительная масса этих сектантов пуританского толка, торжественно обещавших, что их гонитель не останется у власти.

Таким образом, оказавшись в горниле истинно арабской анархии, Басра раскололась на три партии, отчасти на племенной основе. Армии, завоевавшие Ирак для ислама сорок лет назад, составляли выходцы из племен Центральной Аравии, причем каждое племя образовывало то, что мы сегодня называем воинским подразделением. Когда Басра стала крупной военной базой, разные племенные отряды были расквартированы в отдельных лагерях. Таким образом, армейская структура укрепляла племенные связи.

Теперь же племя Асд заявило о том, что поддерживает Убайдаллаха, и приняло участие в битве с его противниками, пуританами и теократами-хариджитами. К Азд примкнули бану Бакр, в то время как Кайс и бану Тамим объединились против них. В начале 684 г. провинция Басра погрузилась в кровопролитную гражданскую войну. Однако на этом этапе Убайдаллах утратил хладнокровие и ударился в бега. В сопровождении свиты своих сторонников из племени Асд и бану Бакр он бежал в пустыню и благополучно добрался до Дамаска, прихватив с собой содержимое сокровищницы Басры[20].

Ненависть, вызванная Убайдаллахом в Ираке, объяснялась многими причинами. Первой и самой важной из них было жестокое убийство Хусейна и его спутников в Кербеле, а кроме того, врагов ему создавала его бесчеловечность, и особенно многочисленность уничтоженных им людей. Его высокомерие и огромные денежные суммы, потраченные им на строительство собственного дворца, еще больше восстановили против него эгалитаристов из арабских племен. Четвертая причина проливает свет на систему внутренней администрации империи.

Сорока пятью годами ранее арабы завоевали Ирак у персов. Однако большинство из них после этого не занялось обработкой земли, а продолжило военную кампанию за пределами Ирака, углубляясь все дальше в Персию. Тем представителям персидской знати, которые покорились и приняли ислам, было позволено остаться на своих землях. Одной из жалоб в адрес Убайдаллаха было то, что он отдал сбор налогов в ведение этих персидских землевладельцев (большинство из них теперь принадлежало ко второму поколению после завоевания). На эти упреки сын Зийяда отвечал, что разрешить собирать налоги арабским аристократам было бы невозможно, так как, если бы он попытался призвать кого-то из них к ответу, это сразу же мобилизует все его племя, что немедленно создаст угрозу вооруженных беспорядков. Персидские землевладельцы не располагали военной силой, на которую могли бы опереться, и поэтому были вынуждены служить верой и правдой; в противном же случае от них можно было не долго думая избавиться.

После побега Убайдаллаха из Басры племена некоторое время продолжали борьбу друг с другом. Затем, устав от непрерывной нестабильности и кровопролития, они заключили перемирие, за убитых была уплачена вира, и из числа местных лидеров был избран наместник на время, пока не прояснится ситуация в империи. Куфа также выбрала себе правителя, но ни один из этих «наместников» не пользовался поддержкой какого-либо центрального правительства, поскольку его не существовало. В результате административная система фактически рухнула, повсюду воцарились насилие и грабеж, и каждый человек — или, по крайней мере, каждое племя — преследовал только собственные интересы.

Восточная половина Арабской империи включала страны, известные нам сегодня как Персия и Афганистан, а также часть Пакистана. Северная Персия управлялась из Куфы, а южная и восточная — из Басры. Когда Куфу и Басру охватила анархия, хаос скоро распространился и на персидские провинции. Пользуясь неразберихой у арабов, тюрки переправились через Оке, чтобы вторгнуться в Персию. Тем не менее боевая мощь арабов все еще оставалась настолько неоспоримой, что местных военных сил клана бану Тамим оказалось достаточно, чтобы отразить грозных тюрков и выдворить их с территории империи, хотя остальные племена Персии были заняты истреблением друг друга.

* * *

В декабре 683 г., как уже говорилось, шла борьба между тремя соперничающими халифами, юным Муавией в Дамаске, Абдаллахом ибн Зубайром в Мекке и Убайдаллахом ибн Зийядом в Басре. Однако два месяца спустя Муавия умер, а Убайдаллах бежал. На какое-то время Абдаллах остался единственным имеющимся кандидатом. И Куфа, и Басра направили в Мекку депутации, официально предлагая Абдаллаху свою верность, одновременно к нему прибыли посланники из Египта и сирийских городов Киннасрина и Хомса. Если хотя бы теперь Абдаллах отправился в Дамаск, империю можно было бы объединить, но он упрямо оставался в Мекке, вдали от центров жизни, торговли и богатства.

Весной 684 г. казалось, что империя готова упасть в руки Абдаллаха ибн Зубайра подобно спелому яблоку. Все бану Омейя собрались в Дамаске; старейший и наиболее уважаемый член этой семьи, Марван ибн ал-Хакам, уже собирался скакать в Мекку, чтобы предложить свою покорность сыну Зубайра и тем самым воссоединить империю. Только один человек мог помешать этому воссоединению, и это был Убайдаллах ибн Зийяд, который в это самое время объявился в Дамаске, убежав из вверенной ему Басры.

При всей жестокости и беспощадности в этом молодом человеке (а он сильно уступал Марвану в возрасте, поскольку ему еще не исполнилось и тридцати) было нечто особенное. Узнав о намерении Марвана покориться Абдаллаху ибн Зубайру, Убайдаллах осудил это малодушное проявление пораженчества в самых резких выражениях. Он заявил, что законным главой арабов является сам Мерван. Клан бану Омейя уже дал четверых халифов. Все они были прирожденными лидерами. Теперь трон империи должен занять сам Мерван. Воспламененные подобной энергией, бану Омейя собрали своих сторонников в Джабийе, военной базе к югу от Дамаска. Палестина, Хомс и Киннасрин объявили о своей приверженности Абдаллаху ибн Зубайру. Заиордания и Дамаск признали Мервана, и разразилась новая гражданская война.

Среди множества причин, которые находились у арабов для междоусобных войн, одной из самых необъяснимых являлось разделение на северную и южную ветвь. Согласно древней традиции жители Аравийского полуострова считали себя представителями двух рас. Северное ответвление происходило от Аднана, потомка Исмаила, сына Авраама, и его домом был Северный Хиджаз. Южная группа вела свой род от Кахтана, иногда отождествляемого с Иоктаном, потомком Сима[21]. Но эти легендарные генеалогии не должны нас интересовать. Родиной южной ветви считался Йемен, хотя в период, о котором идет речь, эти две группы были перемешаны в географическом отношении, и многие так называемые южные племена уже века жили в сирийской пустыне.

Вполне возможно, что столь древняя традиция опиралась на какой-то расовый конфликт далекого прошлого, и эта давняя вражда вылилась скорее в целую систему союзов, охватывавшую все племена полуострова, а не в простой конфликт между потомками этих двух прародителей. Подобные союзы между племенами можно наблюдать и в наше время (и даже среди государств мира). Племена А и Б состоят в конфликте. В трехстах милях от них племена В и Г начинают спор по какому-то локальному вопросу, никак не связанному с А и Б, но каждое из них ощущает потребность в союзнике. В обращается к А, а Г вступает в сговор с Б. Вскоре другие племена, у каждого из которых имеются собственные опасения и притязания, присоединяются к той или иной группе, и в конце концов оба союза становятся настолько сильными, что ни одно племя не решается оставаться в изоляции. Что бы ни было тому причиной, настоящее кровное родство или только что описанный процесс образования союзов, но факт остается фактом: в VII и VIII вв. все племена Аравии заявляли о своей принадлежности либо к северной, либо к южной расе.

В Сирии было два главенствующих племени — Калб, южане, и Кайс, принадлежавшие к северной группе. Стоит напомнить, что матерью халифа Йазида была поэтесса Майсун, происходившая из племени Калб, которое по этой причине добилось привилегий при Омейядах — к возмущению Кайс. Глава племени Калб был наместником Иордании, почему эта провинция и поддерживала Омейядов. Именно поэтому, а не по каким-то соображениям религиозного порядка сирийское племя Кайс объявило о своей приверженности Абдаллаху ибн Зубайру как законному халифу.

Тем временем партия Абдаллаха ибн Зубайра сосредоточилась в Мардж-Рахите на границе пустыни к востоку от Дамаска. Мерван выступил против нее с шестью тысячами человек. Военные действия продолжались всего двадцать дней, закончившись в июле 684 г. битвой при Мардж-Рахите, в которой сторонники Абдаллаха ибн Зубайра потерпели поражение. Остатки бежали в Киркисию на Евфрате, древний Цирцезий, а вся Сирия и Палестина признала халифом Мервана. Отправившись в Египет, он изгнал наместника, которого назначил ибн Зубайра, и присоединил страну к своим сирийским провинциям. И теперь империя снова оказалась разделенной между двумя соперничающими халифами из разных ветвей племени курайшитов.

* * *

Пока наместником был Убайдаллах ибн Зийяд, прежние сторонники Хусейна в Ираке оставались в тени, но с началом анархии вслед за смертью Йазида и побегом Убайдаллаха из Басры, они начали сноситься друг с другом, желая выработать план мести за кровь Хусейна. Нужно напомнить, что после смерти Муавии I народ Куфы пригласил Хусейна прийти в Ирак. Убайдаллах сын Зийяда истребил недовольных в городе и убил Хусейна с чрезвычайной жестокостью, которая до сих пор держала жителей Куфы в страхе.

Но когда шок прошел, а Хусейн вместе со сторонниками был ликвидирован, его иракские приверженцы горько пожалели о своей неспособности его защитить. Горячо раскаиваясь в своей вине, они только и думали о том, как искупить свое малодушие и вероломство по отношению к внуку Посланника Божия. «Как, — спрашивали они друг друга, — сможем мы встретиться с Богом в день суда? Как встанем мы перед лицом самого Пророка в раю, когда на земле мы повинны в таком низком предательстве? Единственный способ загладить нашу подлость — умереть мученической смертью, стремясь отомстить за его кровь». Поначалу они обменивались своими мыслями втайне, но побег Убайдаллаха придал им смелости выйти из тени. Под руководством Сулеймана ибн Сурада они начали устраивать публичные собрания в Куфе, чтобы обсудить план действий.

В начале октября 685 г. вооруженные шииты Куфы собрались за городской чертой. Номинальным наместником был человек, присланный Абдаллахом ибн Зубайром из Мекки, но он оказался слишком слабым, чтобы вмешаться. Кроме того, шииты объявили о намерении отомстить за кровь Хусейна, напав в Дамаске на Омейядов, которые оспаривали империю у ибн Зубайра. Некоторые из более уравновешенных шиитов желали союза с Абдаллахом, чтобы обе партии объединились для уничтожения Омейядов, но эта политика слишком напоминала сделку, чтобы привлечь более горячих приверженцев Али и Хусейна. Назвавшись «кающимися», они 20 октября 685 г. выступили из Куфы в количестве шестнадцати тысяч человек с намерением вторгнуться в Сирию. Сначала они достигли Кербелы и встали лагерем вокруг могилы мученика Хусейна. С глубоким чувством они хором восклицали: «О Господи, прости нас за то, что мы совершили в прошлом.

Прости нас, ибо Ты всегда милостив и милосерден. О Господи, смилуйся над душой Хусейна и душами его друзей. О Господи, мы клянемся, что готовы к мученичеству, как и они. О Господи, пощади нас, чтобы мы не были ввергнуты в адский огонь». Так, крича, молясь и рыдая, они оставались там день и ночь, распростершись вокруг могилы Хусейна.

На второй день после полудня был отдан приказ продолжить марш. Группа за группой они поочередно подходили к могиле, чтобы испросить у Бога милости для души Хусейна и попрощаться с его останками, и давали место следующим. Последним молитву произнес лидер — Сулейман ибн Сурад. «О Боже, — вскричал он, — если Ты отказал нам в мученичестве вместе с Хусейном, то не откажи нам в мученичестве после его гибели».

Возможно, по-человечески интересно отметить, что после описания эмоциональных сцен у могилы Хусейна Табари продолжает рассказ, сообщая, что затем выступил в поход авангард под командованием Абдаллаха ибн Авфа, и добавляет: «Присутствовавший там Сирри ибн Кааб записал, что Ибн Авф ехал на своей низкорослой светло-чалой кобыле с коротко подстриженным хвостом». Табари жил более чем через двести лет после этих событий, и тем не менее включение таких мелких подробностей, кажется, доказывает подлинность большей части этого материала, поскольку данная фраза, несомненно, дошла до нас прямо из VII в. Мы ничего не знаем о Сирри ибн Каабе, как и об Абдаллахе ибн Авфе, но эта коренастая чалая кобылка с подстриженным хвостом, легко ступающая по пустыни впереди авангарда, как живая встает у нас перед глазами через тринадцать столетий. Даже в порыве самого глубокого чувства араб не забывал обратить внимание на лошадиные стати.

Установив свою власть над Сирией после победы при Мардж-Рахите, Мерван ибн ал-Хакам сам приступил к сколачиванию армии для завоевания Ирака и поручил командование ею Убайдаллаху ибн Зийяду, бывшему наместнику Куфы и Басры. Затем эта армия выступила из Дамаска в Джазиру, готовясь вторгнуться в Ирак. Однако тем временем в Дамаске в возрасте 63 лет умер Мерван, и его место занял его сын Абд ал-Малик[22]. Тот факт, что это было не просто войско Омейядов, а войско под командованием Убайдаллаха, отдавшего приказ об убийстве в Кербеле, сделало его подходящей мишенью для мстителей за кровь Хусейна.

Пройдя мимо Хита, «кающиеся» продолжали свой путь к Евфрату, пока не достигли Киркисии. Это был последний аванпост территорий, хотя бы номинально признававших власть Абдаллаха ибн Зубайра. После битвы при Мардж-Рахите в его стенах нашли приют последние сторонники Абдаллаха в Сирии. Наместник Киркисии радушно приветствовал шиитов как соратников в борьбе против общего врага — Омейядов — и предложил им объединить усилия с ибн Зубайром. Однако «кающиеся» попросили позволения удалиться. «Абдаллах ибн Зубайр борется за земное владычество, — сказали они, — у нас же иная цель. Мы оставили свои дома, жен, детей и имущество. Мы ищем только мученичества, чтобы искупить свою вину и отомстить за кровь Хусейна». Пополнив в Киркисии запасы воды и продовольствия, они продолжили путь в Айн ал-Варду, чуть дальше вверх по Евфрату. На следующий день авангард натолкнулся на аванпосты сирийской армии.

Убайдаллах приказал Хусейну ибн Нумейру ал-Сакуни двигаться вперед (тому самому, который осаждал Абдаллаха ибн Зубайра в Мекке в правление Йазида), и на следующее утро битва началась всерьез. «Кающиеся» напали на сирийскую армию с такой горячностью, что, несмотря на свою меньшую численность, они ценой жестокой борьбы постепенно оттеснили ее назад. Но ночью Убайдаллах прислал восьмитысячное подкрепление, и отчаянный бой продолжался весь следующий день без всякого определенного результата. Число «кающихся» достигало примерно шестнадцати тысяч воинов. Маловероятно, чтобы в армии Омейядов, снаряженной для завоевания Ирака, могло насчитываться меньше чем тридцать или сорок тысяч человек, но, возможно, при приближении шиитов она была рассредоточена, так что в первый день в бое участвовала только одна колонна дамасского войска.

В течение второй ночи к армии Омейядов присоединилось еще десять тысяч человек с тем результатом, что на третий день битвы шииты оказались в безнадежном численном меньшинстве. Сирийская армия неуклонно сжималась вокруг обреченного остатка. В рукопашной схватке «кающиеся» проявили столь беззаветное мужество, что неприятель принял решение воздержаться от прямого контакта и осыпать уцелевших стрелами со всех сторон. Видя, что его люди падают один за другим, Сулейман ибн Сурад, командир шиитов, слез со своей лошади, вынул меч и разломал ножны. Прочие последовали его примеру. Держась компактной группой, они прокладывали себе путь сквозь омейядские ряды, отчаянно работая мечами. Сражаясь впереди всех, Сулейман ибн Сурад скоро стяжал венец мученика. Тут же вперед выступил новый лидер, крича: «Кто хочет жизни, после которой нет смерти, пусть приблизится к своему Богу, убивая обманщиков, чтобы его душа вознеслась в рай». Сомкнув ряды, маленький отряд продолжил бой. В момент короткого затишья из шиитских рядов выступил человек из племени Кинда, которого сопровождал его маленький сын, и обратился к сирийской армии, спрашивая, нет ли среди них других Кинда. Вперед выступило четверо неприятельских воинов. «Я Абдаллах, сын Азиза Кинда, — выкрикнул „кающийся“, — возьмите этого мальчика, позаботьтесь о нем и отошлите его к его народу в Куфу». — «Ты мой двоюродный брат, — воскликнул воин омейядской армии, — иди сюда, ты и мальчик и ваши жизни будут спасены». — «Я не могу этого сделать, — отвечал отец мальчика. — Мои товарищи, чье благочестие было светом для всей страны, теперь ждут меня в раю, и я спешу присоединиться к ним». Подтолкнув сына, который, плача, цеплялся за него, в неприятельские руки, он отступил на несколько шагов назад, а затем с мечом в руках бросился на сирийцев и сражался, пока не упал.

Этот случай напоминает нам о том, что в этой битве столкнулись вовсе не те сирийцы и иракцы, которых мы сегодня подразумеваем под этими названиями. И Сирия, и Ирак были завоеваны пятьдесят лет назад воинственными племенами Центральной Аравии, и армии, сражавшиеся друг с другом за того или иного претендента на халифат, по-прежнему состояли из представителей все тех же центрально-аравийских племен, которые еще не растворились в населении покоренных стран.

К вечеру третьего дня битвы стало очевидным, что тающая горстка шиитов скоро будет полностью уничтожена. Один из лидеров, Рифа ибн Шаддад, высказался за постепенное отступление с оружием в руках. Некоторые из «кающихся» отказались повиноваться, и две группы, одна из ста, а вторая из тридцати человек, встав плечом к плечу и неся перед собой знамена своих племен, вонзились в ряды Омейядов и шли вперед, пока все не были убиты. Оставшиеся, крохотный осколок, отступили под покровом темноты и, пробыв в пути всю ночь, к восходу солнца уже исчезли с поля битвы. Сирийская армия не пыталась их преследовать.

Но когда настал день, многие «кающиеся» пожалели о своем спасении и захотели вернуться. Лишь с огромным трудом предводители убедили их продолжить отступление. Лишь один человек все же решил вернуться. На следующий день он в одиночестве показался перед армией Дамаска. Поправив свое снаряжение и обнажив меч, он бросился на тысячекратно превосходившего его по силе врага. Его жажда мученичества не подлежит сомнению.

Битва при Айн ал-Варде, по-видимому, произошла в декабре 685 г. Когда остатки армии «кающихся» в отчаянии двигались обратно в Куфу, они повстречались с шиитскими отрядами из Мадаина и Басры, пришедшими, чтобы принять участие в войне. В их действиях отсутствовала согласованность, что характерно для арабских племен, и жители Куфы были фактически истреблены раньше, чем люди из Басры и Мадаина успели встать в строй. Узнав о трагической битве при Айн ал-Варде, вновь прибывшие воины уныло разошлись по домам.

Невозможно удержаться от удивления и сочувствия, видя преданность и мужество, выказанное «кающимися» из Куфы. Тем не менее следует отметить, что их раскаяние в измене Хусейну не нашло для себя иной формы, кроме мести его убийцам. Этика мести сыграла столь важную роль в истории арабов и ислама, что ей стоит уделить немного внимания.

До рождения Мухаммада Центральная Аравия не имела правительства, поскольку бедное и немногочисленное население едва ли могло служить ему опорой. При отсутствии законов, полиции и государственной власти человек, с которым поступали дурно, мог получить удовлетворение только в результате собственных действий. Если у него было украдено имущество, то единственная надежда возместить свои потери для него заключалась в том, чтобы украсть имущество вора. Если он не мог сделать этого в одиночку, его родственники были обязаны ему помочь. Если человек был убит, возместить ущерб было невозможно, но его родичи могли, по крайней мере, попытаться сравнять счет, убив убийцу. В период проповеди Мухаммада эта система «око за око» и «зуб за зуб» действовала в Аравии повсеместно. Пророк обычно предпочитал убеждение насилию, но он также был и человеком своего времени. Он призывал к прощению и примирению, где это было возможно, но не отрицал права на месть.

Однако с учреждением организованных правительств личная месть стала не только ненужной, но и опасной для общества. Тем не менее, к несчастью, с ней оказалось трудно бороться, так как она была дозволена самим Посланником Божьим. В результате эта ужасная проблема мести продолжает преследовать арабское общество даже в наши дни.

Точно так же для «кающихся» шиитов их преданность Хусейну не стала стимулом к подражанию его добродетелям, но заставила их явить свою страстную верность, убивая тех, кто был причастен к его смерти, и погибая в своем желании отомстить.

* * *

В 634 г., в период халифата Омара ибн ал-Хаттаба, некоему Абу Убейду ибн Масуду было поручено командование армией, которая готовилась к вторжению в Персию[25]. Опрометчиво переправившись через Евфрат на глазах у персидской армии, арабы оказались под бешеным натиском врага, чей авангард возглавляли боевые слоны. Абу Убейд, будучи плохим полководцем, оставался смелым человеком. Напав на головного слона с мечом в руке, он был затоптан насмерть, а его армия понесла катастрофическое поражение.

Теперь в Куфе жил сын этого отважного, но неосмотрительного военачальника, его звали Мухтар. Когда Убайдаллах ибн Зийяд ждал прибытия Хусейна в Куфу, он бросил Мухтара в тюрьму, подозревая его в симпатиях к семейству Али ибн Аби Талиба. Мухтар оставался в темнице и после смерти Хусейна. В конце концов его выпустили, но только после того, как Убайдаллах, проводя допрос с пристрастием, ударил его по лицу рукоятью меча, нанеся чудовищное увечье. Привычка Убайдаллаха собственноручно избивать тех, кто попадал к нему на суд, стяжала ему немало непримиримых врагов, одним из которых с этих пор стал и Мухтар. Поклявшись отомстить Убайдаллаху ибн Зийяду, Мухтар отправился из Куфы в Мекку и на время присоединился к хариджитам. Вернувшись в Куфу после побега Убайдаллаха, он снова оказался в тюрьме, на этот раз по решению наместника, назначенного Абдаллахом ибн Зубайром. Когда его наконец снова выпустили, он вступил в общение с шиитами в Куфе, хотя и отказался сопровождать Сулеймана ибн Сурада в походе, который завершился роковой битвой при Айн ал-Варде. Гибель множества шиитских лидеров в этой битве позволила Мухтару в 685 г. самому стать общепризнанным главой уцелевших шиитов Куфы. Затем шииты неожиданно подняли восстание. Высыпав из своих домов и разбившись на отряды на узких улочках и открытых пространствах, они собрались вскоре после наступления темноты, выкрикивая свой боевой клич: «О Победоносный! Месть за Хусейна». Наместник (от Абдаллаха ибн Зубайра) призвал городских старейшин к оружию; последовала беспокойная ночь с боями на темных улицах. К рассвету шииты, несмотря на темноту, завладели городом, а Мухтар занял кресло в зале для аудиенций во дворце наместника.

Поднявшись на кафедру во время общей молитвы, он объявил собравшемуся народу свой план действий. Он сказал, что будет руководствоваться Кораном и Сунной[26], отомстит за кровь погибших мученической смертью потомков Мухаммада и будет сражаться с узурпаторами халифата. Он также пообещал оказать особое покровительство бедным и угнетенным. Вслед за этим жителям Куфы предложили присягнуть на верность новому господину. После присяги он разослал собственных наместников, чтобы взять под контроль Армению, Азербайджан, Мосул и Джибал, персидскую провинцию к северо-востоку от Куфы.

Осенью 685 г. в результате этого государственного переворота, устроенного Мухтаром в Куфе, изменилась и общая ситуация. Хариджиты были отброшены от Басры и сошли со сцены, но теперь кандидатов на имперский трон стало трое. Дамасский халиф Абд ал-Малик ибн Мерван владел Сирией и Египтом. В руках Абдаллаха ибн Зубайра теперь оставалась только Аравия и Басра, в то время как Мухтар ибн Аби Убейд воцарился над Куфой и провинциями Северной Персии. В Хорасане, где соперничающие арабские племена все еще вели тотальную гражданскую войну, не осталось и подобия имперской власти.

Надо напомнить, что после Айн ал-Варда Убайдаллах ибн Зийяд направился в Северную Джазиру, где в течение года занимался подавлением восстания племени Кайс, вставшего на сторону Абдаллаха ибн Зубайра. Вскоре после прибытия наместника Мухтара в Мосул Убайдаллах подошел к этому городу во главе армии Омейядов. Шииты, оказавшиеся в безнадежном численном меньшинстве, покинули Мосул и отступили в Тикрит. Положение Мухтара неожиданно стало шатким. В ситуации, когда Басру контролировали сторонники Абдаллаха ибн Зубайра, а в Мосуле находилась армия Омейядов во главе с Убайдаллахом ибн Зийядом, ему, казалось, предстояло быть раздавленным между двумя жерновами.

Большинство арабов Куфы не были шиитами. Мухтар получил власть в результате подготовленного переворота, в котором шиа показала себя как маленькая, но сплоченная партия, захватившая большинство врасплох. Новость об отступлении наместника Мухтара из Мосула побудила влиятельных горожан, которые начали тайно собираться друг у друга в домах, составить заговор с целью свержения шиа. Основные претензии жителей Куфы к Мухтару были связаны с тем, что он обещал действовать от лица уцелевших в Мекке потомков Али и с этой целью составил письма, которые теперь оказались поддельными. Во-вторых, его обещание помогать бедным и угнетенным облеклось в форму освобождения рабов и сманивания вольноотпущенников арабских лидеров на службу в его армии. Возможно, его действия по привлечению на военную службу рабов и вольноотпущенников были лишь временной мерой, продиктованной обстоятельствами. Поскольку большинство куфских арабов было настроено против него, он был вынужден обратиться за рекрутами к покоренным народам. В большинстве своем эти рабы, без сомнения, были персами, которых (или же их отцов) арабы взяли в плен пятьдесят лет назад в ходе великих завоеваний. Многие из этих рабов с тех пор были освобождены своими хозяевами, но остались служить им в качестве вооруженных слуг.

Двадцать первого июля 686 г. город восстал против Мухтара и его сторонников, и начался еще один день ожесточенных и беспорядочных уличных боев. Арабские историки редко радуют нас плавным повествованием. Они предпочитали устанавливать последовательность фрагментарных сведений, якобы полученных ими через длинную цепь посредников от какого-то человека, присутствовавшего при описываемом событии. Часто эти различные пункты противоречат друг другу, но иногда оказывается, что они хранят настоящий рассказ из первых уст, сама живость которого, кажется, является залогом подлинности истории, дошедшей до нас в целости и сохранности с VII в. Один такой рассказ приводит Табари в рамках длинного и путаного повествования о разыгравшихся по этому случаю сражениях в Куфе. Рассказчик — вольноотпущенник, сражавшийся на стороне Мухтара и с группой товарищей попавший в плен к куфским арабам. Пленников выволакивали по одному и сурово допрашивали. Вопросы задавал предводитель взявших их в плен воинов. По утверждению нашего информатора, он заметил, что всех вольноотпущенников и рабов немедленно обезглавливали, в то время как свободных арабов просто обезоруживали и приказывали возвращаться по домам. Когда пришел черед нашего вольноотпущенника подвергнуться допросу, его подвели к арабскому вождю, который спросил, откуда он родом. В ответ он назвал племя своего хозяина. «Ты араб или перс?» — спросили его. «Я свободный араб», ответил тот. «Ладно, отправляйся домой и не попадайся мне на глаза», — отвечал главарь банды. Этот случай представляет огромный интерес, поскольку показывает, что в 686 г., через пятьдесят лет после великих завоеваний, сами арабы уже не могли отличить своего соплеменника от персидского вольноотпущенника. Последний, несомненно, родился и вырос как раб или вольноотпущенник в арабском племени, и, возможно, для него арабский язык был родным. Его хозяева, конечно, знали о его происхождении и обращались с ним как с нижестоящим, но арабы, не знавшие его лично, не могли отличить его от чистокровного араба. Этот факт имеет огромное значение, когда мы беремся за изучение этнического состава современных «арабов».

После тяжелых уличных боев шииты, неистово кричавшие свой боевой клич «Месть за Хусейна!», наконец одержали верх.

Когда Мухтар впервые захватил власть, он попытался миром привлечь жителей Куфы на свою сторону, но после их неожиданного восстания его отношение к ним изменилось. Теперь все те, кто находился в армии Куфы в момент мученической смерти Хусейна, были пойманы и убиты. В соответствии с арабским понятием «око за око» их по мере возможности умерщвляли тем же способом, каким они сами убивали мучеников из семьи Хусейна. Тех, кто стрелял по ним из лука, самих пронзили столькими стрелами, что, как отмечает арабский историк, «они уподобились ежам». Человек, ударивший Хусейна копьем, был убит таким же образом. Другой, сорвавший с Хусейна одежду, перед казнью был сам раздет донага.

Колоссальное удовлетворение доставила смерть Шимира, который, как мы помним, убедил Убайдаллаха в необходимости убийства Хусейна, когда даже этот садист уже склонялся к компромиссу. Омар ибн Саад ибн Аби Ваккас, командовавший омейядским отрядом, убившим Хусейна, также был казнен. Его отец Саад фактически собственными руками основал город Куфу[27]. Головы Шимира и Омара ибн Саада были посланы остававшимся в живых членам семьи Али в Мекку. Оставшиеся на свободе арабские вожди города спасались как могли и нашли убежище у сторонников Абдаллаха ибн Зубайра в Басре.

Едва этот мятеж в Куфе был подавлен, как Мухтар отправил в Мосул армию, которая должна была помешать продвижению Убайдаллаха ибн Зийяда. Командование ею он поручил Ибрахиму ибн Малику ал-Аштару[28], чей отец двадцатью пятью годами раньше был знаменитым и фанатичным воином армии Али ибн Аби Талиба. Примечательно то, сколь многие выдающиеся люди 680-х гг. были сыновьями верховных военачальников предшествующих завоеваний. Очевидно, слава отцов помогла им тоже добиться признания, но вместо того чтобы держаться вместе, образовав правящую военную касту, они, как мы видим, истребляли друг друга в самоубийственных гражданских войнах.

Ибрахим ибн Малик ал-Аштар усиленным маршем двинулся в Мосул и нашел Убайдаллаха ибн Зийяда и армию Омейядов, стоящих лагерем вне города. На следующий день на заре обе армии выстроились друг против друга. Ибрахим проскакал вдоль шиитского строя, останавливаясь у боевого знамени каждого племени и крича: «О воины Божьи, о защитники веры, о заступники справедливости! Перед вами Убайдаллах, который убил Хусейна, сына Фатимы, дочери Посланника Божия. Это он не позволил ему, его женщинам и детям пить воду из Евфрата. Сам фараон не гнал детей Израиля так, как он гнал семью Посланника Божия».

Армия Омейядов была гораздо более многочисленной, но ее левое крыло состояло из кейситов, чья верность дамасской династии была более чем сомнительной. Когда шииты пошли в атаку, племя Кайс сдалось, и после ожесточенного боя сирийская армия потерпела поражение. Три сотни шиитов, связавшие себя клятвой убить Убайдаллаха, плечом к плечу прокладывали себе путь сквозь неприятельские ряды, пока не настигли сына Зийяда и не выполнили своего обета. Хусейн ибн Нумейр ал-Сакуни, который бомбардировал Мекку в правление Йазида, тоже был убит[29]. Затем Ибрахим ибн Малик ал-Аштар занял Мосул и выслал части, которые завладели Нисибином и Синджаром.

В качестве поразительного примера поэтической справедливости отрубленная голова Убайдаллаха была положена перед Мухтаром в том самом приемном зале куфского дворца, где всего четыре года назад сам Убайдаллах забавлялся с окровавленной головой мученика Хусейна.

* * *

Пока в районе Мосула происходили эти волнующие события, в Басру прибыл Мусаб, брат Абдаллаха ибн Зубайра, чтобы принять на себя командование. Неожиданное восстание Мухтара нанесло интересам сына Зубайра больший урон, чем дамасскому халифу. Абдаллах настоял на том, чтобы сделать своей столицей Мекку, расположенную на пустынном Аравийском полуострове, в районе, который давал прекрасных воинов, но никакого дохода. Поэтому он полностью зависел от поступлений из Ирака и Персии. Воцарение Мухтара в Куфе лишило мекканского халифа прибылей из Ирака, если не считать поступлений из провинции Басра, и перерезало ему доступ к большей части Персии. Позиции Абд ал-Малика ибн Мервана были намного лучше и в финансовом, и в географическом отношении. Сирия и Египет примыкали друг к другу и представляли собой две богатейшие провинции империи. Таким образом, при необходимости Омейяды могли бесконечно править Сирией и Египтом как независимым государством. Но Абдаллах ибн Зубайр должен был незамедлительно восстановить приток средств из Ирака, иначе его режим грозил рухнуть. Поэтому именно ибн Зубайр теперь двинул на Куфу свои войска, размещавшиеся в Басре.

Прежде чем покинуть Басру, Мусаб призвал к себе на помощь Мухаллаба ибн Аби Суфра, с которым мы в последний раз встречались, когда тот выдворил хариджитов из окрестностей Басры. После этой победы Абдаллах ибн Зубайр назначил Мухаллаба наместником Южной Персии. Теперь, получив требование Мусаба принять участие в кампании против Мухтара, он не стал слишком торопиться с ответом на его призыв. Когда же Мухаллаб, наконец, добрался до Басры «с огромной армией», то отправился повидать Мусаба. Когда стражник у входа попросил его назвать свое имя, он ударил его по лицу, разбив нос до крови, и ворвался внутрь. Был Убайдаллах садистом или нет, но здесь мы встречаемся еще с одним примером заносчивого арабского военачальника, который бьет людей по лицу. Забавно вспомнить, что, когда при жизни Мухаммада некий арабский вождь выказал признаки высокомерия, Пророк назвал его поступок пережитком язычества. По мнению Посланника Божия, мусульмане не должны быть хвастливыми или заносчивыми. Тем не менее лишь немногие народы, если вообще такие есть, могли бы совершить те поразительные завоевания, которые осуществили арабы за пятьдесят лет, и не потерять головы. На этот счет есть предание, гласящее, что сам Пророк однажды заметил, что если все высокомерие мира собрать воедино, то девять десятых его обнаружилось бы у византийцев. Едва ли он мог предвидеть, что его родные братья-арабы через пятьдесят лет унаследуют это самое качество у своих поверженных врагов. Для нас достаточно отметить, что арабы теперь стали надменной аристократией, поскольку их высокомерие должно было вскоре привести их к утрате власти.

Интересно и то, что в лице Мухаллаба ибн Аби Суфра мы впервые встречаемся с наместником персидской провинции, которого призывают встать на одну из сторон в арабской гражданской войне. Как утверждают историки, его армия была значительной, но у нас нет возможности точно определить соотношение в ее составе арабов и персов. Однако нет сомнения в том, что в нее должны были входить персидские мусульмане и вольноотпущенники. Все командиры, разумеется, имели арабское происхождение.

Получив подкрепление из Южной Персии, Мусаб ибн Зубайр двинулся к Куфе. Сам Мухтар оставался в городе, но его армия вышла навстречу завоевателям. Следует напомнить, что немалая часть войска Мухтара была набрана из персидских рабов и вольноотпущенников арабских аристократов Куфы, многие из которых бежали в Басру и теперь маршировали в рядах армии Мусаба. Таким образом, в этой войне мы видим персов с обеих сторон. Самоубийственные распри между арабскими военачальниками и племенами породили необходимость вербовать персов, и этому процессу предстояло постепенно изменить состав Арабской империи.

Когда две армии встретились, первыми со своей обычной энергией напали шииты, и некоторое время исход схватки оставался неопределенным. Затем Мухаллаб начал решающую атаку, куфская пехота дрогнула, и армия Мухтара обратилась в бегство. Когда известие об этой неудаче достигло Мухтара в куфском дворце, один из его сторонников спросил его, что теперь делать. «Не остается ничего другого, кроме как умереть», — спокойно ответил тот. Собрав остатки своих сподвижников, он построил их в боевом порядке в Харуре, деревне в нескольких милях от Куфы. Во второй битве, которая продолжалась день и ночь, шиитская армия была окончательно уничтожена, и Мусаб приказал казнить всех пленников. В конце концов Мухтар с горсткой соратников заперся в куфском дворце.

Но теперь его положение стало безнадежным, и осаждающие обложили дворец так плотно, что находившиеся внутри не получали ни пищи, ни воды. Наконец Мухтар обратился к своим товарищам: «Когда я увидел беспорядок в империи, — сказал он, — один претендент в Дамаске, другой в Мекке, Йемама охвачена восстанием, а Аравия смятением, я тоже встал наравне с ними. Я сделал не больше других, не считая того, что отомстил за кровь Али и Хусейна, о чем не позаботился народ Мухаммада. Но теперь достойнее умереть с мечом в руке, чем в страхе и унижении прозябать в этом осажденном дворце». В сопровождении девятнадцати верных сторонников Мухтар обнажил меч и, выбежав из дворца на улицы города, встретил смерть в бою с неприятелем. Именно так поступили бы и первые мусульманские завоеватели, однако это было бы куда менее примечательно, ибо тех вдохновляло горячее религиозное чувство; они верили, что смерть в битве с неверными означает немедленное приобщение к райским наслаждениям. Таким образом, как ни удивительно, в своих чисто земных раздорах арабы по-прежнему выказывали свойственное им редкое равнодушие к смерти, не слишком отличаясь в этом от первых завоевателей.

* * *

Устранение Мухтара оставило халифов Дамаска и Мекки решать спор вдвоем, хотя хариджиты в Южной Персии продолжали совершать набеги на область низовий Тигра от Мадаина до Басры. Однако прежде чем Абд ал-Малик смог посвятить все силы войне со своим соперником, ему пришлось иметь дело с более близким внутренним конкурентом. Амр ибн Саид ибн ал-Ас был его двоюродным братом[30]. Он заявил, что Мерван обещал оставить трон ему, но впоследствии нарушил свое обещание и назначил наследником своего собственного сына Абд ал-Малика. В результате Амр ибн Саид открыто заявил, что законным халифом является не Абд ал-Малик, а он сам. Вражда между кузенами росла, хотя они все еще появлялись вместе на публике, демонстрируя дружеские отношения. Однако Абд ал-Малик жил в постоянном страхе убийства или переворота в пользу Амра. Кончилось это тем, что однажды халиф пригласил двоюродного брата навестить себя вечером в своих апартаментах. Сначала гостю был оказан сердечный прием, хотя тот и заметил, что Абд ал-Малика окружают его братья и ближайшие слуги. Однако после того, как Амр вошел, двери за ним сразу закрылись. После обмена взаимными обвинениями, халиф сделал знак слуге. Этот человек напал на Амра, но не сумел его убить, так как жертва приняла меры предосторожности, надев под одежду кольчугу. Сыновья Мервана не вмешивались, и отвратительная схватка продолжалась. Наконец Амр упал на землю. Поставив колено ему на грудь, халиф собственноручно перерезал горло своему кузену. Тем временем у дворца собралась толпа, и сторонники Амра могли в любой момент начать беспорядки. Голову Амра поспешно отделили от тела и бросили народу в доказательство того, что дело уже проиграно. После этого толпа рассеялась.

Нам может показаться странным, что впоследствии народ продолжал верой и правдой служить правителю, собственноручно убившему двоюродного брата. Возможно, арабы, свыкшиеся с войной и всегда готовые встретиться со смертью, считали совершенно естественным, чтобы человек избавлялся от соперников именно таким способом. Действительно, сам Посланник Божий способствовал физическому устранению ряда своих противников, но все они были неверными, препятствовавшими распространению ислама. Убийство братьев по вере он строго порицал.

* * *

К 689 г. возникла угроза того, что Византийская империя начнет вести более активную политику на арабских границах, и Абд ал-Малик, которого воссоединение империи волновало в первую очередь, согласился платить Константинополю дань размером в тысячу динаров еженедельно. В начале 691 г. Абд ал-Малик ибн Мерван всерьез подготовился к военной кампании, считая, что обезопасил себя от нападения Византии, и более не опасаясь того, что, если он покинет Дамаск, халифат будет захвачен его кузеном, который воспользуется его отсутствием. Врагом номер один был не Абдаллах ибн Зубайр в Мекке, а его брат Мусаб в Ираке. Непостоянные жители Куфы уже устали от правления Мусаба, и Абд ал-Малик состоял в переписке со многими их предводителями, обещавшими ему свою поддержку. Теперь он со своей армией подошел к верхнему течению Евфрата, в то время как ему навстречу, в северном направлении, из Куфы выдвинулся Мусаб. Летом 691 г. две армии столкнулись у Дейр Джасалика в Джазире. Командовавший авангардом Мусаба отважный Ибрахим ибн Малик ал-Аштар, который, сражаясь на стороне Мухтара, разбил и уничтожил Убайдаллаха ибн Зийяда при Мосуле, атаковал передовой отряд дамасской армии и быстро обратил его в бегство, но погиб в последовавшей битве.

После этого Мусаб несколько раз приказывал разным военачальникам перейти в наступление, но каждый из них начинал отговариваться. «Я не хочу, чтобы мои люди несли ненужные потери», — сказал один. «Я должен просить вашего прощения», — сказал другой. «Почему я должен наступать, когда, кажется, больше никто не наступает?», — ответил третий. У Мусаба упало сердце, когда он внезапно осознал, что все это было подстроено заранее в ходе тайной переписки с Абд ал-Маликом. «О, Ибрахим, — воскликнул он, — но Ибрахима сегодня уже нет со мною». И правда, похоже, Ибрахим ибн ал-Аштар в тот день оказался единственным верным военачальником. В то время, когда армии стояли лицом к лицу, Мухаммад ибн Мерван, брат Абд ал-Малика, выехал вперед из армии Дамаска и громко крикнул: «Сын твоего дяди предлагает тебе безопасность, о Мусаб (поскольку и Омейяды, и ибн Зубайр были курайшитами и, следовательно «кузенами»)». «Такой человек, как я, — отвечал сын Зубайра, — оставляет такое поле, как это, только мертвым или победителем», но, повернувшись к своему юному сыну, стал уговаривать его принять предложение Омейядов. «Я скоро умру, — сказал он, — но смерть от меча не позор, и я не привык убегать». — «Женщины племени курайш никогда не скажут, что я оставил тебя умирать одного», порывисто вскричал юноша и, врезавшись в ряды сирийской армии, встретил смерть на глазах у отца.

Теперь вокруг Мусаба падали тучи стрел; внезапно какой-то всадник напал на него и пронзил его тело копьем, крича громким голосом: «Месть за Мухтара!» Кто-то быстро отрезал ему голову и доставил ее Абд ал-Малику.

Спор был разрешен без битвы. В декабре 691 г. омейядский халиф стоял лагерем у стен Куфы и принимал присягу местных вождей и племен. Когда он сидел на троне в приемном зале дворца, перед ним положили отрезанную голову Мусаба. «На этом самом месте, — сказал некий очевидец, — я видел голову Хусейна, лежавшую у ног Убайдаллаха, затем — Убайдаллаха у ног Мухтара, потом Мухтара — у ног Мусаба. Ныне же голова Мусаба лежит перед Абд ал-Маликом». Халиф содрогнулся и приказал разрушить зал, чтобы подобное больше не повторилось. После этого он назначил омейядских наместников в Куфу, Басру и зависимые провинции Персии.

* * *

Когда Абд ал-Малик ибн Мерван взошел на кафедру большой мечети Куфы, чтобы сделать свое первое политическое заявление, он отметил, что, если бы Абдаллах ибн Зубайр был достоин халифата, он бы не бездействовал в Мекке все эти годы, а сам взял бы в руки оружие, чтобы защитить свои владения. В этом замечании было много справедливого, и, действительно, поведение Абдаллаха трудно объяснить, поскольку он был известен своей храбростью. Его настойчивое желание сделать столицей Мекку было подобно тому, как если бы президент Соединенных Штатов вознамерился перенести Белый дом на Аляску. Интересно отметить, что Абдаллах сделал своей столицей Мекку, а не Медину, город Пророка. До возникновения ислама Мекка была гораздо более богатым и влиятельным городом, чем Медина. Следовательно, в выборе Абдаллаха можно ощутить привкус обиды мекканцев на Медину, а также их зависти по отношению к Дамаску. Следует напомнить, что, когда Зубайр, отец Абдаллаха, поднял восстание против Али ибн Аби Талиба, он нашел себе сторонников именно в Мекке.

Утрата Ирака и Персии сделала положение сына Зубайра практически безнадежным, лишив его почти всех источников дохода. Абд ал-Малик прекрасно знал об этом, поскольку, едва вернувшись из Куфы в Дамаск, он направил армию в Хиджаз, чтобы нанести coup de grâce[31]. Командование походом было поручено Хадджаджу ибн Юсуфу, который, как говорят, миновал Медину и подошел к Таифу, откуда повернул на запад и направился к священному городу Мекке. Историки заявляют, что осада Мекки началась в феврале 692 г., но на это едва ли хватило бы времени, если в декабре 691 г. Абд ал-Малик был в Куфе. Возможно, иракская кампания имела место в первой половине 691 г.

Осада Мекки продолжалась восемь месяцев и семнадцать дней. Хотя в течение прошлых десяти лет Абдаллах выказывал мало инициативы, теперь, когда его дело было проиграно, он проявил несгибаемое мужество и решимость. Хадджадж со всех сторон города расставил на горах осадные орудия. В качестве боеприпасов в этих больших катапультах использовались обломки скал, из которых состояли эти горы, то есть бомбардировку можно было продолжать бесконечно. Если мекканцы попали в жесткое кольцо осады, то в лагерь Омейядов в изобилии поставлялось продовольствие, нехватки не было даже в пирожных и сластях из Дамаска.

Хадджадж умел пользоваться дипломатией так же успешно, как и командовать военными операциями. Предложив безопасный выход всем, кто оставит Абдаллаха, он постепенно подорвал силы гарнизона. Как утверждают, за время осады в сирийскую армию перебежало не менее десяти тысяч человек. По мере ослабления гарнизона частые поначалу вылазки защитников города стали невозможны. В конце концов, с Абдаллахом осталась маленькая горстка людей, и даже двое из его сыновей ночью сдались неприятелю.

Матерью Абдаллаха ибн Зубайра была Асма, дочь Абу Бакра, ближайшего друга и первого последователя самого Пророка Мухаммада. Семьдесят лет назад Посланник после проповеди в Мекке подвергся гонениям, и жители города угрожали самой его жизни. Выскользнув из города в сумерках, он вместе с Абу Бакром спрятался в пещере в этих самых горах, откуда на священный город теперь дождем сыпались омейядские снаряды. Три ночи, пока продолжались поиски, Асма под покровом темноты носила двоим беглецам еду[32]. На четвертую ночь Пророк и его товарищ решили искать убежища в Медине. Асма, как обычно, принесла им сверток с едой. Соединив два ремня, которыми она подпоясывала свое платье, она использовала их, чтобы привязать сумку с провизией к седлу одного из верблюдов. Как «та, с двумя ремнями» она уже семьдесят лет оставалась одной из героинь ислама, и во время осады все еще была жива. Оставленный чуть ли не всеми своими соратниками, включая даже близких родственников, Абдаллах пришел за советом к своей престарелой матери, которой, должно быть, тогда уже перевалило за восемьдесят. «Матушка, — якобы сказал он, — все покинули меня, даже мой сын и моя собственная семья. Осталась лишь горсть людей, едва ли способная продержаться еще час. Неприятель предлагает мне пощаду и все, что мне нужно для жизни. Скажи мне, матушка, что ты думаешь». — «Ты знаешь лучше, чем я, сын мой, — отвечала старая женщина. — Если ты веришь, что твое дело правое, ты должен быть готов умереть за него. Свободные мужчины не сдаются лишь потому, что их бросили трусливые сотоварищи. Если же твоей целью в этой войне была лишь земная выгода, то теперь разумнее всего согласиться на земную же сделку». Абдаллах склонился над дряхлой старушкой и поцеловал ее волосы. «Это и мое мнение, сказал он. — С того дня, когда я заявил права на халифат, я искал религии, а не мира, и не стремился к удовольствиям жизни. Но я хотел узнать твое мнение. Сегодня я буду убит, мама, но не оплакивай меня».

Выйдя в одиночестве из ворот в стене вокруг Каабы, с мечом в руке он погнал неприятеля вверх по узким тропинкам у подножия гор, окружавших город. Вскоре снаряд ударил его в лицо, и кровь хлынула по бороде и одежде. Помолчав мгновение, он крикнул зычным голосом:

«Наши спины трусливых ранений не знают бесчестья, Наша славная кровь по груди потечет — к нашей чести»[33].

Затем его поразили другие камни, и он упал ничком. Весть об этом была незамедлительно доставлена Хадджаджу, который с одним сопровождающим поспешил туда, где лежало тело. «Никогда женщина не носила лучшего мужчины, чем этот», — сказал товарищ Хадджаджа. «Что, — вскричал последний, — ты восхваляешь человека, который восстал против Повелителя правоверных?» — «Да, — отвечал тот, — мы осаждали его здесь восемь месяцев, хотя город не защищен ни стеной, ни рвом, и каждый раз, когда он совершал вылазку, он оттеснял нас назад». Так встретил свою смерть Абдаллах ибн Зубайр; произошло это 3 октября 692 г.

* * *

Для историка одной из самых опасных ловушек является излишнее упрощение. Очень просто осуждать скверных бану Омейя и восхвалять мучеников, которых они разгромили или убили. Но результат оказывается неудовлетворительным, поскольку и на стороне Омейядов мы находим достойных и благочестивых людей, которые с горечью осуждают упорное сопротивление своих противников. Не вполне справедливы мы и тогда, когда считаем всех тех, о ком здесь шла речь, толпой вздорных арабов, делящих добычу. Что касается кающихся шиитов, то страстная преданность могиле Хусейна полностью снимает с них обвинение в корыстолюбии. А самыми незаслуженными выглядят обвинения, которые историки предъявляют находившимся под управлением искренне веровавших людей хариджитам, ратовавшим за теократическую республику. Несмотря на то что различные наместники Куфы и Басры предали смерти многие тысячи этих людей, они упорствовали в своих убеждениях, выказывая необычайную стойкость.

Таким же образом, в основе спора между Омейядами и Абдаллахом ибн Зубайром должно было лежать нечто большее, чем просто ревнивое соперничество правителей. Уже говорилось, что Мекка и Медина были отдаленными караванными станциями, находившимися на окраине блестящей и богатой империи, созданной воодушевлением первых мусульман. Бану Омейя теперь фактически сделались коренными жителями Дамаска, их воспитание проходило в космополитической атмосфере Сирии с ее тысячелетней древнегреческой и римской культурой и историей, уходящей еще дальше в глубь времен. Основная часть жителей Сирии и множество образованных людей все еще исповедовали христианство, и именно христиане составляли большинство правительственных чиновников, с которыми приходилось иметь дело халифу. Оставить центр этого делового мира и перенести резиденцию имперского правительства обратно в далекий пустынный оазис — Омейядам это должно было казаться совершенно непрактичным. Более того, Сирия граничила с Византийской империей, единственной в мире державой, в некоторой степени способной соперничать с арабами. Если бы правительство вернулось в Хиджаз, разве византийцы не попытались бы отвоевать Сирию? Мы даже можем представить себе, как мудрые и благочестивые приверженцы Омейядов говорят: «Мы глубоко чтим святые города Мекку и Медину, но с точки зрения политики теперь было бы неразумно продолжать гражданское управление оттуда. Те, кто восстанут против дамасского халифа, просто уничтожат империю и мусульманское единство».

Как говорят, Абдаллах ибн Зубайр оправдывал свой мятеж, утверждая, что им двигало благочестивое негодование при виде того, как бесстыдно совершаются дела, запрещенные Богом. Возможно, мы поэтому вправе сделать вывод, что он видел в себе защитника истинной веры, которую проповедовал Посланник Божий. Его мать, как мы уже упоминали, стяжала славу при побеге Пророка из Мекки; это, можно сказать, была арабская Флора Макдональд[34], если подобное сравнение допустимо. Его отец Зубайр был одним из ближайших соратников Посланника. Мать его отца приходилась Мухаммаду теткой. Существует любопытная история о том, как однажды, когда Абдаллах ибн Зубайр был еще мальчиком, у Пророка по какой-то причине было кровотечение. Увидев юного Абдаллаха, Мухаммад подозвал его и сказал: «Абдаллах, возьми этот сосуд с кровью и вылей ее там, где никто этого не увидит». Но, выйдя из комнаты, мальчик выпил кровь. «Многие люди, — пишет арабский историк, — полагали, что он черпал свою силу и отвагу из этой крови». Возможно, он и сам так думал.

Большинство историков свидетельствует о благочестии Абдаллаха, его необыкновенно долгих молитвах и привязанности к Дому Бога — мекканскому храму Каабы. Некоторые заявляют, что он проводил в молитве ночи напролет, стоя на коленях или простершись ниц. Сторонники Дамаска объясняли его благочестие лицемерием. Однако есть и еще один фактор, влияние которого порой можно проследить в поведении ранних мусульман, а именно страх перед адом. Пророк описал мучительные пытки, ожидающие грешников, в самых устрашающих выражениях. В страстной надежде избежать столь ужасной участи многие верующие полагались на пост, рыдания и ночные молитвы.

Как уже говорилось, Ибн Зубайр преуспел в трех вещах — отваге, благочестии и красноречии. У него был такой голос, что во время проповеди он отдавался в холмах, окружающих город. Лишь в одном его обвиняли и друзья, и враги — в скупости. Он не был щедрым дарителем, а в глазах народа Аравии это серьезный недостаток. Но зато утверждают, что он был справедливым судьей.

Ты походил на Абу Бакра и Османа[35]. И Омара, когда ты нами правил. Вершил ты справедливость неустанно, И нищий люд тебя любил и славил. Но ясным утром тучи налетели, Чтоб в горе нашем мы осиротели.

Темные тучи, сгустившиеся после смерти Абдаллаха, ознаменовали окончательное закрепление правящей династии в Дамаске и бесповоротное погружение Мекки в политическое ничтожество; она превратилась в «древний епископальный город», далекий от суеты современной жизни.

Гражданская война продолжалась двенадцать лет, начиная с восстания Хусейна, а затем Абдаллаха ибн Зубайра и заканчивая воцарением Абд ал-Малика в качестве единственного халифа. Тем не менее мы можем усмотреть в этих бесполезных и кровавых схватках не столько мелочные раздоры толпы сварливых арабов, сколько родовые муки, необходимые для рождения нового социального строя, в процессе которых дамасские новаторы и религиозные консерваторы Медины, сторонники божественного права семьи Али и хариджитские теократы, одинаково искренне верили в справедливость своего дела.

Воинственная природа первых представителей арабской расы явно приводила к тому, что они стремились разрешить все противоречия силой оружия.

С копьем в руке и на спине кобылы — Так я хотел бы жить, все прочее постыло, —

сказал бедуинский поэт. Но этот воинственный склад ума сам по себе не порождал тех различий во взглядах, которые разделяли верующих, — он лишь означал, что каждое подобное расхождение должно было разрешаться в бою.

* * *

Сегодня многих людей ставят в тупик эти потрясающие военные подвиги арабов в VII и VIII вв. в сравнении с той низкой боеспособностью, которая отличает некоторые арабские армии современности. Большинство тех, кого мы сегодня называем арабами, с этнической точки зрения имеют очень небольшое отношение к людям, покинувшим Аравию в VII в. Однако быстрое вырождение жителей Куфы также не лишено интереса. Шестьюдесятью годами раньше самые отчаянные сражения против могущественной тогда Персидской империи шли именно на Евфрате. Решающее столкновение при Кадисии — ужасная битва, продолжавшаяся четыре дня, отмеченная огромными потерями — произошло всего в нескольких милях от Куфы. Когда Персия была разгромлена, победоносные арабы основали в Куфе свою главную базу. Жители Куфы, бежавшие от Шабиба в 695 г., были внуками, а кое-кто и сыновьями героев Кадисии.

Такое стремительное вырождение можно объяснить тремя причинами. Во-первых, сам Пророк признавал законность использования в качестве наложниц женщин, добытых на войне с неверными. Завоевание древней, богатой и роскошной Персидской империи принесло фантастическую прибыль. Каждый арабский солдат мог заполучить множество жен и наложниц и огромные средства на их содержание. Таким образом, физическую выносливость некогда худощавых и выносливых воинов пустыни быстро подорвали безделье и роскошь.

Вторая причина угасания боевого духа у жителей Куфы была косвенным образом связана с тем же самым обстоятельством, а именно чрезмерным количеством жен и наложниц. Но здесь речь идет скорее об ослаблении верности и веры, чем о потере физической формы. Кажется совершенно естественным предположение, что многие из этих греческих, персидских и армянских наложниц не испытывали такого воодушевления, как арабские женщины, и даже не были искренне верующими мусульманками. Следовательно, то, как они воспитывали своих детей, не могло не посеять в юных умах идей, способных подорвать как арабскую воинственность, так и безусловную преданность исламу. Сам факт, что ребенок знал о греческом или персидском происхождении своей матери и ее родственников, мог незаметно расширить его взгляд на мир и свести на нет готовность безропотно умереть за победу арабов.

Третья причина нежелания жителей Куфы сражаться, вероятно, заключалась в их расколе на множество партий. Некоторые симпатизировали шиитам, другие в прошлом поддерживали Абдаллаха ибн Зубайра, а третьи склонялись к хариджитам. К тому же среди горожан было немало бывших рабов самой разной этнической принадлежности, получивших свободу от своих арабских хозяев.

Особенно важно отметить, что оппозиционные секты все еще были способны воскресить феноменальный боевой дух шестидесятилетней давности. Шииты и хариджиты в равной мере обладали тем страстным энтузиазмом, который побуждал их к мученичеству в бою, а в прошлом стал причиной великих завоеваний. Как уже подчеркивалось, тот факт, что халифат объединил политическую и духовную власть, привел к угасанию религиозного рвения. Дамасские халифы нередко были способными правителями, но не святыми. Они были светскими людьми и верили в необходимость стабильного правительства; в результате в религиозной области они были вынуждены идти на компромисс. Даже если преемник Посланника Божия пил вино, одевался в шелка и содержал личный оркестр, интересы государства требовали, чтобы подданные присягнули ему на верность. Как это случается в любой государственной церкви, ортодоксальные мусульмане отличались определенной религиозной прохладностью, а их убеждения пересматривались в свете политической целесообразности. Те, кто отвергал компромисс, примыкали к более сплоченным оппозиционным сектам.

* * *

На востоке Хадджадж ибн Юсуф получил от халифа пост вице-короля всего Ирака и Персии. Мухаллаба ибн Аби Суфру после уничтожения хариджитов назначили наместником Хорасана и северо-восточных границ. Впервые за четырнадцать лет внутри империи установился мир, и на восточных границах арабские боевые знамена снова двинулись против тюрков. Переправившись через Оке (Амударью), Мухаллаб занял Киш, где оставался год, собирая дань и карая непокорных. Арабы вторглись в Мавераннахр много лет назад, но за годы гражданской войны контроль над ним был утрачен.

Для арабов все, что находилось за Оксом, представляло собой просто Мавераннахр. Однако с географической точки зрения гористое плато Ирака заканчивается у реки Мургаб, в двухстах милях к юго-западу от Окса, который протекает посреди обширной долины, доходящей до Яксарта (Сырдарьи). В дни Кира и Дария Персидская держава доходила до этой реки, но впоследствии полчища тюркских завоевателей отбросили персов назад к Мургабу, где в период арабского завоевания и находилась граница. Однако население области между Мургабом и Яксартом все еще было в основном иранским, хотя вот уже несколько столетий в той или иной степени зависело от тюрков, живших восточнее Сырдарьи.

Таким образом, Мавераннахр уже долгое время служил ареной борьбы за Центральную Азию, которую вели между собой тюрки и персы. Разрываясь между этими двумя полюсами, население среднеазиатского междуречья так и не добилось политического единства. Когда появились арабы, эта территория представляла собой мозаику мелких княжеств, что весьма способствовало завоеванию.

Несмотря на политическую нестабильность, Мавераннахр тем не менее был чрезвычайно богатым, цивилизованным и утонченным. Его процветание строилось на том, что здесь проходил главный торговый путь из Китая в Персию, и его купцы регулярно бывали в Китае. Города Самарканд, Бухара и Байканд были богатыми промежуточными пунктами на этом торговом пути[38].

Военные действия Мухаллаба за Амударьей не позволили арабам создать упорядоченной административной системы, и местные князьки остались на своих местах с обязательством уплаты дани. Но зато, по крайней мере, удалось восстановить арабский престиж. Затем внимание Хадджаджа обратилось в сторону Рутбила, правителя Кабула. Город Кабул тоже захватили до начала гражданских войн, но во время междоусобиц он был утрачен. Наместнику Хузистана было приказано выступить против Рутбила и склонить его к покорности, однако операция провалилась. Хадджадж решил организовать новую экспедицию, достаточно сильную, чтобы ее благоприятный исход был гарантирован. Для этой цели он набрал в Куфе и Басре по десять тысяч человек и поручил командование ими Абд ар-Рахману ибн ал-Ашафу[39], одному из наиболее влиятельных арабских вождей Куфы, который выступил в Хузистан. Хадджадж настолько щедро обеспечил эту армию, оснащение которой обошлось ему в два миллиона дирхемов, что арабы прозвали ее «павлиньим войском». Абд ар-Рахман ибн ал-Ашаф несколько вяло продвигался в глубь территории Кабула, захватывая коров и овец, но не умея довести кампанию до решающего сражения. Когда Хадджадж упрекнул его в письме, Абд ар-Рахман с возмущением прочитал письмо нижестоящим военачальникам; зазвучали крики гнева и скоро начал распространяться устный лозунг «Долой сирийскую власть». Спешно заключив перемирие с неверным Рутбилом, армия срочно вернулась в Ирак, заявляя о намерении низложить Хадджаджа вместе с Абд ал-Маликом. И в который раз оборона границ была заброшена ради новой братоубийственной войны. В феврале 702 г. застигнутый врасплох Хадджадж был вынужден покинуть Басру, которую немедленно заняли мятежники.

Продолжив наступление, они захватили Куфу; Абд ар-Рахман ибн ал-Ашаф с триумфом вошел в город, а горожане присягнули ему на верность в том самом дворце, который в прошлом уже перевидал столько восстаний.

Отступая на запад, Хадджадж получил подкрепление из Сирии. Однако халиф был так встревожен этим всеобщим бунтом в Ираке, что прислал своего брата для переговоров с Ибн ал-Ашафом, обещая последнему сместить Хадджаджа, если тот неугоден иракцам. Возможно, мятежники истолковали это предложение как признак испуга, поскольку отвергли его с презрением. В мае 702 г. две армии встали лицом к лицу у Дейр ал-Джумаджим, возможно, недалеко от современной Фаллуджи[40]. Обе стороны рыли рвы и строили укрепления. Мелкие стычки продолжались около ста дней, но, наконец, в августе 702 г. в результате решительной атаки сирийцев иракцы дрогнули, и их армия понесла поражение, а Хадджадж с победой направился к Куфе. Однако бунтовщики снова собрались с силами, и потребовалась еще одна битва, после которой власть дамасского правительства в нижнем Ираке была восстановлена. Абд ар-Рахман ибн ал-Ашаф бежал в Сиджистан, а после к Рутбилу, неверному правителю Кабула, с которым когда-то его послали воевать. То, что последовало за этим, вероятно, можно назвать торжеством поэтической справедливости, поскольку Рутбил приказал его казнить, а голову отослал Хадджаджу.

К несчастью, в феврале 701 г. умер Мухаллаб, старый и верный воин, находившийся на посту наместника Хорасана. Его сменил его сын Йазид и после провала восстания Ашафа снова заставил повиноваться непокорные иракские войска в Восточной Персии. На смертном одре Мухаллаб велел своему сыну помнить, что война — это прежде всего тяжелая работа и дисциплина, а не физическая храбрость; такое высказывание примечательно для араба, большинство соплеменников которого, видимо, предпочитало действовать вопреки этому тезису. Возможно, оно несет в себе нечто поучительное и для нас, ибо мы склонны воображать, что в старые времена войны состояли из дерзких кавалеристских атак и только в наши дни стали требовать упорного труда и тщательной организации. Мухаллаб ибн Аби Суфра прекрасно знал об этом еще двенадцать веков назад.

* * *

Хадджадж выглядит как человек, пронесший верность Омейядам до самой смерти, но он не сумел преодолеть растущую ненависть между сирийцами и иракцами, а напротив, еще сильнее ее разжигал. Масуди сообщает о том, что Хадджадж произнес в мечети Куфы речь, в которой неоднократно ставил сирийцев в пример иракцам, что едва ли могло пробудить у жителей Куфы любовь к Дамаску. Вскоре после поражения восстания Ашафа Хадджадж, раздраженный капризами жителей Куфы, основал на Тигре новый город. Он назвал его Васит, «серединный», так как он находился на равном расстоянии от Куфы, Басры и Ахваза.

За шестьдесят лет до этого арабские завоеватели пришли из Центральной Аравии. Одна центрально-аравийская армия вторглась в Сирию, а другая напала на Ирак. И вот по прошествии шестидесяти лет мы видим, как иракская армия жаждет сразиться с сирийской. В некотором отношении эта вражда была связана с географией. И Сирия, и Ирак были самодостаточными странами, отделенными друг от друга несколькими сотнями миль по пустыне. Если столицей империи был Дамаск, то Куфа и Басра автоматически превращались в далекие провинции, лишенные привлекательности и будущего. Если же, напротив, столицей стала бы Куфа, то далекий Дамаск канул бы в запустение. Таким образом, географическая обособленность Сирии и Ирака создала ситуацию, которая порождала растущую ревность между двумя армиями, даже если их воины принадлежали к одному и тому же народу.

Однако принадлежали ли они к одному народу? Второе поколение завоевателей, хотя его представители все еще носили арабские имена, имело смешанное происхождение. Более того, и это наводит на очень интересные размышления, до арабского завоевания Сирия принадлежала Римской, а Ирак — Персидской империи. До вторжения арабов граница между Европой и Азией проходила не по Босфору (как мы считаем теперь), а вдоль Верхнего Евфрата, по линии персидско-византийского рубежа. Таким образом арабские завоеватели, осевшие в Сирии, оказались в атмосфере классической римской цивилизации, в то время как те, кого война забросила в Ирак, попали в восточную среду.

Еще одна примечательная черта восстания Ашафа заключается в том, что в борьбе с дамасским Повелителем правоверных этот человек, будучи мусульманином и арабским вождем, мог положиться на Рутбила Кабульского, неараба и немусульманина. Ранее Ибн ал-Ашаф по приказанию Хадджаджа направился воевать с Шабибом и хариджитами и потерпел поражение. Его упрекали за трусость, и Хадджадж публично бросил ему это обвинение в лицо. Кажется правдоподобным, что этот инцидент озлобил его и, как часто бывало у арабов, личная обида перевесила у него чувство долга по отношению к своему народу и религии. В средневековой Европе влиятельные аристократы тоже часто восставали из соображений личной чести. И все же нельзя полностью пренебречь темой арабского самолюбия, которое является характерной чертой этого народа.

* * *

В то время как восточную половину империи сотрясали волнения, на западе арабы снова стали наступать. Каждое лето тот или иной из сыновей халифа возглавлял набег на территорию Византии. В 700 г. Валид ибн Абд ал-Малик вторгся в Малую Азию. В 701 г. настал черед Убайдаллаха ибн Абд ал-Малика, который напал на область Каликала у истоков Евфрата. В 702 г. военными действиями командовал Абдаллах ибн Абд ал-Малик. Ни один из этих летних набегов не привел к долгосрочной оккупации территории, но они, по крайней мере, доказали, что арабы восстановили свой боевой дух и часть былой агрессивности.

Интересное обстоятельство боевых действий против Византийской империи связано с сопротивлением джараджимов в горах Аманус[41]. Эти люди были христианами, которые шестьдесят лет назад остались здесь после отступления византийцев за Тавр. Удерживая свои горные цитадели, они упорно отстаивали свою независимость от мусульман, временами даже проникая на юг, в горы Ливана, населенные их единоверцами-маронитами. Они доставляли арабам столько хлопот, что и Муавия, и Абд ал-Малик предпочитали платить им за спокойствие. Удивительно, что почти все проблемы наших дней — конкуренция между иракцами и сирийцами, соперничество между шиитами и ортодоксальными мусульманами, а также упорное сопротивление христиан Ливана мусульманскому владычеству — были весьма заметны еще в VII в.

Тот факт, что арабы так и не подчинили Ливан своей власти, или, по крайней мере, религии и культуре, служит одним из многих свидетельств их неприязни к горам. Иначе очень трудно объяснить, почему они, со своей столицей в Дамаске, оказались не в силах подавить враждебность Ливана. Когда им приходилось делать это, например, в Персии, они успешно сражались в горах. Но когда речь шла о горном хребте, проходящем по их собственной территории, они снова и снова демонстрировали неспособность очистить его от неприятеля. В итоге горные народы вели себя тихо, пока арабы были в силе. Но как только правительство оказывалось чем-то занято или ослабевало, по всей империи возникали очаги сопротивления. В их число впоследствии вошли Леон и Галисия в Испании, Атласские горы в Северной Африке и область дайлемитов[42] у южной оконечности Каспийского моря.

* * *

Тем временем в Северной Африке происходили великие события. Прежде чем приступить к подробному рассказу о них, полезно сделать краткое отступление, чтобы описать эту страну и ее жителей.

Во времена Рима Африкой называли только территорию в окрестностях Карфагена, то есть приблизительно современный Тунис. Арабы восприняли это слово как «Ифрикию» и стали называть так центральный участок побережья примерно от Триполи до центра страны, которую мы сегодня зовем Алжиром. Западный Алжир и Марокко — если воспользоваться их современными названиями — арабам были известны как Магриб, или «страна заходящего солнца». Однако названия Африка и Ифрикия никогда не применялись к землям к югу от Сахары[43].

Географически Магриб и Ифрикия составляют единое целое. Атласские горы начинаются у южной границы Марокко и выдаются на несколько миль южнее города Тунис. На севере они отделены от моря прибрежной равниной, достигающей примерно сотни миль в ширину. Атласские горы идут к югу от этой прибрежной равнины и занимают пространство длиной примерно в тысячу двести пятьдесят (примерно как от Лондона до Бухареста) и шириной в сто миль. Столь мощная горная стена образует естественную преграду, задерживающую большую часть осадков на пути в глубь континента, и к югу от нее полоса люцерновых пастбищ и разбросанных оазисов быстро переходит в великую пустыню Сахара.

В ходе истории эти три пояса страны — прибрежная равнина, горы и полупустынная степь — породили три разных образа жизни. Береговые равнины интенсивно возделывались и были усеяны множеством городков и деревень. В числе этих населенных пунктов были богатые и древние города, игравшие важную роль в истории торговли и искусства Средиземноморья. Сообщаясь по морю с самыми цивилизованными государствами тогдашнего мира[44] — Египтом, Грецией, Римом, Византией, Францией и Испанией, — население прибрежных равнин представляло собой смесь всех народов, обитавших в средиземноморском бассейне.

Однако далеко не все из множества народов, осевших на прибрежных равнинах, всерьез пытались установить контроль над хребтами Атласа или тем более заселить их. Здесь с незапамятных времен обитали суровые горцы, причем некоторые из них жили как оседлые земледельцы, поскольку между горными цепями пролегали плодородные долины, а прочие — как полукочевые племена, занятые сельским хозяйством и выпасом на горных пастбищах своих овец и коз. Область к югу от гор, перетекающая в Сахару, была вотчиной ведших исключительно кочевой образ жизни скотоводческих племен, которые непрерывно перемещались по пустыне и степи, перегоняя стада верблюдов.

Коренные жители всей этой зоны назывались — и называются поныне — берберами. На приморской равнине берберская кровь смешалась с финикийской, греческой, итальянской, вандальской и испанской, однако в горах и пустынях по-прежнему жили почти исключительно чистокровные берберы.

Уже в исторические времена, примерно за 814 лет до Рождества Христова, финикийцы из Тира и Сидона, которых мы бы назвали ливанцами, основали город Карфаген. Финикийцы были моряками и торговцами, колонизировавшими все побережье Северной Африки, Испании и Сицилии. Они не пытались покорить берберов из внутренних районов. В 146 г. до н. э. после долгих войн Карфаген был уничтожен римлянами, а его земли аннексированы. В 14 г. до н. э. римский проконсул Северной Африки снова сделал Карфаген столицей провинции. В 439 г. после падения Западной Римской империи Карфаген был завоеван вандалами, варварским племенем из Северной Европы. Под владычеством вандалов он оставался до тех пор, пока в 553 г., при императоре Юстиниане, не был отвоеван византийцами под командованием знаменитого Велизария. Он оставался столицей византийских провинций в Африке, пока, как мы скоро узнаем, его не разрушили арабы.

Как правило, войны Карфагена, Рима и Византии шли на прибрежных равнинах, а атласские берберы оставались фактически независимыми. Однако они были воинственным народом и поставляли наемников в армии империй, поочередно захватывавших контроль над побережьем. Несомненно, многие берберы получили образование в приморских городах и восприняли обычаи и культуру Средиземноморья, однако племена Атласа и Сахары остались неподвластны изменениям, оказывая ожесточенное сопротивление любым попыткам покорить их.

* * *

Не успели арабы завоевать Египет, как осенью 642 г. двинулись на запад и заняли Барку[45]. В 643 г. они захватили Триполи, но, разграбив город, снова отступили к Барке. В 647 г. они вернулись и в сражении при Субайтале в Южном Тунисе разбили Григория, византийского наместника Карфагена[46]. Однако, не справившись с осадой византийской береговой крепости, арабский военачальник, которого от основной базы в Египте уже отделяло расстояние в тысячу семьсот миль, не смог удержать страну. Он вернулся в Барку, унося добычу, а византийцы по-прежнему контролировали провинцию из своей столицы в Карфагене.

Тем не менее авторитет Византии уже пошатнулся, значительная часть провинции Африка перешла в руки арабов, города были разграблены, а их жители угнаны в рабство. К тому же мусульмане отступили по собственной воле, а империя уже показала свою неспособность защищать свои владения.

Без сомнения, последовали бы новые набеги, если бы гражданская война между Али и Муавией на время не остановила арабскую экспансии. Действительно, новая арабская армия появилась в регионе только в 665 г., через восемнадцать лет после арабской победы при Субайтале, когда Муавия прочно обосновался на халифском троне. Она разбила византийцев при Сусе, после чего снова отступила в Египет с добычей.

В 670 г. арабы предприняли более серьезную попытку долгосрочного завоевания. Сознавая необходимость более удаленного форпоста на случай серьезных военных действий в Ифрикии, Окба ибн Нафи основал город Кайраван в качестве военной базы на передовой. Место для города было тщательно выбрано посреди широкой и слегка холмистой равнины, покрытой низкорослыми кустарниками, которыми с удовольствием питались верблюды. В Ифрикии арабы столкнулись с двумя врагами византийцами в прибрежных крепостях и берберскими племенами в горах Атласа. Каждый из этих врагов перемещался с помощью стихии, чуждой для арабов, — византийцы по морю, а берберы по горам. Если бы Окба основал свою базу на побережье, она оказалась бы открытой для морских атак византийцев; если бы он разместил ее вблизи гор, берберы могли бы приблизиться к ней незамеченными. Но выбранное место находилось в тридцати пяти милях от моря, а в двадцати пяти милях к западу через открытую равнину были видны бледно-голубые очертания нижних отрогов Атласа. Всякому, кто пожелал бы напасть на Кайраван, пришлось бы сначала пересечь холмистую степь, подобную той, в которой арабы добились почти всех своих величайших побед.

В 682 г. Окба отправился завоевывать Запад. Не тратя время на осаду византийских крепостей на побережье, он продвинулся на тысячу миль к западу и дошел до Танжера, по пути разбив различные армии византийцев и берберов, пытавшихся преградить ему путь. После Танжера он прошел еще пятьсот миль вдоль атлантического побережья вплоть до окрестностей современного города Акабир, где, по легенде, призвал Бога в свидетели того, что только океан мешает ему двигаться на запад до бесконечности, побеждая и убивая тех, кто не поклоняется единому Богу.

В 683 г., возвращаясь на восток через горы Атласа, он опрометчиво разделил свою армию на несколько частей, а сам в сопровождении всего трехсот всадников отправился в Атласские горы, в самое сердце страны берберов. Здесь он попал в засаду и подвергся нападению многократно превосходящих сил берберов. Окба вместе со всей своей свитой пал в бою при Тахузе. В настоящее время он почитается как святой, а его гробница является местом паломничества для потомков тех самых берберов, которые сражались с ним с такой решимостью.

После его поражения и гибели арабы отказались от всех своих завоеваний и снова отступили в Барку. Победоносные берберы заняли арабскую базу в Кайраване. В этом же самом 683 г. умер халиф Йазид, и арабы вступили в новый долгий период гражданских войн, включая восстания шиитов, хариджитов, Мухтара и Абдаллаха ибн Зубайра.

Тем не менее в 686 г. в Ифрикии снова появилась арабская рать под командованием Зубайра ибн Кайса и разгромила византийско-берберскую армию на равнине Кайравана. Однако можно полагать, что у Зубайра было слишком мало сил, чтобы закрепиться в Кайраване, потому что после своей Пирровой победы он снова отступил в Барку.

Только в 695 г., через двенадцать лет после поражения и смерти Окбы, халиф Абд ал-Малик счел себя достаточно сильным, чтобы возобновить наступательную политику в Африке. В этом году Хассан[47] ибн Нааман во главе большой армии не только вторгся в Ифрикию, но и взял Карфаген приступом. Полагая, что тем самым вывел византийцев из игры, он двинулся на берберов Атласа. Однако византийский император Леонтий ответил с неожиданной энергией, у Карфагена появился византийский флот и отвоевал город, пока Хассан ибн Нааман отсутствовал в Атласских горах. Правда, закрепить этот успех византийцам оказалось не по силам. Византийский гарнизон был оставлен без подкреплений и поставок продовольствия, и в 698 г. Хассан снова захватил Карфаген и, как это сделали римляне за восемьсот сорок четыре года до него, сровнял город с землей. Карфаген, один из величайших городов мира, история которого насчитывала полторы тысячи лет, так никогда и не был восстановлен. С падением столицы были покинуты все остальные византийские крепости кроме Сеуты на западе, которая оставалась единственным плацдармом, сохранившимся у императора в Африке.

Между тем в положении берберов произошла поразительная перемена. До сих пор берберы, которые выдворяли арабов, были горцами — земледельцами и овцеводами с вершин Атласа. Неожиданно на сцене появилось кочевое берберское племя Зената, разводившее верблюдов в пустынных степях к югу от Атласа. Оно пересекло прибрежные равнины Ифрикии и нанесло арабским завоевателям серьезное поражение при Тебессе, в сотне миль к западу от Кайравана. Хассану не без труда удалось собрать свои разрозненные силы в Барке, бросив все завоеванные земли. С того момента, когда арабы впервые захватили Барку в 642 г., прошло более пятидесяти лет, и после нескончаемой череды побед и поражений они снова очутились там, откуда начали полвека назад. Но Абд ал-Малик в далеком Дамаске теперь находился на вершине своей власти. В 702 г. он направил на помощь Хассану ибн Нааману мощную армию и приказал перейти в наступление.

Кочевники-берберы, пять лет назад выбившие арабов из Ифрикии, признавали над собой власть женщины, имя которой нам неизвестно, но которая вошла в историю как Кахина, или пророчица.

Однако ибн Халдун, писавший через семьсот лет после этих событий и сам бывший уроженцем Туниса, сообщает нам, что Кахина исповедовала иудаизм. Своим влиянием она была обязана своему религиозному статусу. В то же время она и ее соплеменники выглядят типичными кочевниками великих пустынь. Говорят, что она объявила своим последователям, что арабы добиваются Ифрикии только из-за ее богатых городов и обильных урожаев, садов и оливковых рощ прибрежной полосы. Если все это уничтожить, заявила она, арабы больше не вернутся, и Зената смогут без опаски пасти свои огромные верблюжьи стада, где пожелают. Пять лет кочевники занимались опустошением и называли это миротворчеством.

Однако в 702 г., как уже упоминалось, Хассан ибн Нааман получил сильное подкрепление. Разрушения, которые произвели кочевники на прибрежной равнине во исполнение избранной Кахиной тактики выжженной земли, восстановили против них всех горожан и земледельцев. Арабы встретили неожиданных союзников в лице остатков греческого населения и оседлых берберов. Великая битва произошла около Табарки, на прибрежной равнине примерно в восьмидесяти пяти милях от Карфагена. За день до столкновения Кахина послала своих сыновей в неприятельский лагерь в качестве «дезертиров», такой политический ход одинаково знаком и берберам, и арабам, которые стараются разделить членов семьи перед решающим сражением. Благодаря этому, каков бы ни был итог, кто-то из них будет на стороне победителя и сумеет спасти принадлежащее семье имущество. Когда началась битва, берберы были полностью разгромлены, а Кахина убита. Голова этой берберской Боадицеи[48] была послана в Дамаск Абд ал-Малику.

Хассан ибн Нааман вернулся в Кайраван с победой. Наконец, после шестидесятилетней войны и долгой череды побед и поражений, всякое сопротивление арабскому владычеству было подавлено, и наместник приступил к организации административной и финансовой системы в своей обширной провинции. Карфаген, как уже говорилось, был раз и навсегда стерт с лица земли, но Хассан нашел замену древнему городу, основав поселение Тунис в десяти милях к западу. Располагаясь на берегу лагуны, а не открытого моря, оно тем самым было защищено от прямого нападения с моря.

Однако в 705 г. или около того Хассан был снят со своего поста и замещен Мусой ибн Нусайром, который приступил к закреплению победы, которой добились его предшественники. Двигаясь сначала вдоль прибрежной равнины, он достиг Танжера и захватил его, хотя и не сумел взять приступом Сеуту. Затем он завоевал атлантическое побережье территории, которую мы сегодня называем Марокко. На обратном пути, снова проходя через равнины к югу от Атласа, он завершил покорение этой страны. Религия и политика шли рука об руку, и окончательная победа арабов убедила принять ислам большинство берберов, которые до того попеременно обращались и отпадали после каждой победы и поражения. С этих пор многие из них стали более пламенными мусульманами, чем сами арабы. Однако неприятие авторитетов часто побуждало их примкнуть к какой-нибудь еретической секте, чье учение расходилось с догматами официальной религии.

* * *

Со времен первых арабских завоеваний 630-х гг. в Сирии и Палестине гражданским управлением продолжали ведать византийские чиновники; аналогичным образом в Персии эта функция по-прежнему принадлежала персидским администраторам. На бывшей византийской территории государственная документация велась на греческом языке, а в восточной половине империи — на персидском. Только в период правления Абд ал-Малика были изданы указы о ведении всей документации на арабском. Он также стал первым халифом, выпустившим собственную монету, тогда как до этого времени законным платежным средством являлись византийские и персидские монеты. Основой византийской валюты являлся золотой солид. Золотой динар стал его арабским эквивалентом. Однако персы использовали серебряный дирхем, и арабы продолжили чеканить серебряные дирхемы того же образца. Таким образом, у арабов оказалось две главные монеты, золотой динар и серебряный дирхем. При Абд ал-Малике динар равнялся десяти дирхемам. Позднее курс дирхема упал до двенадцати или даже пятнадцати за динар. Почти невозможно сопоставить покупательную способность этих монет с чем-либо из нашего современного мира — очень примерно мы можем предположить, что динар соответствует фунту стерлингов, а дирхем приблизительно двум шиллингам.

Налоги, взимавшиеся правительством Абд ал-Малика, основывались на принципах, заложенных самим Пророком и приведенных в систему Омаром ибн ал-Хаттабом. Основные налоги включали:

A. Налог на бедных. Этот налог, введенный самим Мухаммадом, носил социальную окраску. Как правило, его собирали натурой, домашними животными или сельскохозяйственными продуктами, а затем распределяли среди бедняков. Уплата этого налога являлась существенным обязательством мусульманской веры.

Б. Подушную подать, взимавшуюся с немусульман, отношение к которым было терпимым. Этот налог, колебавшийся от одного до четырех динаров с головы, ежегодно уплачивал каждый взрослый мужчина.

B. Поземельный налог. Для немусульман он также был тяжелее, чем для мусульман.

Г. Выплаты, осуществлявшиеся по особым соглашениям, которые заключались, когда какой-то город или район капитулировал перед первыми арабскими завоевателями.

Д. Пятую часть всей захваченной на войне добычи.

В соответствии с чрезвычайно простой и демократической системой, введенной самим Пророком, доход государства принадлежал всей общине мусульман и поровну распределялся между ними. При этом на правительственные затраты ничего не шло и в казне ничего не должно было оставаться. Очевидно, что управлять империей без денег в казне было невозможно, но первейшей обязанностью государства по-прежнему оставались ежегодные выплаты арабам на началах, введенных Омаром ибн ал-Хаттабом.

В период Абд ал-Малика государственное управление приобрело облик, не слишком отличающийся от современного. Делами управления занимались различные департаменты, называвшиеся диванами. Например, существовали департаменты финансов и армии, а также были заведены архивы, содержавшие копии всех государственных документов. Каждый департамент сохранял копии всей корреспонденции, которая из него исходила.

Хорошо организованная почтовая система с центром в Дамаске поддерживала сообщение с самыми удаленными форпостами империи. Смены лошадей ждали на всем протяжении дорог, расходившихся из Дамаска во все концы владений халифа. Для срочных сообщений использовались почтовые голуби.

Однако главной задачей почтовой службы была доставка не частных, а правительственных писем. Вызывает сомнение, занималась ли она вообще частными письмами, а если и так (как утверждает Масуди), то было ли это частью ее официальных обязанностей, любезностью в угоду друзьям или личной инициативой письмоносцев. В провинциях смотритель почтовой станции был одним из самых влиятельных чиновников, поскольку заведование гонцами он совмещал с агентурной деятельностью. Важной частью его работы была отправка в Дамаск секретных донесений обо всем, что происходило в его провинции. Таким образом, он служил полезным сдерживающим фактором для наместника и других высших чиновников. Шла ли речь об усилении шиитской агитации, растрате средств сборщиками поземельного налога или покупке наместником новой наложницы, все становилось темой секретного донесения «почтмейстера». Оттенок современности всему этому придает тот факт, что «почтмейстерам» предписывалось составлять отдельный доклад по каждому предмету, чтобы по получении в Дамаске каждый можно было направить в соответствующий департамент[49].

Абд ал-Малик проявлял личный интерес к управлению империей. Однажды, получив донесение о том, что некий наместник провинции имеет обыкновение принимать подарки, халиф вызвал его в Дамаск и, когда его привели, напрямик спросил: «Принял ли ты хоть один подарок, с тех пор как стал наместником?» — «О Повелитель правоверных, — ответил чиновник, — ваши владения процветают, и налоги текут рекой, ваши подданные живут в покое и удобстве». — «Отвечай на мой вопрос, — строго прервал его халиф, — принял ли ты хоть один подарок, с тех пор как стал наместником?» — «Ну, да», — признался несчастный. «Ты обманул наше доверие», — перебил Абд ал-Малик, прекращая дальнейший разговор. Затем он отдал приказ о немедленном отстранении этого человека от дел.

О смешении арабских завоевателей с коренным населением Ирака уже упоминалось. В Сирии происходил аналогичный процесс. Структура общества, какой ее видели первые завоеватели, предполагала, что арабы-мусульмане в ней будут сохранять обособленность, образуя имперскую аристократию и живя в крупных военных городах. Их единственной обязанностью должны были стать война и управление, а государство обязывалось выплачивать каждому из них жалованье. По сравнению с коренными жителями этих густонаселенных провинций количество чистокровных арабов было чрезвычайно мало. Так, около 700 г. количество арабов-мусульман, получающих государственное жалованье в провинции Дамаск, составляло 45 000, в то время как в провинции Хомс их насчитывалось лишь 20 000[50]. В правление Абд ал-Малика жители Сирии в большинстве своем все еще были христианами. К тому же почти все арабы разместились в крупных городах или же, напротив, по-прежнему кочевали по пустыне. Как и в Ираке, крестьяне и сельскохозяйственные работники были в основном местными жителями, и в аграрные районы арабские завоевания едва ли принесли какие-то изменения.

Самые глубокие социальные перемены периода, когда в Дамаске правили бану Омейя, были связаны с огромными масштабами практиковавшегося тогда рабства. Главным источником рабов были военнопленные. После каждой кампании в рабство продавались многие тысячи, иногда десятки тысяч пленников. Вскоре влиятельные арабские вожди имели по несколько сотен рабов. Зубайр, отец Абдаллаха ибн Зубайра, по смерти завещал сыну тысячу рабов и рабынь. Сам Пророк сказал, что освобождение раба заслуживает похвалы, и в результате тысячи этих иноземных пленников стали вольноотпущенниками. В период правления в Дамаске клана бану Омейя мы все чаще и чаще встречам упоминания о том, что вольноотпущенники выполняют конфиденциальные поручения своих хозяев или сражаются в составе их свиты. Как мы видели, одной из главных жалоб арабских вождей Куфы на Мухтара было то, что он зачислял в свою армию их вольноотпущенников и рабов, тем самым выводя их из-под контроля владельцев. Дело в том, что обычно вольноотпущенник оставался на службе у своего бывшего хозяина в качестве телохранителя и иногда — доверенного секретаря. Большинство из них принимало ислам.

В правление первых халифов из клана бану Омейя практически не делалось попыток обращения в ислам коренного населения, для чего было две причины. Во-первых, со времен первых завоеваний было заведено, чтобы немусульмане платили иные и более высокие налоги, чем мусульмане. Следовательно, всеобщее обращение в ислам должно было привести к тому, что государственная казна лишилась бы значительных поступлений. За первые двадцать лет после завоевания доход Египта, где люди проявляли большую готовность к принятию ислама, чем в любой другой завоеванной стране, упал более чем вдвое. Вторая причина, по которой арабы не слишком стремились обратить покоренные народы, заключалась в том, что теоретически все мусульмане равны. Однако арабы были завоевателями, предпочитавшими взирать на египтян, сирийцев и персов, как на низшую расу.

Но хотя арабы не стремились привлечь прозелитов в ислам, в среде покоренных народов неуклонно росла численность новообращенных среди вольноотпущенников и рабов, а также среди простого населения, которое видело в принятии ислама путь к социальному равенству с завоевателями. Однако на практике чистокровные арабские завоеватели ни в коем случае не спешили признать неофитов равными себе. Поэтому новообращенные образовали социальный класс, тщетно пытающийся добиться равенства со своими господами и испытывающий все большую неудовлетворенность.

* * *

Абд ал-Малик умер 8 октября 705 г. в возрасте шестидесяти лет. Он правил в Дамаске почти двадцать один год, но в течение первых семи лет его право на халифат оспаривалось Абдаллахом ибн Зубайром. Молодым человеком, когда Мерван, его отец, был наместником в Медине при Муавии I, Абд ал-Малик увлекся религиозными изысканиями и сумел отстоять свое мнение по вопросам, связанным с толкованием Корана и Сунны, перед лицом самых образованных богословов священных городов. Когда он стал дамасским халифом, земные дела, безусловно, заняли большую часть его времени, вытеснив религиозные занятия. Он был знатоком красноречия и, как говорят, ни разу не допустил грамматической ошибки в арабском. Как почти каждый Омейяд и большинство арабов, он был поэтом. Ему приписывают следующие стихи, которые он написал в старости и оплакивал в них тщету жизни.

Долго в мире печали и вздохов я жил, В мире зла, что враждою меня окружил: Мимолетно здесь счастье, уносится прочь, Меркнет в памяти, словно ушедшая ночь. Пусть бы власти халифа не дал мне Аллах, Ненасытны сердца в золоченых дворцах. Пусть бы голову я со смиреньем склонил. И пустым наслаждением ум не пьянил. Я хотел бы убогим отшельником стать И весь мир за гробницу однажды отдать.

Арабские историки упрекают Абд ал-Малика за ту поддержку, которую он оказывал Хадджаджу. Омейяды одного за другим назначили в Ирак трех наместников, и все они оказались несдержанными, жестокими и деятельными. Первым стал Зийяд Сын-своего-отца, вторым — Убайдаллах сын Зийяда, явившийся виновником смерти Хусейна, а третьим — Хадджадж ибн Юсуф. В оправдание их методов легко было сослаться на непостоянство, страсть к мятежам и вероломство жителей Куфы, которые сначала поддержали, а после убили Али ибн Аби Талиба и его сына Хусейна. Тем не менее мы не можем избавиться от впечатления, что если строгость и была необходима, то подобный тотальный террор опровергал собственную цель, побуждая жителей Куфы и Басры к новым восстаниям, которым в конце концов предстояло достичь своей высшей точки в свержении династии Омейядов. Глубокое сочувствие к бедным и слабым пронизывало собой всю арабскую ментальность, но когда речь шла об управлении, обнаруживался некоторый цинизм, предполагавший, что властвовать над людьми можно только с помощью силы и страха.

Однако труды арабских историков настолько противоречивы и полны предрассудков, что сделать окончательные выводы чрезвычайно трудно. Один выдающийся европейский востоковед оставил нам гораздо более лестную оценку Хадджаджа. «Зийяд Сын-своего-отца и Хадджадж, — пишет он, — были двумя великими наместниками Омейядов в Ираке. Оба видели в себе приверженцев законного правительства и оправдали оказанное им доверие добросовестным исполнением своих обязанностей, не беспокоясь об общественном мнении. Хадджадж не уступал своему предшественнику. Его административные меры в отношении налогообложения и поощрения сельского хозяйства стали эпохальными. Его слово имело силу закона. Мужество не покидало его ни при каких обстоятельствах. Напротив, оно проявлялось в высшей степени. Он был твердым и иногда суровым, но никогда не был жестоким или скаредным. В вопросах жизни и смерти его совесть была чиста. Прочие преступления, в которых его обвиняли, были откровенным вымыслом и плодом злопыхательства»[51]. Что касается достижений в административной сфере, Хадджадж восстановил многие ирригационные каналы, от которых зависела жизнь Ирака. Он также давал земледельцам государственные займы, как в наши дни делают аграрные банки. Когда он умер, то не оставил после себя ничего, кроме своего Корана, оружия и нескольких серебряных монет.

Несмотря на ранний интерес к религиозным размышлениям, Абд ал-Малик, став халифом Дамаска, скоро пристрастился к вину. Не был он равнодушен и к прекрасному полу и, говорят, находился под сильным влиянием своей жены Атики. В разговоре о женщинах он якобы сказал, что мужчина, «который желает рабыню для развлечения, пусть возьмет женщину из варварского народа, если женщина нужна ему для рождения детей, то пусть выберет персиянку, а если ему требуется служанка, то тогда лучше всего предпочесть гречанку». Это высказывание говорит о богатом выборе рабынь, в которых, видимо, не было никакого недостатка.

Однако, несмотря на обычай иметь наложниц, арабские женщины все еще пользовались достаточным влиянием. Согласно современному историку, евнухов начали заводить только в правление Валида II, внука Абд ал-Малика, в 743 г. Их доставляли в Дамаск из Византии. Затворничество женщин, по-видимому, вступило в силу только в аббасидский период, сообразно с общей ориентацией на восточный образ жизни, о которой будет упоминаться в следующей главе.

При всем своем пристрастии к женщинам Абд ал-Малик вовсе не был плейбоем. Когда его спросили, кто лучший человек на земле, он якобы ответил: «Тот, кто скромен, занимая высокое положение, благочестив, обладая влиянием, и справедлив, имея власть». Его обвиняли в скупости, возможно, только потому, что он следил за казной, вместо того, чтобы разбрасывать деньги пригоршнями в соответствии с традиционным идеалом арабского владыки.

Короче говоря, Абд ал-Малик был необыкновенно одаренным человеком, который порой казался религиозным, хорошо образованным, наделенным литературными вкусами и приятным в общении, а порой, когда под угрозой оказывалась безопасность его государства, безжалостным. В целом нельзя отказать ему в звании великого правителя, даже если мы откажем ему в любых притязаниях на нравственную высоту.

За год до смерти Абд ал-Малик распорядился о присяге на верность его сыну Валиду как законному наследнику. Его второй сын Сулейман был назначен наследником Валида. Последний принял халифат, не встречая сопротивления, 8 октября 705 г. по смерти своего отца.

* * *

В середине IV в. (за три столетия до Мухаммада) на широком пространстве Восточной Европы от Польши до устья Дуная обосновался народ готов. В 377 г. на их восточные рубежи напали неистовые гунны, двигавшиеся на запад от китайских границ. После этого готы разделились на две группы.

Западные, вестготы, переправились через Дунай и 9 августа 378 г. при Адрианополе нанесли жестокое поражение римской армии, которой командовал император Валент. Преследуя поверженного врага, победоносные готы подошли к Константинополю, от которого были отброшены, что удивительно, вылазкой конных арабских наемников, находившихся на римской службе. Тем временем восточные готы, или остготы, покорились гуннам. Веком позже им предстояло завоевать Италию.

В 382 г. вестготы заключили мир с Западной Римской империей и получили разрешение поселиться в пределах ее границ между Фракией и Адриатическим морем. Однако в 395 г. они взбунтовались и, покинув предоставленные им земли, вторглись в Италию под командованием своего прославленного короля Алариха и в 410 г. разграбили сам Рим.

Это были годы, когда Западная Римская империя находилась на последнем издыхании. Пока готы хозяйничали в Италии, свевы, вандалы и аланы, начавшие свой путь на территории Германии, прошлись по Франции, а в 409 г. завоевали Испанию. Из Италии готы отправились в Южную Францию, где в 418 г. основали королевство со столицей в Тулузе. В 429 г. вандалы переправились из Испании в Северную Африку, откуда при содействии берберов вытеснили римлян. В 439 г. они создали Африканскую империю со столицей в Карфагене, откуда наведывались за море, в плодородные провинции Южной Италии и даже в сам имперский Рим. Прошло всего двадцать лет, и в Африканскую империю, простиравшуюся от Танжера до Триполи, вторглись вандалы, люди со светлыми волосами и голубыми глазами, которые, переправившись через Эльбу, прошли ускоренным маршем по Германии, Франции и Испании.

Свевы были единственными варварами, которые остались в Испании, хотя Францию делили между собой франки, бургунды и готы.

Восьмьюдесятью годами раньше гунны оттеснили готов за Дунай. Теперь, в 405 г., под командованием жестокого Аттилы, «бича Божия», они вторглись во Францию. Однако в 451 г. они понесли поражение в крупной битве при Каталаунских полях от готов и римлян и снова покинули Францию[53]. В 488 г. остготы завоевали Италию и основали там собственное королевство. Однако нас в дальнейшем будут интересовать только вестготы.

Снова пустившись в свои странствования, они пересекли Пиренеи, с легкостью разбили свевов и завоевали Испанию, где в 531 г. создали королевство, которому суждено было просуществовать два весьма беспокойных столетия. Теоретически готская монархия в Испании была выборной, а не наследственной; периодически эта система давала сбои и, в конце концов, оказалась перед лицом неизбежной гибели.

В течение предшествующих семисот лет Испания входила в число римских доминионов. В момент вторжения готов состояние страны было плачевным. Несколько сенаторских фамилий владели обширными поместьями, на которых трудились тысячи рабов, составлявших большинство населения, в то время как шайки разбойников и изгоев рыскали по сельской местности. Помимо того, как уже говорилось, в стране побывали свевы и вандалы, пересекшие полуостров из конца в конец, неся огонь, меч и разорение.

Готские завоеватели Испании были малочисленнее этих непрошеных гостей и образовали лишь аристократический высший класс, который, подобно своим римским предшественникам, правил страной через рабов и невольников. В 587 г. Реккаред, король готов, обратился в католичество, а в 616 г. начал гонения на испанских евреев, многочисленности и состоятельности которых могли позавидовать их собратья в других странах.

В этот период во Франции ослабели франки, а Византийская, или Восточная Римская империя, которая успела разгромить вандалов, все еще сохраняла шаткий контроль над Северной Африкой. В результате Испания еще на столетие была избавлена от иноземного нашествия. Некогда воинственные готы, которые при Аларихе наводили ужас на Италию и грабили Рим, перестали пользоваться оружием и вели праздную жизнь в роскоши и довольстве в своих поместьях, окруженные усердными рабами.

С 697 по 710 г. королем готов был Витица, но неизвестно, умер он своей смертью или был убит в конце своего правления. Достаточно сказать, что на его трон взошел Родерих, готский аристократ, чей отец, видимо, был убит покойным королем. Теоретически королевская власть была выборной, однако сыновья Витицы встали в оппозицию по отношению к новому правителю либо потому, что сами питали надежды на это наследство, либо, возможно, потому, что их отец был устранен бесчестными методами.

* * *

Муса ибн Нусайр в прошлом был замешан в дело о растрате в Басре и лишился своей должности. Своим назначением на пост наместника Северной Африки он, вероятно, был обязан влиянию Абд ал-Азиза, наместника Египта и брата халифа Абд ал-Малика. Однако он проявил себя как способный и деятельный чиновник. При нем был впервые установлен прочный арабский контроль над территорией, на западе доходившей до самой Атлантики. Лишь город Сеута под управлением византийского наместника Юлиана устоял перед всеми попытками завладеть им. Теоретически Сеута являлась византийской колонией, но империя была слишком слаба и далека, чтобы оказать ей хоть какую-то помощь. Юлиан, владевший поместьями в Южной Испании, очевидно, был на короткой ноге с прежним королем Витицей, на дочери которого, возможно, был женат. Однако и он, и сыновья Витицы, видимо, скрывали свою неприязнь к Родериху. По преданию, дочь Юлиана (которая могла приходиться племянницей сыновьям Витицы, если жена Юлиана и впрямь была дочерью покойного короля) находилась при дворе короля Родериха, который, будучи поражен ее красотой, соблазнил ее.

Какова бы ни была причина, Юлиан, который прежде энергично отражал арабский натиск на Сеуту, неожиданно вступил в переписку с Мусой ибн Нусайром и предложил тому вторгнуться вдвоем в Испанию, обещая дать суда для переправы мусульман через пролив. Муса сообщил об этих заигрываниях Валиду, но халиф с сомнением ответил, что это предприятие выглядит слишком опасным. Однако он санкционировал разведку боем.

В результате в июле 710 г. Муса откомандировал в Испанию подразделение из четырехсот человек и сотни лошадей на кораблях, предоставленных Юлианом. Отряд высадился у Альхесираса, разграбил близлежащие деревни и вернулся в Африку. Воодушевленный успехом этого набега, Муса ибн Нусайр в апреле 711 г. отправил в Испанию семь тысяч воинов под командованием своего берберского вольноотпущенника Тарика ибн Зийяда. Большая часть этого войска состояла из беребров. Арабам понадобилось шестьдесят лет, чтобы завоевать Северную Африку, и теперь наконец все берберы были покорены и исповедовали ислам. Но как долго мог оставаться в послушании столь воинственный народ? Возможно ли, что Муса ибн Нусайр рассматривал набеги на Испанию лишь как удачный выход для воинственной энергии берберов, а не как возможность присоединить к империи новую обширную территорию? По крайней мере, такое предположение может объяснить, почему экспедиционный корпус состоял из такого количества берберов и, что еще поразительнее, был поставлен под командование берберского военачальника.

Тарик основал свою базу на скале Гибралтар, которая с тех пор получила название Джеб ал-Тарик, или гора Тарика. Муса направил вдогонку первой экспедиции еще пять тысяч человек, доведя общее число арабского контингента до двенадцати тысяч. Тем временем король Родерих мобилизовал свою армию и выступил на юг, чтобы дать отпор захватчикам. Две армии встретились у Вади ал-Бекки, в нескольких милях к востоку от Кадиса[54].

Утверждают, что у Родериха было двадцать пять тысяч воинов против двенадцати тысяч Тарика, но на подобные цифры не следует особенно полагаться. Не зная, видимо, о предательстве двоих сыновей Витицы, он поставил под их командование два крыла своей армии. Не успела начаться битва, как два готских крыла покинули поле боя. Центр, которым командовал сам Родерих, оказал более продолжительное сопротивление, но в конце концов был разгромлен. Родериха с тех пор никто не видел, и, вероятно, он был убит, хотя его тело так и не опознали среди множества павших. Готская армия была практически уничтожена.

Самое правдоподобное объяснение предательства Юлиана и сыновей Витицы заключается в том, что они видели в экспедиции Тарика простой набег. Как станет ясно, можно с уверенностью предположить, что именно такими и были распоряжения, полученные Тариком от Мусы, который вполне мог сообщить Юлиану, что намечается лишь набег. Однако в тот июльский день 711 г. Тарик стал орудием судьбы. Видя полный разгром готской армии, он принял историческое решение идти вперед. Более того, выслав отряды на захват Кордовы, Архидоны и Эльвиры, он решил идти прямо на Толедо, столицу готов.

Если Тарик действительно располагал только двенадцатью тысячами воинов, отряды, направленные им в три этих города, могли насчитывать хотя бы по две тысячи человек, и при этом надо учесть, что в битве было потеряно не менее тысячи человек. В результате в его головном отряде должно было остаться, самое большее, порядка девяти тысяч воинов. С этими небольшими силами он двинулся маршем в самое сердце готского королевства за двести пятьдесят миль через гряды неведомых гор.

Ужасающую неопределенность, которая подстерегает военачальника, готового отправиться в глубь незнакомой враждебной страны, наверное, способны оценить только те, кто оказывался в подобной ситуации. Для нас, знающих о том, чем все кончилось, решение Тарика может и не выглядеть драматическим, однако, если представить себя в его положении, нам, возможно, придется признать, что это говорило о выдающемся мужестве. Но Тарик был человеком, который, подобно германскому Генштабу в 1940 г., осознавал парализующий эффект «блицкрига» (поскольку в подобных вещах война никогда не меняется). Он понимал, сколь огромных результатов может достичь, если сумеет моментально воспользоваться своей победой, пока готы все еще находятся в панике и не имеют лидера. Несколько дней отсрочки дали бы врагам время, чтобы оправиться психологически, назначить нового военачальника и принять дальнейшие меры. Их панику следовало поддерживать в высшей точке истерики. После нового сражения при Эсихе он без промедления устремился к Толедо. Его дерзость полностью оправдала себя, поскольку, добравшись до столицы, он обнаружил ее полузаброшенной — чиновники и знать в ужасе бежали. Евреи, которых готы преследовали, повсюду сотрудничали с завоевателями.

В пылу сражения лихие рубаки вроде Тарика часто забывают докладывать о положении дел своим начальникам, которые в это время беспокойно меряют шагами свои штабы. Мы можем понять Мусу ибн Нусайра, находившегося в Танжере, когда ему сообщили, что его вольноотпущенник, одержав великую победу, исчез в сердце Испании в сопровождении всего 9000 воинов.

Завладев Толедо, Тарик повел себя с образцовой умеренностью. Тем, кто желал отправиться в изгнание, позволили это сделать, забрав с собой движимое имущество. Сыновья Витицы были награждены за свое предательство землями готской короны, на которых находилось более трех тысяч хозяйств. Для христианского богослужения был выделен ряд церквей, епископам и священникам было позволено по-прежнему исполнять свои обязанности. Обосновавшись в Толедо, Тарик затем приступил к усмирению северных провинций — Кастилии и Леона.

Следующим летом, в июне 712 г., сам Муса ибн Нусайр переправился через пролив, оставив наместником Северной Африки своего старшего сына Абдаллаха. Его армия состояла из 18 000 воинов, в большинстве своем арабов, включая многих знатных курайшитов и потомков сподвижников Пророка. Муса принял капитуляцию Медины Сидонии, но жители Севильи сопротивлялись с большей решимостью. Однако пальму первенства следует отдать Мериде, осада которой продолжалась несколько месяцев, и мусульманской армии пришлось заплатить за нее жизнями многих мучеников. Семью веками раньше именно в этой римской колонии поселились ветераны из легионов Августа.

Шестьдесят лет назад, в ходе великих арабских завоеваний, арабы были непобедимы на полях сражений, но самой ничтожной городской стены было достаточно, чтобы отразить их натиск. Однако теперь они усвоили вполне научные подходы к ведению войны. Они возводили деревянные башни, открывавшие обзор поверх городских стен, и прилежно продвигали их вперед на катках, пока не получали возможность обстреливать город с близкого расстояния. Катапульты забрасывали город огромными камнями, а пристальное наблюдение не давало подвозить продовольствие и препятствовало прибытию подкрепления из окрестностей. Мужественная оборона Мериды подчеркивает огромную ценность принятого Тариком решения воспользоваться своей победой, пока первая паника готов еще сковывала их сопротивление. Если бы он действительно задержался, чтобы известить Мусу, у защитников хватило бы времени восстановить равновесие, и тогда каждый город мог бы стать Меридой.

Перед лицом голода город, в конце концов, договорился о почетной капитуляции. Жителям было позволено выбрать между добровольным изгнанием и уплатой дани. Церкви поделили между мусульманами и христианами, а земли и имущество убитых или убывших захватили в качестве трофея правоверных. Мерида сдалась 1 июня 713 г., через год после высадки Мусы в Испании. Непонятно, почему в течение этого года Тарик, чья штаб-квартира находилась в Толедо, всего в ста пятидесяти милях от Мериды, не присылал сообщений своему начальнику.

Приняв капитуляцию Мериды, Муса направился в Толедо. Тарик вышел ему навстречу, однако был сурово принят своим хозяином, который сделал ему строгий выговор, приказал арестовать и, вероятно, даже велел его высечь. Большинство западных историков, кажется, обходят этот эпизод стороной, замечая, что, очевидно, Муса завидовал успеху своего подчиненного. Однако образ мысли тогдашних арабов кое в чем настолько отличался от нашего, что, возможно, нам следовало бы повременить с его оценкой. Тарик, по-видимому, был берберским подданным Мусы, возможно, бывшим рабом, отпущенным им на свободу.

Соответственно представлениям того времени, вольноотпущенник обязан был остаться преданным тому, кто даровал ему свободу. В бесчисленных повествованиях о тогдашних сражениях мы встречаем арабских аристократов, которых в бою окружают молодые тюркские, персидские или берберские вольноотпущенники, которые снова и снова отдают жизнь, защищая своего хозяина на поле брани. Поэтому Муса, наверное, рассматривал Тарика как человека, всем ему обязанного, чьим долгом было умереть за хозяина в смиренном самопожертвовании. И правда, подобное смешение между личной службой и официальной обязанностью проходит через всю историю арабских стран. Влиятельный человек продвигал тех, кому доверял, а кому он мог доверять больше, чем собственным домашним слугам? Более того, данное соображение помогает понять не менее удивительный факт — после такого наказания Муса снова поручил Тарику командование важными операциями. Поскольку Муса, без сомнения, расценивал этого бербера не как подначального армейского офицера, а как домашнего слугу, которому необходимо указывать его место, но который, покорно приняв наказание, оставался неотъемлемым членом его семьи.

Этот вопрос подводит нас к проблеме семейственности, которая так часто становится причиной недопонимания. Примечательно, что каждый раз, когда выдающийся араб назначался халифом на независимый пост, он тут же расставлял по нижестоящим должностям своих сыновей, братьев или вольноотпущенников. Когда Убайдаллах ибн Зийяд был наместником Ирака и Персии, его братья стали наместниками персидских провинций. Когда Мухаллаб сделался наместником Хорасана, его сыновья заняли следующие по значению посты. Когда сам Муса переправился в Испанию, он оставил наместником Северной Африки своего старшего сына. Эти примеры можно перечислять без конца.

Подобная система была настолько всеобщей и открытой, что ее нельзя считать чем-то постыдным. Действительно, в том состоянии общества, когда нечестность не была чем-то необычным, а восстания происходили сравнительно часто, такая система обладала определенными преимуществами. Наместнику далекого Хорасана или Северной Африки неизбежно приходилось обходиться собственными силами. Время, которое требовалось для получения из Дамаска распоряжений и тем паче подкрепления, было непомерно большим. Поэтому, когда халиф поручал попечение о какой-то отдаленной провинции надежному наместнику, он ожидал от него, что тот сам позаботится о своем штате, составив его из людей, которым сможет полностью доверять. Естественно, при прочных семейных связях, бытовавших у арабов, такими людьми чаще всего являлись ближайшие родственники, вольноотпущенники и рабы наместника, за послушание которых был в ответе он один, как глава их семейства, а не правительства.

В то время как Муса и Тарик были заняты покорением Северной Испании, старший сын наместника, Абд ал-Азиз ибн Муса, был занят наведением порядка на юге. Здесь, в апреле 713 г. (пока Муса все еще осаждал Мериду), он заключил соглашение с Теодемиром, готским аристократом, владевшим этой частью страны, чье имя арабы сократили до Тадмира. Условия договора гласили, что Тадмир сохранит власть над своим княжеством и никакого вреда не будет причинено жизни, имуществу, женщинам и детям, религии и церквям христиан. Далее, Тадмир обязался предоставить семь городов арабским гарнизонам и не помогать врагам халифа, а, напротив, сообщать об их намерениях. Он был обязан выплачивать подушную подать в размере одной золотой монеты за каждого благородного и половины монеты за простолюдина, причем обложению подлежали только взрослые мужчины. Ему также предписывалось поставлять пшеницу, ячмень, мед и масло для обеспечения мусульманских гарнизонов. Эти условия очень напоминали те, которые предоставлялись пятьдесят или шестьдесят лет назад, во время первых завоеваний Сирии, Ирака и Персии.

Остальная часть Испании сдалась без особого сопротивления. Такому исходу способствовало еще одно обстоятельство, которое повсеместно отличало арабскую политику. Все те, кто добровольно вступали в переговоры, как это было в случае Тадмира, капитулировали на великодушных условиях, но те, кто покорялись силе, не имели никаких прав; их самих, их жен и детей продавали в рабство, а имущество распределяли между мусульманами. Следовательно, если только не было большой вероятности одержать окончательную победу — а оснований для подобной надежды в Испании, похоже, уже не было, — куда мудрее было договариваться о сдаче, чем сражаться до последней капли крови. Поэтому, за исключением гористых районов Галисии, остальная часть современной Испании и Португалии была успешно покорена через год с момента сдачи Мериды.

Европейские писатели часто любят утверждать, что арабы не имели других представлений о политике, кроме племенной вражды, и надо признать, что многое из их истории в период Омейядов, похоже, подтверждает подобные критические выпады. Тем не менее мы вынуждены также признать чрезвычайную широту и мудрость, которую они, как завоеватели, проявили в своей политике, превзойдя в этом великие державы нашего времени, настаивавшие на безоговорочной капитуляции после обеих мировых войн. Действительно, именно в роли завоевателей древние арабы достигли самых больших высот. Их необыкновенная отвага и смелость в бою, великодушие условий, предлагаемых ими всем сдавшимся, и честность, с которой эти условия соблюдались, могли бы послужить примером множеству современных государств. Только после окончания завоеваний, когда арабы получили возможность наслаждаться богатством, роскошью и безопасностью, их нравственные устои начали стремительно рушиться.

Муса теснил последних христиан, которые все еще не сложили оружия, в диких горах Галисии, когда летом 714 г. получил от халифа Валида ультимативный приказ немедленно явиться в Дамаск с официальным рапортом. Тарик, очевидно, получил такой же вызов.

Преступление, совершенное Мусой, было куда страшнее жестокости или несправедливости — он добился слишком большого успеха и приобрел слишком большое влияние. Как наместник Северной Африки от Триполи до Марокко и завоеватель Андалуса — такое название арабы дали всей подвластной им части Испании, — он контролировал территорию, по величине почти такую же, какая находилась в руках его господина, — от Египта до Индии. Если бы он пожелал, он вполне мог бы добиться независимости от Дамасского халифата. Кажется, ни один арабский историк не считает, что Муса вынашивал подобную идею, хотя некоторые из них и намекают, что он серьезно подумывал о завоевании Франции и Италии и возвращении в Сирию через Грецию, захватив по пути Константинополь. Если бы арабы уже не потеряли так много жизней и сил в братоубийственных гражданских войнах, такая программа могла бы оказаться им по плечу, поскольку в тогдашней Европе не было государств, достаточно могущественных, чтобы противостоять им. К тому же за последнее время к арабам пришел колоссальный приток людской силы со стороны новообращенных берберов, такого же отважного, воинственного и частично кочевого народа, как и они сами. Однако арабы упустили эту возможность. Вскоре после завоевания Испании они вернулись к своим междоусобным распрям, вдобавок чувство расового превосходства помешало им предоставить равенство берберам, а ведь, согласись они с радостью на союз с последними, Европа вполне могла бы оказаться завоеванной.

Если причиной отзыва Мусы на самом деле была зависть халифа Валида, то, похоже, выбранная им политика, призванная успокоить подозрения его господина, была ошибочной. Его путь из Сеуты через Африку и Египет в Палестину был сплошным грандиозным триумфальным шествием. Если верить сообщениям, Мусу сопровождали четыреста готских аристократов в золотых коронах, а в обозе следовали примерно восемнадцать тысяч рабов и огромные богатства, захваченные в древних городах Андалуса.

Когда Муса со своей великолепной свитой достиг Тивериады, он впервые услышал о том, что халиф Валид серьезно болен. Одновременно он получил послание от брата халифа, Сулеймана ибн Абд ал-Малика, повелевшего ему ждать дальнейших указаний в Тивериаде. Абд ал-Малик, как мы помним, перед смертью приказал народу присягнуть Сулейману как наследнику Валида на случай, если его старший брат умрет первым.

Отношения между братьями Валидом и Сулейманом не отличались особой сердечностью. Теперь же, предвидя преждевременную смерть халифа, Сулейман хотел, чтобы испанский триумф состоялся уже после его восшествия на престол. Мусе предстояло принять щекотливое решение. Если он отложит прибытие в Дамаск по просьбе Сулеймана, а Валид поправится, то ясно, что последний возмутится. Он решил проигнорировать послание Сулеймана и продолжил путь. Халиф Валид чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы его принять, но вскоре после этого его болезнь обострилась, и он умер. Не успел Сулейман принять халифат в свои руки, как Муса вместо того, чтобы стать героем и победителем, оказался преступником. Его секли, оскорбляли и осудили на выплату штрафа в размере двухсот тысяч золотых монет — предполагали, что именно таков был объем богатств, которые скопились в его руках. Его отпустили на свободу лишь в пожилом возрасте, и Муса окончил свои дни в нищете и забвении в оазисе Вади ал-Кура в сотне миль к северу от Медины.

Тарику ибн Зийяду, чей молниеносный набег на Толедо сделал завоевание Испании таким легким, повезло больше, чем его хозяину. Он не понес наказания за свою службу. Как зависимый бербер, он, вероятно, не считался опасным для верховной власти халифа и поэтому был отпущен на свободу, получив позволение вернуться к своим первоначальным обязанностям домашнего слуги.

Устранение Мусы и Тарика не полностью успокоило опасения халифа, потому что, прежде чем покинуть Испанию, Муса поручил обязанности наместника своему второму сыну Абд ал-Азизу. Получив весть о приеме, оказанном его отцу, он вполне мог отказаться от своей присяги на верность Дамаску. Поэтому халиф поспешно направил из Сирии в Андалус группу убийц, которые вполне справились со своим поручением, убив Абд ал-Азиза в Кордове. Его отрубленную голову, доставленную в Дамаск, халиф с особенно утонченной жестокостью и ненавистью отправил престарелому Мусе в его пустынное пристанище.

* * *

Завоевание Андалуса арабами не было непоправимой катастрофой для многих его жителей, большинство которых во времена готов были сервами или рабами. Арабские аристократы в целом не были глубоко религиозными, но отличались терпимостью и широтой взглядов. Никаких попыток обращения христиан в ислам не предпринималось, так как этот процесс, как мы уже разъясняли, приводил к сокращению прибыли государства.

В некоторых областях прежним землевладельцам было позволено по-прежнему распоряжаться своей землей, как это произошло в случае Тадмира. Земля, конфискованная арабами, имущество собственников, которые бежали или были убиты, как и владения Церкви, были поделены между правоверными. На этом этапе, как мы уже видели, арабы пренебрегали сельским хозяйством и презирали земледельцев. В результате на земле были оставлены прежние землепользователи при том условии, что часть урожая шла их новым хозяевам.

Однако ислам подарил сервам и рабам, принадлежавших немусульманам, совершенно новую возможность, так как, произнеся формулу: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Бога, и Мухаммад — Посланник Его», они могли получить свободу от своих христианских или еврейских владельцев. Пророк установил принцип, по которому христиан и иудеев следовало терпеть, но при условии безропотности с их стороны. Иными словами, они должны были превратиться в низший социальный класс. В соответствии с этим правилом христиане не могли владеть мусульманскими рабами. Таким образом, готский аристократ, который исповедовал ислам, мог сохранить за собой своих рабов, а тот, кто оставался христианином, такой возможности не имел, разве что его рабы тоже оставались христианами.

Решение о том, что мусульманином человека делает простое произношение исламской формулы исповедования веры, возможно, было одним из самых дальновидных шагов Пророка. Даже ближайшие ученики Мухаммада часто сетовали на неискренность подобного обращения, которое было столь простым, что в минуту опасности или разочарования немусульмане испытывали искушение произнести несколько слов и тем самым спасти себя. Но, принимая подобные обращения без сомнений, Посланник Божий не знал жалости к отступникам, которые впоследствии отвергали ислам, и наказанием для них обычно была смерть. Вхождение в ислам было обманчиво простым, а отречение невозможным. К тому же детей таких новообращенных можно было воспитать истинными мусульманами.

Таким образом, многие сервы и рабы спешили получить свободу, произнеся мусульманскую формулу. Некоторых впоследствии стали терзать муки совести, в результате чего появилось сообщество тайных христиан. Отречься от ислама публично означало смерть, поэтому эти люди продолжали по видимости исповедовать ислам, но втайне совершали христианские обряды. Однако для огромного большинства угнетенных классов христианство во все времена значило не слишком много.

С социальной точки зрения арабское завоевание принесло некоторые чрезвычайно благотворные плоды. Конфискация имущества многих готских аристократов, короны и Церкви во много раз увеличила количество мелких землевладельцев. Даже там, где земля оказывалась в руках какого-нибудь арабского аристократа, презрение последнего к сельскому хозяйству часто давало землепользователям возможность разрабатывать землю так, как они хотели, при условии уплаты ренты. Таким образом, в чем-то бедуинская нелюбовь к земледельцам оказалась той бедой, которая оборачивается благодеянием.

Но хотя сервы и рабы могли стать свободными людьми, произнеся мусульманскую формулу, на практике они при этом не достигали социального равенства. В теории все мусульмане считались равными. На деле же арабы составляли правящую элиту, которая не стремилась предоставить равенство неарабам. Именно эта аномалия, как мы видели, уже вызывала недовольство в Персии, Ираке и Сирии. Вскоре империю ожидало повсеместное восстание мусульман-неарабов против высокомерного господства арабов. В Испании арабы относились к христианским отступникам, принявшим ислам, с большим презрением, чем к тем, кто остался в лоне своей первоначальной веры.

Один только народ выиграл от арабского завоевания более других, а именно евреи. Гонимые в прошлом христианами, они теперь пользовались той же терпимостью, что и их прежние хозяева. Более того, держа обиду на своих былых гонителей, они неизменно выступали в роли шпионов, осведомителей и советчиков мусульман против христиан.

* * *

В то время как боевые знамена арабов двигались вперед к победе в Испании, Малой Азии, Синде и Центральной Азии, Валид в 705 г. назначил наместником Медины молодого человека, который, в отличие от других представителей его народа и поколения, не интересовался войной. Омар ибн Абд ал-Азиз был двоюродным братом Валида, а его отец Абд ал-Азиз доводился родным братом Абд ал-Малику[63]. Не успел он прибыть в Медину, чтобы занять свой пост, как созвал в свой дом религиозных лидеров и кадиев. Он сообщил им, что желает править единственно по законам Бога, и умолял их часто удостаивать его своими советами, которыми он обещал неизменно руководствоваться. Подобное смирение со стороны наместника наполнило сердца жителей Медины и Мекки радостью после стольких войн с осадами и отрубленными головами, к чему они уже успели привыкнуть за последние двадцать пять лет.

Однако восточной половиной империи в то время все еще железной рукой правил Хадджадж ибн Юсуф. Правда, мятеж и сопротивление прекратились, а войска, снова ставшие дисциплинированными и победоносными, вторглись в Китай и Индию. Но кровь, пролитую этим тираном, не так просто было простить. Многие иракцы больше не хотели жить в стране, которой правил Хадджадж, и предпочли бы перебраться в Медину или Мекку, где благочестивый молодой наместник, видимо, открыл секрет, как поддерживать порядок без кровопролития. Омар оставался наместником Медины шесть лет, посвящая большую часть своего времени религиозным изысканиям, хотя и жил в удобстве и не был чужд земных радостей. За это время миграция иракцев в Медину разозлила Хадджаджа, который, в конце концов, написал Валиду, жалуясь, что при Омаре ибн Абд ал-Азизе священные города превратились в средоточие интриг, нацеленных против автора послания и сплетаемых недовольными иракцами. На смертном одре Абд ал-Малик, отец молодого в то время Валида, просил последнего всегда руководствоваться советами Хадджаджа, единственного по-настоящему преданного слуги правящей династии. «Сын мой, ты нуждаешься в нем больше, чем он в тебе», — сказал старый халиф.

Валид внял отцовскому завету и неизменно выполнял всякую просьбу со стороны наместника Ирака и Персии. Он не только решил незамедлительно сместить Омара, но и назначил на освободившийся пост кандидата, выдвинутого Хадджаджем. Прибыв в Медину, новый наместник повелел всем иракцам немедленно вернуться в свою страну, или же им отрубят головы, что было обычным наказанием. Омар ибн Абд ал-Азиз беспрепятственно вернулся в Дамаск в 712 г. Однако недовольству иракцев суждено было вскоре закончиться, так как Хадджадж, двадцать лет правивший восточными провинциями империи, умер в августе 713 г. В момент смерти ему было всего пятьдесят четыре.

Забавную историю о Хадджадже рассказывает Масуди. Когда Хадджадж еще был наместником Ирака, его посетил молодой двоюродный брат, кочевник из племени Такиф, и спросил, почему он не поставил свободных арабов, вроде него самого, править «этими городскими парнями». Сам Хадджадж был прекрасно образован, говорил на превосходном арабском, сочинял стихи и цитировал классических авторов. Этот же неотесанный кочевник, очевидно, был совершенно невежественен. «Городские жители, о которых ты говоришь, умеют читать и писать, а также изучили арифметику, — объяснил наместник. — Ты неграмотен, и я не думаю, что ты умеешь хотя бы складывать».

«Дерзну сказать, что я умею складывать и писать не хуже, чем они», — гневно сказал бедуин.

«Ладно, посмотрим, — ответил, наверняка с усмешкой, Хадджадж. — Как бы ты разделил три дирхема между четырьмя претендентами?»

Мгновение кочевник казался обескураженным, а затем жизнерадостно ответил: «Конечно же, о Эмир[64]. Я бы дал по дирхему троим из них, а потом, — он открыл грязную суму, привязанную к его поясу, — я бы дал четвертому человеку дирхем из своего собственного кошелька. Тебе не провести меня этими городскими фокусами».

От этого остроумного ответа наместник и его приближенные так и покатились со смеху. «Клянусь Богом[65] — сказал Хадджадж, — жители Исфахана задолжали налоги за три года. Ни один из наместников, которых я посылал туда, не смог заставить их заплатить ни дирхема — ты как раз тот человек, который нужен для этого дела».

Искушенные исфаханцы обрадовались, когда к ним в качестве наместника прибыл неграмотный бедуин. Такого простака, не сомневались они, нетрудно провести. Поэтому они встретили его с особым почтением, целуя ему руки и ноги.

«Почему вы не уплатили своих налогов?» — прямо спросил новый наместник.

«Все наши прежние наместники угнетали нас», — захныкали горожане, чрезвычайно позабавленные подобным простодушием пастуха.

«Ладно, а что вы собираетесь предпринять по этому поводу теперь?» — спросил наместник.

«Дай нам восемь месяцев, и мы соберем деньги», — ответили они, посмеиваясь.

«У вас есть десять месяцев, — сказал кочевник, — но назовите мне имена десяти поручителей, которые выступят гарантами».

Когда десять месяцев истекли, он послал за поручителями и потребовал денег. «Год выдался неудачный — дела совсем остановились — зимой не было дождей», — начались все прежние отговорки. «Отрубите голову первому поручителю, — сказал араб, — и прибейте ее к дверям».

Через несколько часов к первой голове присоединилась вторая, но прежде чем был обезглавлен третий поручитель, горожане выплатили долги за четыре года. Наш бедуин успешно справился с обязанностями наместника Исфахана, которые ему предстояло выполнять еще многие годы.

Имя Хадджаджа ибн Юсуфа вошло в историю, как и сам образ этого бессердечного тирана. Некоторые обвиняют его в жестокости и садизме. Помимо того что он предал смерти множество людей, он, как говорят, оставил после себя полные темницы, в которых томились как мужчины, так и женщины. Другие — те, кто не питает симпатий к иракцам, — в восторге восклицают, что он единственный, кто когда-либо правил народом этой страны так, как тот заслуживает. Правда, жители Куфы стяжали дурную славу своим непостоянством и мятежами. Чтобы справиться с их проступками, понадобилось три авторитарных наместника, Зийяд Сын-своего-отца, Убайдаллах сын Зайяда и Хадджадж ибн Юсуф. Каждый из них дал Ираку много лет мира и безопасности, однако стоило оказаться у власти более умеренному наместнику, как вновь воцарялся хаос. Таким образом, они положили начало традиционному представлению, что иракцами можно управлять только силой, — в определенной степени этот взгляд до сих пор присутствует в арабской политике. Однако его опровергли не только первые мусульмане, но и Муавия II, основатель династии бану Омейя, который допускал довольно значительную свободу слова и оказался единственным халифом, против которого не было ни одного восстания.

Абд ал-Малик, как мы помним, назвал своим наследником Валида, а после него — своего второго сына Сулеймана. Народ поклялся в верности обоим. Примерно за два года до своей смерти Валид попытался отстранить от власти своего брата Сулеймана, с которым у него были не слишком сердечные отношения, и заручиться клятвами в верности своему собственному сыну как официальному наследнику. Однако Сулейман не пожелал отступиться от своего права. Валид написал наместникам провинций, приказав, чтобы они привели население к присяге на верность его сыну, но повиновались ему только Хадджадж и Кутайба ибн Муслим в Хорасане. В Дамаске молодой Омар ибн Абд ал-Азиз, благочестивый наместник Медины в отставке, заявил, что присягнул Сулейману при Абд ал-Малике и не может нарушить своей клятвы. Валид приказал бросить его в тюрьму.

В конце февраля 715 г. Валид умер в возрасте сорока шести лет. Он правил десять лет и оставил после себя девятнадцать сыновей. Его правление было сплошной чередой военных побед. В течение десяти лет его халифата империя расширялась быстрее, чем за любой другой равный по времени период в прошлом или будущем, если не считать правления Омара ибн ал-Хаттаба с 634 по 644 г. Валид никогда сам не вел свои войска в бой, хотя его сыновья и особенно брат, Маслама ибн Абд ал-Малик, постоянно участвовали в войне с Византией. Но хотя Валид не командовал своими армиями лично, именно его мудрый и твердый контроль стал основной причиной внутреннего мира и, следовательно, внешней экспансии. Враги обвиняли его в упрямстве, авторитарности и деспотизме, а друзья ставили ему в заслугу твердость и силу. В том, что касалось денег, он был щедр и тратил огромные суммы на строительство и общественные работы.

Память о нем в первую очередь связана с расширением и украшением большой мечети в Дамаске. Почти все Омейяды занимались обустройством своей столицы, но Валид, возможно, сделал больше других. Воды реки Барада, протекающей через город, находились под таким тщательным учетом и так умело отводились, что во дворе почти каждого дома, независимо от социального статуса владельца, имелся фонтан или мраморный водоем. «Дворец, — пишет древний арабский хронист, — был полностью вымощен зеленым мрамором. В центре двора находился огромный бассейн с водой, которая орошала сад, где росли красивейшие растения и деревья всех сортов, а бесчисленные певчие птицы, чье пение не уступало сладчайшим мелодиям, придавали ему живость и разнообразие».

«Дворец халифов, — пишет фон Кремер, — сиял золотом и мрамором, прекрасные мозаики украшали стены и пол, от неиссякающих фонтанов и каскадов веяло ароматной прохладой, и их нежное журчание клонило к освежающей дремоте. Потолки в комнатах блистали золотом. Во внутренних покоях жили прекраснейшие женщины мира»[66].

Валид был более всего популярен в Сирии, где он щедро помогал бедным, прокаженным и слепым. Его особенно интересовало поощрение производства, но, наверное, главным его увлечением была архитектура.

Его арабский не соответствовал грамматическим канонам, поскольку, будучи мальчиком, он отказывался уделять какое-либо внимание своим урокам. В конце концов потворствовавший ему отец повелел учителям оставить его в покое. Однако неправильность его способа выражать мысли все же смущала Абд ал-Малика, строгого поборника чистоты речи. Рассказывают, что, когда наместником Медины был Омар ибн Абд ал-Азиз, Валид совершил паломничество и молился в мечети Пророка. Во время своей проповеди он процитировал стих из Корана, «О, если бы при этом была и смертная кончина!»[67], употребив неправильное падежное окончание. Перед ступенями кафедры стояли его братья Омар ибн Абд ал-Азиз и Сулейман ибн Абд ал-Малик, и Сулейман воскликнул: «Клянусь Богом, это было бы хорошо».

Интересно отметить, что уже тогда имело место тираническое господство арабского языка[68].

В целом Валид, видимо, был серьезным и способным правителем, и при нем империя завоевала столь большую военную славу. Критика, которая с тех пор направляется в его адрес, в немалой степени связана с жестокостями Хадджаджа, каждое действие которого встречало безоговорочную поддержку Валида.

Величайшей военной акцией, предпринятой в правление Сулеймана ибн Абд ал-Малика, стала осада Константинополя. На этот шаг его побудило существовавшее якобы пророчество о том, что столица Византии будет захвачена мусульманами при правителе, который будет носить имя пророка[72]. Еще в правление Валида арабские армии проложили себе путь через Малую Азию, не дойдя ста пятидесяти миль до Константинополя, чему весьма способствовало то состояние хаоса, в котором пребывала Византийская империя при Юстиниане II Безносом. Но после смерти последнего беспорядки только усилились.

После Юстиниана царскую порфиру надел военачальник, возглавлявший мятеж, в итоге которого и свергли императора. Однако, процарствовав всего восемнадцать месяцев, узурпатор Филиппин сам был убит, а новый император, под радостные крики народа, принял имя Анастасия II. В течение его короткого правления до Константинополя дошли вести о масштабных приготовлениях, которые велись в Сирии и имели конечной целью захват Константинополя. Сообщения были достаточно тревожными, чтобы побудить правительство Византии собрать внутри городских стен огромные запасы продовольствия и приказать всем слабым и немощным покинуть столицу. Огромные башни и зубцы стен отремонтировали и увеличили в высоту. Были собраны большие запасы оружия, снарядов и военного снаряжения, а флот получил подкрепление за счет поспешного сооружения дополнительных судов.

Однако в 716 г. Анастасий был свергнут, а войска провозгласили императором никому не известного правительственного чиновника по имени Феодосий. По мере того как Маслама ибн Абд ал-Малик во главе арабской армии подходил все ближе к Константинополю, столица все глубже погружалась в хаос. Тем не менее в самый критический момент неминуемой опасности на сцену вышел человек, которому предстояло спасти государство.

Лев, по прозвищу Исавр, был незнатного происхождения, родился в 680 г. на границе с Сирией вблизи Марата[73]. Рассказывают, что он мог свободно изъясняться по-арабски. Он сделал выдающуюся военную карьеру в византийской армии, и Анастасий II поручил ему командование восточными частями, отвечавшими за оборону границ Армении. Когда же трон Анастасия захватил узурпатор Феодосий, Лев двинулся на Константинополь, в результате чего Феодосий был свергнут и заточен в монастырь, а Исавр стал императором под именем Льва III. Нельзя было терять ни минуты, потому что Маслама с 80 000 воинов уже беспрепятственно переправился через Дарданеллы у Абидоса и шел маршем через Фракию, чтобы напасть на город с запада. Халиф повелел ему любой ценой продолжать осаду, пока город не падет. Чтобы доказать свою решимость, Маслама приказал каждому всаднику в своей армии навьючить по два мешка зерна на своего коня. Как только армия расположилась под стенами города, осаждающие вспахали землю вокруг своих лагерей и посеяли зерно, которое привезли с собой, приготовившись терпеливо ждать всходов и урожая, пока победа не увенчает их оружия.

Они быстро выкопали себе траншеи напротив стен, возвели над ними деревянные хижины, чтобы сделать их неуязвимыми для вражеских снарядов, и привели в боевую готовность свои подвижные башни и катапульты.

Ситуация казалась настолько безнадежной, что сначала Лев решил прибегнуть к дипломатии, то ли в надежде достичь взаимопонимания, то ли стремясь просто выиграть время. Масламе было отправлено письмо с просьбой выслать полномочного представителя, которому был предложен выкуп в размере одной золотой монеты с каждого жителя города, если арабы согласятся снять осаду. «Мы сражаемся за веру, — ответил Ибн Хубайра, — а не за земное богатство». — «Это правда, что в прошлом вы и мы сражались за веру, — ответил Лев, — но теперь это не так. Теперь мы ведем войну за власть и империю», — и в том, что касалось бану Омейя, это утверждение, вероятно, было справедливым. Во всяком случае, предложение денежного выкупа было отвергнуто, и осада началась всерьез. Город Константинополь был построен на узком мысе, окруженном водой с трех сторон. Четвертую сторону защищали огромные стены с башнями, и, хотя их многократно штурмовали на протяжении тысячи лет, они ни разу не были взяты силой вплоть до 1453 г., когда пали под натиском турок-османов. Для армий VIII в. город, вероятно, и правда был неприступным.

Вскоре после прибытия арабской армии через Дарданеллы в Мраморное море прошел флот, чтобы замкнуть блокаду города со стороны моря подобно тому, как это сделала армия со стороны суши. Византийцы протянули цепь поперек входа в залив Золотого Рога. Когда арабские корабли заняли позицию напротив города, цепь, очевидно, была ослаблена; неожиданно к арабскому флоту устремилось множество судов, извергающих знаменитый греческий огонь, и в этом морском сражении арабы потерпели полное поражение. На море тактика арабов почти полностью сводилась к нападению на вражеские корабли и абордажу, то есть к превращению морского боя в хорошо знакомую им на суше отчаянную рукопашную схватку. Подобная стратегия оказалась неприменимой против кораблей, оснащенных огнеметами. Греческие галеры были оборудованы форсункой на носу, из которой вырывался сноп огня, предположительно под давлением, и поджигал вражеские корабли раньше, чем они успевали подойти на расстояние абордажа. Та же самая горючая жидкость применялась в снарядах, которые обертывались каким-то материалом вроде пакли, предварительно пропитанной маслом. Паклю поджигали, после чего снаряд выпускали из катапульты, и он, окутанный пламенем, несся по воздуху, издавая характерный пугающий звук. Горючей жидкостью можно было также обливать с зубцов крепостной стены воинов, пытавшихся вскарабкаться по приставным лестницам.

Благодаря необычайно успешным мерам безопасности византийским властям в течение четырех столетий удавалось сохранять в тайне состав жидкости, служившей материалом для греческого огня, пока, в конце концов, секретом не завладели мусульмане — как раз вовремя, чтобы применить это смертоносное оружие против крестоносцев. Открытие пороха, последовавшее в XIV в., способствовало тому, что в наших глазах значение греческого огня, опередившего его на несколько веков, упало. Тем не менее, если бы византийцы не имели его в своем распоряжении, сегодня наш собственный мир мог бы оказаться совершенно иным. Дело в том, что, по убеждению многих историков, без греческого огня Константинополь не смог бы выстоять против арабов, а они, захватив восточную столицу, хлынули бы дальше в Европу. Варварским государствам в Греции, Италии и Галлии едва ли удалось бы помешать неумолимому наступлению мусульман, тем более что в это самое время началось вторжение арабов и берберов из Испании на юг Франции.

Сегодня подобные рассуждения представляют чисто академический интерес. Достаточно сказать, что Лев Исавр, уничтожив арабский флот, выиграл первый бой в период осады. Во втором победил «генерал Зима». По воле рока, явно не сочувствовавшего арабам, зима 716―717 гг. была необычайно суровой, и глубокий снег покрывал арабский лагерь более трех месяцев. Продовольствия и фуража остро недоставало, а одежда воинов, большинство которых прибыло из стран с теплым климатом, несомненно, совершенно не соответствовала погоде. Как сообщает один из историков[74], арабам приходилось есть своих коней (причем не только мясо, но и шкуры), корни и листья деревьев, и вообще все, что им удавалось отыскать, кроме земли. Лишения, которые они испытывали, дрожа в своих деревянных хижинах, очень напоминают нам о невзгодах, которые одиннадцать веков спустя претерпела британская армия в Крыму. К тому же потеря флота лишила их надежды получить дополнительное продовольствие или снаряжение из Сирии или Египта.

С началом весны положение осаждающих улучшилось, а новые эскадры, снаряженные в Африке и Египте, доставили им подкрепление, оружие и пищу. Но хотя у арабов имелась возможность разгрузить суда на некотором расстоянии от Константинополя, блокировать город они уже не могли, опасаясь нового огневого удара по своим кораблям. Таким образом, в Византий продовольствие могло поступать в изобилии через Босфор, в то время как осаждающие продолжали свое полуголодное существование у городских стен. Вместе с тем энергия и мужество Льва постоянно укрепляли боевой дух византийцев.

Однако, без сомнения, величайшим триумфом императора стало то, что ему удалось убедить дунайских болгар напасть на арабов с запада.

Вскоре осаждающие обнаружили, что сами оказались зажаты между городской стеной и ордами варваров, наступающих на них через Фракию. Утверждают даже, что византийцам удалось пустить в арабском лагере слух о том, что на защиту христианства от завоевателей идут франки и другие неведомые западные народы. В результате летом арабы, вместо того чтобы с большей энергией вести осаду, отчаянно боролись на два фронта против болгар и византийцев, в то время как еды и снаряжения по-прежнему не хватало, поскольку наступление варваров лишило арабов возможности добывать продовольствие в деревнях Фракии.

* * *

Из всех народов, покоренных арабами, североафриканские берберы оказали им самое упорное сопротивление. Как мы уже видели, их в конце концов привел к покорности Муса ибн Нусайр. В 712 г. он переправился в Испанию, оставив своего сына Абдаллаха действовать в Северной Африке от своего имени. С этих пор все больше берберов стало обращаться в мусульманскую веру. Но смена религии не заставила их смириться с арабским владычеством. Напротив, она добавила к их обидам тот же самый повод для недовольства, который, как мы уже знаем, стал причиной восстания в Хорасане, — сознание того, что арабы отказывают берберам, перешедшим в ислам, в социальном равенстве.

Мы уже много раз рассказывали о хариджитах, их пуританском фанатизме, их стремлении к власти одного Бога, отвращении к несправедливостям правителей, суровом аскетизме, жестокости в бою и уверенности в том, что всех мусульман, не принадлежащих к их секте, следует истребить. Со времени правления Абд ал-Малика, при котором в Аравии их усмирили силой, они начали проникать в Северную Африку. Среди берберов они моментально добились успеха, поскольку обе общины ненавидели власть Омейядов. К тому же хариджиты признавали равенство всех мусульман, независимо от народности, а потому получили горячую поддержку со стороны обращенных в ислам берберов. Берберы были простыми, усердными, доверчивыми. Они не имели той жилки цинизма, которая всегда отличала арабов, поэтому энтузиазм хариджитов вызывал у них самый жаркий отклик[80].

Раньше берберы, восставая против арабов, первым делом отвергали ислам. На этот раз хариджиты внушили им, что они более истинные мусульмане, чем сам Повелитель правоверных. Теперь, в результате причудливой смены ролей, берберы во имя мусульманской веры были готовы восстать против суннитов, которые ранее обратили в ислам их самих. Когда в 724 г. Хишам был провозглашен халифом, господство арабов в Северной Африке снова находилось в опасности. В 740 г. началось всеобщее восстание берберов от Танжера до Кайравана. Мятежники столкнулись с арабскими силами в крупной битве в Вади Шелиф между Алжиром и Ораном[81]. Окруженные многократно превосходящими силами берберских племен, арабы вновь проявили одно из самых благородных своих качеств — умение умирать. Они сражались до тех пор, пока все до одного не погибли. В этой битве пало так много вождей, что впоследствии арабы помнили ее как Битву благородных.

Услышав об этой неудаче, халиф Хишам так разгневался, что поклялся проучить берберов. В Сирии была сформирована армия численностью в 27 000 человек, и летом 741 г. она достигла Ифрикии. Она дошла до провинции Танжер, где, однако, при Бакдуре[82] была полностью разгромлена берберскими племенами в Вади Себу. Казалось, что вен Северная Африка западнее Кайравана снова потеряна для арабов.

Но Хишам не хотел сдаваться. В 742 г. из Сирии прибыла новая армия под командованием Ханзалы ибн Сафвана и нанесла берберам поражение. Однако бежавшие с поля боя мятежники вернулись, и новый наместник был осажден в Кайраване многочисленными берберскими кочевниками. На новое подкрепление из Сирии надеяться не приходилось, и запасы продовольствия в городе скоро истощились. Решительный Ханзала отважился на дерзкую вылазку. Всему мужскому населению города раздали со склада оружие и снаряжение. Затем при первом бледном свете зари гарнизон выстроился на городской площади, в то время как бесчисленные сторожевые огни берберов мерцали по всей равнине, окружавшей город.

Когда дневной свет стал ярче, все мужчины обнажили мечи. Ворота были распахнуты, и гарнизон двинулся вперед под предводительством храброго Ханзалы, известного как смелостью, так и благородством характера. Арабы атаковали с энергией отчаяния, рукопашная была долгой и ожесточенной, и, в конце концов, берберы начали слабеть, а затем дрогнули и побежали. В горячей погоне погибли тысячи, осада была снята, а Ханзала вернулся с победой, чтобы возблагодарить Бога за это почти чудесное избавление. Арабское владычество в Ифрикии и Магрибе восстановилось в 743 г.

Мы оставили Испанию в 714 г., когда Муса ибн Нусайр был отозван халифом Валидом. Его сын Абд ал-Азиз заменил Мусу на посту наместника Испании. Мы также видели, как халиф Сулейман подослал убийц, которым удалось уничтожить Абд ал-Азиза в большой мечети Кордовы. Испания, по крайней мере в теории, оставалась провинцией, подчиненной наместнику Ифрикии и Кайравана, который, однако, не счел для себя возможным отвлекаться от нескончаемых войн с берберами.

Таким образом, мусульмане Испании, арабы и берберы, оказались предоставлены сами себе. Поначалу они заботились о себе довольно успешно, поскольку все еще были исполнены предприимчивости и боевого духа. В 718 г. они прорвались через восточный край Пиренеев и захватили Каркассон и Нарбонн, откуда продолжали совершать набеги, доходя до самой Аквитании и Бургундии. Однако в 721 г. под стенами Тулузы они получили отпор от Эда, герцога Аквитании. Франкское королевство в тот момент находилось в упадке. Династия Меровингов, основанная Хлодвигом (481―511 гг.), ослабела. Последние короли утратили власть, которая была узурпирована так называемыми майордомами. В результате герцогу Эду поначалу приходилось обороняться от мусульман безо всякой поддержки.

В 725 г. арабы добились новых успехов, захватив всю территорию вплоть до Нима, из которого пускались в набеги на север вверх по долине Роны и в конце концов добрались до Отена, откуда вернулись с богатой добычей. В 732 г. арабы под командованием своего наместника Абд ар-Рахмана ибн Абдаллаха осадили Бордо, разбили Эда и, направившись на север, дошли до Луары, опустошая все кругом. Эд обратился за помощью к Карлу Мартеллу, майордому франкского королевства, который выступил на юг. В октябре 732 г. вблизи Тура состоялось жестокое сражение между франками и арабами. Абд ар-Рахман ибн Абдаллах был убит, а арабы остановлены, и поле битвы осталось за Карлом Мартеллом. Однако франки, по-видимому, понесли настолько тяжелые потери, что не стали пытаться догнать неприятеля, а отступили сами. В 735 г. Эд умер, и Карл присоединил Аквитанию к владениям франков. Однако он не попытался напасть на арабов, которые удерживали Арль.

Нет смысла рассуждать о том, что бы случилось, если бы при Туре арабы разбили франков. Преодолели бы они еще двести пятьдесят миль до Ла-Манша? Или же повернули бы к востоку, в Италию, и двинулись на Рим? Однако, как оказалось, Туру суждено было стать высшей точкой их экспансии.

В течение четырех лет арабы, похоже, контролировали все побережье Лионского залива, отрезав франков от Средиземного моря. В 737 г. арабы захватили Авиньон, но Карл Мартелл освободил город, продвинувшись вплоть до Нарбонна. Проследить все эти кампании непросто. Страна, которая сегодня известна нам как Франция, в то время еще не была объединена под властью франков — Аквитания нередко становилась независимой, а временами проявляла открытую враждебность к Карлу. Бургундцы и жители Прованса тоже не питали к нему дружественных чувств.

В 738 г. Арль, очевидно, снова находился в руках арабов, которые даже угрожали границам Италии на современном побережье Ривьеры. Лиутпранд, король лангобардов Северной Италии, счел необходимым выступить против них и отбросить назад. Более двадцати лет арабы удерживали значительную часть Франции (примерно половину территории нынешней Франции). Причиной постигшей их в финале неудачи является, во-первых, военный гений Карла Мартелла, а во-вторых, их собственные внутренние неурядицы в Испании.

С 732 по 741 г. наместником Испании был Окба, сын Хадджаджа ибн Юсуфа, и, по-видимому, в стране царило полное спокойствие. Однако в январе 741 г. Окба умер, и на смену ему пришел некий Абд ал-Малик ибн Катан, уроженец Медины. После Битвы благородных, в которой сирийская армия в Африке была почти поголовно истреблена берберами, несколько тысяч уцелевших сирийцев нашло приют в Испании. Битва благородных произошла в Ифрикии в 740 г. На следующий год берберы Испании, вдохновленные успехом своих собратьев в Северной Африке, восстали против арабов, и последовала жестокая гражданская война между мусульманами. После тяжелых боев бунт был подавлен, но сразу же после этого разразился конфликт между самим арабами: выходцы из Медины, которые со дня «Битвы Лавы» в правление Йазида I всегда противостояли Омейядам, не поладили с сирийцами, тем самым перенеся в Испанию жестокие междоусобные распри Аравии. В конце концов, мединцы были сломлены, из Ифрикии прибыл новый наместник, и порядок восстановился. И в этот момент, в 745 г. мы должны оставить арабов Испании и вернуться к событиям в Дамаске.

* * *

Как только восстание увенчалось победой, его организатор Йазид, сын Валида I, сразу же был провозглашен халифом Дамаска. Он стал третьим носителем своего имени, получившим титул Повелителя правоверных. Предыдущие два Йазида были бездеятельными и легкомысленными — тот Йазид с бочкообразным животом, в правление которого был убит Хусейн, и влюбчивый Йазид, поклонник Хабабы. Казалось, что от Йазида III можно ожидать более сознательного отношения к своим обязанностям.

Его мать была внучкой Йездигерда, последнего царя Персии. Прапрабабушка приходилась дочерью византийскому императору, в то время как бабка была дочерью тюркского кагана. В хвастливом стихотворении Йазид заявил:

Забавно вспомнить о том, что второй халиф, Омар ибн ал-Хаттаб, всю жизнь боялся повести себя как царь. «Царь я или халиф?» — спросил он, по преданию, группу своих товарищей. «Халиф не берет ничего, кроме того, что принадлежит ему по закону, — ответил один из них, — и ты, хвала Богу, именно таков. А царь угнетает народ». Все и впрямь изменилось, раз теперь халиф мог хвалиться своим происхождением от царей и императоров, ни один из которых не был мусульманином.

Однако, несмотря на гордость своим происхождением, Йазид III, по-видимому, был настроен серьезно. Во время своей первой проповеди в Дамаске он заявил, что действовал исключительно в интересах религии, которую нечестивый Валид оскорблял и почти искоренил. Он взял на себя обязательство служить лишь государственным интересам и истинной вере, пообещав сложить с себя полномочия, если объявится более достойный кандидат.

Одним из первых его действий стало запрещение деятельности певцов и музыкантов, которых так щедро поощрял его предшественник[89]. Напомним, что Валид II был неразумен в расходах и пытался завоевать поддержку, повысив оплату армии. Осторожный и добросовестный Йазид III полагал, что это увеличение расходов на армию было чрезмерным или большим, чем могла себе позволить казна, и поэтому отдал приказ об их сокращении. Воины немедленно окрестили его Йазидом «Уменьшителем», и именно под этим прозвищем мы знаем его в истории.

В целом Йазид III вполне мог добиться успеха в качестве халифа и восстановить, по крайней мере на время, богатство и авторитет Омейядов. К несчастью, ему не суждено было прожить достаточно долго, чтобы успеть предотвратить катастрофу.

* * *

Следует напомнить, что Маслама ибн Абд ал-Малик в течение многих лет был ведущим военачальником империи. Четверо его братьев, Валид I, Сулейман, Йазид II и Хишам стали халифами, но Маслама никогда не проявлял никакого интереса к политике или стремления к власти. Все интересы этого худого, смуглого и деятельного человека («этой желтой саранчи», как называл его Йазид ибн Мухаллаб) были отданы армии и лагерной жизни. Достигнув зрелых лет, он приучил к тому же образу жизни своего двоюродного брата Марвана ибн Мухаммада ибн Марвана. Мы уже видели, что в 732 г. Маслама передал Марвану свой пост наместника Джазиры и Азербайджана.

Эта должность не была синекурой. Она подразумевала контроль над большим участком византийской границы на западе, а на севере находился Кавказ, занятый воинственными хазарами. В ходе блестящей кампании 737 г. Марван прошел через Дербентское ущелье, полностью разгромил хазарскую армию, покорил их страну и занял столицу Итиль[90]. Великий хан хазар сдался на милость арабов. Оказавшись в безвыходном положении, он согласился публично исповедовать ислам. Очевидно, это было единственное, что могли придумать хазары, чтобы добиться отступления арабской армии из своей страны.

Дочь (или, возможно, сестра) хана была замужем за византийским императором Константином V, и Византия постоянно оказывала на хазарского государя давление с целью привлечь его к христианству. В конце концов он отрекся от ислама и принял иудаизм по той причине, что, став иудеем, он не подпадал под влияние ни одной из сверхдержав. Следовательно, в его глазах иудаизм оказывался наиболее удобной верой для небольшой страны.

Марван провел много лет в почти непрерывных боевых действиях. Подобно своему бывшему командиру Масламе, он был профессиональным воином до мозга костей. Его стойкость и мужество принесли ему титул «джазирского осла», поскольку арабы считают осла не глупым, а терпеливым животным, долго выдерживающим тяжелую работу и недостаток пищи. На нашем языке смысл этого прозвища, вероятно, удачнее передает словосочетание «джазирский мул».

Едва услышав об убийстве Валида II, Марван оставил кавказскую границу и двинулся на юг во главе двадцатитысячной армии. Йазид III, не надеясь победить столь прославленного и опытного военачальника, предложил компромисс. Казалось, что соглашение вот-вот будет достигнуто, когда 12 октября 744 г. Йазид III внезапно умер после шести месяцев правления.

Все опять пришло в смятение. В Дамаске халифом был провозглашен Ибрахим, брат Йазида III и сын Валида I[91]. Если с Йазидом Марван, судя по всему, был готов договориться, то признать Ибрахима он отказался категорически, и объявил, что поддерживает двух юных сыновей пьяницы Валида II, которые, видимо, томились в темнице Дамаска. Усиливало раздражение и то, что в Дамаске Ибрахима поддерживали йемениты, в то время как Марван благоволил фракции кейситов.

Марван стремительно, что всегда отличало его военные операции, выступил из Харрана. Захватив по пути Киннасрин и Хомс, он ускоренным маршем двинулся на столицу. В Айн ал-Джурре, между Баальбеком и Дамаском, путь ему преградила армия халифа. Войско Марвана было значительно меньше халифского, но под его командованием находилась профессиональная армия, давно приученная к войнам и победам над византийцами и хазарами, к тому же возглавляемая выдающимся военачальником. Марван атаковал армию Ибрахима в лоб, одновременно тайно отослав отряд, который должен был зайти противнику в тыл. Битва на передовом краю продолжалась почти день, но как только началась атака с фланга, армия Ибрахима распалась, понеся большие потери от ветеранов Марвана. Ибрахим бежал из Дамаска, но перед этим приказал казнить в тюрьме Хакама и Османа, двух малолетних сыновей Валида II. Предлогом для восстания Марвана послужила защита прав этих двух мальчиков, которые теперь были мертвы. Понятно, что халифом Дамаска был провозглашен сам Марван с титулом Мервана II. Это произошло 23 ноября 744 г.

Всего два года назад, при Хишаме, казалось, что династия Омейядов находится в полной безопасности, но за эти два года с 743 по 745 г. клан бану Омейя потерял почти все. Видя сначала вечно пьяного и распутного Валида II, а затем гражданские войны между разными членами клана, народ империи навеки утратил доверие к этой семье. Марван был прекрасным воином, опытным командиром и человеком аскетического образа жизни. Если бы он унаследовал халифат сразу после Хишама, все могло бы кончиться хорошо. Но в 745 г. уже было слишком поздно.

Прежде чем перейти к описанию предсмертной агонии бану Омейя, стоит вкратце обрисовать разнообразные и жестокие междоусобицы, раздиравшие живую плоть Арабской империи.

Во-первых, наиболее важным в этот момент был конфликт между северным и южным ответвлениями арабского народа, Аднан и Кахтан, или, как мы уже называли их, Кайс и Йемен. Может даже показаться, что главными подстрекателями в этой борьбе выступали сами халифы, поскольку, имея самых разнообразных жен, они порой женились на кейситках, а порой предпочитали йемениток. Возможно, в обстановке распрей между соперничающими женами молодые Омейяды вырастали, нося в сердце отвращение к своим единокровным братьям, рожденным какой-нибудь ненавистной соперницей из племени Кайс или Йемен. Во всяком случае, достаточно сказать, что последние омейядские халифы часто питали острую ненависть к собственным родственникам в зависимости от того, с какой из двух партий те ладили или враждовали. Возможно, с нашей точки зрения, вражда между Голубыми и Зелеными в Византийской империи была такой же бессмысленной, хотя и не столь разрушительной для государства. Почти так же трудна для нашего понимания распря между гвельфами и гибеллинами из европейской истории.

Но не только раздор между йеменитами и кейситами грозил уничтожить империю. Произошел также раскол, разделивший восточную и западную половины, иракцев и сирийцев, или, быть может, бывшую персидскую и бывшую византийскую территории. Это была куда более реальная несовместимость, чем между арабами племени Кайс и Йемен, поскольку это была та самая граница между востоком и западом, которая не стерлась и сегодня. Сто лет назад, до арабского завоевания, Византийская империя была христианской, а Персидская — зороастрийской, и различие между этими двумя религиями породило две непохожие культуры. Арабы навязали себя обеим в качестве правящего класса, но их готовность брать в жены женщин из покоренных народов означала, что через четыре поколения в Сирии и Палестине «арабы» были наполовину византийцами, в то время как в Ираке и на востоке — наполовину персами.

Третий источник разногласий лежал в области религии, а формой, в которую облекся конфликт, стал прежде всего спор о наследовании халифской власти. Здесь существовали четыре группировки. С одной стороны, имелись сторонники бану Омейя, в основном правоверные мусульмане, или сунниты. Против них выступали шииты, или партия, заявлявшая, что законное наследование ограничивается потомками Али ибн Аби Талиба. Хотя секта шиитов возникла из-за спора о наследовании, под влиянием отсутствия успеха она уже начала превращаться скорее в экзальтированный полумистический религиозный культ, чем в практическое политическое движение.

Вдобавок к тем, кто поддерживал притязания бану Омейя или рода Али, на сцене недавно появились сторонники потомков Аббаса. Более искусные и «современные» в своей методологии, чем шииты, они построили разветвленную подпольную организацию, которая покрыла восточную половину империи тайными ячейками. И действительно, эта организация была столь засекреченной и так строго управлялась, что многие ее члены даже не подозревали о ее целях, полагая, что стараются ради семьи Али. Наконец, хариджиты, стоявшие на чисто религиозных позициях, заявляли о своем отвращении к порокам и амбициям правителей.

Еще один повод для разногласия был порожден недовольством покоренных народов. В VIII в. еще не существовало национализма в знакомом нам виде» то есть люди не считали, что различия расового происхождения должны непременно приводить к антагонизму. Однако жители всех покоренных стран остро ненавидели арабский правящий класс. Многие персы, сирийцы, египтяне, берберы и испанцы приняли мусульманскую веру, неважно, по религиозным, социальным или финансовым причинам, но тем не менее — и вопреки теории ислама — не добились социального и финансового равенства с арабами.

Как будто по случайному капризу обстоятельств, все эти партии недовольных теперь объединились против Марвана. Поскольку было известно о его симпатиях к кейситам, йемениты были настроены против него. Поборники бану Али и бану Аббас неизбежно ненавидели его как Омейяда. Хариджиты стремились к его свержению как правителя. Покоренные народы готовы были к восстанию против него, потому что он был арабом. И вот именно теперь вспыхнули все накопившиеся обиды на бану Омейя — пожар зажгла вера в то, что колесо фортуны повернулось в другую сторону и дни Омейядов сочтены.

* * *

Прежде чем рассказать о событиях, приведших к падению династии Омейядов, можно остановиться на минуту, чтобы окинуть взором те девяносто лет, в течение которых бану Омейя правили империей арабов.

Сейчас мы предложим читателю список халифов из рода Омейядов. Как мы увидим, три из них — Муавия, Абд ал-Малик и Хишам — обладали выдающимися личными качествами и способностями. Более того, общее время правления этих трех человек составляет пятьдесят восемь лет из девяноста, то есть почти две трети эпохи Омейядов. Помимо них очень способным халифом можно назвать Валида I, правившего десять лет; его брат Сулейман пользовался популярностью, а Омар ибн Абд ал-Азиз был мудр, благочестив и любим, хотя и несведущ в финансах. Если прибавить эти три правления к первым трем, обнаружится, что из девяноста лет Омейяды правили с успехом семьдесят три года. Йазид I и Йазид II были легкомысленными, чувственными и в каком-то смысле бесплодными. В сумме время их правления составляет семь лет. Валид II, без сомнений, был порочным пьяным животным, но он правил всего лишь какой-то год. Правления Марвана I и Марвана II были заполнены гражданскими войнами, хотя оба тезки были способными людьми. Таким образом, с обыденной точки зрения бану Омейя были не более и не менее способными, чем любая другая династия в истории.

Отсутствие стандартной процедуры определения наследника халифата породило практически все гражданские войны; оно же стало причиной возникновения сект, и некоторые из них разъединяют ислам до настоящего времени. Продолжительные гражданские войны между Муавией и Али ибн Аби Талибом, а позже между Марваном I, Абд ал-Маликом и Абдаллахом ибн Зубайром остановили арабов, когда завоевание шло полным ходом. Если бы этих двух гражданских войн не было и арабы продолжили бы свое победное шествие, начатое при Омаре ибн ал-Хаттабе и Османе, то мы не в силах даже представить себе, где бы могли закончиться их завоевания. Но гражданские войны не только связывали им руки в течение нескольких лет, а еще и разрушили идеализм и ощущение братства, воспламенявшие первых мусульман. К тому же в этой братоубийственной борьбе пало огромное количество самых храбрых воинов.

Возможно, стоит вкратце рассмотреть историю и развитие принципа наследования власти в Арабском халифате. Первоначальная теория, относящаяся к мединской эпохе, гласила, что халифом следует избирать того, кого «провозгласит» таковым вся мусульманская община. Это было выполнимо до тех пор, пока эта община фактически сводилась к народу Медины, но когда речь шла об огромной империи, само понятие «провозглашения», очевидно, уже не имело смысла.

Более того, поскольку все управленческие функции были сосредоточены в руках халифа, нельзя было допускать, чтобы после его смерти наступал долгий период междуцарствия, неизбежный, если бы приходилось запрашивать мнение отдаленных провинций. Правда, некоторые мусульманские юристы ратовали за всеимперский референдум, однако эта идея оставалась чисто теоретической и не могла быть претворена в жизнь. Таким образом, на практике право «провозглашения» вскоре сосредоточилось в руках наиболее влиятельных придворных, членов правящего рода и их вассалов, высших чиновников, светских и духовных, и командиров расквартированных в столице войск.

Опасность гражданской войны по смерти халифа была столь велика, что очень рано появился обычай заблаговременно назначать себе преемника. К тому же этот прием давал возможность убедиться в согласии провинций. Однако даже при этом не существовало эффективного механизма, позволявшего заручиться одобрением общества в целом. На деле правящий халиф предлагал наместнику, высшим чиновникам, военачальникам и влиятельным людям провинции принести присягу выбранному им наследнику еще при его жизни. Эти клятвы в верности воспринимались чрезвычайно серьезно, и, как мы уже видели, большинство тех, кто их приносил, чувствовали себя связанными ими.

Интересной аномалией являлось то, что наследник, которому заранее приносилась присяга на верность, обычно избирался правящим халифом. Поэтому никогда не существовало полной ясности, где кончается право халифа назначать себе преемника (всецело автократическая система) и начинается право общества самому избирать себе халифа (вполне демократическая система). Как мы видели, Сулейман ибн Абд ал-Малик назвал своим наследником Омара ибн Абд ал-Азиза в запечатанном письме, которое запретил вскрывать до своей смерти, и все равно очень сомневался в том, что его воля будет выполнена.

Неприязнь арабов к системе первородства становится очевидной из того факта, что из четырнадцати халифов рода бану Омейя только четверо имели наследниками собственных сыновей. Арабская система, согласно которой наследником становился наиболее достойный представитель правящей семьи, уходила корнями в доисламскую эпоху. Средняя продолжительность жизни халифов-Омейядов составляла сорок три года, и поэтому во многих случаях их сыновья еще не были взрослыми. Поскольку по всеобщему убеждению ребенок не мог стать халифом, сама краткость жизни многих Омейядов исключала наследование халифата сыном умершего.

В отличие от Аббасидов, которым предстояло прийти на смену Омейядам, последние, почти без исключений, были отпрысками жен-арабок. Марван Осел, матерью которого была курдская наложница, стал отступлением от правила. Поэтому, как правило, халифы бану Омейя были чистокровными арабами, предки которых жили на Аравийском полуострове.

Короче говоря, можно заключить, что, хотя правящие халифы все чаще использовали свое право назначать себе преемника при жизни, на словах они продолжали следовать теории всенародного избрания, что, несомненно, влияло на выбор наследника. Во избежание мятежей и гражданских войн советники рекомендовали халифам кандидатуры, приемлемые для общества.

Единовластие Омейядов вызывает особенное удивление потому, что в доисламскую эпоху арабы, похоже, дорожили личной свободой больше всех остальных народов. Первые арабские завоеватели были кочевниками из пустыни. Их вожди, хотя и были окружены определенным уважением в силу своего благородного происхождения, в остальном не пользовались особым авторитетом. Объяснение очевидно. Человек, чье имущество заключалось в животных, а жилище представляло собой палатку, которую перевозили эти самые животные, был абсолютно ничем не связан. Если ему не нравилось общество, в котором он жил, или же вождь пытался оказать на него давление, ему нужно было лишь погрузить свой шатер на верблюда и отправиться в путь, чтобы присоединиться к другой группе. Поэтому этот житель палатки был истинно свободным человеком. Его не слишком заботили приказы вождя или воля большинства его собратьев. Он в буквальном смысле был сам себе законом.

Сегодня граждане Британии и Соединенных Штатов заявляют о том, что они свободные люди, живущие в свободных странах, но их свобода лишь относительна. На практике они пошли на компромисс. Они согласились уступить свою свободу расплывчатой общности, называемой большинством, которая может устанавливать законы, обязательные для всех. Другими словами, человек, живущий в оседлом сообществе, не имеет личной свободы. В этой ситуации, чтобы наслаждаться ограниченным объемом свободы, он соглашается отказаться от остальной ее части.

Тот факт, что, существуя в этой системе, мы заявляем о своей свободе, лишает нас возможности понять, что означала свобода для арабского кочевника. Он ничего не знал о большинстве. Он считал себя вправе поступать так, как хочет, даже если все остальные люди на свете не одобрят его поступка. Этот кочевник был по-настоящему свободен, и ключом к этой совершенной свободе была мобильность. Как только арабы начали жить в городах и обросли недвижимым имуществом, они утратили свою подвижность, а вместе с ней и свою абсолютную свободу. Но, конечно же, они не рассматривали этот вопрос с такой точки зрения. Для них личная свобода стала инстинктом. Даже теперь, живя в городах и домах, они не желали исполнять чьи угодно приказы. Все те, кто пытался создать империю и править ею, имея таких подданных, скоро убеждался, что эта задача невыполнима.

В подобной ситуации правитель оказывался перед альтернативой. Этих жестоких и неуправляемых людей нужно было либо убедить, либо принудить отказаться от части своей свободы. Для двух первых халифов, Абу Бакра и Омара, мощной поддержкой явилась религия. Их собратья, заявляли они, служат не им, а Богу. Пока религиозное чувство не затухло, этого довода было достаточно, чтобы обеспечить покорность или, по крайней мере, порядок. Когда же религиозный энтузиазм начал остывать, на долю Муавии выпало заменить его политическим убеждением. Он никогда не претендовал на деспотическую власть. Он всегда выглядел лишь первым среди равных, главным советником арабского народа. Он проводил бесконечные часы, разговаривая и споря с влиятельными людьми общины, и с невозмутимым чувством юмора воспринимал грубые замечания, которые бросали ему в лицо недруги. Примечательно, что он оказался единственным халифом, против которого не было ни одного восстания.

Ни один народ не породил династии, которая бы вся состояла только из гениев. Для халифа с легкомысленным характером или неразвитым интеллектом ситуация была чрезвычайно трудной. Если все зависело от наличия терпения или дара убеждения у халифа, то, когда на троне оказывался глупец, вся система рушилась. Таким образом, халифы, которым недоставало ума или способностей, чтобы убеждать свой народ, сталкивались с восстаниями. В общем, именно при слабых халифах использовались самые жестокие меры принуждения.

При всей своей любви к личной свободе выходцы из Центральной Аравии самоотверженно следовали за тем, кого считали достойным верховной власти на основании его персональных качеств. Когда же халиф не внушал им должного уважения, ему приходилось прибегать к чрезвычайным и деспотическим мерам, чтобы поддерживать порядок. Короче говоря, тот факт, что арабы, самый свободный народ на земле, постепенно подпали под автократическое управление, представляется не лишенным логики. Даже в наши дни часто случается так, что избыток свободы приводит вначале к беспорядку, а затем — к диктатуре.

Второстепенным фактором, ведшим к абсолютизму, было то, что именно таким образом осуществлялось управление в Византийской и Персидской империях. Когда на плечи арабов неожиданно легло бремя управления империей, им поначалу пришлось привлечь к этому делу гражданских чиновников, оставленных их предшественниками. Для всех этих людей деспотическая система была привычной. Это была единственная форма правления, с которой они когда-либо сталкивались.

Нам представляется, что одной из главных политических ошибок, допущенных в период Омейядов, стал отказ в социальном равенстве неарабам — тем не менее этот просчет можно связывать скорее с присущей всем арабам национальной гордостью, чем с политикой халифов. С аналогичным затруднением приходилось сталкиваться всем империям, как до арабов, так и после них, и еще никто не нашел ему безупречного решения.

При столь свободном использовании слова «араб» стоит добавить оговорку, что арабы периода Омейядов, хотя и изрядно смешанные с другими народами, все еще в массе своей демонстрировали черты, присущие ранним завоевателям, которые были родом из племен, кочевавших по теперешней Саудовской Аравии, Йемену и Хадрамауту. Разнообразные народы, именующие себя арабами в наши дни, имеют к этим первым завоевателям очень небольшое отношение, если оно вообще есть. Однако свою культуру они унаследовали от той самой, начальной поры ислама, а потому, несмотря на неодинаковое этническое происхождение, они в какой-то мере разделяют с древними арабами их страстность и неуправляемость, включая и склонность к колебаниям между анархической свободой и диктатурой.

Одной из причин недовольства Омейядами было тяжелое налогообложение. Как уже объяснялось, эта система восходила к Пророку и первым двум халифам. Однако в своем стремлении собрать как можно больше денег Омейяды, вдобавок к обычной мусульманской системе, иногда вводили различные доисламские или персидские подати. Тот факт, что обращение покоренных народов в ислам сокращало доход казны, приводил к дальнейшим осложнениям.

Оценивая достоинства бану Омейя, нужно отдать им должное за их военные достижения. За девяносто лет владычества Омейядов Арабская империя увеличилась более чем вдвое. Еще удивительнее то, что после их падения империя не только прекратила расти, но и тотчас же начала уменьшаться и с тех пор всегда вела только оборонительные войны.

При жизни Мухаммада его дядя Аббас, по-видимому, играл достаточно сомнительную роль, содействуя врагам Пророка и одновременно осведомляя об их действиях его самого. Мы уже упоминали об Абдаллахе ибн Аббасе, сыне этого своеобразного предтечи «викария из Бре[92]» и друге Хусейна, попытавшемся отговорить последнего от его рокового путешествия в Кербелу. Али, сын Абдаллаха[93], слыл человеком любезным, благочестивым и ученым. Большую часть своей жизни он провел в Дамаске, где в течение многих лет был другом халифа Абд ал-Малика. Однако он впал в немилость, вступив в брак с женщиной, с которой ранее развелся этот халиф. Представляется, что Абд ал-Малика этот инцидент просто задел, но его сын Валид I по неизвестным нам причинам был глубоко разгневан. Унаследовав халифат, он приказал высечь Али ибн Абдаллаха ибн Аббаса и протащить по улицам Дамаска. Так, дав выход личной неприязни, Омейяды выказали неуважение к собственным родственникам из племени курайш.

Али пережил это унижение и умер только в 735 г. в правление Хишама, но он и его дети покинули двор и удалились в сельскую глушь. Мухаммад, сын Али, горько негодовал по поводу того, как обошлись с его отцом, и вынашивал явно несбыточную мечту свергнуть правящую династию. Живя в далеком селении, он не располагал общественной поддержкой, но зато задумал подпольную политическую кампанию. Пропаганда в интересах «семьи» велась через широко раскинувшуюся нелегальную сеть. Ее двусмысленный лозунг привел многих сторонников к ошибочному убеждению, что они действуют ради потомков Али[94], однако эмиссары Мухаммада не спешили развеять это заблуждение. Тем не менее в преддверии того момента, когда правду придется раскрыть, аббасидские миссионеры подготовили историю, согласно которой от Али ибн Аби Талиба имамат по наследству перешел к Мухаммаду ибн ал-Ханафийе, его сыну от другой жены, не Фатимы. Этот человек завещал его своему сыну Абу Хашиму, который, не имея собственного сына, впоследствии передал его Али ибн Абдаллаху ибн Аббасу (тому, которого высек Валид в Дамаске). Таким образом, от потомков Али имамат перешел к потомкам Аббаса[95].

Хотя, разумеется, Мухаммад ибн Али из рода Аббаса был стопроцентным арабом, самого большого успеха его эмиссары добились в Ираке и Персии, особенно в беспокойной провинции Хорасан. Жители этих областей не только были известны как прекрасные воины, но к тому же среди них имелось огромное число неарабов, обращенных в ислам, которых раздражало презрительное отношение арабской аристократии. В 743 г., в правление вечно пьяного Валида Распутника, Мухаммад ибн Али умер, завещав руководство движением своему сыну Ибрахиму, который впоследствии стал известен как имам Ибрахим.

Тем временем, как мы уже видели, в 745 г. Марван стал хозяином Дамаска и проявил себя как ярый сторонник кейситской партии. Из-за общеизвестной тенденциозности халифа во многих местах произошли стычки между кейситами и йеменитами. В Бахрейне и Омане племенная вражда успела начаться еще раньше. В Фарсе и Хузистане йемениты объявили о своем неповиновении Марвану. Видя, что вся страна охвачена волнением, хариджиты Ирака захватили Куфу, изгнав наместника. Другие хариджиты из Йемена вторглись в Хиджаз и фактически завладели Меккой и Мединой. Восстал даже Хомс, расположенный куда ближе к столице.

Старый солдат Марван всех врагов встретил лицом к лицу. Он стремительно подошел к Хомсу и взял его штурмом, прежде чем мятежники узнали о его приближении, и повесил пятьсот мертвых тел на городских стенах. Но пока он двигался к Хомсу, взбунтовался Дамаск. Не успели еще восставшие организоваться, как армия Марвана уже вновь была в столице, волнения окончились, а их зачинщика повесили. Полагая, что Сирия усмирена, халиф двинулся к Ракке, приказав своим силам сосредоточиться там для нового завоевания Ирака.

Некогда, при Айн ал-Джурре, Марван разбил дамасскую армию под командованием Сулеймана, сына халифа Хишама. Впоследствии тот принес присягу Марвану и теперь сопровождал его в этом походе на Ракку. Однако по прибытии туда он получил от Марвана разрешение вернуться обратно в Сирию. На обратном пути он встретился с десятитысячной армией, следовавшей на подкрепление Марвану. Хотя всего несколько дней назад Сулейман клялся в верности Марвану, он склонил эту армию к измене, провозгласил себя халифом и занял Киннасрин.

Отказавшись от вторжения в Ирак, Марван вернулся, но мятежники напали на Хомс и задержали халифа почти на год, который потребовался ему, чтобы взять этот город осадой. Тем временем Сулейман, сын Хишама, организовавший это восстание, видимо, покинул бунтовщиков в Хомсе и бежал в Ирак, где примкнул к хариджитам, фанатическим противникам любых правителей.

Эти иракские хариджиты, занявшие Куфу в июне 745 г., теперь завладели и Васитом. Затем они двинулись на север — пока Марван все еще осаждал Хомс — ив сентябре 746 г. захватили Мосул. Оттуда они выслали вперед колонны, чтобы осадить Ракку и Нисибин. Однако в этот момент Марвану, наконец, удалось взять Хомс, и, бросившись стремительным маршем на восток, он разбил хариджитов в крупной битве при Куфар Туфе, в тридцати милях от Нисибина.

Хариджиты, вместе с которыми был и Сулейман, сын халифа Хишама, отступили в Мосул, где окопались на западном берегу Тигра. Марван, преследуя их по пятам, не сумел взять их лагерь штурмом и был вынужден осадить его. Во время одной из вылазок хариджитов воины Марвана захватили в плен племянника Сулеймана ибн Хишама по имени Муавия. Мальчик умолял сохранить ему жизнь.

«Я взываю к твоему состраданию, о дядя», — плакал он.

«Между мной и вами не может быть никакого сострадания», — отвечал Марван.

Юношу вывели на нейтральную полосу между двумя армиями. Для начала ему отрубили руки, а после и голову. Каким бы безжалостным ни был этот поступок, отчаяние Марвана вполне понятно. В Хорасане, как мы скоро увидим, уже началось аббасидское восстание. Ирак и Хиджаз находились в руках хариджитов. На карту было поставлено само существование бану Омейя, но, как ни странно, против него выступали даже его собственные завистливые родичи из клана Омейядов. Не может быть сомнения, что в значительной степени именно эти гражданские войны между представителями бану Омейя повинны в крушении династии и в конечном счете распаде империи.

Пока Марван все еще осаждал главную хариджитскую армию в Мосуле, он направил в Ирак еще одно войско под командованием Йазида ибн Хубайры, который разгромил хариджитов при Айн ал-Тамре и в июне 747 г. вновь завладел Куфой.

Когда эта новость достигла Мосула, основные силы хариджитов тайно переправились через Тигр и, отступив через Хулван, исчезли в горах Фарса. Когда в результате весь Ирак был усмирен, Марван вернулся в свою штаб-квартиру в Харране. Пока развивались эти события, разразился мятеж в Иордании, который, однако, был подавлен в 746 г.

Когда повторное завоевание Ирака завершилось, Марван послал еще одну армию в Хиджаз, и в начале 748 г. она разбила хариджитов при Вади ал-Кура, к северу от Медины. Преследуя эту разбитую армию, халифские войска нанесли ей новое поражение вблизи Мекки и еще одно в Йемене. Теперь Сирия, Ирак, Хиджаз и Йемен вновь стали покорными, хотя и ценой ослабления северных границ. Византийцы уже совершали набеги на арабскую территорию. Но Марван был неутомим, сокрушая одного врага за другим.

В 744 г., как только Марван стал халифом, его нескрываемое пристрастие к кейситской партии стало причиной разразившейся в Хорасане гражданской войны между кейситами и йеменитами, как это уже не раз случалось в столь многих частях Аравии. Здесь главным сторонником северной или кейситской партии было племя бану Тамим, в то время как интересы йеменитов отстаивало племя Азд. Наместник провинции Наср ибн Сайяр был кейситом.

Напомним, что Хорасан стал основным полем деятельности тайных аббасидских миссионеров, которые покрыли провинцию сетью своих подпольных ячеек. Начало гражданской войны между арабами этой провинции и общее смятение в империи убедило сторонников Аббасидов в том, что время действовать настало. Поэтому они направили посланников к имаму Ибрахиму, который жил на территории современной Иордании. Они поведали ему о том хаосе, в который погрузился Хорасан, и попросили разрешения перейти к более наступательной политике. Ибрахим ответил на их предложения согласием и поручил Абу Муслиму возглавить движение. Мы впервые встретились с этим человеком, когда он обслуживал аббасидских заключенных в темнице Куфы. Его настоящее имя было Абд ар-Рахман ибн Мухаммад, и, по-видимому, это был перс, живший в Куфе. Несмотря на незнатность своего происхождения, этот человек, избранный для руководства аббасидским переворотом, оказался прирожденным лидером. Этого миниатюрного человека со смуглым лицом и красивыми чертами, обладавшего даром убеждения, никогда не видели смеющимся. Его безмятежность едва ли могли нарушить даже самые серьезные события, величайшие победы не вызывали в нем ни малейшего признака радости, и самые катастрофические перемены никогда не выводили его из равновесия.

Когда он впервые прибыл в Хорасан, его моложавый вид вызвал сомнения относительно его пригодности для такой роли, но его явные способности вскоре заставили критиков замолчать. Он душой и телом отдался организации движения. Каждая группа и каждая ячейка получила руководителя. Беспорядки и лишения нескончаемых гражданских войн подготовили согласие народа на любой режим, способный дать долгожданного избавителя, который установит царство мира и справедливости. Движение выступило с мессианской проповедью, абсолютно соответствовавшей чаяниям народа. Организация скрывалась под маской мусульманского благочестия, призывая хранить верность клану бану Хашим, семье Пророка, из которой должен выйти обещанный имам. Запятнавшие себя кровью Омейяды, которые с самого начала были самыми заклятыми врагами Посланника Божия, в итоге будут свергнуты, и, наконец, воцарится мир.

Но несмотря на этот благочестивый облик, Абу Муслим был готов стать буквально «всем для всех». Так, хотя большинство персидских горожан в то время уже исповедовало ислам, многие крестьяне все еще цеплялись за верования своей древней религии, вроде переселения душ и представления о творении как о борьбе между светом и тьмой. У таких людей Абу Муслим создавал впечатление, будто верит, что в их воззрениях много правды. Он проявил столько такта в отношении секты хуррамитов, что они впоследствии признали его как своего мессию. Некоторые обещания и недоразумения в будущем должны были вызвать яростную реакцию, но к этому моменту Аббасиды уже прочно стояли у власти.

Хотя большинство тайных сторонников этой партии были мусульманами неарабского происхождения, среди ее горячих приверженцев находились и многие арабы. Тот факт, что первоначально пропаганда говорила о семье Пророка без особого упоминания о потомках Аббаса, обеспечило симпатии многих шиитов, которые полагали, что действуют в интересах потомков Али.

В июне 747 г., пока Марван осаждал хариджитов в Мосуле, Абу Муслим в Хорасане получил письмо от имама Ибрахима с приказом перейти к открытому восстанию под лозунгом «За семью!». Кроме того, прибыло два боевых знамени, которые были тут же водружены на копья. Переворот начался.

В провинции Хорасан новые мятежники вооружились и собрались, разместившись в нескольких укрепленных лагерях. Когда Абу Муслим приказал всем верным явиться в черном, многие его сторонники, вступившие в тайную организацию, впервые таким образом обнаружили себя.

Асад ибн Абдаллах, нанесший поражение кагану в 737 г., умер на следующий год, и его преемником на посту наместника стал Наср ибн Сайяр, проведший тридцать лет на службе в Хорасане и прекрасно знавший страну. Под его мудрым руководством был вновь завоеван весь Мавераннахр, включая Шаш и Фергану. Отметим, что, если население Хорасана примкнуло к восстанию Абу Муслима, народы Мавераннахра оставались верны Насру[96]. Последний теперь в отчаянии писал Марвану, обрисовывая неуправляемое состояние провинции и растущую опасность, которую представляет собой Абу Муслим, и молил о подкреплении. Но Марван мог ответить только извинениями и советами. У него не было свободной армии. Когда Наср прочитал ответ халифа, ему оставалось только с горечью сказать своим приближенным: «Наш друг, кажется, практически уверен, что просто не в состоянии победить».

Тем временем в Хорасане продолжалась гражданская война между кейситами и йеменитами. В конце концов Абу Муслим в пику наместнику открыто заявил о своей поддержке йеменитов. Состоялось решающее сражение, йемениты одержали победу, но их вождь погиб. Наместнику пришлось покинуть Хорасан и отступить в Рей. Ничего более удачного для Абу Муслима нельзя было и придумать. Его союзники йемениты победили, но лишились предводителя. В марте 748 г. он сам поселился во дворце наместника в Мерве и стал правителем Хорасана. С той поры, когда потомок Аббаса Мухаммад ибн Али начал свою тайную пропагандистскую кампанию, прошло двадцать шесть лет.

Тем временем имам Ибрахим по-прежнему жил в уединении в деревне Хумейма вблизи Маана в современной Иордании. Лишь горстка руководителей восстания знала, что именно он должен стать ожидаемым «Махди» (мессией). Затем на короткое время удача, казалось, повернулась к Марвану, перехватившему тайное письмо Ибрахима, адресованное Абу Муслиму, в котором первый убеждал второго активно развивать восстание. Имам Ибрахим был арестован и брошен в тюрьму в Харране[97].

Не успел Абу Муслим обосноваться в мервском дворце, как потребовал от народа присяги на верность клану бану Хашим. Поскольку о бану Аббас особо не упоминалось, шииты охотно дали клятву. В свое время некий Кахтаба ибн Шабиб, араб из племени Тай, доставил от имама Ибрахима два боевых знамени, о которых уже говорилось. Теперь Абу Муслим поручил этому Кахтабе командовать собранной им армией. Одновременно он направил собственных наместников в различные районы Хорасана и Мавераннахра и продолжил взимать налоги и вербовать войска, как будто был законным правителем. Двое из его приближенных заслуживают упоминания. Один, Мухаммад ал-Ашаф, был потомком того самого Абд ар-Рахмана ал-Ашафа, вождя племени Азд, который некогда поднял восстание против Хадджаджа в Ираке. С тех пор семейство Ашаф, жившее в Персии, сжигала ненависть к роду бану Омейя. Арабское племя Азд, принадлежавшее к йеменитам, сыграло ведущую роль в перевороте. Другим был некий Халид ибн Бармак, уроженец Балха, о котором мы еще услышим.

В современную эпоху, когда принято считать, что человеческий род делится на несколько разных рас, мы склонны рассматривать исторические движения в свете национальности. Тем не менее невозможно, чтобы действующие лица аббасидской революции думали о себе в таком ключе. Это движение не было национальным восстанием персов против арабов. Большинство его участников мыслило, оперируя понятиями ислама, а не национальности. Обе стороны, пытаясь привлечь симпатии, заявляли о том, что руководствуются Кораном и Сунной Пророка. Если бы движущей силой выступал национализм, мы бы читали о призывах персам восстать против арабов. Но о таких лозунгах нет никаких упоминаний. Руководители переворота подогревали воодушевление своих войск рассказами о том, как бану Омейя противились Посланнику Божию и убили мученика Хусейна.

В Хорасане жило немало арабов. Семьдесят пять лет назад Зийяд Сын-своего-отца поселил в провинции 50 000 арабских семей. Теперь, в 748 г., в Хорасане насчитывалось 200 000 арабов, многие из которых частично смешались с персами.

С точки зрения общественного положения их, вероятно, можно сравнить с норманнской аристократией в Англии через сто двадцать пять лет после ее завоевания. Все еще говоря на французском языке и гордясь своим норманнским происхождением, они тем не менее уже отчасти ассимилировались и готовы были воевать против Франции рука об руку с англичанами.

Революционеры, будь то арабы, персы или смесь того и другого, естественно, состояли из недовольных. Многие из них были обращенными в ислам неарабами, которые, как мы уже знаем, так и не добились равенства с чистокровными арабами как в финансовом, так и в социальном отношении. Их поддерживали шииты, или сторонники потомков Али, первоначально объединявшие представителей центрально-аравийских племен в Куфе. Наконец, здесь были арабы из йеменитских групп, разочаровавшиеся во власти как раз теперь, просто потому что халиф Марван благоволил кейситам.

Завоевав Хорасан, Кахтаба в июне 748 г. прибыл в Нишапур. В августе 748 г. мятежники двинулись на Рей, а Наср ибн Сайяр отступил оттуда в Хамадан. Он обратился к Ибн Хубайре, наместнику Ирака, прося подкрепления, но не получил даже подтверждения того, что его послание получено. Изнуренный долгими годами войн и треволнений, он умер в Хамадане. Преемника ему назначено не было, и сторонники Омейядов в Персии остались без предводителя. Именно эта атмосфера безнадежности и стала основной причиной падения бану Омейя. Возможно, сам Марван был истощен собственными усилиями, ведь ему было за шестьдесят, и вся его жизнь прошла в войнах и лишениях.

В 749 г. недалеко от Исфахана между Кахтабой и силами Омейядов произошло сражение, в котором последние были наголову разбиты, а все их продовольствие и оружие захвачено мятежниками. Вполне возможно, что, по крайней мере, в Персии неуклонное распространение революции на протяжении двух лет подорвало боевой дух армии Омейядов. Если в прошлом они неизменно одерживали победу, теперь они всегда оказывались в положении побежденных.

В мае 749 г. Кахтаба захватил Нихавенд, где веком раньше древняя Персидская империя нашла свое Ватерлоо, столкнувшись с непобедимыми в то время арабами, и немедленно двинул свой авангард дальше, в Хулван, где обнаружил аванпосты куфской армии под командованием наместника Йазида ибн Хубайры. Вслед за этим Кахтаба молниеносным броском передвинулся севернее того места, где Ибн Хубайра удерживал брод у Джалулы и, переправившись через Тигр и Евфрат, устремился вдоль последней реки вниз, в направлении Куфы. Это произошло в августе 749 г. Обнаружив, что его обошли, ибн Хубайра поспешил на защиту Куфы. В беспорядочном столкновении, которое произошло на Евфрате в темноте, Кахтаба пал, но хорасанская армия под командованием его сына Хасана проложила себе путь вперед и заняла Куфу, а ибн Хубайра отошел в Васит. Однако к этому времени весь Южный Ирак был охвачен волнением, а хорасанская армия повсюду наступала на пятки.

Стоит напомнить, что по приказу Марвана имам Ибрахим был арестован и заточен в темницу замка Харрана. По-видимому, такая возможность была предусмотрена заранее, поскольку Ибрахим успел подготовить документ, в котором завещал имамат своему брату Абдаллаху. С того дня, как мы видели этого Абдаллаха новорожденным ребенком на руках отца, показывавшего его эмиссарам из Хорасана, уже прошли годы.

Как только Ибрахим был уведен в тюрьму, Абдаллах со всем семейством покинул свой дом в селении Хумейма. Они отправились через пустыню в Куфу, где их встретил и укрыл какой-то сторонник, в результате чего о них не было известно ни властям, ни жителям Куфы. Когда мятежная армия вошла в город, шииты попытались выдвинуть кандидата на халифат из рода Али. Однако хорасанская армия отказалась. Затем появился новый аббасидский имам и торжественно подъехал к большой городской мечети. Здесь он, возглавив собравшихся, совершил полуденную молитву и произнес проповедь, обличая грехи Омейядов. Затем он объявил о пришествии силы из рода Пророка, которая отныне будет распространять царство религии и справедливости во всей земле. Окончив свою речь, обессиленный Абдаллах сел, но тут заговорил его дядя Дауд ибн Али. Заявив, что семья Аббаса будет руководствоваться исключительно религией, он добавил: «Отныне и впредь мы, семья Пророка, будем править до тех пор, пока не передадим своих обязанностей Иисусу Сыну Марии в Последний день при Его втором пришествии»[98].

Ситуация была несколько рискованной, поскольку присутствующие в большинстве своем были шиитами, то есть приверженцами потомков Али, а не Аббаса. Лозунги «Бану Хашим» и «Семья Пророка», использовавшиеся революцией, намеренно затуманивали суть дела. Однако в этом поколении Аббасиды были мудрее потомков Али. Они не стали беспомощно взывать к жителям Куфы, прося о поддержке, как поступил Хусейн. Напротив, они не обнаруживали своего участия в революции до тех пор, пока хорасанская армия не захватила Куфу. Оказавшись перед fait accompli[99], жители Куфы с воодушевлением приветствовали своего нового халифа, который хотя и не был потомком Али, но, по крайней мере, разбил и изгнал бану Омейя и ненавистных сирийцев. Остаток дня с полудня и до темноты густые толпы жителей Куфы, сменяя друг друга, клялись на верность новому имаму. Это было 28 октября 749 г.

Тем временем Абу Муслим выслал из Хорасана другую армию. Когда Кахтаба повернул на юг, чтобы взять Куфу, это войско под командованием Абд ал-Малика ибн Йазида ал-Азди двинулось на Мосул. (О том, что этот переворот не был национальным восстанием персов против арабов, говорит тот факт, что оба командира аббасидских армий — Ках-таба ибн Шабиб из племени Тай и Абд ал-Малик ибн Йазид, представитель Азда — были арабами.)

Трудно понять, почему халиф Марван, проявивший столь замечательную энергию вскоре после прихода к власти, вплоть до этого момента оставался без движения в Харране. Однако теперь он пробудился и выступил со своей армией навстречу Абд ал-Малику ал-Азди. Когда до Куфы дошла весть о приближении халифа, все имеющиеся войска направили на подкрепление северной армии восставших, а командование было поручено Абдаллаху ибн Али ибн Абдаллаху ибн Аббасу, дяде нового имама и младшему брату покойного Мухаммада ибн Али, ставшего инициатором движения. Если бы Марван начал движение до того, как повстанцы заняли Куфу, он мог бы разбить северную армию, пока она была одна. Но, дождавшись окончания военных действий в Южном Ираке, он позволил большей части армии Хасана ибн Кахтабы присоединиться к противостоявшей ему северной армии.

Марван достиг Мосула первым, в то время как Абдаллах ибн Али выстроил свои войска на реке Заб, притоке Тигра, примерно в восьмидесяти милях ниже Мосула. Двадцать пятого января 750 г. халиф выступил навстречу врагу. Рассказы об этом сражении противоречивы и ненадежны. Невероятный успех, которого уже успела добиться революция, подорвал боевой дух омейядских солдат, а некоторые из них, возможно, и сами были наполовину убеждены в том, что править должна семья Пророка и такова Божья воля. Многие подразделения омейядской армии отказывались идти в атаку и не подчинялись приказам Марвана в самые драматические моменты битвы. Другие рассказы заставляют предполагать, что сражаться отказались йемениты, находившиеся в армии халифа. Масуди упоминает о сообщении, согласно которому жалованье воинам задерживалось, по всей видимости, по причине общего хаоса в управлении. Тем не менее, если бы дело Омейядов находилось на подъеме, эти элементы не посмели бы противиться командованию. Таким образом, их нежелание сражаться, если таковое имело место, вероятно, также объяснялось впечатлением, что революция побеждает.

Каковы бы ни были истинные события на поле этой битвы, армия Омейядов понесла сокрушительное поражение. Марван переправился через Заб, чтобы ударить по врагу, а в результате, когда сирийская армия обратилась в бегство, многие воины утонули, пытаясь спастись вплавь через реку. Печально, что нет возможности проследить ход событий битвы при Забе, поскольку это было одно из решающих сражений мировой истории. На самом деле победа Аббасидов объяснялась скорее их пропагандой, чем военным искусством. Боевой дух омейядской армии был подорван еще до начала боя.

Битва при Забе не только целиком изменила облик Арабской империи, но, помимо того, глубоко повлияла и на будущее Европы. В отличие от Омейядов, Аббасиды пренебрегали Средиземноморьем и посвятили свое внимание Персии и Востоку. В результате угроза арабского завоевания, которая в течение века нависала над Европой, растаяла.

* * *

Один молодой человек уцелел при почти полном истреблении семейства бану Омейя. Его имя было Абд ар-Рахман ибн Муавия, и он доводился внуком халифу Хишаму. Надо вспомнить, что Абдаллах ибн Али выпустил воззвание, предлагая амнистию членам бану Омейя и приглашая их в Дамаск на пир. Примерно восемьдесят Омейядов приняли приглашение и были безжалостно убиты в пиршественном зале. У Абд ар-Рахмана и его брата Яхьи предложенное помилование вызвало подозрения, и они не явились во дворец. Однако их отсутствие не осталось незамеченным, и на их поимку и убийство были немедленно отправлены воины. Яхью схватили и предали смерти, но когда воины пришли за Абд ар-Рахманом, тот по счастливой случайности оказался на охоте. Предупрежденный верным слугой, он сумел укрыться в своем сельском доме на берегу Евфрата. Но через несколько дней и здесь показались приближающиеся черные знамена, и у принца хватило времени только на то, чтобы убежать пешком вместе с младшим братом и залечь в зарослях кустарника на берегу реки. Однако один из рабов указал убийцам место, где скрывались беглецы. Вскоре туда во весь опор примчался конный отряд и окружил лесок. Два принца бросились в Евфрат, но младший из них скоро устал. Солдаты позвали его вернуться, обещая не причинять ему вреда, и юноша повернул к берегу. Не успел он с трудом выбраться из воды, как тотчас же ему отрубили голову. Обессиленный Абд ар-Рахман, совсем один, остался на противоположном берегу.

Путешествуя без спутников, он неузнанным добрался до Палестины, и здесь к нему присоединились двое преданных слуг, Бедр и Салим, которые принесли с собой деньги и драгоценности, спрятав их в одежде. Достигнув Египта, трое скитальцев после череды чудесных спасений оказались в Барке, где прятались в течение некоторого времени. Правителем Ифрикии в то время был некий Абд ар-Рахман ибн Хабиб, который захватил власть, воспользовавшись всеобщим смятением, вызванным аббасидской революцией. Приходясь праправнуком знаменитому Окбе ибн Нафи, основателю Кайравана, он надеялся под шумок создать в Ифрикии собственное независимое государство. Разоблачив двух других беглецов из семьи Омейядов, сыновей беспутного халифа Валида II, ибн Хабиб поймал и казнил их. Зная о судьбе своих родичей, Абд ар-Рахман ибн Муавия и его верный слуга Бедр (поскольку Салим вернулся в Сирию) бежали в Атласские горы к берберам. В конце концов, после пяти лет скитаний без гроша за душой, двое гонимых беглецов добрались до Сеуты вблизи Гибралтарского пролива и задумали переправиться в Испанию, где оставалось немало вождей и вольноотпущенников клана бану Омейя. Мы уже знаем, что в арабском обществе на вольноотпущенниках лежало моральное обязательство из поколения в поколение служить потомкам человека, который даровал свободу последнему рабу в их роде.

Исходя из этого, Бедр перебрался в Испанию, чтобы проверить, готовы ли обосновавшиеся там омейядские вольноотпущенники поддержать беглого принца. Вольноотпущенники, как и повелевал их священный долг, немедленно объявили, что готовы пожертвовать жизнью за своих господ. Тогдашний наместник Испании принадлежал к кейситской партии, поэтому двое предводителей вольноотпущенников попытались обратиться к этой группировке, но не имели успеха. Однако йемениты, оказавшиеся не у дел, с радостью предложили свое содействие. После нескольких месяцев отсутствия Бедр поспешил назад в Африку, где его встретил встревоженный хозяин. Было решено немедленно сесть на судно, отправляющееся в Испанию, и в сентябре 755 г. Абд ар-Рахман высадился в Ал-Мунекаре, примерно в сорока пяти милях к востоку от Малаги.

Наместником Андалуса[104] был Юсуф ал-Фихри, также претендовавший на происхождение от Окбы ибн Нафи, первого завоевателя Ифрикии. Когда на юге высадился Абд ар-Рахман ибн Муавия, Юсуф вел военные действия в области Сарагосы, но, услышав о прибытии принца, вернулся в свою столицу Кордову. Ему недоставало решительности, и, вместо того чтобы без промедления напасть на своего врага и горстку его сторонников, он направил к нему эмиссаров для переговоров, предложив Абд ар-Рахману руку своей дочери и земельные владения, если он не станет претендовать на пост правителя страны. Переговоры провалились, и посланники вернулись в Кордову, но, поскольку началась зима, наместник отложил начало военной акции до улучшения погоды.

Весной Абд ар-Рахман начал действовать первым. Ему благоприятствовало то, что в южной части Андалуса жило множество арабов из Сирии, включая отряды из Дамаска, Хомса и Иордании. Немалое их число присоединилось к нему, как и большинство йеменитов, и в середине марта он занял Севилью, где привел к присяге многих своих сторонников. Однако к тому времени наместник Юсуф уже шел на Севилью, двигаясь по северному берегу Гвадалквивира, арабской Вади ал-Кабир, что значит «Великая река».

В пятницу 14 мая 756 г. две армии встали лицом к лицу на берегу реки у Мусары. Сражение продолжалось недолго. Сторонники омейядского принца быстро прорвали линию противника, наместник бросился спасаться бегством, а Абд ар-Рахман с триумфом вошел в Кордову, возглавил молитву в большой мечети и прочитал собравшимся проповедь. Однако тем временем йемениты, которые сражались скорее по старой вражде с кейситами, чем ради омейядского принца, вышли из повиновения и начали грабить город, включая дворец наместника Юсуфа, из-за чего жены, дочери и служанки последнего оказались в большой опасности. Юный Абд ар-Рахман, которому было всего двадцать шесть, прибыл как раз вовремя, чтобы спасти дам, с которыми обращался с таким рыцарственным уважением, что в благодарность они подарили ему молодую рабыню, впоследствии ставшую матерью Хишама, второго омейядского эмира Андалуса.

Теперь мужество покинуло наместника Юсуфа, и он пошел на переговоры. Он признал принца правителем Андалуса при условии всеобщей амнистии, и очень скоро, в июле 756 г., был заключен мир. Но Юсуф все еще не вполне примирился с утратой власти и, незаметно ускользнув из Кордовы, собрал в Мериде новую армию, с которой двинулся на Севилью. Гарнизон вышел из города ему навстречу, и два войска выстроились в боевом порядке.

Согласно древнему арабскому обычаю, сражение началось с единоборства. Вперед выступил огромный бербер, вольноотпущенник Юсуфа, и бросил вызов любому воину из армии Омейядов.

Когда добровольцев, готовых его принять, не оказалось, Абд ал-Малик, омейядский полководец, приказал своему сыну выйти вперед и избавить их от позора. Но когда тот сделал шаг из рядов, его остановил абиссинский вольноотпущенник Абд ал-Малика и со всей почтительностью настоял на том, чтобы самому занять его место. Поединок на глазах у обеих армий длился долго, но земля была мокра от дождя, и, в конце концов, бербер поскользнулся. Абиссинец в мгновение ока бросился на него и убил, в то время как омейядская армия подняла громкий крик «Аллаху Акбар». Этот случай интересен как иллюстрация преданности вольноотпущенников и их радения за честь господской семьи. Затем начался бой, и снова Омейяды победили, а наместник Юсуф был убит во время погони.

Однако Андалус по-прежнему раздирали восстания и гражданские войны. В 763 г., во время бунта фихритов (племени, к которому принадлежал бывший наместник Юсуф), к последним присоединился Ала ибн Мугис. Его прислал халиф Мансур, чтобы овладеть Испанией для Аббасидов, и с ним было черное знамя, врученное ему Повелителем правоверных. Под начало ибн Мугиса встали фихритские мятежники и многие другие арабские племена. Скоро положение Абд ар-Рахмана стало отчаянным, и в течение двух месяцев его держали взаперти в Кармоне, небольшом городе недалеко от Севильи, преобладающие силы аббасидского наместника.

Абд ар-Рахман решил, что у него есть лишь два выхода: победа или смерть. Собрав семьсот лучших воинов, он приказал разжечь костер у севильских ворот. Ворота были распахнуты, и, выходя, каждый воин бросал в огонь ножны своего меча. Затем, стремительно бросившись в атаку, маленький отряд во главе с молодым принцем полностью разгромил осаждающих, перебив всех их вождей. Головы аббасидского ставленника Алы ибн Мугиса и его главных сторонников были отрезаны, обработаны камфарой с солью и завернуты в черное знамя халифа и грамоту с назначением Алы на пост наместника Андалуса. К уху каждой головы был прикреплен ярлык, на котором значилось имя и титул ее бывшего владельца. Эта жуткая посылка, упакованная в мешок, была отправлена с гонцом, которому было уплачено хорошее вознаграждение, и, наконец, достигла халифа Мансура, который, получив ее, якобы возблагодарил Бога за то, что столь беспощадный враг, как Абд ар-Рахман из клана Омейядов, находится так далеко по ту сторону моря. Таким образом, всего через тринадцать лет после захвата власти Аббасидами империя уже начала рушиться.

* * *

В 762 г. произошло еще одно из бесполезных, но трагических восстаний потомков Али ибн Аби Талиба. Напомним, что пропаганда Абу Муслима использовала лозунг «Семьи», который многие шииты относили к семейству Али. Поэтому, когда революция завершилась приходом к халифату семьи Аббаса, приверженцы Али посчитали себя обманутыми. В это время в Медине жили два молодых человека, Мухаммад и Ибрахим, сыновья Абдаллаха ибн Хасана ибн Хасана ибн Али ибн Аби Талиба, которые, судя по слухам, достаточно резко высказывались на этот счет[105].

Как нам уже известно, в 754 г. Мансур отправился в паломничество в Мекку и еще не успел его завершить, когда узнал о смерти Саффаха и своем собственном возвышении. Когда он был в Мекке, совершая свое паломничество, он обратил внимание, что ни Мухаммад, ни Ибрахим не пришли к нему, чтобы засвидетельствовать свое уважение.

В 761 г. халиф Мансур снова совершил паломничество и, будучи в Хиджазе, потребовал присутствия Мухаммада и Ибрахима, которым обещал неприкосновенность. Однако Мухаммад в своем ответе с горечью спросил, означает ли обещанная ему неприкосновенность то же самое, что было предложено ибн Хубайру, дяде халифа Абдаллаху ибн Али и Абу Муслиму. Когда двое этих юношей не сдались, арестовали их отца и еще двенадцать мужчин, происходивших от Хасана, сына Али ибн Аби Талиба. Некоторые из них получили до ста ударов плетьми, их имущество было конфисковано, а сами они оказались в темнице Куфы. Абдаллах ибн Хасан, отец двоих молодых людей, был высечен в присутствии халифа Мансура, которому сказал с вызовом: «При Бадре мы поступали с вашими пленниками по-другому»[106]. Видя беспощадность халифа по отношению к их роду, молодые люди укрылись в горах Хиджаза. Многие потомки Хасана погибли в тюрьме.

Мухаммад в своей пропаганде подчеркивал, что происходит от Фатимы, дочери Пророка, в то время как матерью Мансура была берберская наложница. Мансур парировал тем, что сами шииты признают наследование имамата от отца к сыну. Значит, наследование по женской линии в счет не идет. В итоге в конце сентября 752 г. Мухаммад поднял знамя восстания в Хиджазе, быстро захватив Медину и Мекку. Ибрахим отправился в Басру, чтобы поднять восстание и там. Сторонники бану Али одевались в белое.

Получив известие об этом бунте, Мансур, по слухам, обратился за советом к старому полководцу, отличившемуся в войнах Марвана, спрашивая, какую военную акцию ему предпринять. Узнав о том, что центром восстания была Медина, старик ответил: «Хвала Богу! В этом месте нет ни пищи, ни оружия, ни людей. Пошли одного из своих вольноотпущенников в Вади ал-Кура и перережь их сообщение с Дамаском, и тогда мятеж выдохнется».

Эта краткая характеристика ситуации, данная в VIII в., представляет для нас особый интерес, поскольку во время Первой мировой войны турки сосредоточили в Медине значительные силы. Амир Фейсал и Т. Э. Лоуренс действовали в районе севернее Вади ал-Куры и свели на нет боевые операции турок, перерезав их сообщение с Дамаском. Вот как мало изменилась стратегия за истекшие двенадцать веков.

Однако халиф Мансур не был согласен морить восставших голодом, пока они не сдадутся. Он послал из Куфы через Аравийскую пустыню своего племянника Ису ибн Мусу ибн Мухаммада[107] с большой армией. Значительная часть этого войска состояла из хорасанцев.

Мухаммад ибн Абдаллах ибн Хасан, провозглашенный халифом в Медине, вскоре столкнулся с трудностями. Один из его сторонников убеждал его отправиться в поход на Египет, который он, возможно, сумеет покорить и тем самым обеспечить себя ресурсами, необходимыми для ведения войны. Но он заявил, что, как потомок Пророка, он будет защищать город Пророка от врагов Бога. Почти за полтора века до этого сам Мухаммад оборонял Медину от нападения неверных и с этой целью выкопал ров. Этот ров Пророка был восстановлен — видимо, по соображениям религиозного порядка, потому что против регулярной армии Аббасидов подобная мера не имела смысла.

В конце декабря 762 г. Иса ибн Муса со своей армией показался в окрестностях Медины и призвал мятежников сдаться. Обе стороны предложили друг другу признать Божью книгу и Предание, что представляло собой почти рутинную формальность, поскольку, разумеется, и те и другие заявили, что и так уже сделали это. Затем аббасидская армия заняла боевые позиции по периметру города, и последовала часовая бомбардировка камнями из баллист и обстрел из луков. Когда противоборствующие армии сошлись ближе, вперед выехали лучшие бойцы, вызывая вражеских воинов на единоборство. Из аббасидских рядов появился рыцарь, закованный в доспехи, а из войск Медины навстречу ему вышел пехотинец и предложил латнику спешиться, поскольку у его противника не было коня. Вызов был принят, воин в доспехах слез с лошади, отослал ее назад и в пешем бою был убит своим соперником.

Когда поединки закончились, Хумейд ибн Кахтаба, сын военачальника, приведшего армию Абу Муслима из Хорасана в Куфу, получил приказ возглавить атаку. Когда его воины достигли рва, то перебросили через него двери, сорванные с соседних домов, чтобы кавалерия смогла через него перебраться. После этого две армии столкнулись в отчаянной рукопашной, которая продолжалась с утра почти до самого вечера.

Мухаммад с удивительным великодушием освободил от обязательств перед собой всех тех, кто принес ему присягу, и сказал, что они могут бежать, если хотят. Многие жители Медины, собрав своих женщин и детей, укрылись в окрестных горах из страха перед бомбардировками и разграблением города. По свидетельству очевидца, вся аббасидская армия была одета в черное, и когда ее огромная масса двигалась к городу, казалось, что это покрытые лавой склоны вулканических гор Хиджаза ползут через равнину.

Ко второй половине дня стало ясно, что сопротивление продлится недолго. Мухаммад — удивительно современный штрих — сжег свою тайную переписку и поименный список своих приверженцев. Племя Джухейна одним из первых поддержало Пророка Мухаммада и теперь примкнуло к его потомку. Триста человек из этого племени приготовились к последнему бою. Мухаммад разрешил им бежать, но они отказались. Когда они скакали на врага, черное знамя Аббасидов уже развевалось над мечетью Пророка у них за спиной. Другой неприятельский отряд обошел их с фланга и ворвался в город. Триста героев спешились, каждый из них стреножил свою лошадь, чтобы бегство стало для него невозможным, и отбросил ножны. Три раза они штурмовали черные ряды своими тающими силами, и трижды были отброшены. Мухаммад получил удар мечом по голове. Он пал на колени с горестным криком: «Увы, я сын твоего Пророка, раненый, гонимый, отверженный». Затем какой-то воин пронзил его насквозь. Хумейд ибн Кахтаба поспешил отрезать ему голову, которая была отослана Исе, а от него, со специальным гонцом, к халифу Мансуру. Мы не слишком много знаем о Мухаммаде ибн Абдаллахе ибн Хасане, прозванном Чистая Душа, но, по-видимому, его религиозность была подлинной. Его брату Идрису[108] ибн Абдаллаху удалось бежать в Африку, и мы о нем еще услышим.

По приказу халифа Иса ибн Муса объявил амнистию и предотвратил грабеж. Своей суровостью по отношению к городу Пророка Омейяды вызвали когда-то слишком большую ненависть, чтобы Аббасидам захотелось последовать их примеру. Конфисковано было только имущество потомков Хасана сына Али. Случилось это в декабре 762 г., восстание продлилось чуть менее трех месяцев и продемонстрировало весь обычный героизм и неумелость бану Али.

Тем временем Ибрахим, брат Мухаммада, поднял параллельное восстание в Басре. Вместо того чтобы пересечь пустыню, он, видимо, следовал через Дамаск, Мосул и вниз по Тигру. Из-за продолжительности своего путешествия Ибрахим достиг Басры только в декабре 762 г., когда аббасидская армия уже была в Медине. Как только в Басре поднялось знамя восстания, халиф Мансур приказал Исе ибн Мусе спешно вернуться в Куфу.

Ибрахим захватил Ахваз и даже персидскую провинцию Фарс и двинулся на Куфу со значительной армией. Иса ибн Муса прибыл как раз вовремя, когда мятежная армия Ибрахима была всего в нескольких милях от Куфы, а халиф Мансур как раз заканчивал подготовку к побегу в Рей в Северной Персии. В битве у стен Куфы первая атака Ибрахима отбросила назад армию Аббасидов, и показалось, что впервые победа почти в руках у потоков Али. Затем откуда-то некий воин пустил стрелу наугад. Эта случайная стрела поразила Ибрахима в горло, и он упал вперед, обняв руками шею своего коня. Его приверженцы быстро спешились и положили его на землю, но через несколько минут он скончался. Его войско пришло в смятение, и Аббасиды пошли в контратаку. На следующее утро в Куфе халиф Мансур принимал своих гостей на аудиенции, держа в руках отрезанную голову Ибрахима, праправнука Посланника Божия.

* * *

Когда Мухаммад и Ибрахим подняли свои восстания против Мансура, первый отправил одного из своих сыновей в Синд, наместник которого Омар ибн Хафс, как считалось, благоволил делу потомков Али. Омар, который славился как воин, радушно встретил гостя и назначил день, когда он готов появиться на публике вместе с приближенными одетым в белое и отречься от своей лояльности семье Аббаса. Однако за день до того, как должен был состояться этот переворот, пришло известие о поражении мятежников и смерти Мухаммада. Белые одеяния и знамена спрятали подальше, а сын Мухаммада нашел убежище в Индии у местного раджи.

Новость о готовящемся перевороте в Синде достигла Мансура, который направил наместнику послание, полное гневных упреков. Омар ибн Хафс собрал вокруг себя родственников и зачитал им письмо халифа, предложив им высказать свое мнение о том, как теперь следует поступить. Один молодой член семьи вызвался пожертвовать жизнью. Он предложил, чтобы наместник арестовал его и посадил в тюрьму, а затем написал халифу, возлагая на него всю вину за заговор. «Если он убьет меня, — сказал юноша, — я, по крайней мере, буду знать, что умер, чтобы спасти всех вас» — замечательный пример преданности семье. После некоторых колебаний предложение было принято и донесение отослано. Халиф ответил приказом доставить к нему пленника в цепях. Едва он прибыл, как Мансур распорядился о его немедленной казни.

Но Мансура по-прежнему тревожили сомнения по поводу верности наместника Синда, и он как раз перебирал в уме подходящих кандидатов, которыми можно было бы его заменить, когда некий Хишам ибн Амр из племени Таглиб попросил аудиенции. Когда его приняли, он начал так: «В последнее время я дома обращаю внимание на свою сестру, и, видя ее красоту, ум и благочестие, я подумал, что она могла бы стать подходящей женой для Повелителя правоверных». Халиф отпустил посетителя, пообещав позже уведомить его о своем решении, а потом, повернувшись к одному из своих приближенных, заметил: «Я бы женился на этой девушке, если бы не стихотворение поэта Джарира[109]:

„В шурины Таглиба не бери, на сестру его с любовью не смотри. Даже если негр женин брат, Благородней он Таглиба во сто крат“.

Боюсь, если я женюсь на этой девушке, она может родить мне сына, и народ покроет его позором, декламируя эти строки. Но пойди за Хишамом и скажи ему, что я благодарен за его заботу. Мне сейчас не нужна еще одна жена, но можешь сообщить ему, что в награду за его доброту я назначил его наместником Синда».

Эта история интересна не только как свидетельство о том, как Аббасиды выбирали наместников, но еще и как иллюстрация того безмерного страха быть опозоренным поэтическими колкостями, который всегда владел арабами. Даже сам Пророк был чувствителен к этим уколам. Арабское племя Таглиб было одним из старейших и самых благородных, и ядовитые слова поэта были абсолютно беспочвенны. Однако Хишама Таглиби послали наместником в Синд. Омар ибн Хафс был прямо из Синда переведен наместником в Ифрикию, и в следующей главе мы снова услышим о нем.

* * *

Самым известным деянием Мансура, которое к тому же повлияло на всю дальнейшую историю Арабской империи, стало основание Багдада. С момента захвата власти Аббасиды тринадцать лет обходились без столицы. Дамаск, так долго хранивший верность Омейядам, был бы слишком ненадежным. Аббасидов привела к власти армия из Хорасана. Как мы уже видели, Мансур намеревался отступить в Северную Персию в случае, если бы понес поражение от Ибрахима из рода Али. Он чувствовал себя в безопасности только тогда, когда его персидские сторонники были рядом, однако при империи, простирающейся на западе до Атлантического океана, столица, расположенная за горами Персии, оказалась бы слишком удаленной от центра его владений. По этим соображениям решением стала плодородная долина Тигра и Евфрата, и ас-Саффах, как нам уже известно, начал свое правление в замке у Куфы, а затем перебрался в Анбар. Однако жители Куфы были слишком ненадежными, чтобы стать приятными соседями, а вдобавок среди них было много шиитов.

Мансур провел много времени в самостоятельных поисках идеального места для новой столицы, доходя на севере до Мосула, и в конце концов выбрал участок на западном берегу Тигра, где город Багдад стоит и поныне. В этом месте Евфрат и Тигр разделяет менее двадцати миль. В VIII в. именно здесь в Тигр впадал судоходный канал Иса, вытекавший из Евфрата. Таким образом, товары из Сирии могли доставляться в Багдад водным путем, вниз по Евфрату из Алеппо и Ракки, поскольку в то время суда, по-видимому, могли проходить по этой реке без труда[110]. Точно так же торговые поставки из Индии и стран Персидского залива могли идти на кораблях вверх по Тигру, в то время как суда с зерном и продовольствием из Джазиры могли отправляться вниз по Тигру из Мосула. На востоке, как раз напротив новой столицы, на равнину спускалась из Хульвана главная дорога из Персии. Таким образом, Мансур был прав, восхваляя центральное положение Багдада и поздравляя себя с той проницательностью, которая позволила ему первым заметить это.

Но, находясь посередине между Сирией и Персией, Багдад был далек от центрального положения между Испанией, Марокко и Персией. Как мы уже объясняли, граница между Востоком и Западом в VIII в. (а в какой-то степени и сегодня) проходила не по побережью Средиземного моря, а пролегала от верховий Евфрата до Кавказа, по линии древней границы между Римом и Персией. Дамаск был римским и сирийским городом и смотрел в сторону Средиземноморья. Багдад, находившийся всего в двадцати милях от Мадаина, древней столицы Персии, был восточным городом. Таким образом, смена столицы поставила Арабскую империю под растущее влияние Востока. Более того, ее следствием сразу же стала потеря Испании, затем Магриба (современный Марокко), а впоследствии всей Северной Африки.

* * *

В мае 763 г., сразу же после поражения восстания Ибрахима, Мансур переселился в Багдад и посвятил всю свою энергию строительству новой столицы. Выбранная местность была возделана вдоль и поперек и вся покрыта селениями и христианскими монастырями, один из которых, на берегу Тигра, халиф сделал своей резиденцией.

Мансур разбил свой город по необычному плану. Город был совершенно круглым, его охватывало двойное кольцо стен с четырьмя воротами, которые назывались соответственно Хорасанскими, Басрийскими, Куфскими и Сирийскими. И середине внутреннего круга был построен дворец халифа, и результате чего последний становился символическим сердцем и центром империи и народа. Сама эта идея roi soleil[111] вокруг которого вращается вся Вселенная, свидетельствовала об огромной перемене, произошедшей за сто тридцать один год, истекший со дня смерти Пророка. Первые преемники Мухаммада избирались жителями Медины из своего числа как самые достойные и способные. Говоря современным языком, они были «главными управляющими» мусульманской общины, которых члены общины избирали с тем условием, чтобы впоследствии контролировать их действия. Ежедневно общаясь с людьми в мечетях и на улицах, советуясь с наиболее влиятельными горожанами перед принятием жизненно важных решений, они всегда были непритязательными и доступными, одевались бедно и обходились без церемоний — словом, были твердыми, но доброжелательными патриархами своего народа. За полтора века великодушная демократия первых халифов превратилась в пышную монархию Аббасидов, напоминавшую скорее величественную деспотию персидского Царя Царей, чем скромное предводительство арабского Пророка и его сподвижников.

Мансур со страстью отдался наблюдению за строительными работами и даже сам пересчитывал кирпичи и блоки известняка, проверяя счета и контролируя цены и заработки рабочих. Сначала он рассматривал мысль о том, чтобы разобрать большой дворец Хосрова в Мадаине и перевезти материалы в свой новый город, и обратился за советом по этому вопросу к Халиду ибн Бармаку. Этот субъект, как мы помним, был уроженцем Балха и командовал отрядом революционной армии Абу Муслима. Теперь он стал казначеем Мансура. Когда его спросили, что он думает о разборке дворца Хосрова, он выступил против этого, тогда халиф обвинил его в том, что, будучи персом, он желает увековечить славу Великих Царей, и приказал начать снос. Однако после тщательного подсчета расходов обнаружилось, что обжиг новых кирпичей на месте обойдется дешевле, чем слом старых дворцов и доставка материалов из Мадаина. В результате руины пиршественной залы Хосрова стоят и сегодня, свидетельствуя о древней славе Сасанидов.

Круглое пространство за внутренними стенами нового города предназначалось исключительно для Золотого дворца Мансура, примыкающей к нему мечети, зданий различных административных учреждений и гвардейских казарм. Ездить верхом по внутреннему городу дозволялось одному халифу; всем прочим предписывалось слезть с коня у ворот внутренних стен и приближаться к дворцу пешком. Первоначально пространство между внутренними и внешними стенами отводилось под городские базары и лавки; но из опасения, что туда смогут проникнуть шпионы, или же халифскому «святая святых» будут угрожать народные бунты, купцы, лавки и горожане были вовсе удалены из крепости, а пояс между двумя кольцами стен был отдан военачальникам и должностным лицам под жилые дома. Мансур назвал свою новую столицу Мединат ас-салам, «Город мира», но в быту по-прежнему употреблялось старое название Багдад, очевидно, персидского происхождения, сохранившееся до наших дней.

Мансур страстно увлекся строительством и тратил на него огромные суммы. Тем не менее он был известен своей скупостью. Горе тому инженеру или строителю, в чьих книгах обнаруживалась малейшая финансовая неточность. Его тут же бросали в тюрьму, откуда он мог выйти, только заплатив все до последней полушки. И действительно, непочтительные подданные величали халифа Абу-л-Даваник, Ломаный Грош, хотя при необходимости он готов был тратить деньги без ограничений.

Однажды, говоря проповедь во время паломничества в Мекку, он попытался очистить себя от обвинений в скаредности. «Я казначей Бога, — сказал он. — Он поставил меня над своими доходами, которые я делю в соответствии с его благой волей. Поистине, Господь сделал меня замком его сокровищницы. Когда он желает, Он отпирает меня». Однако народ едко заметил, что Повелитель правоверных пытается переложить на Аллаха ответственность за свое скряжничество. Несомненно, эта проповедь проливает яркий свет на различие между Аббасидами и Омейядами. Мансур называет себя представителем и доверенным лицом Бога. Ни непосредственные преемники Пророка, ни Омейяды никогда не претендовали на что-либо большее, нежели роль устроителей мирских дел мусульманской общины.

Рассказывают, что Мансур заключил личное соглашение с дворцовым поваром, согласно которому последнему позволялось забирать головы, внутренности и шкуры животных, забитых в пищу, при условии что он будет бесплатно снабжать дворец дровами для нужд кухни.

В другой раз, путешествуя, Мансур услышал пение своего старого слуги, который погонял его верблюда. Халифу так понравилась эта песня, что он дал старику полдирхема — что, должно быть, примерно равнялось шестипенсовой монете.

«Когда я был молод, я погонял верблюда для халифа Хишама, — бестактно заметил старый погонщик, — и он дал мне десять тысяч дирхемов».

«Он не имел права давать тебе деньги из государственной казны», — гневно ответил Мансур. После этого он подозвал писца и отдал распоряжение, чтобы старый погонщик вернул в казну десять тысяч дирхемов, после чего его заставили ухаживать за халифскими верблюдами без всякого жалованья. Разговаривая с правителем, неделикатно распространяться о достоинствах его предшественника.

Когда мы в последний раз говорили об Ифрикии, мы оставили Ханзалу ибн Сафвана на посту наместника после его смелой вылазки из Кайравана, которая увенчалась подавлением берберского восстания 740-742 гг. Ханзала оставался наместником до 745 г., когда война, разразившаяся между халифом Марваном и Аббасидами, снова ввергла все в пучину хаоса. Ханзала, по-видимому, отправился в Сирию, и власть захватил некий Абд ар-Рахман ибн Хабиб, надеясь в обстановке всеобщей анархии основать независимую династию. Мы видели, как он арестовал беглецов-Омейядов, которых подозревал в стремлении стать его соперниками на пути к Африканскому царству.

Однако в 755 г. Ибн Хабиб был убит, и Ифрикия снова погрузилась в хаос, так как Аббасиды были слишком заняты, чтобы тратить время на отдаленные провинции. Кайра-ван захватило берберское племя из пустыни, и многострадальные жители этого города снова подверглись избиению и грабежу. Затем другое берберское племя, на этот раз из Триполи, вытеснило первое и само обосновалось в Триполитании и Кайраване.

Только в августе 761 г. Мухаммад ибн ал-Ашаф, назначенный аббасидским наместником Египта при халифе Мансуре, во главе сорокатысячной армии разбил этих берберов при Таварге между Баркой и Триполи. Затем он вновь завладел Кайраваном и сумел установить контроль над Ифрикией.

В 768 г. Мансур сделал наместником Ифрикии того самого Омара ибн Хафса, с которым мы познакомились в Синде во время подготовки переворота в пользу рода Али. Омар был потомком великого Мухаллаба, в прошлом победителя хариджитов и наместника Хорасана. Однако три года спустя произошло новое общее восстание берберских хариджитов, Кайраван снова оказался в осаде, и Омар ибн Хафс защищал несчастный город с немыслимым героизмом. Наконец запасы продовольствия истощились, и гарнизон сократил свой дневной рацион до последнего предела, а вся равнина, расстилавшаяся за стенами города, насколько хватало глаз, каждую ночь мерцала лагерными кострами бесчисленных берберских полчищ. Но несмотря на то что гарнизоном, как и горожанами, овладело уныние, неиссякающее мужество Омара ибн Хафса отказывалось примириться с мыслью о сдаче.

Затем в один из октябрьских дней 771 г. прибыл гонец, пробравшийся сквозь берберские ряды. Он принес смелому наместнику письмо от его жены, сообщавшей, что халиф Мансур недоволен его службой и посылает ему на смену нового наместника со свежей армией. Возможно, Повелитель правоверных все еще подозревал бывшего наместника Синда в неверности.

После героической трехлетней обороны Кайравана смещение стало для Омара горьким разочарованием. Он решил, что не переживет своего позора. Облачившись в доспехи и оседлав коня, он с копьем в руке выехал из городских ворот, которые столь храбро защищал в течение многих месяцев. Атаковав в одиночку берберские орды, он сражался один, пока не был повален и убит. После смерти Омара ибн Хафса Кайраван сдался берберам на определенных условиях.

Когда новость об этом несчастье достигла халифа Мансура, он лично отправился в Дамаск, а оттуда в Иерусалим, чтобы организовать армию для нового завоевания Ифрикии. Командование было поручено Йазиду ибн Хатиму, который выступил из Палестины в Египет во главе армии численностью в 50 000 человек.

В 772 г. он одержал решительную победу над мятежными берберами при Дженби в Триполитании.

Йазид ибн Хатим обрушил на непокорные племена страшные наказания. «С этих пор, — пишет историк Ибн Халдун, — дух ереси и бунта, так долго обуревавший берберов Ифрикии, совсем угас». Еще пятнадцать лет, с 772 по 787 г., Йазид ибн Хатим держал провинцию в железной узде.

Но территория, на которой сопротивление было сломлено, охватывала только Ифрикию. Никаких попыток покорить вершины Атласа, где были основаны независимые княжества берберских хариджитов, особенно в Тахерте и Сиджилмассе, не предпринималось. В Тахерте основателем государства берберских хариджитов стал Абд ар-Рахман ибн Рустем, араб, возможно, с примесью персидской крови, потомкам которого предстояло править сто тридцать лет. Все подданные этой маленькой горной державы были фанатичными хариджитами, проводившими жизнь в воздержании и созерцании. Ибн Рустем правил с религиозным титулом имама. Их общество было в высшей степени равноправным и следовало высшим стандартам пуританской морали — как утверждают, они считали, что для питания правителя достаточно одной чаши молока раз в три дня[112]. Вся община жила в религиозном возбуждении, проводя большую часть времени в богословских спорах, что подчеркивало разницу между берберами и арабами. У последних религия всегда принимала практическую форму добрых дел и редко заходила в сферу метафизических построений.

Примечательно и другое маленькое государство хариджитов, основанное в Сиджилмассе в 757 г. во время халифата Мансура. Оно располагалось в полупустынной степной зоне и оазисе к югу от гор Атласа и на северной кромке Сахары. Это небольшое княжество сохраняло независимость сто сорок лет под властью династии ибн Медрара.

Город Сиджилмасса, по-видимому, служил «привалом» для пересекавших Сахару караванов из Нигерии и Ганы, поскольку, как говорили, был богат железом, свинцом, ртутью, черными рабами, янтарем, шелками и тканями. По всей вероятности, часть этих товаров доставлялась из Западной Африки в Средиземноморье, а остальные производились в Средиземноморье и затем отправлялись на юг в черную Африку. Сиджилмасса служила этой торговле рынком и биржей. Вода здесь была в изобилии, и вокруг города, а также в других оазисах к югу от Атласа выращивались финики, фрукты и виноград. Весь город Сиджилмасса был окружен величественными стенами, и в течение полутора веков своего процветания он был одним из самых богатых и благополучных городов в Северной Африке.

Примечательной чертой берберской непримиримости в этот период и позже было то, что, постоянно бунтуя против арабского владычества, берберы охотно принимали арабских лидеров и в религии, и в политике, то есть вопреки почти несгибаемой военной стойкости берберов они, похоже, легко соглашались с интеллектуальным превосходством арабов. Именно арабские диссиденты — хариджиты, шииты или неудачливые претенденты на халифат — снова и снова склоняли покоренные народы к восстанию против Арабской империи, пока в конце концов не добились ее раздробления.

* * *

Когда халиф ас-Саффах назначил наследником своего брата Мансура, он также потребовал клятвы на верность своему племяннику Исе ибн Мусе, как преемнику Мансура. Последний теперь вознамерился назвать своим законным наследником собственного сына Махди[113] в обход Исы ибн Мусы, хотя, победив алидских мятежников Мухаммада и Ибрахима, Иса спас трон Мансура. Однако наиболее влиятельные люди империи уже принесли клятву Исе ибн Мусе во времена ас-Саффаха. В этих клятвах они объявили, что, если нарушат свое слово, их жены автоматически получат развод, а все рабы — свободу. (У арабов до сих пор существует обычай клясться разводом своих жен.)

Из-за этих торжественных обещаний единственный способ изменить порядок наследования заключался в добровольном отречении Исы. Сначала он не хотел отказываться от притязаний на трон, в результате чего против него были использованы все методы дворцовой интриги. Когда просьбы не встретили отклика, в ход пошли угрозы. Его сына чуть не задушили, воинам личной гвардии был отдан тайный приказ напасть на него на улице, одновременно ему в качестве стимула предлагались огромные суммы. Особой активностью в этих мероприятиях отличался изобретательный Халид ибн Бармак, и, очевидно, их успех в значительной степени явился его заслугой. Иса ибн Муса, измученный этим преследованием, и, несомненно, боясь насильственной смерти, в конце концов, сдался и отказался от права наследовать халифат. Затем наследником халифата был назначен Махди, сын Мансура.

Тот факт, что капитуляция Исы ибн Мусы в основном была делом рук Халида ибн Бармака, имел важные последствия. Он означал, что, став халифом, Махди оказался в долгу у Халида, который поэтому приобрел величайшее влияние в государстве. Ему предстояло основать род, до сегодняшнего дня известный на Западе под именем Бармакидов.

Махди, который теперь был объявлен законным наследником халифата, принял участие в подавлении восстания в Герате, Сиджистане и Хорасане. В 768 г. он вернулся в Багдад во главе победоносной армии. Для размещения армии Махди Мансур выделил участок на восточном берегу Тигра, боясь, как шептали злые языки, допустить ее в Город мира, охранявшийся его личной гвардией. Завершив строительство своей столицы, халиф приступил к возведению на восточном берегу дворца Русафа, будущей резиденции Махди[114].

Это беспокойство по поводу лояльности армии подчеркивает еще одно важнейшее отличие Аббасидов от Омейядов. Воины, служившие предыдущей династии, были почти исключительно арабами, а та армия, которая привела к власти Аббасидов, была сформирована в Хорасане и Северной Персии. Правда, нам не следует совершать ошибку, приписывая этим людям современные национальные представления и думая о них как о персах или арабах. Однако факт остается фактом — начиная с хорасанской армии Абу Муслима, огромное большинство воинов халифа происходило из северо-восточной Персии. Арабские племена, которые завоевали эту огромную империю, в конце концов перестали использоваться в военных действиях. Кочевники снова ушли в свои пустыни, а те их представители, которые осели в городах, растворились в населении империи.

Через несколько лет после завершения Круглого города Мансура, пригороды уже далеко протянулись вверх и вниз по западному берегу Тигра. Имена тех, кому предоставлялись земли в пригородах, и распределение воинских казарм чрезвычайно поучительны, поскольку среди них с трудом можно встретить арабское имя. Земельные владения перечисляются рядом с именами владельцев из Балха, Мерва, Бухары, Хивы и Согда, очевидно, сторонников аббасидской революции, перед которыми новая династия была в долгу. Казармы, оказывается, были населены в основном воинами из Персии и тюркскими наемниками. Полицией Мансура руководил выходец из Балха. Однако в халифской гвардии Круглого города все еще насчитывалось какое-то количество арабов.

Строительство стало главной страстью стареющего халифа. Закончив дворец Русафа на восточном берегу Тигра, предназначенный для его сына Махди, он построил себе новый дворец на западном берегу, выходящий непосредственно на реку. Он получил название Хулд или дворец бессмертия, поскольку считалось, что окружающие его сады похожи на райские кущи. В 775 г., незадолго до смерти, халиф вселился в свою новую резиденцию. Он также приказал обнести города Куфа и Басра стенами и рвом с водой.

В августе 775 г. Мансур с большим караваном отправился через Аравийскую пустыню в Мекку, чтобы совершить паломничество. Уже несколько лет он страдал нарушениями пищеварения и безрезультатно обращался ко многим врачам[115]. Когда он выехал из Куфы, его боли обострились, но он с трудом двигался вперед по пустыне до тех пор, пока до Мекки не остался один дневной переход. Он умер в своем шатре на рассвете того дня, когда надеялся достичь священного города. Это произошло в начале октября 775 г. Ему было шестьдесят четыре; правил он двадцать два года.

Мансур был высок ростом, худощав, с лицом землистого цвета. Едва получив халифат, он предал смерти множество людей. Особенно трудно найти оправдание для преднамеренного и хладнокровного убийства Абу Муслима, человека, которому Аббасиды были обязаны своим возвышением. Когда после подавления алидского восстания Мухаммада и Ибрахима его власть окрепла, он стал менее кровожадным.

Мансур обладал серьезным характером, был начитан и интересовался литературой. Он не терпел музыки и не одобрял никакого легкомыслия. Когда его власть стала неоспоримой, он проявлял осторожность в делах правосудия и не позволял наместникам провинций приводить в исполнение смертные приговоры без его санкции. Он, безусловно, был способным правителем и добросовестным администратором.

Однажды Мансуру доложили, что его жертва сказала: «Он наказывает так, как будто никогда не слышал о такой вещи, как милосердие». Но халиф ответил: «Потому что кости бану Марван еще не истлели, а мечи потомков Али ибн Аби Талиба не вернулись в ножны. Вокруг нас народ, который только вчера видел в нас просто своих соотечественников. Сегодня они видят, что мы стали халифами, и страх перед нами наполнит их сердца, лишь если мы пренебрежем милосердием и воздадим каждому по делам».

В этом эпизоде содержится ключ к истории первых Аббасидов. Отняв власть у своих соплеменников-курайшитов, они жили в постоянном страхе заговоров против себя, вроде того, который они сами успешно осуществили против Омейядов. Этот навязчивый страх заставил их пренебречь завоеванием чужих земель, поскольку, по их убеждению, истинные враги подстерегали их дома.

Несмотря на видимую политическую пропаганду, утверждавшую, что бану Омейя были врагами Бога, Мансур испытывал огромное восхищение перед халифом Хишамом ибн Абд ал-Маликом (которого, как мы помним, также обвиняли в скаредности). Не один раз он посылал за старыми людьми, служившими при Хишаме, и дотошно расспрашивал их о его методах управления.

Матерью Мансура была берберская наложница. Любопытно, что мать Абд ар-Рахмана, захватившего Испанию, имела то же происхождение, поэтому в народе говорили, что миром правят сыновья двух берберских женщин.

За долгое правление Мансура умонастроение в империи претерпело много заметных перемен, по сравнению с тем, каким оно было во времена Омейядов. Именно при нем начали писать первые историки ислама (в его правление умер ибн Исхак). Школы Басры прославились своими грамматистами арабского языка, а эта дисциплина важна для изучения Корана, и многие знатоки религиозного права и обычаев благоденствовали.

В то время как интерес к книжной премудрости рос, военная агрессивность заметным образом шла на убыль. Империя повсюду оборонялась, и больше мы не встречаем никаких упоминаний о подготовке к новым завоеваниям. Правда, сражаться приходилось немало, но во всех провинциях основной задачей армии стало подавление восстаний. Не считая подъема Алидов, в долгие и ожесточенные кампании вылились восстание Устада в Восточной Персии и массовые волнения берберов в Африке. Хазары предприняли ужасный набег на Армению и Азербайджан, который остался безнаказанным. Время от времени вспыхивали войны с Византией, но им, однако, недоставало смелости и решительности омейядских завоеваний.

Трудно связать эти изменения с каким-то одним фактором. С одной стороны, империя мужала и отходила от неприкрытой воинственной враждебности по отношению к культуре, литературе и искусствам. Тем не менее какую-то роль в этой перемене, видимо, сыграли особенности разных семей племени курайш. Омейяды были прямолинейными солдатами, Аббасиды — политиками, государственными мужами и учеными, а Алиды — мистиками не от мира сего. Подобные определения, разумеется, грешат упрощением, тем не менее, в общем и целом, они отражают подлинные черты соперничающих кланов.

Одно обстоятельство политики Мансура создало прецедент, который в будущем обернется катастрофой. Речь, безусловно, идет о его постоянном страхе перед Омейядами, а затем — Алидами, страхе, который заставил его перестать доверять арабам. В результате он все чаще использовал на ответственных должностях своих вольноотпущенников. Все эти вольноотпущенники, то есть бывшие рабы, конечно, никогда не принадлежали к арабам, поскольку арабы не могли быть рабами. Таким образом, количество арабов у власти стало постепенно сокращаться и в центральной администрации, и в армии, и в провинциях. Мы уже не раз упоминали Халида ибн Бармака как одного из его главных министров. К тому же его агенты покупали на северных границах тюркских рабов для использования на халифской службе.

В итоге Аббасиды в результате этой политики оказались между двух стульев. Будучи арабской династией, они пренебрегли преданностью своих соплеменников, полагаясь на платные услуги персов и тюрков, которые в конце концов сами захватили власть, когда арабы, сознательно ослабленные династией, утратили способность сопротивляться.

* * *

Махди, сын Мансура, унаследовал халифат в октябре 775 г., не встретив противодействия. Ему исполнилось тридцать три; он был молод, красив, великодушен и любим народом. Он был прапраправнуком Аббаса, дяди Пророка. Через год после восшествия на трон он отправил из Басры хорошо оснащенную экспедицию на завоевание Индии. Она захватила город Барабад, точно неизвестно, где находившийся. В одном из рассказов утверждается, что речь шла о карательной операции против индийских пиратов, нападавших на арабские торговые суда. Многие воины умерли от болезней, часть кораблей разбилась, и поход оказался удачным лишь отчасти.

В 777 г. в Хорасане разразилось новое восстание под руководством некоего Юсуфа ал-Барама. После нескольких жестоких сражений мятеж был подавлен, а Юсуф со своими главными сторонниками в цепях доставлен в Багдад. Им отрубили руки и ноги, затем обезглавили, а мертвые тела распяли на верхнем мосту через Тигр. С этих пор головы или тела бунтовщиков регулярно выставлялись на обозрение на мостах через эту реку, как в Лондоне на воротах Тауэра. Любопытно отметить эти восстания против Аббасидов в Хорасане, с учетом того, как много хорасанцев занимало высокие посты в гражданской администрации и в армии. Правда, Мансур незадолго до смерти якобы наказал Махди всегда заботиться о жителях Хорасана, «на которых опирается трон».

В сентябре 777 г. Махди совершил паломничество в Мекку в сопровождении каравана верблюдов, груженных ящиками со снегом для охлаждения напитков Повелителя правоверных в пустынях Аравии, которые каких-то сто пятьдесят лет назад были домом для его выносливых предков.

Гражданская война между Аббасидами и Омейядами, а затем скаредность халифа Мансура ослабили арабские силы на византийской границе, что позволило энергичному императору Константину V, сыну Льва Исавра, отодвинуть границу обратно к востоку, овладев перевалами Тавра. В 778 г. арабы потерпели поражение у Марата, далеко к востоку от Тавра. В 780 г. византийцы снова перешли в наступление, хотя арабам в конце концов удалось вернуть Хадес. Махди вознамерился вернуть себе инициативу и престиж, которым арабы обладали на протяжении всего периода правления Омейядов. Командование боевыми действиями было поручено второму сыну халифа Харуну, а Халид ибн Бармак и его сын Яхья стали главными политическими советниками Харуна.

Летом 781 г. Харун вторгся на византийскую территорию. Хотя ничего особенного арабы не добились, они удерживали инициативу все лето. Их позицию облегчили смерть в 780 г. императора Льва IV, сына Константина V, и приход к власти его вдовы императрицы Ирины, правившей от имени его малолетнего сына Константина VI.

В феврале 782 г. Харун снова отправился в поход с огромной армией численностью примерно в 95 000 человек, снаряженной со всей возможной щедростью. Пройдя огнем и мечом по всей Малой Азии, он достиг Босфора и через узкий пролив видел стены и башни самого Константинополя. Ирина, не зная, что предпринять, просила мира. Между ней и Харуном циркулировали посольства. Наконец, было заключено соглашение, согласно которому империя должна была платить халифу ежегодную дань в размере 70 000 динаров. Этим унижением Византии халифат восстановил свое военное господство, которое удерживал при великих Омейядах. Харун вернулся с войны, окруженный ореолом славы, и получил пост наместника Армении и Азербайджана. Яхья ибн Бармак остался его главным секретарем.

В 782 г. Махди распорядился о принесении присяги на верность двум своим сыновьям как официальным наследникам, одновременно наделив каждого из них титулом. Старшего, Мусу, назвали ал-Хади, а Харуна стали наименовать ар-Рашидом. В 783 г. в Джурджане и Табаристане на южном конце Каспийского моря начались волнения, и Муса ал-Хади был послан туда во главе армии для наведения порядка.

В июле 785 г. халиф, видимо, задумал поставить Харуна первым в списке наследников, минуя его брата Мусу ал-Хади, но у последнего это намерение не встретило сочувствия. Как и в предыдущем случае Исы ибн Мусы, представители народа присягнули Мусе ал-Хади, и освободить их от этой клятвы мог только он сам, объявив о своем добровольном отречении. В августе 785 г. халиф Махди находился в персидских горах примерно в пятидесяти милях к югу от Керманшаха, очевидно, на пути в Северную Персию, чтобы встретиться с Мусой по поводу своего намерения поменять наследников местами.

Утром халиф отправился охотиться на газелей, поскольку страстно любил это развлечение. Собаки, возможно персидские борзые, погнались за газелью, а Махди во весь опор скакал за ними, и тут на их пути встретилось полуразрушенное здание. Лошадь халифа, видимо, галопом промчалась под аркой, и Махди ударился об нее головой и упал. Он сломал позвоночник и сразу же умер. Случилось это 4 августа 785 г. Ему было сорок три года, а правление его продолжалось десять лет.

* * *

Скупой Мансур оставил в казне империи колоссальные денежные суммы. Махди, когда он взошел на трон, был красивым и обходительным принцем. По-видимому, он хотел избежать обвинения в жадности, которое прилепилось к его отцу. Его щедрость или, быть может, скорее его расточительность была так велика, что за короткое время он растратил большую часть денег, накопленных за долгое и осторожное правление Мансура.

Ас-Саффах и Мансур выросли как заговорщики и после революции укрепляли свою власть с помощью пролития крови, особенно крови своих родичей бану Омейя и бану Али. Махди во время революции был еще ребенком и вырос принцем. Поэтому он меньше боялся заговоров, чем его отец, и был менее мстительным по отношению к Омейядам и Алидам.

Возможно, он стремился к популярности и добился ее, обладая приятным и добродушным характером. Он удосуживался выслушивать жалобы и врачевать обиды, приказал освободить многих людей, заключенных в тюрьмы его отцом, включая даже тех, кто подозревался в политической оппозиции режиму. Он великодушно обошелся с уцелевшими потомками Масламы ибн Абд ал-Малика, старого омейядского воина, так долго сражавшегося с византийцами, и в целом, кажется, стремился искупить кровавые убийства Омейядов и Алидов, совершенные халифами ас-Саффахом и Мансуром. Хотя иногда Махди овладевали приступы яростного гнева, в целом он, видимо, был способным, снисходительным и великодушным правителем.

Мансур осуждал музыку и легкомыслие, а Махди и здесь контрастировал со своим отцом, так как любил роскошь, вино и прекрасный пол. В стихотворении, прославляющем его любимого вольноотпущенника и близкого друга, он написал:

О Абу Хафс, молю я Бога о награде С тобой, мой друг, свой век прожить без скуки. Ведь счастье все в вине и песен звуке, Духах, рабынях, музыке, усладе.

Как и у халифа Йазида ибн Абд ал-Малика, у Махди была рабыня, к которой он особенно привязался и которая, как рассказывается, платила ему ответной любовью. Девушки-рабыни уже не были лишь средством удовлетворения страсти своих владельцев. Теперь от них ждали музыкального мастерства и владения искусством арабской поэзии. Махди вполне мог в любой момент обратиться к своему товарищу, будь то мужчина или женщина, со словами: «Какой приятный вечер» или «Мы хорошо провели день на охоте. Сымпровизируй для меня несколько строк в честь этого события». Сам халиф был наделен незаурядным литературным талантом. Его близким друзьям требовалось и хорошее образование, и изрядный поэтический дар, чтобы создавать импровизированные стихи нужного качества.

Пропаганда Абу Муслима, вызвавшая столь масштабную революцию против Омейядов, осуждала их халифов, пьющих вино, и обещала, что под властью семьи Пророка произойдет возврат к истинной религии. Эти посулы оказались не более чем «предвыборными обещаниями», которые были забыты, как только бану Аббас закрепились у власти.

В течение десяти лет своего правления Махди, по-прежнему опираясь на хорасанцев подобно своему отцу, оказал арабам немало милостей и не раз проявил великодушие. В отличие от большинства Аббасидов, его матерью была арабская принцесса из племени Йемен, жена Мансура, а не простая наложница-рабыня. Он выстроил себе дворец в Ракке на Евфрате и значительно расширил двор Каабы в Мекке, приказав снести множество домов, чтобы увеличить открытое пространство, окружающее Дом Бога. Он также начал работу по расстановке гвардейских постов и резервуаров для воды вдоль паломнических маршрутов через Аравию в Медину и Мекку.

Хотя Махди и не отказывал себе в удовольствиях роскоши, внешне он проявлял огромное уважение к религии. В его правление в Хорасане появилась и быстро распространилась новая секта зиндиков. Ее учение, по-видимому, представляло собой смесь ислама с веяниями других восточных религий, хотя так стали называть любого еретика. Махди доказал свое правоверие активным преследованием этих сектантов.

В некоторых чертах характера Махди серьезно отличался от своего отца, но общий курс на восток сохранялся. Перенос столицы в Багдад окружил двор персидскими влияниями и отрезал его от средиземноморского и римского мира. Читая бесчисленные анекдоты, которые любят рассказывать арабские историки, стоит отметить, что халифы все чаще обнаруживают тенденцию заводить себе близких друзей и товарищей не из среды арабской аристократии, а из числа своих вольноотпущенников, рабов и наложниц. Персидская система управления окружала древних царей ореолом полубожественной славы, но подобный статус был неприемлем для скептического ума арабов, которые неизменно стремились критиковать и даже насмехаться над своими правителями. В результате ослабления арабских вождей и роста персидского влияния Аббасиды уже окружили себя низкопоклонством, на которое арабы шли не часто, в отличие от вольноотпущенников и рабов, соглашавшихся на него с охотой.

Одной из хорошо различимых примет этой тенденции к деспотизму было все более частое назначение слуг халифа на важные посты, в том числе и наместниками в провинциях. В то же время работа центральной администрации в Багдаде стала более упорядоченной. Уже те времена возникли аналоги наших современных департаментов правосудия, финансов и обороны под названием диванов, и в их работе было занято огромное количество правительственных чиновников. Контроль над всеми департаментами теперь был поручен верховному министру правительства, который назывался визирем и был подотчетен одному халифу. Это нововведение, появившееся при Махди, в конечном счете оказалось пагубным для Аббасидов, которые все больше склонялись к тому, чтобы перепоручить своим визирям все государственные дела. Многие старшие чиновники и наместники провинций были вольноотпущенниками халифа. Мы уже знаем, что отпущенные рабы считались связанными нравственным долгом, повелевавшим им всю жизнь служить интересам своего освободителя. Поэтому широкое использование вольноотпущенников на постах, связанных с управлением, означало, что они хранили верность не мусульманской общине, а одному халифу. Даже если чиновники не были вольноотпущенниками, это были карьеристы, а их социальное положение во многих случаях основывалось лишь на исполняемой должности. Во времена Омейядов, напротив, правительству служил аристократический класс, состоявший отчасти из арабской племенной знати и отчасти из потомков Помощников Пророка. Эти члены великих родов всегда отличались гордостью и часто непокорством, но их существование удерживало халифа в положении первого среди равных. Замена этой аристократии чиновниками-карьеристами, многие из которых в прошлом были рабами, не оставила в империи никого, кто дерзнул бы критиковать волю халифа или сопротивляться его прихотям.

Арабская племенная аристократия не была особенно просвещенной и фактически большую часть времени проводила на войне. Но самим своим существованием она ограничивала деспотизм халифа. Не впервые в истории исчезновение аристократии и создание бесклассового общества открыло дорогу для неограниченной тирании.

Однако, оплакивая рост деспотизма, мы должны признать, что в других областях правление Аббасидов стало шагом вперед. Махди был интеллектуален и начитан. Образование, наука и литература продолжали стремительно развиваться. О возмужании империи говорило и возрастание роли торговли и производства, а также рост зажиточного торгового сословия, о котором мы в дальнейшем поговорим более подробно. В омейядский период господствовал рыцарский и воинственный дух, отличительной чертой эпохи Аббасидов стали искусства и ремесла.

* * *

Муса ал-Хади унаследовал халифат после смерти отца. В то время как Махди, в отличие от Мансура, поступал с Алидами великодушно, вернув им имущество, конфискованное его отцом, и назначив им пособие, Хади отменил эти привилегии и обращался с ними сурово. В результате через девять месяцев в Мекке началось новое алидское восстание, и на этот раз его целью стало возведение на трон Хусейна[116] ибн Али ибн Хасана ибн Хасана ибн Али ибн Аби Талиба. Мятеж был скоро подавлен, а Хусейна убили в незначительном столкновении при Фахе в шести милях от Мекки. Когда голову Хусейна прислали халифу Хади в Багдад, он расплакался. «Ты вошел ко мне, крича: „Добрые вести! Добрые вести!“ — сказал он гонцу, — как будто принес голову тюрка или язычника. Разве ты не знаешь, что эта голова принадлежит прапраправнуку Посланника Божия?» Тем не менее понятно, что вызвала этот бунт именно его политика.

Несмотря на явную способность Хади к состраданию, в Мекке и Медине начались неизбежные пытки, казни и конфискации. Именно после этого восстания из Мекки бежал Идрис ибн Абдаллах ибн Хасан[117]. Он был братом Мухаммада и Ибрахима, которые в 762 г. восстали против Мансура. В сопровождении всего одного вольноотпущенника он отправился в Египет. Там ему помог Вазих, вольноотпущенник семьи халифа, отвечавший за департамент почты и разведки в Египте. Потомки Пророка по его дочери Фатиме все еще вызывали почтение у многих верных и простодушных мусульман, и, вероятно, именно из этих чистых побуждений Вазих помог Идрису бежать в Танжер. Узнав о поступке Вазиха, халиф Харун был вынужден немедленно казнить его с последующим распятием мертвого тела.

Из Танжера Идрис отправился в Волубилис, древний римский город у подножия Атласа, где и доныне остатки разрушенных колоннад и развалины храмов свидетельствуют о былом великолепии Рима. Арабам Волубилис был известен как Валила[118]. Здесь Идриса ждал сердечный прием. Берберские племена, уже обращенные в ислам, приняли его с почетом как потомка Посланника Божия и врага существующей власти, поскольку берберы, как ирландец из известной поговорки, неизменно находились в оппозиции к любому правителю. Вскоре к нему присоединились и некоторые арабы, которые по той или иной причине не ладили с династией Аббасидов.

Должно быть, Идрис был выдающейся личностью, потому что за три или четыре года он вступил в союзнические отношения с несколькими другими берберскими племенами района Атласа и распространил свое влияние на всю территорию нынешнего Марокко, а на востоке — до Тлемсена в современном Алжире. Найдя Валилу слишком маленькой или, возможно, желая основать собственную столицу, он начал строить город Фез, или, правильнее, Фас. Местоположение Феза было выбрано удачно. Расположенный на западных предгорьях Атласа и в изобилии обеспеченный водой, он контролировал ущелье Таза — проход между горами Риф и Атлас, ведущий из Ифрикии в Магриб или современный Марокко.

Таким образом, все три конкурирующих курайшитских клана в тот момент владели независимыми государствами. В Магрибе правил Идрис ибн Абдаллах из рода Али с титулом имама (первоначально это слово обозначало лишь главу религиозного собрания во время молитвы, но теперь шииты придали ему мистический смысл). В Андалусе как независимый монарх правил Абд ар-Рахман ибн Муавия, Омейяд, с титулом эмира, а Аббасиды в Багдаде по-прежнему владели основной частью империи, нося звание Повелителей правоверных.

* * *

Как ни любил халиф Махди рабынь, существовала одна женщина, которая имела на него особое влияние. Ее звали Хайзуран, и сначала она была одной из его наложниц. Именно она стала матерью новых халифов Хади и Харуна. Так велико было ее влияние на Махди, что придворные, военачальники и чиновники обыкновенно старались заручиться ее благосклонностью, надеясь, что она замолвит за них словечко халифу.

Когда Хади сменил отца, Хайзуран продолжала принимать у себя влиятельных людей и вмешиваться в государственные дела, чтобы обеспечить продвижение своим протеже, или дать совет — или, быть может, приказ — своему сыну. В конце концов молодой халиф восстал против материнской власти, и между матерью и сыном произошла гневная сцена. Хади запретил чиновникам и офицерам навещать свою мать, а Хайзуран поклялась, что никогда больше не заговорит со своим первенцем. Одновременно у халифа Хади возникли трения и с братом Харуном.

Напомним, что Махди приказал народу присягнуть Хади как официальному наследнику и Харуну, как преемнику Хади. Теперь последний вознамерился исключить Харуна из наследования и получить клятвы на верность своему собственному сыну Джафару. И снова это можно было сделать только в том случае, если бы Харун добровольно отрекся, тем самым освободив от клятвы тех, кто присягнул ему как наследнику Хади. После своей ссоры с Хади Хайзуран поддержала Харуна. Яхья ибн Бармак, или Бармакид, тоже активно вербовал сторонников своему господину, Харуну, пока Хади не посадил его в тюрьму. В этих трудных обстоятельствах Харун, видимо, вел себя довольно тихо. Отказываясь отречься от своего права наследования, он проявлял сдержанность в отношении Хади, обещая заботиться о его сыновьях, женить их на собственных дочерях и обращаться с ними как с родными детьми.

В такой обстановке у Хади неожиданно начались боли в животе, и через четыре дня он умер. По некоторым рассказам можно заключить, что он страдал язвой желудка, но ввиду семейных трений невозможно было избежать слухов о том, что его отравила мать. Тем не менее во время его последней болезни она была у его постели, и, когда он умирал, она держала его за руку. Он пробыл халифом всего год и два месяца и умер в возрасте двадцати шести лет. Смерть его наступила 15 сентября 786 г.

По внешности Хади был высоким, светловолосым и красивым. Его красота давала ему некоторую популярность, но, похоже, он был распущенным и расточительным, хотя, вероятно, привлекательным и даже исполненным благих намерений. Он всецело находился под каблуком у своей матери Хайзуран, пока наконец не взбунтовался, за чем последовала темпераментная семейная сцена.

Интересно отметить, что за год правления Хади паломнический маршрут через Аравию из Багдада в Мекку стал небезопасным из-за разбоя кочевых арабских племен. В течение ста пятидесяти лет после смерти Пророка они были поборниками религии и оплотом империи. Теперь растущее влияние неарабских чиновников снова поставило их в оппозицию по отношению к правительству, и в этом положении им предстояло оставаться почти до наших дней. После свержения Омейядов Аббасидами тридцать пять лет назад язык историков стал заметно меняться. Если раньше они постоянно восхваляли свободных арабов пустыни, то теперь в их трудах начали появляться упоминания о глупых, невежественных кочевниках, и это говорилось в тех же самых словах, которые мы слышим сегодня от представителей правящих классов в Багдаде, Дамаске и Каире.

В последний год жизни Махди византийское правительство отказалось следовать унизительному соглашению, заключенному три года назад между Харуном ар-Рашидом и императрицей Ириной. Политические перемены были связаны с тем, что сын Ирины Константин VI достиг совершеннолетия и отобрал власть у своей матери. В правление Хади на границе возобновились бессистемные военные действия.

Пятнадцатого сентября 786 г. Харун ар-Рашид был объявлен халифом, став наследником своего брата Хади. Когда он принял халифат, ему было двадцать два, и ему предстояло править двадцать три года и стать одним из самых знаменитых властителей всех времен. Хади, как мы видели, попытался лишить Харуна наследства, передав его права своему сыну Джафару, и заставил какое-то количество людей присягнуть последнему. Но Джафар был еще ребенком, и всякая неприязнь к Харуну улетучилась в первые же двадцать четыре часа.

Хади бросил Яхью Бармакида в тюрьму за его интриги в защиту Харуна как наследника халифата. Новый халиф первым делом послал в темницу и освободил своего друга и бывшего наставника, сделав его верховным министром. «Я возложил на твои плечи ответственность за моих подданных, — якобы сказал молодой Харун своему визирю, — правь ими так, как считаешь лучшим, назначай и смещай, кого хочешь. Вот мое кольцо с печатью, которое я доверяю тебе».

Мать халифа Хайзуран радовалась возвышению своего любимого сына и исчезновению упрямого Хади и возобновила свои постоянные вмешательства в государственные дела. Но Яхья Бармакид, видимо, хорошо изучил ее характер и, принимая ее приказания с раболепным почтением, сотрудничал с ней в обмен на ее поддержку. Возможно, большим облегчением для всех стало то, что вскоре властная наложница умерла.

Те, кто находился в опале у прежнего правительства, получили помилование, воинам были пожалованы щедрые дары, и новое правление, по всей видимости, началось с самыми добрыми предзнаменованиями. Раздача денег войскам, чтобы заручиться их верностью, была насущной необходимостью, что очень напоминает времена последних римских императоров. Этот факт вновь говорит о том, что большинство воинов было наемниками, в основном тюрками или персами, которые сражались не за Бога и свою страну, а за деньги. Мы знаем, что из-за нехватки средств Карлу Великому пришлось оплачивать свою армию землями вместо денег (феодальная система). При великих Аббасидах мы наблюдаем обратный процесс. Благодаря безмерным богатствам халифы создавали армии, которые боролись исключительно ради денег, а не из соображений религии или патриотизма.

Летом 791 г. Харуну ар-Рашиду удалось назначить официальным наследником своего сына Амина, хотя тому было всего пять лет. Этот эпизод еще раз свидетельствует о постепенно увеличивающемся отрыве от арабской и даже мусульманской традиции. Арабы, даже до ислама, всегда решительно отрицали принцип первородства. Титул вождя арабского племени переходил к самому способному члену правящей семьи, не обязательно к старшему сыну предыдущего вождя, и никогда к ребенку.

После возникновения ислама сформировалась теория, по которой халифом мог стать самый способный член племени курайш и мусульманской общины. Если народ просили присягнуть пятилетнему ребенку, понятно, что концепция наиболее достойного гражданина страдала. Более того, в начале исламского периода халиф избирался правоверными для руководства мирскими делами мусульманской общины. Это была, скорее ответственность, чем привилегия. Тот факт, что Харун назвал наследником своего малолетнего сына, больше напоминал о том полумистическом духе, который окружал восточную монархию, чем о простом прозаическом управителе раннего мусульманского государства. В Хорасане Амину присягнули лишь после неоднократной раздачи денежных подарков армии.

* * *

Вспомним, что в 788 г. некий Идрис[119] ибн Абдаллах, потомок Али ибн Аби Талиба, бежал из Мекки и достиг Магриба, где встал во главе независимого государства и основал новую столицу Фез. Аббасидским халифам, чьи интересы были связаны в основном с востоком, направить из Багдада экспедиционный корпус в Магриб было не по силам. Но мириться с дальнейшим существованием независимого мусульманского государства под властью Алидов означало оказаться в опасности. Усилившись, оно могло бы завоевать Ифрикию и Египет и побудить к восстаниям многих шиитов Аравии и Персии. Покорить берберов было невозможно, но избавиться от Идриса — это был вполне осуществимый политический ход.

С этой целью в Магриб был отправлен некий Шамах, вольноотпущенник покойного халифа Махди. Там он выдал себя за врача и добился расположения Идриса. Завоевав доверие своей будущей жертвы, он стал рекомендовать имаму лекарства от недомоганий и постоянно сопровождал его в инспекционных поездках по всем его владениям. Однажды вечером в 792 г. Идрис послал за доктором и пожаловался на зубную боль. Шамах дал ему зубной пасты, смешанной со смертельным ядом, и велел употребить ее на рассвете следующего дня. Затем, покинув своего покровителя, он оседал быстроногую кобылу, которую держал готовой именно для такого случая, и всю ночь скакал галопом на восток.

На заре несчастный Идрис наложил пасту на зубы, время от времени повторяя эту процедуру в надежде получить облегчение от зубной боли. Через несколько часов он почувствовал себя плохо и умер еще до полудня. Смерть имама и внезапное исчезновение врача вызвали подозрения, и конный отряд пустился в погоню. Однако Шамах, хотя воины Идриса чуть не нагнали его в бешеной скачке, прибыл в Кайраван целым и невредимым. В итоге он получил от Ха-руна ар-Рашида награду, а также должность главы департамента почты и разведки в Египте.

Идрис умер бездетным, но Кеза, одна из его берберских наложниц, ждала ребенка. Через два месяца она родила сына, которого в честь отца назвали Идрисом. Он был окружен нежной заботой и почитанием, хотя растили его простые берберские кочевники, верившие, что на нем почило благословение, или барака, передаваемое от отца к сыну в роду мученика Али ибн Аби Талиба и его жены Фатимы. В возрасте одиннадцати лет Идрис II был торжественно признан наследником монаршей власти своего отца.

* * *

В 796 г. произошло восстание в Дамаске. Халиф послал Джафара, сына Яхьи Бармакида, восстановить там порядок, и тот, по-видимому, выполнил эту задачу с обычной деловитостью. Теперь семейство Бармакидов составляло едва ли не самую влиятельную властную группировку. Яхья ибн Халид ибн Бармак по-прежнему был верховным министром, а его сыновья либо управляли провинциями, либо, подобно Джафару в Дамаске, направлялись Харуном ар-Рашидом в любую часть империи, где возникал кризис. Теперь уже халифату служило третье поколение рода Бармак:

• Халид ибн Бармак, помогавший Абу Муслиму во время революции;

• Яхья, наставник и секретарь молодого Харуна;

• Джафар, Фадл, Муса.

Табари рассказывает о возвращении Джафара после выполнения своего поручения в Дамаске. «Он получил аудиенцию у Харуна ар-Рашида, — пишет он, — и, войдя в комнату, пал ниц и поцеловал его руки и ноги. Затем, встав перед ним, он воздал хвалу Богу, который позволил ему снова лицезреть своего господина и милостиво дал поцеловать его руки, и наградил его благословением снова быть рядом со своим господином. „Если бы расставание с тобой продлилось еще дольше, о Повелитель правоверных, — сказал он, — я бы, наверное, заболел от желания быть рядом с тобой и от боли, причиняемой мне разлукой“» — и так далее на протяжении двух страниц, исписанных убористым почерком.

Вспоминая о том, как дружески сам Пророк общался со своими сторонниками и как Муавия передвигался без охраны в толпе народа и выслушивал критические замечания по поводу своей политики, мы с изумлением отмечаем невообразимые перемены в арабском обществе, произошедшие под влиянием персидских монархических традиций.

В 796 г. Харун совершил паломничество, что делал на протяжении всей жизни раз в два или три года. В тот раз он из религиозного рвения пешком преодолел двести пятьдесят миль по пустыне из Медины в Мекку. Похоже, что этот халиф, по крайней мере, в тот период своей жизни не употреблял опьяняющих напитков, а изо всех сил старался доказать свое правоверие. Утверждали, что, молясь, он каждый день совершал по сто земных поклонов, хотя по обязательному ритуалу предписывалось только семьдесят. Историки изображают его плачущим при мысли о тяжком бремени ответственности, лежащем на его плечах.

В течение года он постоянно находился в пути, посетил Мосул, затем Медину и Мекку, потом, переправившись через пустыню, попал в Басру, провел сорок дней в Куфе, потом вернулся в Багдад и, наконец, поселился в новом дворце, который построил в Ракке на Евфрате. Он только что разменял третий десяток и был полон сил и воодушевления. Нет никакого сомнения в том, что его добрая слава во многом объяснялась его неустанной деятельностью в полевых условиях и личными визитами, которые он нанес во многие города. Объединив командование приграничными крепостями, он усовершенствовал оборонительную систему на византийской границе, получившую название авасим. В 798 г. Харун поставил своего сына Мамуна вторым в списке наследников после его старшего брата Амина.

В 799 г. хазары, которые уже более ста лет являлись занозой в теле Арабской империи, появились снова из-за Кавказа и прокатились волной по Азербайджану и Армении, грабя, сжигая и насилуя. Семьдесят дней они беспрепятственно разоряли страну, угнав в рабство огромное количество мусульман. Когда прибыла армия на борьбу с ними, они снова исчезли за Кавказом.

* * *

Мы уже упоминали о Йазиде ибн Хатиме, решительном наместнике Ифрикии, который четырнадцать лет правил этой провинцией железной рукой. В 787 г. Йазид умер, и его сын Рух попытался предъявить права на должность своего отца, однако он не пользовался авторитетом старого ветерана, и вскоре дела в провинции опять пришли в беспорядок. В 800 г. Харун ар-Рашид назначил наместником Ибрахима ибн ал-Аглаба. Его отец при Мансуре занимал в Ифрикии высокий пост и погиб в ходе волнений того времени. Ибрахим также служил в этой провинции в период наместничества Йазида ибн Хатима и занимал высокие посты. Когда после смерти Йазида опять начались волнения, Ибрахим обратился к багдадским властям и предложил свое посредничество. Его предложение было принято, и он стал наместником Ифрикии.

Он заключил договор с халифом, обязавшись управлять провинцией тихо, не прибегая к вооруженному вмешательству халифской армии, при условии что ему будет предоставлена полная свобода действий. Возможно, Харун был рад снять с себя часть ответственности за Северную Африку — страну, которая его не особенно интересовала и постоянно требовала оттока средств из имперской казны.

Династии Аглабидов предстояло править Ифрикией сто лет, на деле пользуясь полной свободой, но не забывая на словах признавать сюзеренитет правоверного багдадского халифа. Это простое соглашение удовлетворяло все заинтересованные стороны. Престиж Аббасидов подкрепляло то, что Ифрикия входила в список провинций империи, не требуя никаких расходов и не давая поводов для беспокойства. Аглабиды правили как фактически независимые монархи, но выражения преданности в адрес правоверных халифов поднимали их престиж, как, впрочем, и периодические халифские подарки или пособия из имперской казны.

Тем не менее тот факт, что Харун принимал подобный modus vivendi, был еще одним свидетельством перемены в столичных настроениях. Как далеко мы ушли от тех времен, когда Окба ибн Нафи въехал на коне в воды Атлантического океана, объявляя о своей готовности идти вперед, до края земли, поражая народы, которые откажутся признать единого Бога, или когда Муса ибн Нусайр вынашивал мысль покорить Францию и Италию и вернуться в Дамаск через Византию. Арабская империя стала традиционной, расслабленной и культурной. Ею больше не правили неграмотные простодушные энтузиасты. Музыка, искусство, история, философия, литература и чувственная роскошь превратили грубых завоевателей в утонченных и культурных аристократов.

Границы государства Аглабидов было трудно определить, так как арабы всегда взирали на свои владения с точки зрения народов, а не территорий[120]. В целом они, видимо, правили прибрежным населением, состоявшим из правоверных мусульман (суннитов) и включавшим потомков арабских завоевателей, вкрапленных в смесь разных народов. На востоке в союзе с Аглабидами состоял город Триполи, хотя окрестные берберские племена пользовались независимостью и исповедовали учение хариджитов. На юге примерная граница между владениями Аглабидов и племенами шла по рекам Джирид и Заб, а на средиземноморском побережье власть Аглабидов заходила чуть дальше Бона, от пятидесяти до ста миль в глубь территории современного Алжира. Берберы Атласа оставались ярыми хариджитами и не утратили независимости, а потому питали вражду к правоверным Аглабидам, совсем как шотландские горцы, некогда бывшие якобитами и католиками, в то время как равнина принадлежала Свободным протестантским церквям Шотландии и Ганноверской династии.

Начало IX в. знаменовалось повышенной религиозной активностью мусульман, которая не обошла стороной и Ифрикию. Однако теперь этот энтузиазм принял форму аскетизма, с одной стороны, и богословских дискуссий — с другой. Несмотря на политические распри разных мусульманских государств, студенты из Кордовы и Кайравана стекались в Мекку, Медину, Багдад и Басру, чтобы сидеть у ног самых известных теологов и грамматистов этого века, ознаменовавшегося подъемом интеллектуальной активности. Говорят, что в Кайраване основной темой разговоров между молодыми людьми были запутанные богословские проблемы. Правда, хариджиты Атласа оставались вне прямого влияния правоверных мыслителей, но, как мы уже видели, и у них религиозное рвение и аскетизм часто доходили до высшей точки накала.

Одним из самых примечательных институтов, который вскоре возник в Северной Африке, стал рибат. Лучше всего его можно описать как мусульманский монастырь, куда могут удалиться благочестивые, чтобы, освободившись от мирских соблазнов, сосредоточиться на молитве и созерцании. Мы уже упоминали о том, как Средиземное море — в прошлом главная римская магистраль — превратилось в поле битвы между исламом и христианством. Рибаты стали не только домами молитвы и поста, но еще и крепостями, гарнизоны которых состояли из преданных мусульманских воинов, что не слишком отличало их от военизированных монашеских орденов христианского мира[121]. «Мы в Северной Африке, — сказал мне образованный мусульманин из Туниса, — всегда были более преданы своей вере, чем жители Сирии, Ирака и Аравии. Их окружали другие мусульмане, а мы тысячу лет стояли на передовой линии ислама в борьбе с христианством».

Однако вопреки этому непрекращающемуся состоянию священной войны, во дни Аглабидов в Ифрикии все еще оставалось много христиан, осколков римского и византийского общества. Они, похоже, не подвергались гонениям, хотя выигрыш в социальном престиже как следствие перехода в ислам представлял для них большой соблазн. Вероятно, показательно то, что в конечном счете в Ифрикии не осталось коренных христиан, хотя в Палестине, Иордании, Ливане, Сирии и Ираке до настоящего времени существуют значительные христианские общины. Богатое и образованное сословие в городах Северной Африки составляли евреи.

* * *

В 802 г. Харун приказал присягать своему третьему сыну, дав ему титул Мутамин. Старший сын Амин стал наместником Сирии и Ирака, второй, Мамун, Персии, а третьему, Мутамину, был поручен контроль над Джазирой и византийской границей. Эти назначения были чисто номинальными, поскольку все три мальчика оставались в Багдаде. Вероятно, Харуна можно винить за то, что он не позволил своим сыновьям играть более активную роль в государственных делах, а в результате, когда он умер, им все еще недоставало опыта, и они подпали под влияние своих министров.

Современники, вероятно, могли почувствовать, что назначение трех сыновей халифа официальными наследниками, хотя теоретически они следовали один за другим, и раздел империи между ними как наместниками, ставит государство под угрозу гражданской войны. Эта опасность становилась еще более острой благодаря растущей тенденции рассматривать империю, как достояние семьи, а не мусульманской общины, управляемой халифом как первым гражданином государства. К сожалению, два старших сына халифа, Амин и Мамун, уже успели стать серьезными соперниками. Харун беспокоился о будущем империи после своей смерти и часто советовался на эту тему со своими наперсниками.

В 802 г. он отправился в паломничество в Мекку в сопровождении Амина и Мамуна. Там, в священном здании Каабы, после долгих и сложных переговоров между двумя братьями было подписано соглашение.

Наследуя халифат, Амин обязывался оставить Мамуна наместником всей Персии к востоку от Хамадана и никоим образом не вмешиваться в его дела. Равным образом ни Амин, ни Мамун не должны были мешать Мутамину исполнять его обязанности наместника Джазиры. На самом деле ясно, что подобное соглашение разделяло империю на три независимых княжества. На голову того, кто нарушит условия этого договора, призывалось множество проклятий, а чтобы засвидетельствовать соглашение и затем передать его подробности всем паломникам, были приглашены первые придворные, управляющие, военачальники и кади. Дубликат документа повесили в самой Каабе, но вскоре его сдуло ветром, так что современники с иронией говорили, что подобные соглашения легко срываются.

* * *

Харун ар-Рашид правил уже семнадцать лет, и все это время его самыми доверенными советниками и чиновниками были Яхья Бармакид и его сыновья. Джафар родился почти одновременно с самим Харуном, с разницей в один-два дня, и эти две семьи были настолько близки, что, говорят, Хайзуран часто кормила Джафара своим молоком, а жена Яхьи Бармакида порой давала грудь Харуну. В тревожный период халифата Хади, когда последний вознамерился лишить Харуна наследства ради своего сына, Бармакиды поддержали Харуна и подверглись из-за него тюремному заключению.

Когда Харун ар-Рашид наконец принял халифат, он не замедлил проявить благодарность и вверить управление империей Яхье Бармакиду и его сыновьям Фадлу, Джафару и Мусе. Насколько мы можем судить, они служили своему господину верой и правдой, но по ходу дела чрезвычайно обогатились. Точная бухгалтерия в то время еще не велась, и считалось естественным, чтобы чиновники, контролирующие доходы государства, богатели, чем Бармакиды и занимались. Их богатство было колоссальным, а дворцы по великолепию не уступали халифским; им принадлежало огромное количество рабов и вольноотпущенников. Обладая в течение многих лет почти неограниченной властью, они обросли множеством верных им людей, и их щедрость и гостеприимство производили огромное впечатление. «Щедрый как Джафар Бармакид» — это сравнение вошло в поговорку.

Безусловно, невозможно править империей, не наживая врагов, и Бармакиды не были исключением. Естественно, многие придворные завидовали этой династии внутри династии. Они всегда готовы были помочь жалобщикам или же сами то и дело вворачивали словцо с целью настроить Харуна против его фаворитов или пробудить в нем зависть. Тем не менее в течение семнадцати лет все усилия соперников Бармакидов оказывались тщетными. Бармакиды принадлежали к благородной персидской семье. Хотя арабские историки называют первого из них, Халида, ибн Бармаком, на самом деле титул Бармак носили верховные жрецы храма огнепоклонников в Балхе. Возможно, присутствие персов на высших государственных должностях способствовало объединению персидского и арабского этносов, которое уже шло полным ходом. Тем не менее многие арабы в дворцовых кругах выступали против того, чтобы персы пользовались властью. Одним из их главных противников был Фадл ибн Рабин, управляющий дворца.

Бармакиды покровительствовали литературе. Вот с какими строками якобы обратился Яхья к своему сыну Фадлу:

Пусть погоня за славой, что сил и трудов не жалеет, Только днем, о мой сын, твоим сердцем всецело владеет. И разлуку с любимой весь день выноси терпеливо. Но когда темнота наползает на мир боязливо, Всякий грех под покровом ее уж не будет заметным, Этот час посвяти ты желаниям сердца заветным. Кто умен, тот лишь вечером утро свое начинает, А глупец свои радости всем напоказ выставляет[122].

— несомненно, эти взгляды разделялись как халифом, так и его министрами.

Отличительной чертой вечерних пиршеств Харуна было обилие юмора, веселья, поэзии и музыки. Джафар Бармакид был одним из тех близких друзей, с которыми он проводил свои ночные пирушки. Он также очень любил свою незамужнюю сестру Аббасу и часто призывал ее к себе. Однако в соответствии с условностями того времени Аббаса не могла появляться в присутствии Джафара без покрывала, так что Харуну приходилось ограничиваться обществом либо одного, либо другого из них.

Чтобы преодолеть это затруднение, он предложил Джафару жениться на Аббасе, что позволило бы ей появляться без покрывала, не вызывая скандала, но предусмотрительно оговорился, что этот брак должен быть лишь формальностью с единственной целью дать им обоим возможность присутствовать на его музыкальных вечерах. Никаких других близких отношений с сестрой халифа Джафару не дозволялось. Джафар поклялся соблюдать эти условия, а затем совершили брачную церемонию. С этого момента Харун, Джафар и Аббаса могли вместе наслаждаться музыкой по вечерам.

Согласно Масуди, сама Аббаса убедила Джафара нарушить свою клятву халифу. Как бы то ни было, в один прекрасный день Аббаса поняла, что беременна. Охваченная паникой, она получила разрешение совершить паломничество в Мекку и родила там мальчика, которого тайно поручила своей кормилице, жившей в священном городе. Аббаса вернулась в Багдад, и все пошло как прежде, пока однажды она не рассердилась на свою служанку. Обиженная девушка раскрыла всю эту постыдную историю Харуну. Когда последний отправился в паломничество, во время которого повесил в Каабе договор между своими сыновьями, он приказал разузнать о ребенке Аббасы. Под пытками кормилица не выдержала и подтвердила рассказ служанки. Харун пришел в ярость и вернулся в Багдад, пылая мщением.

По прибытии в столицу халиф послал Масрура, одного из своих доверенных слуг, с отрядом воинов арестовать своего бывшего товарища и служителя. Незадачливый Джафар выпивал с несколькими друзьями, когда Масрур вызвал его из дома и проводил под охраной во дворец, где заковал в цепи и доложил об этом Харуну. «Принеси мне его голову», — коротко приказал халиф. Масрур вернулся к несчастному Джафару и передал ему приказ халифа. «Попробуй выиграть время», — умолял Масрура недавно всесильный министр. — «Он может передумать или, может, он пьян и будет жалеть о своем приказе, когда протрезвится». Масрур пошел обратно к своему хозяину, который, однако, просто повторил свой приказ. Через несколько минут Масрур вернулся с окровавленной головой главного слуги халифа. Джафару было тридцать семь, когда он встретил свою смерть.

Не ложась спать, халиф приказал арестовать Яхью ибн Халида, отца Джафара, Фадла, его брата, и всех остальных членов его семьи, включая слуг, рабов, вольноотпущенников и писцов, и конфисковать все их имущество. На следующий день после казни голова Джафара была вывешена на мосту через Тигр. Затем его тело разрубили пополам и одну половину прибили к столбу верхнего, а вторую — к столбу нижнего моста. История не говорит ничего ни о судьбе, ни о чувствах Аббасы. Однако вполне возможно, что Харун начал тяготиться Бармакидами еще до этой истории. Яхья, отец Джафара, имел ключи от халифского гарема и держал женщин в строгой дисциплине, на что они не раз жаловались Харуну. Полагают даже, что Бармакиды так крепко держали в своих руках финансовые дела, что временами самому халифу не хватало наличности и приходилось просить Джафара или Яхью дать немного денег.

Яхья Бармакид и два его сына правили империей семнадцать лет, в течение которых их богатство и власть были так велики, что только сверхчеловек не утратил бы осмотрительности. Например, Джафар потратил двадцать миллионов дирхемов из государственной казны, чтобы построить себе дворец. Кроме того, соперники обвиняли эту семью в симпатиях к шиитам, и это обвинение, по-видимому, получило подкрепление, когда без ведома Харуна ар-Рашида Джафар приказал выпустить из тюрьмы алидского бунтовщика Яхью ибн Абдаллаха.

Выдуман этот скандал с участием сестры халифа или нет, но несомненным кажется то, что за последние четыре или пять лет до финального падения Бармакидов Харун все больше начал уставать от них. Эта семья создала обширную систему патронажа, и многие люди, для которых щедрость Бармакидов служила источником прибыли, оплакивали их крах. Горевал о них даже беспутный придворный поэт Абу Нувас:

С тех пор как земля поглотила вас, о сыновья Бармака, Пустуют дороги предутренней мглы, дороги вечернего мрака, И в сердце моем одна пустота, о сыновья Бармака.

* * *

Мы уже видели, как при жизни своего отца Махди Ха-рун ар-Рашид дошел до Босфора во главе большой армии и диктовал условия мира и дани императрице Ирине, которая на тот момент действовала как опекунша при своем маленьком сыне Константине VI.

Византийскую империю в это время снова раздирали религиозные противоречия. Предметом спора стало почитание икон. Иконоборцы настаивали на уничтожении священных изображений, а их защитники, с такой же горячностью, — на их сохранении. Как это всегда бывало в Византии, религиозный раскол привел к политическим распрям. Великий император Константин V, прозванный Копронимом («чье-имя-навоз»), правивший с 741 по 775 г., был яростным противником икон. Его сын Лев IV правил всего пять лет, с 775 по 780 г., в котором умер, оставив после себя вдову Ирину и маленького сына Константина VI. Ирина была страстной защитницей икон, и во время ее регентского правления образа, снятые в царствование Константина V, были возвращены на место. Она была регентшей с 780 до 785 г. и именно тогда согласилась платить дань халифу.

Однако в 785 г. Константин VI достиг совершеннолетия, принял в свои руки власть и разорвал договор о выплате дани. Это был последний год правления Махди, после чего последовало короткое правление Хади, который, как мы видели, был занят в первую очередь попытками обойти Харуна в пользу своих сыновей. На границе происходили редкие стычки.

Однако в 789 г. императрице Ирине наскучило правление сына, и она организовала переворот, в ходе которого его свергли. Ему выкололи глаза, а бессердечная мать начала править сама под титулом Августы. Вслед за этим она возобновила прежний договор с Харуном ар-Рашидом, а иконопочитание снова стало одним из догматов православия.

Судьба императрицы Ирины необычна во многих отношениях. Другим женщинам тоже случалось править империями, но всегда от имени какого-то императора или в качестве его регента. Ирина стала первой женщиной, которая с 797 до 802 г. правила как полновластная императрица. Тот факт, что она приказала ослепить собственного сына, чтобы самой взять в руки власть, достаточно говорит о ее характере. Самым большим препятствием, с каким приходилось в те времена сталкиваться женщине, находящейся у власти, была невозможность лично вести в бой войска. Ирина добилась мира, платя дань не только халифу на своей восточной границе, но еще и болгарам на севере.

В 802 г. после пяти лет правления императрица Ирина сама была свергнута в ходе новой революции, и в пурпур облачился аристократ, принявший титул Никифора I. Вполне возможно, что раболепие перед халифом стало одним из главных обвинений против императрицы Ирины. Поэтому на плечи нового императора легла обязанность изменить ее политику. В 804 г. Никифор[123] направил к халифу посланника с письмом следующего содержания:

«От Никифора, царя ромеев, Харуну, царю арабов. Царица, предшествовавшая мне на троне, видела в тебе ладью[124], а в себе пешку. Она отдавала тебе свое богатство, хотя в действительности ты должен был бы заплатить ей вдвое больше, если бы не женская слабость и глупость. Поэтому, прочитав мое письмо, ты должен вернуть то, что несправедливо добыл от нее, или же нас рассудит меч».

Когда халиф прочел это послание, его лицо исказилось от гнева. Приказав подать ему калам и чернила, он перевернул письмо Никифора и собственной рукой написал на обороте:

«Во имя Бога, Милостивого, Милосердного — от Харуна, Повелителя правоверных, Никифору, римской собаке. Я прочел твое письмо, сын язычницы. Ты увидишь, а не услышишь мой ответ».

В тот же день армия получила приказ о сборе, и сам халиф встал во главе своих войск. Их численность, по некоторым сведениям, составляла 135 000 человек, не считая добровольцев и лагерных прислужников, которые не включались в поименный список. Хлынув через границу, арабы огнем и мечом прошли по всей Малой Азии и, наконец, достигли Гераклеи на берегу Черного моря[125], всего в ста пятидесяти милях от Византия. Совершенно неготовый к столь яростной реакции на свой хвастливый вызов, Никифор был вынужден умолять об унизительном мире на условиях продолжения выплаты ежегодной дани. Харун ар-Рашид вернулся из этого похода, чтобы наслаждаться миром и спокойствием в своем дворце в Ракке, ставшем его основной резиденцией.

Уход арабов и наступление зимы, когда перевалы Тавра засыпал снег, придали Никифору смелости расторгнуть новое соглашение через несколько недель после его подписания, но он снова недооценил своего врага. Харун еще раз немедля собрал армию, перешел через Тавр, невзирая на снег и лед, и снова прошел по Малой Азии.

Византийская армия была полностью разбита, и вся страна от Черного до Средиземного моря оказалась без защиты от огня и меча, грабежа, пленения и рабства. И опять дрожащий от страха Никифор был вынужден молить о мире. В последовавшем договоре в качестве дополнительного унижения императору предписывалось, чтобы на монетах, которыми он будет выплачивать дань халифу, были выбиты имена Харуна и трех его сыновей. Вдобавок ему следовало вернуть всех мусульманских пленников, находившихся в византийских руках. Пока эти события разворачивались на суше, на Кипре высадилась другая армия, доставленная морской эскадрой[126]. Частью добычи стали шестнадцать тысяч христианских пленников, которые впоследствии были проданы на рынках Сирии.

Ввиду того что неспособность командовать войсками стала основной причиной падения Ирины, поистине досадно, что Никифор, в отличие от большинства тех, кому доводилось узурпировать трон Цезаря, не был солдатом. До того, как стать императором, он был гражданским чиновником и министром финансов. В течение девяти лет своего правления он жестко контролировал работу административных департаментов. По слухам, он был склонен к коварству и вероломству[127].

Однако именно недостаток у него полководческих навыков обернулся для него гибелью. Понеся два унизительных поражения от Харуна ар-Рашида, он затеял войну против болгар, которым Ирина также платила дань. В мае 811 г., после череды успехов и неудач, он выступил с большой армией и захватил неприятельскую столицу Плиску. Но на обратном пути его армия попала в засаду в горном ущелье. Двадцать шестого июля 811 г. византийская армия была уничтожена, а сам Никифор убит. Отныне болгарские короли стали использовать его череп, оправленный в серебро, в качестве пиршественной чаши.

Вероятно, показательно то, что, хотя Харун и достиг столь подавляющего военного превосходства над византийцами, он даже не попытался взять Константинополь, присоединить Малую Азию или принять какие-либо меры для установления долгосрочного арабского господства. В результате через шестьдесят лет византийцы сумели перехватить инициативу и отомстить.

* * *

Согласно франкским летописям, Харун обменялся посольствами с императором Карлом Великим, который получил прекрасные подарки от «Царя Персии Аарона», включая водяные часы и слона[128]. Однако арабские историки не упоминают об этом эпизоде.

* * *

Должно быть, марш аббасидской армии в военное время представлял собой внушительное зрелище. Авангард состоял из легкой конницы, одетой в кольчуги, со стальными шлемами на головах и копьями в руках. Арабское копье было гибким, до двадцати футов длиной, и украшалось страусовыми перьями. В середине колонны двигалась пехота, вооруженная пиками, мечами и щитами, и стрелки со своими длинными луками. В центре конвоя брели тысячи верблюдов, нагруженных провизией, шатрами, оружием и снаряжением. Для больных и раненых предусматривались полевые госпитали и своеобразные носилки. Осадный обоз, состоявший из баллист, катапульт и другого инженерного оборудования, перевозился на верблюдах, мулах и вьючных лошадях.

В гуще воинов ехал сам Повелитель правоверных на великолепном боевом коне, сверкающем жемчугами и золотом, в окружении своих родичей и старших офицеров армии. Великолепие этого зрелища умножали блестящие форменные одеяния личной гвардии из ярких тканей, покрытых золотой вышивкой. Над армией реял лес флагов и знамен, так же щедро расшитых золотой нитью. Позади халифской свиты ехали евнухи и вереница густо завешанных паланкинов, в которых путешествовали избранные дамы из семьи халифа.

Когда армия достигала места, выбранного для ночной стоянки, авангард уже копал рвы и выставлял лагерную оборону. За короткое время выгружались шатры, и за несколько минут вырастал полотняный городе улицами, рынками и площадями. Повсюду зажигались лагерные костры, и скоро над ними уже кипели огромные котлы. После простой трапезы вокруг каждого костра собирались группы людей, которые коротали вечер с историями, стихами и песнями под аккомпанемент лютни или ребека, восточной виолы. Только после полуночи над огромным городом из полотна воцарялись тишина и спокойствие, пока громкие удары литавр не возвещали начало нового боевого дня[129].

* * *

Народное возмущение против Омейядов, благодаря которому Аббасиды пришли к власти, в значительной мере объяснялось большими налогами. Однако новая династия продолжала использовать те же методы. Недовольство вызывали не только сами суммы, взимаемые правительством, но еще и жадность и тиранические методы сборщиков налогов, которые не останавливались перед поркой и пыткой, чтобы отобрать у крестьян как можно больше денег. В частности, в Египте гнет сборщиков налогов переходил всякие границы, несмотря на периодически издаваемые разными халифами приказы, запрещающие применение насилия и пыток при сборе налогов.

* * *

Английскому читателю Харун ар-Рашид известен в основном со страниц «Тысячи и одной ночи», где он является взору, как правило, в образе радушного хозяина. Впечатление, оставляемое этой книгой, едва ли отдает должное столь великому, и к тому же на редкость деятельному человеку. В действительности, в последние годы своего правления он уже не жил в Багдаде и даже редко ночевал там.

Теперь его главной резиденцией была Ракка на Евфрате, на полпути между Ираком и Сирией. В 804 г. жители Багдада обратились к халифу с ходатайством, прося его жить в своей столице. В ответе Харун изъявил глубокую любовь к городу отцов и оправдал переезд войной с Византией и тем, что Ракка находилась поблизости от границы. Если бы не эти соображения, добавил он, он бы никогда не покинул возлюбленный им город Багдад. На самом деле он, возможно, по опыту узнал, что Багдад находится под чересчур сильным персидским влиянием и слишком удален от Средиземного моря и западных провинций. Ракка, как столица, находилась бы ближе к центру империи, чем Багдад, но, к несчастью, она была расположена в полупустынной местности, где не имелось условий, необходимых для жизни большого города.

В 807 г. в Хорасане снова начались волнения. Наместником провинции был Али ибн Муса ибн Махан, у которого, как и у Бармакидов, предками были аббасидские эмиссары в Хорасане, действовавшие здесь во времена Абу Муслима. Этот Али ибн Муса (опять же подобно Бармакидам) нажил огромное богатство благодаря халифской милости, но добился его с помощью угнетения и вымогательства. После десяти лет наместничества в Хорасане его состояние, по слухам, достигало восьмидесяти миллионов дирхемов. Тот факт, что тирания Али ибн Мусы получила печальную известность, говорит об определенной халатности со стороны халифа. В конце концов в Мавераннахре разразилось восстание, набиравшее силу, поэтому Харун решил лично побывать в этом районе.

Покинув Ракку, он в феврале 808 г. проехал через Багдад и отправился в Северную Персию. Есть сообщение, что он уже страдал от тяжелого недуга и носил бандаж из шелка, чтобы уменьшить боль в животе. Он знал, что у каждого из его трех сыновей есть шпионы в его окружении, чтобы следить за его здоровьем, «считая каждый его вдох», как он сам говорил. Уже стало очевидным, что сыновья только и ждут его смерти, чтобы схватиться в братоубийственной войне за халифат. При всем своем огромным авторитете и славе он, должно быть, скорбел и тревожился, думая о возможном начале гражданской войны после его смерти.

Он пересек Персию и в ноябре 808 г. достиг Джурджана на юго-восточном конце Каспийского моря. Оттуда, чувствуя себя все хуже и хуже, он отправился в Туе в Хорасане. Здесь его болезнь обострилась настолько, что он уже не мог вставать, но послал своего второго сына Мамуна, сопровождавшего отца и готовившегося занять пост наместника Хорасана, в столицу провинции Мерв, где отныне должна была находиться его штаб-квартира.

Двадцать третьего марта 809 г. Харун ар-Рашид, величайший из Аббасидов и выдающийся правитель своего времени, скончался в персидском саду в нескольких милях от Туса. Ему было сорок пять, и он пробыл у власти двадцать три года.

* * *

Правление Харуна часто называют высшей точкой славы, достигнутой Аббасидами, а возможно, даже Арабской империей за всю ее историю. Однако при Валиде ибн Абд ал-Малике из рода Омейядов, правившем веком раньше, с 705 по 715 г., империя была и обширнее, и агрессивнее в своей военной политике. Когда Харун пришел к власти, Испания уже была потеряна, а Магриб был утрачен в его правление. На деле, хотя на словах утверждалось обратное, откололась и Ифрикия, и граница имперских владений опять прошла через Барку в Киренаике. Явное отсутствие у Харуна интереса к Северной Африке особенно бросается в глаза в сравнении с теми колоссальными усилиями, которые он посвятил борьбе с Византийской империей.

После падения Омейядов военный престиж халифата сильно пошатнулся, и при ас-Саффахе и Мансуре инициатива находилась в руках византийцев. Харун полностью восстановил арабское военное господство. Восемь раз он по разным поводам вторгался на территорию Византийской империи во главе своих армий. Скорость и энергия, с какой он ответил на дерзкие вызовы Никифора, и его переход вместе с армией через покрытый снегом зимний Тавр свидетельствуют о силе его характера и могучих лидерских качествах.

Он вовсе не был пьяным прожигателем жизни из Багдада; его неустанная энергия постоянно держала его в движении. Он девять раз совершал паломничество в Мекку и Медину, проводя недели в утомительном путешествии на верблюде. Несколько раз он посещал Хорасан и персидские провинции.

Хвалебные строки, посвященные ему одним из современников, не кажутся преувеличением. Вот что он сказал о Ха-руне ар-Рашиде:

Кто захочет увидеть халифа своими глазами, Пусть отправится тотчас в далекие земли на поиск Иль лицом обратится к священной Медине и Мекке — Там верхом на горячем коне он воюет Иль качается в такт величавой походке верблюдов.

Тем не менее он не был просто грубым воином, которому лагерь роднее города. Прекрасно разбираясь как в религии, так и в литературе, он покровительствовал ученым и поэтам. Во время своих посещений Мекки и Медины он искал общества аскетов и религиозных учителей и обсуждал с ними те затруднения религиозного порядка, с которыми иногда сталкивался. Говорят, он любил подолгу молиться и плакал, внимая благочестивой проповеди.

Его религиозные взгляды отличались крайней ортодоксальностью. Его правление стало эпохой интеллектуальной активности, особенно в области теологии и религиозного права. В прошлом арабы довольствовались простым восприятием ислама, не вдаваясь в излишние подробности. Но теперь, через два века после бегства Мухаммада из Мекки, мусульмане научились обсуждать сложные богословские проблемы. Множество ученых было занято составлением книг, собиранием преданий о Пророке, толкованием Корана, изучением грамматики арабского языка. В век Харуна жили два величайших мусульманских юриста, Абу Ханифа и Мухаммад аш-Шафи. Бухари, величайший из всех собирателей преданий о Мухаммаде, родился через год после смерти Харуна.

Очень часто зарождались и неортодоксальные религиозные теории, часть которых была отвергнута как ересь. При упоминании о таких ересях халиф кричал от возмущения. Теперь невозможно оценить неподдельность его набожности и определить, не имело ли его благочестие привкуса политики.

Хотя в молодости он не пил, в зрелые годы он, несомненно, позволял себе употребление алкоголя, что возбраняется мусульманам. Тем не менее его вечерние развлечения не были простыми пьяными пирушками. Подобно европейцам XVIII в., арабы в тот период рассматривали беседу как искусство, и интеллектуальные разговоры о высоких материях были непременным атрибутом отдыха образованных классов. И поэзия, и музыка достигли больших высот. При дворе халифа жило много знаменитых поэтов, а Исхак ал-Мосули, как говорят, не знал себе равных в пении под аккомпанемент лютни.

Вероятно, самыми прославленными поэтами эпохи Ха-руна можно назвать Абу Нуваса и Абу-л-Атахийю. Первый был распутником, не раз попадавшим в тюрьму за пьянство и разврат.

Чаша! Налей и скажи без утайки, что это вино, Пить не годится в тени, пей при солнечном свете! Нищ каждый час, что мне трезвым прожить суждено, Только напившись, богат я и хвастаю этим. Имя любимой своей я при людях кричу целый день, Что же хорошего в радостях, тайной покрытых?

Абу-л-Атахийя, напротив, был человеком серьезного и религиозного склада:

Рождайте сына для могилы, Жилище стройте на паденье. Все, все, что дорого и мило, Обречено на истребленье. Кто нас вернет однажды снова В ту глину, чье мы порожденье? О Смерть! Не скажет злого слова, Но нет от смерти нам спасенья[130].

Следующие стихи приписываются самому Харуну:

Утром роса покрывает цветы, о дитя, Чтобы посвататься к ним, и еще ветер с юга, Ветер за стебли их держится крепко, дитя, Точно он пьян и цепляется крепко за друга. Да, словно заводи очи твои, о дитя, Губы мои к этой влаге прохладной припали В знойных горах, что в душе у меня, о дитя. Да, и еще возле уст твоих пчелы летали, Пчелы, что чуют твой мед, дорогое дитя[131].

Говорят, что у Харуна ар-Рашида была мысль выкопать канал, который соединил бы Средиземное море с Красным, примерно по той же самой линии, что и Суэцкий канал, построенный более тысячи лет спустя. Утверждают, что Яхья Бармакид отговорил его на том основании, что тогда византийский средиземноморский флот сможет войти в Красное море и угрожать Мекке. Если эта история правдива, то как государственный муж Бармакид, по крайней мере в этом случае, был на голову ниже своего господина. Действительно, в век, когда не существовало карт, избрать для канала ту же линию, которую начертил Де Лессепс в XIX в., — это ли не комплимент уму великого халифа.

* * *

Когда Харун унаследовал халифат, он, по-видимому, был чистосердечным и великодушным молодым человеком, к тому же, вероятно, искренне религиозным. Двадцать три года единоличной власти в окружении рабской лести, которая теперь стала обычаем двора, не могли не испортить его характера. Тем не менее он, похоже, никогда не был таким жестоким и вероломным, как ас-Саффах или Мансур.

У бедуинских племен Аравии в наши дни есть любопытная поговорка: «Лучший из моих сыновей — это тот, о котором ты слышал». Суть в том, что если человек сумел прославиться, то это само по себе предполагает в нем нечто замечательное. Если судить по этому критерию, то Харун ар-Рашид стоит на ступень выше всех остальных халифов. Из пятидесяти четырех халифов, правивших со времени Пророка до падения Арабской империи, только его имя сегодня знакомо западному читателю. В арабских странах даже самому неграмотному крестьянину или пастуху известны истории о Харуне ар-Рашиде и его жене Зубейде. Его ночные похождения в Багдаде, его славные походы на Византию, стихи Абу Нуваса, любовные приключения в дворцовом антураже, золото, серебро, драгоценности, дорогие ковры, прекрасные лошади — все это вошло в историю, легенды и романы, чтобы создать картину или, возможно, мечту о Золотом веке Города халифов.

* * *

Как только Харун ар-Рашид скончался, из Туса в Багдад, вверенный официальному наследнику на время отсутствия его отца, был спешно отправлен гонец. Присягу на верность наследнику принесли находившиеся в столице члены семьи Аббасидов, их вольноотпущенники, слуги и офицеры, а также воины гарнизона, которые, согласно уже установившемуся обычаю, получили обильные подношения. Таким образом, столица империи без тени недовольства признала Повелителем правоверных Амина, сына Харун ар-Рашида. Его брат Мамун в то время все еще находился в Мерве, столице Хорасана.

Халифат:

Халиф Амин, сын Харуна ар-Рашида.

Халиф Мамун, сын Харуна ар-Рашида.

Тахир Двурукий, военачальник Мамуна.

Али ибн Муса, алидский претендент на халифат, шиитский имам.

Хасан ибн Сахел, визирь Мамуна.

Бабек, хуррамит, мятежник в Азербайджане.

Талха ибн Тахир, сын Тахира Двурукого.

Абдаллах ибн Тахир, сын Тахира Двурукого.

Пятьдесят лет минуло с тех пор, как мы в последний раз обращались к истории Андалуса, где в сентябре 755 г. на побережье высадился омейядский принц Абд ар-Рахман ибн Муавия. Напомним, что в 763 г. Абд ар-Рахман разбил Абу ибн Мугиса, которому аббасидский халиф Мансур поручил отвоевать Испанию для халифата.

Но хотя Абд ар-Рахман и взял верх над Аббасидами, он все равно еще не вполне уверенно сидел на своем новом троне. Как мы уже объясняли, в момент прибытия Абд ар-Рахмана власть в Андалусе находилась в руках кейситов, в результате чего йемениты с охотой примкнули к новому претенденту, однако поступили так в надежде сменить кейситов у руля. Не успел Абд ар-Рахман одержать победу и начать править от собственного имени, как йемениты восстали.

Хотя в молодости историки рисуют его как красивого, смелого и добродушного юношу, нескончаемые мятежи его новых подданных, похоже, ожесточили его характер и избавили его от всех терзаний совести, какие у него когда-либо имелись. Главе йеменитской группировки, некоему Абу Соббаху, он гарантировал неприкосновенность и пригласил в кордовский дворец на совет, где тот был предательски убит.

Берберы играли ведущую, если не основную роль в завоевании Испании, но когда дело дошло до дележа добычи, арабы завладели плодородными землями на юге, оставив своим берберским союзникам безводные плато Эстремадуры и Кастилии. Именно то обстоятельство было причиной неприязни со стороны берберов по отношению к своим арабским господам, но они были слишком прямолинейны и простодушны, в чем мы могли уже убедиться, рассматривая ситуацию в Ифрикии. Берберский школьный учитель объявил себя потомком Али ибн Аби Талиба и поднял массовое восстание среди своих собратьев в Эстремадуре и на нагорье Тахо. Разрозненные стычки с берберами продолжались шесть лет, пока постепенно мятежники не были оттеснены к северу в горы Кастилии. Абд ар-Рахман уже собирался пуститься за ними в погоню, когда йемениты сочли момент подходящим, чтобы начать восстание в отместку за кровь своего вождя Абу Соббаха. Оставив свою кампанию против берберов, принц срочно вернулся в Кордову, чтобы схватиться с йеменитами. Будучи столь же искусным дипломатом, как и мужественным воином, он направил тайных эмиссаров, чтобы посеять раздор в рядах восставших. Когда он перешел в наступление, значительная часть мятежных войск перебежала на его сторону. Йемениты были разгромлены, потеряв, по некоторым рассказам, тридцать тысяч убитыми, что, несомненно, является преувеличением.

Берберское восстание на севере все еще тянулось, когда неожиданно над несчастным Абд ар-Рахманом нависла куда более серьезная опасность. Сулейман ал-Араби, наместник Барселоны и йеменит, вошел в заговор с ибн Хабибом, зятем Юсуфа ибн Фихри, который был наместником Испании в тот момент, когда на сцену вышел Абд ар-Рахман. Не рискуя встретиться с омейядским принцем на поле битвы, они задумали прибегнуть к посторонней помощи. В 777 г. заговорщики отправились в Падерборн, где император Карл Великий собрал на совет своих сановников, и предложили им вторгнуться в Андалус. Подобно тому как христианская Испания была отдана на откуп мусульманам из-за ненависти Юлиана к королю Родериху, так и теперь недовольные йемениты и фихриты были готовы возвратить страну христианам, лишь бы удовлетворить свою злобу по отношению к Абд ар-Рахману. (На троне в Багдаде в тот момент находился халиф Махди, отец Хади и Харуна ар-Рашида.)

Карл Великий только что разбил саксов, которые изъявили готовность принять христианство. Саксонский король Виттекинд бежал из страны и укрылся в Дании.

Во владениях императора царил мир, и он с готовностью ухватился за идею отвоевать Испанию у мусульман и двинулся через Пиренеи с огромной армией. Тем временем Сулейман ал-Араби захватил Сарагосу с помощью Хусейна ибн Яхьи, выходца из Медины и прямого потомка одного из Сподвижников Посланника Божия. Но когда франкская армия показалась под стенами Сарагосы, Хусейн не смог смириться со сдачей города врагам своей религии и народа, и Карлу Великому пришлось осадить крепость, занятую его предполагаемыми союзниками.

В этот критический момент до Карла дошла весть о том, что, воспользовавшись его отсутствием, Виттекинд вернулся в свою страну. Началось восстание всех саксов, и их армия, сметая все на своем пути, уже приближается к Кельну. Отказавшись от испанского проекта, Карл Великий ускоренным маршем двинулся к Рейну. Проходя через узкое ущелье Ронсеваль в Пиренеях, франкская армия недопустимо растянулась, превратившись в длинную вереницу. Баски, непримиримые враги франков, ждали в засаде. Позволив основному корпусу беспрепятственно пройти, они напали на арьергард под командованием Роланда. Пока основные силы двигались вперед, не подозревая о беде, арьергард был истреблен. В разгаре битвы Роланд протрубил в свой большой рог, подавая сигнал бедствия, но его звук не достиг основных сил, и обреченным воинам не пришлось услышать вселяющего надежду отклика.

Dieu! Que le son du cor Est triste au fond des bois[132]

Смерть Роланда дала жизнь целой литературе о романтике и рыцарстве. Хотя на деле его убили баски, но легенды освятили его гибель, отнеся ее на счет мусульман. Когда три столетия спустя норманнские воины шли на поле битвы при Гастингсе, они для поднятия боевого духа пели Песнь о Роланде.

* * *

Фортуна опять улыбнулась принцу Абд ар-Рахману, и это опасное вторжение в его страну сошло на нет без единого удара с его стороны. В итоге после невероятных приключений этот молодой человек, который когда-то чудом спасся от убийц, переплыв Евфрат, и затем бродяжничал среди берберских племен Африки, прочно укрепился на троне богатой и прекрасной страны. Но счастье по-прежнему ускользало от него. Он поочередно сражался со всеми группировками, разделявшими его подданных, — кейситами, фихритами, йеменитами и берберами. Он воевал с невообразимым мужеством, решимостью и жестокостью, в открытом бою и исподтишка. Он покорил своих подданных, но многие из них втайне оставались его непримиримыми врагами.

Чтобы увеличить число своих сторонников и добавить блеска столице, а, может, еще и в силу родственной привязанности, он пригласил к себе разрозненные остатки клана Омейядов — часть которых все еще скиталась по Африке, — предложив им приют при своем дворе. Но вместо того чтобы выказать ему благодарность за покровительство, они дважды составляли заговор с целью убить его и посадить на трон другого члена семьи. Не имея возможности доверять кому-либо из своих подданных, он попытался обезопасить свою власть, используя наемнические войска. Он покупал рабов и зачислял их в армию, завербовав также многих кочевников-берберов, которых переправил из Африки. Таким способом он сформировал армию численностью в 40 000 человек, каждый из которых клялся хранить верность ему одному.

Но пока Абд ар-Рахман горевал о том, что все его земные успехи не дали ему счастья, они тем временем принесли ему завистливое восхищение даже самых заклятых врагов. В далеком Багдаде халиф Мансур однажды спросил своих придворных, кто, по их мнению, заслуживает титула «Сокол курайша». «Ты сам, о Повелитель правоверных», — ответили придворные льстецы. «Нет, это не я», — отвечал халиф. Некоторые называли Муавию, а другие Абд ал-Мали-ка ибн Марвана. «Нет, — снова ответил Мансур. — Сокол племени курайш — это Абд ар-Рахман в Андалусе. Человек, у которого после одиноких скитаний по пустыням Азии и Африки хватило смелости без войска пытать счастья в неизвестных ему заморских землях. Не имея иной опоры, кроме собственного ума и стойкости, он тем не менее унизил своих гордых врагов, уничтожил мятежников, защитил свои границы от христиан, основал великую империю и вновь собрал под своим скипетром царство, которое, казалось, уже распалось на части под властью мелких князьков. Ни один человек до него не совершал подобных подвигов».

Ибн Хаййян, арабский историк Андалуса, изображает Абд ар-Рахмана чуть иначе. «Абд ар-Рахман, — пишет он, — был добросердечным и склонным к милосердию. Он говорил красноречиво и обладал острым мышлением. Он очень медленно принимал решения, но выполнял их с постоянством и упорством. Он был деятельным и энергичным; он никогда не позволял себе отдыха и не предавался прихотям. Он был смелым воином и всегда первым в битве. В гневе он был ужасен, и лицо его вселяло трепет. Он посещал больных и разделял с народом его радости».

Абд ар-Рахман умер в 788 г., через два года после того, как в Багдаде халифат перешел в руки Харуна; его наследником стал его сын, тридцатилетний Хишам. Этот новый правитель по характеру очень сильно отличался от своего отца. Даже в молодости он находил самое большое удовольствие в обществе ученых. Придя к власти, он более всего заботился о том, чтобы содействовать интересам религии и справедливо поступать со всеми своими подданными. Соглядатаям, разосланным им во все части его владений, поручалось не раскрывать заговоры, а выискивать случаи несправедливости, выявляя угнетателей народа и их злоупотребления. В Хишаме бедные и угнетенные всегда находили своего друга и покровителя. Он сам по ночам часто покидал свой дворец, чтобы навестить больных или отнести пищу в дома достойных бедняков — эту традицию давным-давно ввел в Медине халиф Омар ибн ал-Хаттаб, второй преемник Пророка. Однако Хишам не был непрактичным ханжой. Он усилил мощь гвардии, состоявшей из воинов-рабов, и лично воевал с христианами на севере.

К несчастью для своей страны, он умер после коротких восьми лет правления, и в 796 г. ему унаследовал его сын Хакам. Мы уже упоминали о мощном религиозном и интеллектуальном подъеме этого периода, когда шла речь о правлении Ибрахима ибн ал-Аглаба, который в 800 г. стал правителем Ифрикии. Из Кордовы, как и из Кайравана, студенты толпами стекались в Медину, чтобы изучать религию под руководством великих учителей своего времени. Особенной известностью пользовалась школа религиозного права, основанная Маликом ибн Акасом, который умер в 795 г. Большинство студентов-теологов, отправлявшихся в Медину из Андалуса, были не арабами, а новообращенными испанцами. Как часто случается, их благочестие было более ревностным, чем у обративших их арабов.

Неарабские мусульмане из Андалуса носили в сердце те самые обиды, которые стали причиной аббасидской революции на Востоке. Хотя в теории все мусульмане равны, высокомерные арабы упорно обращались со своими неарабскими единоверцами, как с членами низшего социального класса. Но теперь сыновья этих испанских мусульман возвращались после обучения в Мекке более набожными, более ревностными и более образованными, чем их невежественные арабские господа. Во время благочестивого правления Хишама эти перемены не замечались, но молодой Хакам, который теперь взошел на трон, имел веселый и общительный нрав, любил охоту и пил вино. Правда, он не был откровенным безбожником, а, напротив, аккуратно исполнял свои обязанности. Он выказывал уважение к религиозным наставникам и вел дискуссии с богословами. Нам с вами удовольствия юного Хакама могут показаться невинными, но под влиянием студентов-богословов, вернувшихся из Медины, страна переживала период аскетического и пуританского ренессанса. Для святош — последователей Малика ибн Акаса — Хакам скоро стал живым воплощением греха. Главой этих фундаменталистов был Яхья ибн Яхья, бербер, получивший образование в Медине.

Как мы уже указывали, идеалом мусульманского государства было не народное самоуправление, а следование Корану и Сунне. Правитель был исполнителем законов, начертанных самим Богом, а богословы считали себя наиболее сведущими в истолковании этих законов. В интерпретации теологов халиф, султан или эмир были не более чем чиновниками исполнительной власти, чья задача состояла в том, чтобы обеспечивать надлежащее соблюдение божественных установлений. Эта система давала религиозным деятелям повод вмешиваться в политику, и Яхья ибн Яхья не собирался упускать эту возможность. Обращенные в ислам берберы и испанцы уже давно осуждали нежелание арабов предоставить им социальное равенство. Поэтому столица, Кордова, постоянно пребывала в волнении, и африканские наемники правителя едва ли могли предотвратить революцию.

При вестготах столицей Испании был город Толедо, и, безусловно, его жители не одобряли переноса правительственной резиденции в Кордову. «Никогда, — пишет арабский историк, — ни одна монархия не имела столь непокорных и мятежных подданных». В 808 г. Хакам решил преподать им урок. Он отправил в Толедо сына, поручив тому на следующее утро после прибытия пригласить всех влиятельных людей на пир в замке. За ночь во дворе крепости был вырыт огромный ров. Наутро гостям приказали входить по одному. Одному за другим им отрубали головы, а тела сбрасывали в ров, пока не были казнены все влиятельные люди Толедо, которых было несколько сотен. Лишившись за считаные часы всех своих вождей, жители Толедо с этих пор отказались от любых попыток мятежа. Это событие запомнилось на века как «День рва».

Гостеприимство было и остается высшей добродетелью араба, в которой они превосходят все остальные народы. Одетые в лохмотья обитатели палаток посреди пустыни не только радушно встречали каждого прохожего, предлагая ему разделить с ними их скудную пищу, но готовы были рисковать жизнью, чтобы защитить гостя от опасности и даже неудобства. Нам кажется странным, что, хотя с тех пор, как арабы покинули свою пустынную родину, не прошло и двух столетий, они так предательски изменили самому понятию гостеприимства, которое для их предков было главным предметом гордости.

В мае 814 г., через шесть лет после «Дня рва» в Толедо, вспыхнуло восстание в столице страны, Кордове, и султан оказался в осаде в собственном замке, который, казалось, должен был неизбежно пасть при первом же штурме. Но если власть и сделала Хакама жестоким и вероломным, то она не лишила его мужества. С великолепным самообладанием он разработал план. Гарнизон был недостаточно многочисленным, чтобы отбросить нападавших, но у небольшого конного отряда хватило бы сил, чтобы прорваться. Этим воинам правитель приказал скакать галопом через толпу мятежников и поджечь пригороды. Ворота открылись, кавалерия прорубила себе путь через толпу, и вскоре дым уже поднимался к небу над жилыми кварталами города. Люди, атаковавшие замок, развернулись и поспешили вниз по улицам спасать из огня свои семьи и имущество. Тогда африканские наемники, выйдя из крепости, бросились за ними в погоню и безжалостно перебили бегущих.

Мятежники понесли сокрушительное поражение и получили повеление в три дня покинуть Андалус вместе с женами и семьями. Некоторые отправились морем в Египет и захватили Александрию, откуда были выдворены через одиннадцать лет, в 825 г. Тогда они завладели Критом, где основали собственное государство, просуществовавшее почти полтора века, пока в 961 г. остров не был отвоеван византийцами. Еще восемь тысяч семей кордовских изгнанников переправилось в Магриб, где их радушно встретил Идрис и поселил в своем новом городе Фезе. Когда идет речь об изгнанниках из Кордовы, интересно отметить, что лишь немногие из них были берберами или арабами. По большей части они состояли из принявших ислам испанцев.

Хакам умер в 822 г. после двадцати шести лет правления Андалусом. В течение восьми последних лет его правления страна наслаждалась миром и благоденствием. Сам принц, когда беспорядки среди его подданных улеглись, стал милостивым и милосердным. В поэме, написанной незадолго до смерти, он заявил, что использовал меч, как портной иглу, чтобы сшить воедино провинции своего царства. «И если я не щадил жен и детей мятежников, то потому, что они угрожали моей семье и мне самому. У того, кто не в силах отомстить за оскорбления, нанесенные его семье, нет чести».

Арабы, постоянно стремящиеся к свободе и всегда готовые сопротивляться попыткам любой власти управлять ими, тем не менее искренне восхищались человеком, который, не гнушаясь никакими средствами, победил всех противников. Возможно, именно поэтому Хакам завоевал их уважение и провел последние годы своей жизни в мире и почете.

Доведя историю Андалуса до смерти Хакама в 822 г., мы должны вернуться в Багдад к Повелителю правоверных.

* * *

В марте 809 г., как только весть о смерти Харуна достигла Багдада, Амин и Мамун обменялись дружескими письмами, и какое-то время сохранялась надежда на то, что запутанное соглашение, подготовленное покойным халифом, и впрямь воплотится в жизнь. Но некоторые придворные в Багдаде, особенно первый министр, Фадл ибн Рабийа, страшились возможного прихода к власти Мамуна и поэтому предложили Амину назначить официальным наследником своего сына Мусу. Поначалу Амин склонялся к тому, чтобы выполнить желание своего покойного отца, но постепенно позволил себя убедить. Первым делом, вопреки завету Харуна ар-Рашида, он отстранил своего брата Мутамина от управления Арменией и Джазирой.

Затем он приказал включить имя своего сына Мусы в текст пятничной молитвы, сначала после трех братьев Амина, Мамуна и Мутамина, а затем в паре с его собственным именем. Напомним, что во время своей последней поездки в Мекку Харун распорядился повесить в Каабе документ, содержавший его завещание сыновьям. Теперь Амин послал туда гонца с приказом снять отцовское завещание и привезти его в Багдад, где оно было уничтожено. Затем он написал Мамуну, повелевая тому отослать в Багдад излишки дохода от Хорасана и извещая его о том, что он, Амин, назначил нескольких чиновников на должности в этой провинции. Разумеется, эти шаги противоречили соглашению Харуна, которое фактически делало Мамуна независимым от Багдада. Однако надо признать, что исполнить условия Харуна, вероятно, было невозможно.

Мамун встревожился и приготовился уступить, но его министр Фазил ибн Сахел убедил его не подчиняться. Поэтому он ответил в вежливых выражениях, но не замедлил выставить на дорогах из Ирака караулы с приказом задерживать всех агитаторов, эмиссаров и интриганов, которые могут прибыть в Хорасан из Ирака, чтобы подстрекать народ к измене. В 810 г. трения между двумя братьями продолжали усиливаться, и граница между ними фактически оказалась на замке. Тогда Мамун послал некоего Тахира ибн Хусейна с войском, чтобы завладеть Реем, а Амин в это время тоже начал собирать свою армию.

В начале апреля 811 г. халиф Амин провел смотр своей сорокатысячной армии в Нахраване к востоку от Багдада. Он поручил командование ею Али ибн Исе ибн Махану, бывшему наместнику Хорасана, которого Харун незадолго до смерти уволил с этой должности за плохое управление. Это само по себе было большой ошибкой, потому что Али ибн Ису в Хорасане ненавидели за деспотизм. Затем армия двинулась на Хамадан, а оттуда в Рей, где уже ждал Тахир ибн Хусейн с армией Мамуна.

Халифская армия намного превышала силы Мамуна. В июне 811 г. две армии встретились, но Али ибн Иса был убит еще в стычке перед основным боем, и после ожесточенной схватки войска Амина в беспорядке отступили. Когда голову Али принесли Тахиру, он немедленно освободил всех своих рабов «в благодарность Богу Всемогущему». Как только о победе доложили Мамуну в Мерве, его сторонники провозгласили его халифом. В проповеди при вступлении на трон он обещал править только в интересах религии и посвятить себя служению одному Богу. Эти благочестивые обещания вызвали огромный энтузиазм и во многом способствовали его победе. Тем не менее в итоге они оказались пагубными, поскольку, став халифом, он о них позабыл. Тем временем Амин в Багдаде, отправив армию в Персию, предавался легкомысленным наслаждениям.

Новость о поражении и гибели Али ибн Исы в битве с гораздо более малочисленной армией Тахира ибн Хусейна шокировала сторонников Амина. Наемные войска воспользовались этим, чтобы начать мятеж и потребовать увеличения жалованья. Халиф, вместо того чтобы прибегнуть к Богу или правосудию и наказать изменников, немедленно распорядился дать им все, чего они просили. Наконец, собрали и поспешно отправили в Хамадан двадцатитысячное подкрепление. Скоро прибыл Тахир, и началось сражение. В итоге армия Амина была отброшена, и ей пришлось искать убежища за крепостными стенами города. Однако осада велась так энергично, что гарнизон, служивший за деньги, а не за идею, попросил мира и, когда неприятель пообещал сохранить им жизнь, открыл перед ним ворота.

Тахир ибн Хусейн ранее не значился в числе самых известных военачальников своего времени. Однако его победы при Рее и Хамадане внезапно подняли его на самую вершину в этой области. Он получил прозвище «Человека с двумя правыми руками», или «Двурукого», но не потому, что это буквально соответствовало истине, а за то, с какой силой он нападал на врага.

После падения Хамадана Тахир Двурукий беспрепятственно выдвинулся в Хулван, где горы Персии отступают перед равниной Ирака. Тем временем далее к северу Мамуну сдались Казвин и провинция Джибал. В Багдаде усиливались беспорядки и отчаяние. Амин был слабым и легкомысленным, и в обстановке хаоса и паники каждый пользовался возможностью потребовать у несчастного халифа денег или иных уступок. В Сирии и среди арабских племен было набрано подкрепление, но, добравшись до Багдада, вновь прибывшие ввязались в уличные бои с персами и тюрками. Амин был сыном Зубейды, знаменитой арабской супруги Харуна ар-Рашида, а матерью Мамуна была персидская наложница. Таким образом, отношение народа к двум братьям стало строиться на основании этнической неприязни. Хорасанцы называли Мамуна «сын нашей сестры». В Багдаде персы взяли приступом дворец Хулд, захватили самого Амина и объявили о его свержении. Тогда арабы предприняли контратаку, освободили незадачливого халифа и отбросили персов назад за Тигр.

Тем временем Тахир дошел до Ахваза и занял его, как и Басру, откуда от имени Мамуна назначил наместников в Южную Персию, Басру, Бахрейн и Оман. Затем он двинулся на Багдад через Басит. В это самое время, в апреле 812 г., Куфа и Мосул объявили о низвержении Амина и о признании его брата. Вскоре после этого прибыли послания с уведомлением о том, что Мекка и Медина также присягнули Мамуну.

Из Хулвана же выступила другая армия Мамуна и подошла к пригородам Багдада, расположенным на восточном берегу, а 1 сентября 812 г. с запада подоспел Тахир Двурукий и начал окружать город. Внутри столицы все было в смятении, тогда как в лагере Тахира царили профессионализм, дисциплина и порядок. Скоро баллисты и катапульты выстроились вокруг прекрасного города Харуна ар-Рашида, и с этого момента в него целыми днями со свистом летели камни и стрелы, врезаясь в дома и сея смерть на улицах. Квартал Харбия на западном берегу сгорел дотла, и город, всего несколько лет назад являвшийся богатой столицей великой империи, день ото дня разрушался все сильнее. Осаждающие неуклонно двигались вперед, захватывая один квартал за другим и укрепляя завоеванную территорию перед тем, как начать новую атаку и занять новый объект. Тем временем в самом городе Амин, дойдя до предела отчаяния, открыл обширные сокровищницы империи и попытался купить верность оставшихся у него сторонников, осыпая их дождем богатств, накопленных за годы благополучия. Багдад, так недавно походивший на земной рай, украшенный как невеста в ожидании жениха, теперь — по скорбному слову местного поэта —лежал измученный и разрушенный в пыли и пепле.

В сентябре 813 г., когда осада продолжалась уже целый год, нападающие начали штурм с новой силой. Сначала были заняты кварталы на восточном берегу, затем пригород Карх.

Халиф Амин со своей матерью Зубейдой оставили дворец Хулд и укрылись в Круглом городе Мансура. Дядя Амина Ибрахим ибн Махди оставил рассказ о вечере, который он провел с халифом во время осады Круглого города. «Я получил письмо от Амина, — пишет этот старый человек, — он просил меня прийти к нему. Когда я пришел, он сказал мне: „Какой прекрасный вечер, Ибрахим. Посмотри, как красива луна, и ее отражение в водах реки. Останься и выпей со мной“. — „Как тебе угодно“, — ответил я, и он приказал принести вино, которое поставили между нами. Несчастный молодой человек послал за девушкой, чтобы она спела что-нибудь, но она не угодила ему, и он отослал ее обратно.

Затем мы вдруг услышали голоса вниз по реке, и он спросил: „Ты слышал что-нибудь, Ибрахим?“ — „Нет, ничего“, — ответил я, хотя слышал их. Через несколько минут шум донесся снова, он подпрыгнул на месте и бегом вернулся во дворец. Две ночи спустя он был убит».

Теперь, видя, что он покинут всеми, Амин решил ночью переправиться через реку на лодке и сдаться командиру армии восточного берега. Этот военачальник был вольноотпущенником халифской семьи и, как надеялся Амин, мог безопасно препроводить его к Мамуну, чье великодушие, как он рассчитывал, должно было принести ему помилование и пожизненную пенсию. Но его собственные слуги открыли его план Тахиру, который устроил засаду на берегу реки. После стычки Амина схватили и притащили в один из домов в Кар-хе. Здесь он сидел, бывший властелин империи, которую потерял из-за собственной слабости и легкомыслия. «Что они сделают со мной? Не оставляй меня одного — не уходи — мне страшно», — то и дело повторял он своему единственному сотоварищу. Затем перед самым рассветом на узких улочках раздался топот копыт. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась группа персов с обнаженными мечами в руках. Амин вскочил на ноги. Схватив подушку, он яростно пытался отразить острия мечей, крича: «Мы принадлежим Богу и к нему возвращаемся»[133].

Через несколько секунд он лежал мертвый, покрытый ранами. Его голову быстро отрезали и послали Тахиру Двурукому, который переправил ее Мамуну в Хорасан. Тот же гонец доставил халифскую эмблему, мантию, перстень и скипетр, а также коврик, на котором Амин обычно молился. Обезглавленное тело халифа протащили по улицам на веревке[134]. Это произошло 25 сентября 813 г.

Амину было всего двадцать семь, когда он погиб; он правил четыре года и восемь месяцев. Он славился своей красотой, поскольку был высокий, светловолосый и хорошо сложенный. Он был хорошо образован, красноречив, воспитан и писал добротные стихи, но обладал слабым легкомысленным характером и прислушивался к дурным советам своих министров, преследовавших только собственные интересы. С близкими друзьями он был любезен и нежен, но ему недоставало лидерских качеств. Вместо того чтобы обеспечить людям нравственную цель, за которую они будут сражаться, он думал только о том, чтобы купить поддержку за деньги. По совету своего министра Фадла ибн Рабийа он лишил Мамуна наследства и поставил на его место в списке наследников своего сына, хотя этот ребенок еще питался материнским молоком, так что багдадский плакальщик написал:

Министр — предатель, владыка — повеса, А Фазил[135] — всесильный глава государства. Но еще удивительнее и куда труднее стерпеть то, Что теперь от нас ожидают присяги на верность Младенцу, который еще в пеленках и не может вытереть себе носа И даже оставить подола своей няньки, чтобы самому одеться.

* * *

В Хорасане главным советником и министром оставался Фазил ибн Сахел. Не успела весть о смерти Амина дойти до Мерва, как брат Фазила, Хасан ибн Сахел, отправился, чтобы взять под контроль Ирак и Аравию. Тахиру Двурукому было приказано передать все дела Хасану и отступить в Рак-ку. Абу Муслим, который более, чем кто-либо другой, помог семье Аббасидов завладеть халифатом, погиб по приказу халифа Мансура. К Тахиру Двурукому, давшему Мамуну возможность пробиться к верховной власти, уже стали относиться подозрительно. Для самовластного правителя присутствие человека, которому он обязан властью, не может не стать невыносимым. Тем не менее возвышение Фазила и Хасана, сыновей Сахела, на два высших поста вызвало огромное недовольство в Багдаде, особенно среди членов самой семьи Аббасидов.

В феврале 815 г. началась целая череда восстаний под предводительством различных потомков Али ибн Аби Талиба. Первое началось в Куфе в поддержку прапрапраправнука Али, за ним последовали подобные же вспышки в Мекке, Медине, Басите и Басре, и все эти города были захвачены разными группами бунтовщиков. Затем шииты завладели Йеменом. На следующий год Мамун приказал доставить к нему в Хорасан Али ибн Мусу ибн Джафара, старшего потомка мученика Хусейна, и встретил его с почестями. В Куфе, Басре, Мекке и Медине разграбляли имущество Аббасидов и их сторонников, сжигали их дома, а всякого, кого замечали в черной одежде, убивали. Вполне возможно, что здесь Алиды допустили тактическую ошибку, поскольку их обращение к народу могло строиться исключительно на религиозных ценностях. Проявив мстительность по отношению к своим врагам, они поплатились своим единственным богатством. Свою роль в этих восстаниях, безусловно, играло и недовольство арабов тем, что Мамун был обязан своей победой персидской поддержке. На восстановление порядка потребовалось более года.

Тем временем Мамун, хотя теперь уже вся империя признавала его своим халифом, оставался в Мерве, а ненависть к его ставленнику в Ираке, Хасану ибн Сахелу, продолжала расти. Наконец, жители Багдада подняли мятеж, и Хасану пришлось бежать в Басит, притом что войска также бунтовали из-за задержек в выплате жалованья. Примечательно, что единственный человек, который, видимо, мог усмирить эту бурю, Тахир Двурукий, занимался незначительными делами в Ракке. В январе 817 г. жители столицы попытались провозгласить халифом Мансура ибн Махди, дядю Мамуна, заявляя, что не позволят зороастрийцу править ими. Этот оскорбительный эпитет (до ислама персы были зороастрийцами или огнепоклонниками) относился к вице-королю Хасану ибн Сахелу, который не только был персом, но к тому же лишь недавно принял ислам.

Однако Мансур ибн Махди отказался занять трон халифа, но согласился стать наместником Багдада и править от имени Мамуна. Таким образом, возникла забавная ситуация, когда в Ираке фактически шла гражданская война между Хасаном ибн Сахелом, вице-королем Мамуна, и Мансуром ибн Махди, дядей Мамуна, который также заявлял, что действует от его лица. Администрация тем временем находилась в параличе, собирать налоги было невозможно, и наемные войска то одной, то другой партии беспрерывно грабили деревни нижнего Ирака. Условия в Багдаде стали невыносимыми. На улицах кишели разбойники и солдаты, не получающие жалованья, похищали женщин, грабили на дорогах и шантажировали горожан и землевладельцев, которым приходилось платить этим шайкам за неприкосновенность своего имущества.

В марте 816 г., когда положение в Ираке стало неподвластным контролю, вице-король Хасан ибн Сахел (который по-прежнему жил в Басите, не имея возможности войти в Багдад) получил письмо от Мамуна, в котором сообщалось, что Повелитель правоверных назначил официальным наследником халифата Али ибн Мусу ибн Джафара ибн Мухаммада ибн Али ибн Хусейна ибн Али ибн Аби Талиба. Халиф приказал, чтобы повсюду народ присягал на верность Али ибн Мусе. Более того, он приказал прекратить использование одежды и флагов черного цвета (это был цвет Аббасидов) и повелел отныне всем верноподданным носить зеленое. На охваченных хаосом улицах Багдада этот неожиданный приказ произвел эффект разорвавшейся бомбы. Некоторые люди, как можно предположить шииты, охотно подчинились, некоторые с негодованием отказались предать интересы бану Аббас ради их заклятых врагов бану Али. Кто-то облачился в зеленое, другие категорически отказались снять свои черные одеяния. В итоге к концу июля 816 г. в Багдаде было решено назначить халифом Ибрахима ибн Махди. (В последний раз мы слышали о нем, когда он пил вино с халифом Амином за две ночи до смерти последнего.) Однако некоторые хотели объявить Ибрахима официальным наследником Мамуна, в то время как иные призывали немедленно свергнуть Мамуна из-за того, что он изменил арабам и клану Аббасидов. Другие проклинали непомерное влияние, оказываемое на молодого халифа его «зороастрийскими» советниками, Фазилом и Хасаном, сыновьями Сахела.

Мамун заявил, что выбрал Али — в обиходе его называли Али ар-Риза — как самую достойную личность в обоих кланах, бану Аббас и бану Али. Однако профессор Дури[136]полагает, что этот выбор стал плодом искусной интриги Фа-зила ибн Сахела. Багдад по своей сути был аббасидским городом и никогда не принял бы алидского правителя. Таким образом, если бы новый халиф происходил из клана бану Али, понадобилась бы новая столица, и тогда было бы нетрудно добиться избрания одного из городов Персии.

Тогда и впрямь Арабская империя окончательно превратилась бы в Персидскую.

Возможно, что, оказавшись в Хорасане, Мамун был вынужден уступать персам, которые стали относиться к Аббасидам с немалым раздражением. Недовольство, вызванное в Персии предательским убийством Абу Муслима и безжалостным истреблением Бармакидов, все еще не улеглось.

Трудно понять, почему Мамун после смерти Амина остался в Хорасане еще на четыре года, пока империю раздирала анархия. Единственным объяснением кажется то, что первый министр, Фазил ибн Сахел, держал молодого халифа в неведении. В конце концов, в начале 818 г. Али ар-Риза рассказал ему о том, что в Ираке идет гражданская война между его дядей Ибрахимом ибн Махди и вице-королем Хасаном ибн Сахелом, а Фазил ибн Сахел все это время скрывал от него истинное положение дел. Мамун немедленно приказал двору готовиться к переезду в Багдад. Вскоре после начала путешествия в феврале 818 г. четверо вооруженных людей напали на Фазила ибн Сахела, когда тот принимал ванну, и убили его, и мы не можем сказать, было об этом заранее известно халифу или нет. Убийц схватили и обезглавили, но перед казнью они во всеуслышание заявили, что приказ об убийстве исходил от самого Мамуна.

В октябре 818 г. Мамун добрался лишь только до Тусы, где посетил гробницу своего отца Харуна ар-Рашида. Здесь Али ар-Риза, алидский претендент, которого Мамун назначил своим официальным наследником, внезапно умер, поев винограда. Шииты утверждают, что Али ар-Риза был отравлен; место его гибели, Туе, они переименовали в Мешхед, место мученичества, и оно до сих пор привлекает паломников, которые, стоя у его могилы, призывают проклятия на Мамуна. Таким образом, Фазил ибн Сахел, визирь, и Али ибн Муса, алидский наследник, — два человека, более всего повинные в непопулярности Мамуна, — неожиданно «умерли». В 819 г. Мамун дошел до Хамадана. Узнав о его приближении, непостоянные воины и жители Багдада решили свергнуть Ибрахима ибн Махди, которого два года назад провозгласили халифом. Имя Мамуна, Повелителя правоверных, стало снова упоминаться в пятничных молитвах в мечетях.

Восьмого сентября 819 г. халиф Мамун торжественно вступил в город. На нем и его слугах была зеленая одежда, все флаги и эмблемы были такого же цвета. На аудиенцию во дворец разрешалось являться только в зеленом. Однако до него дошло столько протестов от семьи Аббасидов и их сторонников, что через неделю он смягчился и сам появился в черном. Через несколько часов в Багдаде не осталось людей в зеленой одежде. Мы, наверное, можем сделать вывод о том, что Мамун вынашивал идею примирения с семьей Али, но впоследствии осознал всю глубину возмущения, которое в связи с этим чувствовали члены клана бану Аббас, и мудро решил уступить в вопросах цвета.

Как нам известно, шииты составляли политическую партию. Ее члены верили, что после смерти Пророка халифат должен был перейти к Али и его потомкам. Однако со временем потомков Али стало очень много, и сами шииты разделились на несколько сект, каждая из которых поддерживала притязания разных членов семьи или принимала какое-то догматическое положение, отвергаемое остальными. Утверждается, что порой насчитывалось не менее семидесяти разных шиитских сект.

Хотя Шиа возникла из-за политического вопроса о законном наследовании Пророку, со временем эта партия превратилась в экзальтированное религиозное движение. Из-за того, что шииты неизменно терпели поражение, они стали придавать все большее значение своим тайным духовным учениям и постепенно отказались от надежды победить в борьбе за светскую власть.

Согласно выработанному ими учению, Мухаммад назначил Али и его потомков своими наследниками — «имамами». Каждый имам назначал своим преемником одного из своих сыновей. Шииты верили, что каждый имам получал от своего предшественника некую часть божественных свойств.

В какой-то степени законный имам в каждый момент своей жизни является воплощением божественного духа. Более того, в подобной трактовке имам неподвержен греху или ошибке, являясь непогрешимым и безупречным существом, обиталищем божественной сущности.

Заметим, что подобная концепция в самой своей основе противоречила ортодоксальному или суннитскому представлению о халифе. Последний всего лишь руководил мусульманской общиной в том, что касалось ее земных дел. В обязанности суннитского халифа входил надзор за подобающим соблюдением законов, восходящих к Корану и Сунне. Он управлял финансовыми делами мусульман и командовал ими во время войны. Никакими духовными полномочиями он не обладал. В отличие от него шиитский имам являлся эманацией самого Божества, обладая непогрешимым духовным авторитетом.

Различные секты Шиа признавали за род законных имамов разные ветви потомков Али. Однако, когда законный имам умирал, не оставив потомства, возникало новое затруднение, поскольку, согласно догме, божественная сущность переходила от имама к одному из его сыновей. Эта проблема породила учение о «скрытом имаме». Имам, умерший бездетным, считался по-прежнему живым, хотя и скрытым от человечества. Этот «скрытый имам» должен некогда вернуться в качестве Махди, чтобы основать по всей земле царство мира и справедливости. Это учение о возвращении Махди принимается и суннитами, но в мировоззрении шиитов оно играет куда более заметную роль.

Зейдиты верят, что скрытым имамом является убитый в Куфе Зейд, внук Хусейна[137]. Исмаилиты утверждают, что имамат получил продолжение по линии Исмаила. Еще одни убеждены, что последним имамом был сын Исмаила Мухаммад и именно он вернется как Махди, и потому называются исмаилитами. Однако большинство шиитов отвергло потомство Исмаила и провело цепочку имамов через отпрысков его брата, Мусы ал-Кадима.

Двенадцатым потомком Али был Мухаммад, сын Хасана ал-Аскери, который якобы таинственно исчез еще в молодости, и поэтому данная ветвь Шиа считает его скрытым имамом и ожидаемым Махди. (Исчезновение этого Мухаммада относится к 890 г., уже после того времени, о котором здесь идет речь.) Поскольку он принадлежал к двенадцатому поколению после Али, его приверженцы известны как «двунадесятники».

Мамун хотел добиться того, чтобы Али ар-Ризу, сына Мусы ал-Кадима, признали его наследником. Поскольку Али был тогдашним шиитским имамом, в котором (согласно вере шиитов) воплотились божественные свойства, теоретически признание его халифом всех мусульман воссоединило бы исламский мир. Однако на деле слишком много накопилось имущественных претензий и несведенных счетов, чтобы подобное воссоединение стало возможным.

Заметим, что шиитские учения о воплощении, присутствии Бога в имамах и возвращении Махди в последний день отчасти могут являться плодом влияния христианских догматов. Кое-где мусульмане, похоже, верят, что Иисус тоже вернется в последний день, но различие между Его ролью и ролью Махди остается весьма расплывчатым. Одна партия даже заявляет о том, что Иисус и будет Махди[138].

* * *

Как видим, после смерти халифа Амина Тахир Двурукий был отправлен на жительство в глушь Ракки, возможно, из-за ревности визиря Фадзла ибн Сахела. После убийства последнего Мамун призвал Тахира в Багдад. Быть может, его ссылка в Ракку и впрямь явилась делом рук Фазила, но теперь, когда Тахир оказался в Багдаде, халиф нашел его присутствие неудобным, так как Тахир приобрел слишком большое влияние. К тому же неловкость была обоюдной. Однажды Тахиру донесли, что Мамун плакал, вспоминая своего брата Амина (которого, как мы помним, Тахир приказал убить). Память об участи Абу Муслима все еще была жива. Тахир решил, что за пределами столицы он будет в большей безопасности. Дав большую взятку влиятельному придворному, он получил назначение наместником Хорасана и Джи-бала, «к востоку от Хулвана». В мае 821 г. он с помпой покинул Багдад во главе вооруженного отряда. Тахир был обижен недостаточным признанием его заслуг. Вскоре после прибытия в Хорасан он приказал опустить имя Мамуна в пятничных молитвах, тем самым фактически объявив о своей независимости. Хорасанцы понимали, что Аббасиды дважды предали их. И Саффах, и Мамун сулили им справедливость и благочестие, но нарушили свои обещания, как только пришли к власти. Поэтому они приветствовали местную династию, независимую от Багдада. Вскоре Тахир Двурукий умер. Возможно, его отравили по приказу Мамуна. Однако Мамуну пришлось признать его наследником сына Тахира Талху.

Нам, знающим теперь всю историю Арабской империи, интересно наблюдать, как постепенно появлялись и возрастали причины ее конечного распада, хотя тем, кто жил в то время, казалось, что государство находится на вершине своей мощи и славы. Очень похоже, что первые четыре года правления Мамуна, когда его первый министр, по-видимому, один держал все под контролем, а халиф не знал, что происходит, предвосхитили грядущий век халифов-марионеток.

Постоянные измены наемников, которые в эту пору смятения и междоусобиц получали денежные подарки от всех партий, поочередно пытавшихся привлечь их на свою сторону, а между делом грабили и бунтовали по всякому поводу, стали предвестниками военных переворотов будущего. Зерна всех этих бедствий были посеяны в ходе самой аббасидской революции. Сражаясь со своими сородичами из омейядского и алидского клана племени курайш, Аббасиды не доверяли арабским солдатам и завоевали халифат руками тюркских и персидских наемников под командованием арабских полководцев. Одержав победу, воины-триумфаторы заняли высшие государственные посты, а арабские племенные вожди отправились в изгнание.

Западные историки, как правило, считают упадок арабской аристократии явлением положительным. Тем не менее радоваться притеснению этих невежественных военачальников означает забывать о том, что политические институты во многом являются вопросом равновесия. Упадок арабской аристократии освободил место для иностранных наемников, которым в скором будущем предстояло стать истинными правителями. Если бы арабам удалось остаться на политической арене, они, возможно, уравновесили бы неарабских воинов и тем самым, хотя и невольно, защитили бы свободу халифа и народа. По мере роста влияния иностранцев тогдашние писатели стали отзываться о людях, которые полтора века назад завоевали столь обширную империю, как о «бродягах, арабских кочевниках и прочих отбросах».

Третьей причиной будущего распада Арабской империи стала принятая халифами практика, позволявшая какому-нибудь выдающемуся человеку стать наместником провинции и впоследствии передать эту должность своему сыну. Даже великий Харун ар-Рашид допустил, чтобы Ибрахим ал-Аглаб основал почти независимую династию в Ифрикии. Теперь Тахир создал в Хорасане полунезависимое государственное образование, подобное державе Аглабидов в Ифрикии.

Несмотря на все уверения в преданности, на которые не скупились эти второстепенные династии, территория, находившаяся под непосредственным контролем халифов, неуклонно сокращалась. Это раздробление империи не было связано с местными «движениями за независимость». Девятый век не знал подобных идей. Скорее оно объяснялось бездействием и сибаритством халифов, которые часто приветствовали мысль о передаче далеких провинций на откуп, чтобы получать прибыль без хлопот, связанных с управлением, правосудием и снаряжением войск. Интересно вспомнить, что Омар ибн ал-Хаттаб, второй преемник Пророка, когда кто-то спросил его, как ему удается управлять арабами, ответил: «Часто меняя их начальников». Идея регулярной гражданской службы в IX в. была неизвестна, но если бы халифы приняли за правило периодически менять наместников провинций, эти второстепенные династии не успевали бы укорениться.

О секте хуррамитов мы уже упоминали, рассказывая о смерти Абу Муслима. Их название происходило от Хуррама в провинции Ардебил в Азербайджане. По-видимому, они исповедовали искаженную форму ислама, включавшую веру в переселение душ и в будущее возвращение Абу Муслима как Махди.

Восемьсот девятнадцатый год был отмечен голодом и эпидемиями в Персии, где бедняки испытывали ужасные лишения. Несомненно, в знак протеста против этих условий жизни в Азербайджане началось восстание под предводительством некоего Бабека из хуррамитской секты. Действуя в труднопроходимой горной стране, Бабек, который, по всей вероятности, был превосходным партизанским командиром и героем в глазах крестьян, продолжал сопротивление империи в течение двадцати двух лет. Мы еще услышим о нем в последующих главах.

В 825 г. Ибрахим ибн Махди, брат Харуна ар-Рашида, сдался или попал в плен к халифу. Он находился в бегах шесть лет. Именно он был провозглашен халифом в Багдаде, пока Мамун пребывал в Хорасане. Мамун тепло его встретил и помиловал. Действительно, с чувством большого облегчения можно отметить, что в это правление мы не слышим об отрубленных руках и ногах и казнях через отрубание головы, к которым мы так привыкли в прошлом. Мамун прощал почти всех мятежников и политических противников, которые у него появлялись за время его халифата.

В январе 826 г. халиф Мамун женился на Буран, дочери своего визиря Хасана ибн Сахела. В брачную ночь на голову невесты была высыпана тысяча жемчужин. Говорят, Хасан ибн Сахел потратил на празднество пятьдесят миллионов дирхемов; билеты с названиями того или иного загородного имения министра выбрасывались в толпу, которая за них дралась. Впоследствии каждый, кто приходил с билетом, получал имение. Любопытно, что это колоссальное богатство и возможность хвастаться им достались бану Аббас благодаря их происхождению от дяди Пророка, который полагал, что не стоит даже оставлять деньги или еду в доме, где располагаешься на ночлег. Бог, считал он, подаст все необходимое для нового дня, так что даже мешочек с финиками, оставленный про запас, — проявление маловерия.

Безусловно, источником огромных богатств, принадлежавших халифам и их министрам и часто расточавшихся в бездействии и роскоши, были налоги. Тем не менее мы не должны оценивать эту систему с позиций современного представления о государственных финансах, которое насчитывает лишь два или три века. В древних обществах государственные и личные дела зачастую не разделялись в сознании и народа, и правителей. Прошло лишь чуть больше двухсот лет с тех пор, как Людовик XIV сказал: «Государство — это я». Едва ли нам удастся найти свидетельства в пользу того, что подданные Арабской империи имели хоть какое-то понятие о том, что доходы государства не должны тратиться на роскошества халифа. Они могли из религиозных соображений осуждать его за употребление вина, но им даже не приходило в голову, что деньги от сбора налогов должны расходоваться отдельно от средств из личного кошелька халифа.

Тем временем в Джазире и Сирии началось восстание, а в Египте уже давно шли беспорядки. Как мы знаем, мятежники, изгнанные из Испании, захватили Александрию и создали там собственную администрацию. В 825 г. Абдаллах, другой сын Тахира Двурукого, был послан туда с армией, чтобы восстановить власть халифа. Он справился с этим без особого труда, захватив Фустат, а затем и Александрию. Испанские мятежники, как уже говорилось, отплыли из Александрии и завоевали Крит, где основали независимое мусульманское государство.

Снова присоединив Египет к империи, Абдаллах ибн Тахир был поставлен наместником Джазиры, Сирии, Палестины и Египта, а его брат Талха в это время правил Персией, унаследовав наместничество своего отца Тахира Двурукого.

Анализировать национальные характеры — дело бесполезное, хотя и приятное. Нация слишком сложное образование, чтобы допускать подробное статистическое исследование.

* * *

Когда Мамун достиг более зрелого возраста, он увлекся философией и стал покровителем поэтов. Его живой ум интересовали все отрасли знания, и наряду с правом, религией и философией он посвящал себя изучению астрономии и медицины. Особенно он интересовался философией Древней Греции и завел целый штат переводчиков, которые составили арабские версии многих греческих трудов, о чем мы более подробно поговорим в дальнейшем.

Мамуна называли мудрейшим из Аббасидов. Он был гуманнее и терпимее любого из его предшественников, и даже мятежников он редко осуждал на смерть. Говорят, что однажды он воскликнул: «Клянусь Богом, я так наслаждаюсь прощением, что, боюсь, Бог может оставить меня без награды, ибо я делаю это ради собственного удовольствия.

Если бы люди знали, как я люблю миловать, все те, кто повинен в преступлениях, пришли бы ко мне».

Как мы уже отмечали, в начале своего правления он питал большую симпатию к потомкам Али ибн Аби Талиба, которые в течение полутора веков участвовали в нескончаемой череде безуспешных восстаний. В этом, как мы видели, он зашел настолько далеко, что даже назначил следующим после себя наследником халифата Али ар-Ризу. Однако по прибытии Мамуна в Багдад «опытные политики» убедили его в том, что подобные возвышенные чувства не имеют ничего общего с реальной политикой.

К концу жизни философские изыскания привели Мамуна к тому, что он принял учение секты мутазилитов. С теологической точки зрения движение алмутазила возникло из попытки определить положение мусульманина, совершившего смертный грех. Хариджиты считали, что такой человек становится неверным. Другие заявляли, что он остается мусульманином. Мутазилиты помещали такого человека в промежуточную категорию — ни добрый мусульманин, ни язычник[140].

Однако во времена Мамуна мутазилиты приняли другое фундаментальное положение своего учения. Простые умы первых мусульман безоговорочно приняли догмат о том, что Коран вечно существовал на небесах. Теперь же мутазилиты заявили, что сотворение Корана должно было произойти во времени. Если бы он существовал вечно, то единство Бога — основополагающий догмат ислама — оказался бы под угрозой, поскольку в этом случае вечным бытием обладало бы что-то помимо Бога.

Перед смертью Мамун с воодушевлением принял учение о том, что Коран был сотворен во времени. Он приказал созвать в столицу ведущих богословов и внимательно расспросить их, был Коран сотворен или нет. Под угрозой обезглавливания большинство из них уступило, признав, что он был сотворен.

Однако интересно отметить, что горячие дискуссии на богословские и философские темы отражают еще один аспект отхода от арабского образа мысли. В период раннего ислама византийцев раздирали богословские споры, а арабы, по сути своей народ практичный, были озабочены вопросом, каких же действий хочет от них Бог. Теперь же смешение исконных арабов с греками и персами привнесло в Арабскую империю такую же интеллектуальную утонченность.

* * *

Мы уже видели, как император Лев V приказал привязать к Михаилу Аморийскому обезьяну и бросить его в дворцовую печь и как сам Лев пал от руки убийцы на следующее утро, а Михаил стал императором. Михаил был армейским офицером, и его внезапное возвышение вызвало зависть у ого собратьев по службе, то есть возникла проблема, с которой и в наши дни приходилось сталкиваться многим военным диктаторам Ближнего Востока.

В 803 г. Фома Славянин вместе с Михаилом Аморийским участвовал в военном мятеже против императора Никифора. Когда восстание провалилось, Михаил выдал сообщников, снискал милость при дворе и начал путь дворцовой карьеры, которая увенчалась его восшествием на трон. Фома, возможно, менее искусный в интриге, отправился в изгнание в Сирию, где оставался десять лет, с 803 по 813 г. Однако в 820 г. Фома возглавил новый военный бунт против Льва V, который был убит раньше, чем успел его подавить. Когда Михаил Аморийский взошел на престол, его боевой товарищ Фома все еще руководил восстанием и собрал большую армию на границах Армении. Однако первым его шагом стал не поход на Константинополь, а вторжение в Арабскую империю. В 823 г. положение Мамуна все еще было неуверенным, а восстание Бабека в Азербайджане шло полным ходом. У халифа едва ли оставались силы, чтобы начать кампанию против Фомы.

Начались переговоры, к чему, несомненно, и стремился Фома. Прожив десять лет в изгнании среди мусульман, он, должно быть, хорошо изучил их политику. Скоро было достигнуто соглашение. Мамун обязался помочь повстанцу стать императором, а Фома в ответ согласился уступить некоторые приграничные крепости и платить дань халифу. Затем, на арабской территории, православный патриарх Антиохийский помазал Фому на царство как византийского императора.

Можно было бы ожидать, что подобная сделка с давними врагами своего народа лишит Фому поддержки его сограждан, но все оказалось наоборот. На его сторону встали почти все войска в Малой Азии, и в декабре 821 г. он осадил Константинополь. Осада тянулась пятнадцать месяцев, пока весной 823 г. на сцене не появились болгары (которых, видимо, пригласил Михаил) и разбили Фому в позиционном сражении. После этого Михаил вышел из-за стен, чтобы нанести coup de grâce. Фома Славянин попал в плен. Его в цепях привели к Михаилу, который, не скрывая радости, наступил ногой на шею простертого ниц соперника. Затем он приказал отрубить Фоме руки и ноги, а потом посадить его на кол.

Гражданская война между Фомой Славянином и Михаилом Аморийским представляет для нас интерес в свете разговора об Арабской империи того времени. Во-первых, она показывает, что христианская Византийская империя так же страдала от убийств, революций и гражданских войн, как и Арабская. Во-вторых, тот факт, что Фома, будучи союзником арабского халифа, мог пользоваться столь широкой поддержкой народа, похоже, говорит о том, что жители Византии не считали арабов своими ненавистными, кровными врагами. Наконец, можно заметить, что при казни Фоме отрубили руки и ноги и посадили на кол, то есть продемонстрировали такую же изощренную жестокость, которая так возмущает нас в Аббасидах.

В 829 г. Талха, сын Тахира Двурукого, умер в Хорасане, и ему наследовал его брат Абдаллах, ставший правителем Восточной Персии. Еще одного брата халиф назначил наместником Египта и Сирии. Любопытно, что поздние Аббасиды не только позволяли своим наместникам в провинциях вести себя как фактически независимым самодержцам, по к тому же часто назначали сразу нескольких членов одной и той же семьи на важнейшие должности империи. В Азербайджане 829 г. ознаменовался ожесточенными боями с мятежником Бабеком из секты хуррамитов.

Если не считать интриг Мамуна с Фомой, арабы примерно восемнадцать лет не вторгались на территорию Византии, то есть со времен опустошительных кампаний Харуна ар-Рашида в Малой Азии. Гражданская война между Амином и Мамуном, за которой последовали волнения в Ираке и других местах, полностью завладела вниманием халифа. Гем не менее летние набеги на Византийскую империю глубоко закрепились в арабской традиции. Как признак укрепления власти Мамуна можно расценить то, что летом 830 г. он лично возглавил новое вторжение в Малую Азию. Он вступил на неприятельскую территорию через Таре, в то время как его сын Аббас ибн Мамун во главе второй колонны пересек границу севернее Малатии. До осени, когда мусульманские армии отступили, было взято несколько городов, а некоторые из них разрушены. По возвращении халиф посетил Дамаск и Египет.

После его отступления византийцы, видимо, предприняли какие-то карательные меры против Массивы, в результате чего Мамун на следующий год повторил нападение. Тем временем в Константинополе умер император Михаил Аморийский, и в пурпур облачился его сын Феофил. Михаил был грубым и жестоким, а Феофил — интеллектуалом. В Адене халифа встретили послы от императора с просьбой о мире, по халиф ответил отказом, и в июле 831 г. Мамун пересек границу и подошел к Гераклее Киликийской, которая сдалась без боя. Затем мусульманская армия разделилась на две колонны и прошла по Малой Азии, сея смерть и разрушение. Осенью Мамун вернулся в Дамаск, а оттуда в Египет, где в то время начались волнения.

В 832 г. Мамун снова перешел византийскую границу. На этот раз император Феофил пустил в действие армию, и, в отличие от прошлых лет, кампания оказалась не вполне удачной для арабов, хотя ни одного крупного сражения не произошло. Осенью от Феофила прибыло посольство, прося мира. Тем не менее — возможно, чтобы сохранить лицо — император завершил свое послание угрозой, на что халиф ответил в том же тоне, и война продолжилась. В начале 833 г. Аббас ибн Мамун закрепился в Туване, к западу от Тавра, где выстроил огромную крепость.

В июле 833 г. Мамун снова повел войска на византийскую территорию через Таре и взял ряд городов. После короткой кампании он вернулся к границе и встал лагерем на небольшой речке, берущей начало в снегах Тавра. Летним вечером халиф сидел у реки со своим братом Мутасимом, и ноги обоих свисали в воду. «Ты когда-нибудь видел такую прекрасную, чистую, холодную воду? — спросил Мамун, приглашая придворного присоединиться к ним.

Пока они сидели, болтая ногами в воде, подошел, звеня бубенцами, караван мулов, везущих почту и лакомства из дома. Мамун подозвал слугу, велев ему посмотреть, нет ли там свежих фиников из Ирака, и тот скоро прибежал назад с двумя полными корзинами нежных сладких фиников, таких свежих, как будто их только что сняли с пальмы. Трое мужчин сидели и ели финики, опустив ноги в воду и восхищаясь чистым потоком и прекрасным летним вечером. Слуга прыгнул в воду и руками поймал большую рыбу. «Поджарь ее, и мы сейчас же ее съедим», — вскричал халиф, находясь в прекрасном расположении духа.

Но прежде чем рыба успела изжариться, Мамун почувствовал себя плохо. Скоро его уже била сильная лихорадка. Его накрыли кучей одеял и зажгли костры, но он не мог согреться. Его пульс бился очень часто, а все тело покрывал пот. Придворные врачи признались, что ничего не могут сделать. Некоторое время халиф лежал с закрытыми глазами.

Затем, внезапно открыв их, он вскричал: «О Ты, который не умираешь, помилуй тех, кто умирает». Через несколько секунд он перестал дышать. Сидя у реки летним вечером, он, вероятно, мог подхватить какую-то разновидность злокачественной малярии. Это случилось 9 августа 833 г. Перед смертью Мамун назначил своим наследником своего брата Мутасима. Тело халифа повезли в обратный путь и похоронили в Тарсе на арабской территории. Он умер в сорок семь лет, а его правление продолжалось двадцать лет и пять месяцев.

Периоды правления Харуна ар-Рашида, а затем и его сына Мамуна стали двумя самыми яркими эпизодами за долгие века аббасидского халифата. В империи все большее развитие получала торговля и производство. Багдад был оживленным портом, через который вверх и вниз по Тигру и вниз по Евфрату из Сирии в огромных объемах проходили товары. Огромные караваны вьючных животных доставляли товары из столицы по магистрали через Хулван в Персию.

Подъем империи арабов, как мы уже объясняли, отрезал Европу от остального мира. Но для Арабской империи, ее кораблей и торговли, весь мир был открыт. В Европе эта ситуация убила торговлю и привела к возникновению феодальной системы, при которой богатство состояло из земель, а не денег, и самым большим влиянием пользовались землевладельцы-бароны, а не городские купцы.

В середине IX в., о котором мы сейчас ведем речь, арабские корабли регулярно плавали в Кантон в Китае и торговали с Малаккой, Явой и Суматрой, а также Цейлоном и Индией. Существовала процветающая колония арабских купцов поблизости от Бомбея, где они основали «факторию», точно так же, как это сделала британская Восточно-индийская компания через девять столетий. Арабским морякам и купцам было знакомо и восточное побережье Африки до Мадагаскара на юге. Крупные торговые дома Багдада ввозили шелк из Китая, специи и благовония из Индии, тропическую древесину, кокосы и олово. Большая часть арабских судов отплывала из Багдада и Басры, но некоторые поднимались по Красному морю до Кулзума (современный Суэц) и других портов. Мусульманские купцы из Магриба и Ифрикии добывали золото на так называемом Золотом берегу, в современной Гане.

Одной из самых примечательных черт Арабской империи, особенно при Аббасидах, является чрезвычайное изобилие золота. Халифы не только использовали его для чеканки монет, но, по-видимому, оправляли в него свое оружие, мундштуки и застежки на уздечках своих коней и пряжки ремней. Они ели и пили из золотых и серебряных сосудов, и немалая часть их утвари была инкрустирована золотом. В тот же период в Западной Европе золото было почти недоступно.

Замечательные открытия в этой связи были сделаны в последние годы. Г-н Твитчелл, американский горный инженер, нашел золото на западе Центральной Аравии. Экспедиция была направлена туда на разведку и обнаружила обширные месторождения золота на значительной территории. Современные горные инженеры, исследовавшие древние разработки, сообщили, что в прошлом арабские золотопромышленники, должно быть, хорошо разбирались в технике. Эти рудники перестали разрабатываться в период ослабления династии Аббасидов, несомненно, потому, что и Аравии перестал действовать закон и порядок и бедуинские племена стали враждебны правительству[141]. Эти золотые рудники оказались заброшены на тысячу лет, пока не были вновь открыты уже в наше время[142]

Между Арабской империей и Европой почти или совсем не существовало торговли из-за нескончаемой вражды между христианством и исламом. Средиземное море, которое во времена Рима служило главной торговой магистралью ми* ра, стало ничейной полосой, и по его голубым водам плавали только военные флоты или пираты. Ничтожное количество товаров из арабских стран поставлялось через Черное море в Византию главным образом через посредство хазар, живших в низовьях Волги.

Единственной «нейтральной прослойкой» между исламом и христианством были евреи, которым позволялось жить и торговать в странах обоих «блоков». Они имели одинаковый доступ во Францию, Испанию, Константинополь, Египет, Сирию и Индию. Отдельные еврейские купцы даже путешествовали из Франции в Суэц, а оттуда в Индию и обратно.

Для нас, возможно, еще удивительнее объемы арабской торговли с Русью, а через нее — со Скандинавией. Огромное количество арабских монет найдено в Финляндии, Швеции и Норвегии и даже в далекой Британии и Исландии. Монеты датируются временем от периода правления Абд ал-Малика ибн Марвана (685―705 гг.) и до упадка империи в XI в. Торговый маршрут шел от Окса (Амударьи) через Хорезм на среднюю Волгу, а оттуда на север, к Балтике. Арабы закупали соболей, горностаев, лис, бобров, стрелы, бересту, меховые шапки, рыбий клей, янтарь, рабов и скот[143]. Светловолосые и белокожие славяне пользовались большим спросом на невольничьих рынках. Существовала также прямая торговля с хазарами, чья столица Итиль располагалась в устье Волги на северной оконечности Каспийского моря.

Столь широкая торговля, естественно, требовала соответствующих финансовых условий, и к услугам купцов была банковская система, возможность использования кредитных писем и чеков. По правде говоря, английское слово «cheque» происходит от арабского сек.

Однако богатство Арабской империи строилось не только на торговле. Производство тоже достигло чрезвычайного расцвета и вершин мастерства. Самой богатой и развитой отраслью производства, вероятно, было ткачество. Арабская империя была величайшим в мире производителем шелковых тканей, хотя, по иронии судьбы, ношение шелка воспрещалось Пророком как мирская роскошь. На крупные промышленные города во многих случаях указывают слова, ставшие с тех пор частью английского языка. Название фланели (англ. — fustain) произошло от Фустата, находившегося на месте современного Каира. Муслин произошел от Мосула, дамаст — от Дамаска. Тафта — это персидское слово. Ковры использовались по всей Арабской империи, однако в домах Европы ковры появились на полу лишь через несколько столетий. В городах империи использовались хлопчатобумажные ткани, циновки, гобелены, лаковые изделия из Китая, красители, лекарства, специи, квасцы, гвоздика, зеркала, стекло, золотые и серебряные кувшины и блюда. Французское слово jupe, юбка, происходит от арабского джубба.

В области изящных искусств Арабская империя так же держала пальму первенства, как и в производстве тканей. Очень высокая степень мастерства была достигнута в изготовлении золотых и серебряных инкрустаций. Глазурованные цветные изразцы производились в Средней Азии с древнейших времен, но огромные размеры и богатство империи дали этому искусству мощный импульс. Глазурованная и полированная глиняная посуда, где бы ни зародилось это ремесло (мы знаем, что Аббасиды ввозили фарфор из Китая), тоже во множестве изготавливалась в Северной Персии, Фустате и Андалусе, и остатки этих художественных производств можно обнаружить по всему арабскому ареалу. Колоссальные размеры империи привели к переносу производств, в прошлом ограниченных какой-то одной страной, в крупные города по всему государству от Индии до Испании. Даже несмотря на то, что Испания и часть Северной Африки обрели политическую независимость, единство языка и религии привело к тому, что во всех арабоговорящих странах той эпохи развитие искусства, промышленности, торговли и образования шло параллельными путями.

Одним из самых развитых производств у арабов было изготовление раскрашенного и глазурованного стекла, производившегося в основном в Сирии и Ираке. Столетия спустя Венеция научилась этому искусству у сирийцев и доныне славится своим стеклом, хотя говорят, что до сих пор венецианские мастера так и не поднялись до вершин, достигнутых арабами во времена империи. Вся эта ремесленная традиция в буквальном смысле разбилась вдребезги во время нашествия монголо-татар во главе с Тамерланом.

В те дни, когда Мухаммад начал проповедь ислама в Аравии, его основными противниками были не христиане, а идолопоклонники. Поэтому он воспретил изображение живых существ в скульптуре и живописи, чтобы мусульмане не начали поклоняться этим образам, как божествам. Этот запрет ограничил поле мусульманского искусства в одном направлении, но в то же время открыл путь для необычайного расцвета узоров, декора с геометрическими и растительными мотивами. Буквы арабского алфавита также подходили для создания причудливого узора. На королевских мантиях средневековых германских императоров часто были начертаны арабские тексты, вплетенные в богатый орнамент ткани.

Арабы, давным-давно забывшие пустыню, были одинаково прогрессивны как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Говорят, что до настоящего времени весь испанский лексикон, связанный с ирригацией, почерпнут из арабского, как и названия цветов, фруктов, овощей, деревьев и кустарников. Первоначально апельсиновые деревья попали из Китая в Персию, но из-за большой протяженности Арабской империи их культура распространилась по Северной Африке, Сицилии и Испании. Кунжут, маис, рис, лимоны, дыни, абрикосы и апельсины трудолюбиво выращивались в различных областях халифата и лишь впоследствии попали оттуда в Европу. Персы всегда были садоводами, и, безусловно, именно они ухаживали за дворцовыми садами Багдада. Лилии, тюльпаны и другие цветы попали в Европу из Арабской империи лишь много лет спустя.

Современным людям, которых глубоко затрагивают подобные вопросы, интересно узнать о том, что производство в халифате контролировалось государственной властью, а торговля была предоставлена частной инициативе. Купцы, торговавшие с Дальним Востоком, Индией, Африкой и Россией, наживали огромные состояния, а производство обычно финансировалось правительством. Ремесленники, часто в высшей степени искусные и чрезвычайно преуспевающие, объединялись в гильдии. Хотя и торговля, и промышленность на Ближнем Востоке в итоге были полностью разрушены татарами, современные арабские страны, кажется, возвращаются к той же системе. Каждый араб в душе купец, но все новые попытки индустриализации в этих странах оплачиваются их правительствами.

Арабский вклад в архитектуру почти так же огромен, как и в других областях культурной деятельности. Как и Европа, они унаследовали от прошлого множество стилей, поскольку их владения охватывали древние империи Египта, Рима и Персии, а также часть Индии. Таким образом, в их распоряжении имелось колоссальное разнообразие стилей, материалов и техник. Тем не менее они сплавили их в характерный стиль, присущий только им.

Учитывая, как много доисламских арабов жило в палатках или земляных хижинах, поразительно то, как быстро у них появилась великолепная архитектура, потому что уже при Абд ал-Малике ибн Марване они строили дивные дворцы, замки и мечети. Прекрасная мечеть Купола скалы в Иерусалиме, строение, равных которому в мире немного, была возведена Абд ал-Маликом. В самых древних мечетях, вроде мечети Окбы ибн Нафи в Кайраване и большой мечети в Кордове, использовались римские колонны и капители, но впоследствии были созданы полностью самостоятельные стили. Одно только разнообразие минаретов в арабоязычном мире, из камня, кирпича, мрамора, покрытых цветными изразцами, круглых в сечении или квадратных, заслуживает целой книги. Для арабского искусства характерны подковообразные арки, пробитые в камне окна, замысловатые росписи по штукатурке и, сверх всего, умение покрывать огромные площади красивыми геометрическими узорами.

Необходимость предоставить место на открытом воздухе, где могли бы отдохнуть множество женщин и девушек в большом доме, породила особую форму домашней архитектуры, в которой комнаты строились вокруг центрального двора, а на улицу выходили гладкие стены. Многие из этих прохладных и тихих внутренних дворов с их деревьями, цветами, беседками и струями фонтанов напоминали настоящий земной рай. Грустно видеть, что теперь они разрушены, а им на смену пришли пригородные виллы с кондиционерами вместо увитой виноградом беседки и прохладного журчащего фонтана.

В военной архитектуре арабы добились не меньших успехов. Именно арабам средневековые европейские замки обязаны своими зубчатыми стенами и навесными бойницами. По утверждениям хроник, первый замок, который имел такую конфигурацию, что вход в него простреливался из замковых бойниц, был построен в укрепленном городе Мансура в Багдаде.

* * *

Но среди всех искусств было одно, больше всего любимое арабами с самых древних времен доисламской эпохи и до финального уничтожения их цивилизации монголами, — поэзия. Некоторые из величайших поэтов древности, вероятно неграмотные, были одарены великолепной памятью. Они декламировали свои сочинения, которые затем запоминались и передавались из уст в уста, из страны в страну, из поколения в поколение.

Рассказывать романтические истории всегда было излюбленным развлечением арабов, и европейская литература перед ним в огромном долгу. В исходной арабской форме прозаическое повествование постоянно перебивалось поэтическими отступлениями. Каждый раз, когда история подходила к кульминации, рассказчик говорил (когда герой бросался в бой или размышлял о превратностях судьбы): «И он сказал», — вслед за чем читалось длинное стихотворение. Некоторые из таких сказителей дожили до наших дней. Я сам почти всю ночь просидел в палатке далеко в пустыне, слушая человека, который рассказывал истории и читал сопутствующие им стихи без перерыва примерно восемь или девять часов подряд.

Возможно, на наш взгляд, еще любопытнее тот факт, что не только романисты, но и серьезные арабские историки вкладывают стихи в уста исторических персонажей. Стихи в исторических трудах появляются почти в каждый критический момент жизни их героев. Так, вам могут поведать о том, как какой-нибудь раннемусульманский герой скачет на коне сквозь строй неверных, рубя направо и налево своим быстрым мечом, и восклицает — и дальше идет стихотворение. Теперь трудно сказать, в какой мере вставка подобных стихотворений диктовалась литературными условностями, или же арабы и впрямь в подобных ситуациях разражались импровизированными стихами. Однако независимо от того, верим мы или нет в то, что арабский воин сочинял стихи в разгаре конной атаки, нет сомнения, что они обладали необыкновенными способностями к поэтической импровизации и это умение считалось важным элементом хорошего воспитания. Историки зафиксировали бесчисленные примеры таких импровизированных сочинений на тему заурядных общественных событий, а также нередко упоминают о том, как халифы или другие выдающиеся люди приказывали поэтам немедленно прочитать стихотворение на тот или иной сюжет. Как мы видели, даже от молодых рабынь и наложниц ожидали умения сочинять экспромтом стихи на арабском языке ради развлечения своих хозяев.

Какими бы искусными поэтами-импровизаторами ни были арабы, не может быть сомнения в том, что все они, образованные или неграмотные, носили в памяти огромное количество поэтических строк, поскольку они, как рисуют их исторические свидетельства, цитируют подходящие отрывки из разных поэтов по любому поводу повседневной жизни.

Первоначально поэзия пустыни, до и после ислама, была посвящена в основном излюбленным арабским темам любви, войны и великодушия в сочетании с описаниями природы и животных. Однако при дворе Аббасидов любовная лирика подчинилась идеалу платонической любви. Эта утрата поэзией телесности, возможно, объяснялась большей утонченностью общества или же ростом персидского влияния, поскольку персы были менее приземленными, чем арабы. Она окружила отношения полов атмосферой рыцарства.

Но при Мамуне образование и литература ни в коем случае не сводились к поэзии, как это было у древних арабов. Деятельный ум самого халифа был постоянно занят изучением самых разных отраслей знания. По его поручению некий Хунейн ибн Исхак (807―877 гг.) в Багдаде занимался переводом греческих научных и философских трудов на арабский. С помощью целого штата коллег Хунейн перевел на арабский почти все известные философские и научные произведения греческих авторов. Большую часть работы выполнили христиане, многие из которых принадлежали к секте несториан, ранее изгнанных из Византийской империи из-за гонений со стороны Греческой православной церкви. Сам Хунейн был практикующим врачом, и его десять трактатов о глазе являются древнейшим из известных нам систематических учебников по офтальмологии.

Ко времени Мамуна медицинские школы Багдада вели весьма активную деятельность. Первый бесплатный общественный госпиталь был открыт при халифе Харуне ар-Рашиде. По мере развития этой системы назначались врачи и хирурги, которые читали лекции студентам и выдавали дипломы тем, кто считался достаточно квалифицированным, чтобы вести самостоятельную практику. Доктора, фармацевты, цирюльники и ортопеды проходили правительственную проверку. Первая больница в Египте открылась в 872 г., и с тех пор общественные лечебницы появлялись по всей империи от Испании и Магриба до Персии.

Как мы уже упоминали, Басра породила знаменитую школу грамматистов, столь важную ввиду замысловатости арабского языка. Ал-Асмей (740―828 гг.) из Басры писал книги по естественной истории, как животной, так и растительной. Появлялись и другие работы — по механике, ирригации и инженерному делу.

Всей этой насыщенной интеллектуальной деятельности очень способствовало основание в Багдаде в 794 г. первой бумажной фабрики. Как мы уже говорили, арабы научились изготавливать бумагу в Мавераннахре, где обнаружили бумажное производство, основанное группой китайцев. Вскоре бумага вырабатывалась почти во всех провинциях империи. Век переводов подошел к концу вскоре после смерти Мамуна, и с этих пор начали появляться оригинальные научные труды на арабском языке.

Арабский образ мысли, кажется, особенно подходит для изучения математики, и в эту сферу они внесли большой вклад. По-видимому, они обладали в высшей степени ясным мышлением и были превосходными систематизаторами и классификаторами, а в математике эти качества имеют первостепенное значение. Мамун собрал при своем дворе много ученых людей, особенно инженеров и астрономов. Он также очень интересовался астрологией и часто спрашивал астрологов насчет своего будущего. В период халифата Мамуна была создана астрономическая обсерватория. Арабское сочинение, Краткое руководство по астрономии ал-Фергани, использовалось в Европе вплоть до XVI века.

Арабы сделали алгебру точной наукой — само ее название арабское — ал джабр. Они также заложили основы аналитической геометрии. «Они, бесспорно, стали основателями плоскостной и сферической тригонометрии, которой, собственно говоря, не было у греков»[144].

Существуют некоторые разногласия по поводу того, кто открыл ноль, и теперь представляется вероятным, что арабы почерпнули это понятие у Китая или Индии. Использование нуля позволяет нам мыслить десятками и сотнями, и, таким образом, лежит в самой основе современной арифметики. Даже если не арабы изобрели его, то они начали использовать его за двести пятьдесят лет до того, как о нем узнали в Западной Европе.

Ал-Баттани (817―918), по-видимому, стал первооткрывателем тригонометрических отношений, изобрел синус и косинус, тангенс и котангенс. «Это ведет нас гораздо дальше той точки, которой достигли греки, и по-настоящему открывает эру современной науки»[145].

О том, что все эти знания были широко распространены в народе, говорит тот факт, что только в одном багдадском пригороде Кархе в то время существовало не менее ста книжных магазинов. Библиотека имелась при каждой мечети. В 829 г. Мамун основал в Багдаде центральную библиотеку, которую назвал «Дом мудрости». В Кордове примерно в то же время насчитывалось не менее семидесяти библиотек.

* * *

Тем, кто слышал музыкальные программы большинства современных арабоязычных радиостанций, может показаться удивительным, что на вершине своего развития арабская цивилизация уделяла музыке огромное внимание. Голос арабы ценили больше, чем оркестр, отчасти потому, что голос позволял сочетать музыку с поэзией, первой любовью каждого араба. Но в арабских армиях организовывались военные оркестры.

Для богатых арабов певцы, возможно, служили источником любимейшего вечернего развлечения. В большинстве своем это были девушки-рабыни, но немало среди них было и евнухов. Последние пользовались чрезвычайной популярностью и потому что сохраняли свои чистые мальчишеские голоса, и потому что могли выступать перед всей семьей — на их концерте могли присутствовать даже окутанные вуалью дамы.

Производство музыкальных инструментов было возведено в ранг высокого искусства, и у арабов имелись инструменты вроде скрипки, а также струнные, наподобие лютни или гитары — оба эти названия происходят из арабского. Они также изготавливали органы, как пневматические, так и гидравлические.

Вечернее празднество всегда было одним из главных удовольствий арабов. В течение дня мужчины были неизбежно заняты своими обычными делами, но как только солнце садилось, они готовились к вечерним радостям. Обладая быстрым умом, владея удивительно гибким и звучным языком и будучи от природы прекрасными ораторами, они посвящали эти ночные встречи в основном беседе. На самом деле, сказанное справедливо и сегодня, не считая разве что тех кругов, которые намеренно пытаются подражать западным манерам.

Одно из самых примечательных качеств, отличающее истинного араба от представителей других народов, — личное достоинство. Поэтому не стоит воображать, что на своих вечерних пирах халифы или богатые и просвещенные люди унижались до разгульного шума, пения или крика. Члены высшего общества, будь то при Омейядах в Дамаске или при Аббасидах в Багдаде, прекрасно разбирались в искусстве изящной и роскошной жизни. Их беседа была остроумной, а иногда интеллектуальной. Женщины были красивы, еда вкусной; умение декламировать стихи или импровизировать на подходящую к случаю тему предполагалось у каждого члена хорошего общества. Некоторые в такой ситуации пили вино, другие розовую воду или цветные напитки, приготовленные из разных фруктов. Рабы, пышно разодетые в шелка и золотое кружево, усердно прислуживали собравшимся.

Приглашенные на эти вечерние собрания всегда меняли повседневное одеяние и появлялись в специальных нарядах ярких цветов[146]. Они сидели на низких кушетках, застланных коврами, подушками и разнообразными материями, которые в то время производились в огромном количестве. Комната была усыпана миртом, жасмином и надушенными цветами, а в золотых и серебряных сосудах курились ароматные смолы и другие душистые благовония, которые периодически подносили к лицу гостей, чтобы они могли вдохнуть благоуханный дым, насыщавший восхитительным ароматом их волосы, бороды и одежду. Вино или сладкие напитки подавались в чашах, украшенных золотой или серебряной филигранью, или из превосходного резного стекла. Если хозяева были богаты, музыкальное сопровождение обеспечивал оркестр или пение красивых рабынь под лютню или гитару. Беседы, поэзия, рассказывание историй заполняли приятным досугом долгие часы темноты. Возможно, из-за того, что чрезмерная дневная жара иногда действует угнетающе, арабы всегда любили продолжать свои вечерние развлечения до глубокой ночи.

* * *

В главе XII мы кратко описали город Багдад в его изначальном виде, а именно Круглый город Мансура. Сто лет спустя столица выглядела совершенно по-другому. Едва был завершен Круглый город, как во всех направлениях начали расти предместья. Самым большим из них был пригород Карх, занимавший несколько квадратных миль к югу от города Мансура, вниз по западному берегу Тигра[147]. Это была главная торговая зона, разделенная на несколько рынков для разных товаров. Судоходный канал Иса, вытекавший из Евфрата, проходил через предместье Карх и впадал в нижнюю гавань на Тигре. К северу от Круглого города лежал квартал Харбия, в основном населенный тюрками и персами и бывший постоянным источником беспокойства из-за восстаний и беспорядков. Закончив Круглый город, Мансур выстроил на восточном берегу дворец Руса-фа для Махди и затем дворец Хулд у самой воды для себя.

Дальше от центра располагался квартал Шаммасия. «Шаммас» по-арабски означает «дьякон», и это название отражает присутствие здесь значительного христианского населения. В Багдаде только на восточном берегу Тигра находилось шесть несторианских монастырей. Все они, по свидетельствам, были окружены красивыми садами, которые часто посещали горожане. В разных ситуациях сами халифы, похоже, останавливались в том или ином из этих монастырей. У несторианского патриарха в Багдаде была официальная резиденция, а большинство христиан, по-видимому, жило в квартале Шаммасия. В правление Махди был построен крупный христианский монастырь под названием Дейр ар-Рум. Несторианский патриарх являлся довольно значимой фигурой; он направлял христианских миссионеров и назначал епископов в такие далекие страны, как Индия, Центральная Азия и Китай. Все это, видимо, говорит о том, что первые Аббасиды относились к христианам с очень большой терпимостью.

В правление Харуна и Мамуна Багдад и Константинополь были двумя величайшими городами мира. Интересно отметить, что император Феофил истратил крупные суммы на расширение и украшение Большого дворца в Константинополе, стремясь затмить великолепные строения Багдада. Он даже построил себе пригородную резиденцию на азиатском берегу напротив Константинополя, точно воспроизведя дворец халифа и тем самым безмолвно признав превосходство арабов в архитектуре[148]. Город на Тигре в дни его величия и впрямь можно ставить в один ряд с Древним Римом, Парижем Людовика XIV или Лондоном в XIX в., как одну из величайших имперских столиц в истории.

Многим западным историкам свойственно низко оценивать ту роль, которую играли арабы в созданной ими империи, указывая на то, что художники, философы, историки и ученые имели, в частности, персидское, армянское, греческое или испанское происхождение. Разумеется, исконные арабы из Аравии, давшие первый и решающий импульс завоеванию, на самом деле были слишком уж малочисленны, чтобы населить империю. Действительно, когда арабские владения достигли своей максимальной протяженности, от Абд ал-Малика ибн Марвана до конца правления Омейядов, чистокровные арабы, вероятно, составляли всего два или три процента от общего населения империи, хотя все еще преобладали в правящем классе. Когда к власти пришли Аббасиды, арабы утратили свое привилегированное положение и стали рядовыми подданными, оказавшись на той же социальной ступени, что и остальные бесчисленные народы империи. Таким образом, если по количеству талантов они не отличались от других народов, то могли надеяться породить только два-три процента известных личностей нового космополитического государства.

Тем не менее даже такое утверждение является грубым упрощением. Потому что кем были арабы в течение двухсот лет после смерти Пророка? Конечно, в Центральной Аравии по-прежнему оставались кочевые племена, подобные первым завоевателям, но их изоляция в огромных пустынях мешала им играть какую-либо роль в государственной жизни. А те из их предков, кого волна завоеваний занесла в Ирак, Персию, Африку или Испанию, брали в жены представительниц самых разных народов. Каждый мужчина вел свое происхождение по мужской линии, поэтому человек мог носить древнеарабское племенное имя вроде Темеми, Кинди или Таглиби, а в его жилах при этом текло всего пять или десять процентов арабской крови. Даже курайшиты, даже халифы уже не были арабами в смысле происхождения от народов Центральной Аравии. Поэтому с точки зрения логики мы должны пойти по одному из двух путей. Или мы должны признать, что настоящими арабами оставались только члены кочевых племен Аравии и фактически никто из городских жителей Ирака, Сирии, Египта или Испании вообще не мог называться арабом; или же придется принять новое определение араба и применять этот термин к каждому, кто говорил на арабском как на родном языке, хотя сам он вполне мог быть тюрком, персом или даже вестготом. Практика причисления людей того времени к разным национальностям на основании их имен целиком ошибочна.

При попытках оценить исторические события упрощение является одной из самых обычных ошибок. На самом деле определить расовую принадлежность жителей Ирака, Сирии, Северной Африки и Испании невозможно, идет ли речь о IX в. или о нашем времени.

Фактом остается то, что самые первые завоевания, начавшиеся в 633 г., осуществлялись исключительно арабами из Центральной Азии. Через пятьдесят лет, в правление Абд ал-Малика ибн Марвана, была построена величественная империя, простиравшаяся от Индии до Атлантического океана, возводились прекрасные здания, стремительно росли богатство, торговля и просвещение. Конечно же, можно сказать, что инженерами, сооружавшими эти постройки, были греки, врачами — христиане и евреи, правительственными чиновниками и секретарями — персы, в результате чего оказывается, что арабов благодарить не за что. Привести подобный довод — все равно что сказать в наши дни, что члены совета директоров крупной инженерной и судостроительной фирмы не заслуживают признательности за успехи компании, потому что среди них нет ни одного монтера, клепальщика, маляра или плотника.

Величие того, что совершили чистокровные арабские завоеватели, можно в какой-то мере оценить, сравнив это с монгольскими завоеваниями XIII, XIV и XV вв. Через пятьдесят лет после того, как арабские кочевники вышли из пустыни, они уже правили прекрасной, растущей и развивающейся империей. Когда монгольские завоеватели отступили из этих же самых стран, после них не осталось ничего, кроме дымящихся развалин и пирамид из черепов. Они бесповоротно уничтожили древнюю цивилизацию, которая так никогда и не ожила. Библиотеки, дворцы, фабрики, технологии производства, университеты, больницы, ремесленники, художники, ученые — все это было стерто с лица земли, мастерство уничтожено, знания утрачены, ирригационные системы настолько повреждены, что жертвы монголов, осколки великой цивилизации, на пять последующих веков попали в категорию отсталых и подвластных народов. Племена центрально-аравийских завоевателей были заносчивыми, воинственными и невежественными; но несмотря на это, им были присущи замечательный интеллект и необычайная способность к адаптации. Вместо того чтобы грабить и разрушать, они быстро приобщились к утонченной цивилизации. Вместо того чтобы убивать художников и ученых, они их использовали. Однако они не просто подражали им, подобно тому как готы имитировали римскую цивилизацию. Они оставались полными хозяевами положения, великими владыками и аристократами. Даже во времена Аббасидов, когда большинство древних арабских семей потеряло свое значение, арабский язык, обычаи и в значительной мере культура и искусства, которые они породили, безоговорочно принимались многочисленными и древними народами империи.

Как утверждают, «исламское искусство почерпнуло свой духовный облик у Аравии; но его материальная структура рождена в других местах»[149]. Сказанное можно отнести и к мусульманской цивилизации в целом, а не только к искусству. Бесчисленные ремесленники: персы, греки, византийцы, египтяне, берберы, готы и римляне, — все внесли свой вклад в строительство великолепного здания исламской цивилизации, но первоначальным архитектором всей этой грандиозной постройки был араб.

Аглабидские эмиры Ифрикии:

Ибрахим ибн ал-Аглаб - 800―812 гг.

Абдаллах I - 812―817 гг.

Зиядат Аллах I - 817―839 гг.

Абу Акал - 839―841 гг.

Мухаммад - 841―856 гг.

Ахмад -856―863 гг.

Византийские императоры:

Лев V, Армянин - 813―820 гг.

Михаил II, Аморийский - 820―829 гг.

Феофил - 829―842 гг.

Со смертью Мамуна в 833 г. мы теперь должны отвлечься от багдадского халифата и обратиться к Ифрикии. Мы оставили эту провинцию в 800 г. под фактически независимым управлением Ибрахима ибн ал-Аглаба, сына арабского военачальника, убитого в 767 г. во время беспорядков в Северной Африке. Ибрахим, правивший провинцией с 800 по 812 г., был человеком исключительных способностей. Приход к власти этого мудрого государственного мужа, искусного политика и успешного воина положил начало периоду мира и нового расцвета. Он повел дальновидную политику, признавая первенство за аббасидским халифом, чья столица Багдад находилась слишком далеко, чтобы он мог оказывать какое-то прямое влияние на Кайраван.

В целом Аглабиды пользовались в Ифрикии фактически неоспоримой властью над прибрежными равнинами от центральной части Алжира (если воспользоваться современным названием) до Триполи. Берберы-хариджиты из Атласских гор мужественно сохраняли свою независимость, как и кочевые племена, жившие на северной кромке Сахары. Отношение к еврейским и христианским меньшинствам на побережье, кажется, было мудрым и терпимым.

Тем не менее для мусульман-суннитов приморских равнин это был период мощного религиозного подъема. Кайраван стал центром религиозной науки, таким же известным, как Кордова, Фустат и Багдад, пусть и не столь священным, как Мекка и Медина. Угроза нападения со стороны Средиземного моря привела к возникновению мощной линии береговых крепостей или рибатов, тянувшейся от Атлантического океана до Туниса и Триполи с интервалами в несколько миль. Существовала и чрезвычайно эффективная система подачи сигнала тревоги с помощью света, и в каждой рибате имелась одиночная башня, специально предназначенная для сигнального костра.

Рибаты охранялись гарнизонами из мусульман, желавших приобрести религиозные заслуги, сражаясь за веру. Поначалу они, видимо, не получали жалованья, а сменялись каждые три или четыре месяца. В течение своего боевого дежурства в крепости они постоянно наблюдали за морем, следили за всеми сигнальными огнями, которыми могли поднять тревогу, проводили тактические учения и отрабатывали владение оружием, а также предавались молитве и созерцанию.

Ибрахим ибн ал-Аглаб умер в 812 г., и ему на смену пришел его сын Абдаллах I, который правил с 812 до 817 г. и стал непопулярен из-за своей жадности. Следующим эмиром Ифрикии в течение двадцати лет с 817 по 838 г. был Зиядат Аллах 1, поэт и бонвиван[150]. Однако в его правление династия ввязалась в крупную военную авантюру — завоевание Сицилии. Формально этот остров сохранял зависимость от Византии, хотя у императоров обычно находилось более чем достаточно дел дома, и Сицилии от византийского правительства доставалось немного внимания.

Как когда-то сеутский правитель Юлиан предложил арабам вторгнуться в Испанию, так и некий мятежный греческий офицер подал Аглабидам мысль завладеть Сицилией. В 827 г. из Сузы отправился флот с армией под командованием Асада ибн ал-Фурата, кади Кайравана, который проповедовал, что эта экспедиция станет Священной войной. Флот бросил якорь у Маззары. Продвижение шло медленно, но через четыре года был взят город Палермо, ставший арабской столицей.

Тут неожиданно прибыл контингент из Андалуса, что вначале придало свежий импульс военным действиям, но впоследствии стало причиной трений между испанскими и африканскими частями. В 843 г. арабы захватили Мессину и начали переправляться в Южную Италию. Однако в Ифрикии эмир Мухаммад ибн ал-Аглаб (841―856 гг.) проводил свои дни в праздности и пьяном разгуле, и экспедиционные силы на Сицилии действовали без оперативного руководства из дома.

Удивительно, как часто в эти далекие века арабский правитель по характеру составлял разительный контраст своему предшественнику. Возможно, это объясняется реакцией забитых детей на характерные особенности своих родителей. Наследником пьяницы Мухаммада стал добродетельный Ахмад (856―863 гг.), а после него к власти пришел Мухаммад II, проводивший большую часть своего времени, охотясь и пьянствуя.

Арабы не стали дожидаться, пока Сицилия полностью падет, чтобы начать вторжение в Италию. В августе 846 г. они взяли Остию и появились под стенами самого Рима. Они отступили, так и не напав на город, но только после того, как ограбили храм Св. Петра на противоположном берегу Тибра. В Бари стоял арабский гарнизон, который в одной провинции Апулия удерживал не менее двадцати четырех крепостей. Из-за того, что в момент ослабления Аббасидов арабы закрепились на Сицилии и в Южной Италии, мусульмане к 850 г. обладали более полным контролем над Средиземным морем, чем когда-либо раньше. Одновременно арабские колонии вновь появились на юге Франции, а мусульманские беглецы, когда-то прибывшие из Андалуса и обосновавшиеся на Крите, совершали оттуда набеги на острова Эгейского моря, почти полностью уничтожив морскую торговлю Константинополя.

На протяжении IX в. эскадры арабских пиратов терроризировали весь Лионский залив. Некоторые из них приходили из Испании, другие из Ифрикии и Сицилии. Арабы грабили не только Балеарские острова, Корсику и Сардинию, но еще и Геную, Ниццу, Чивитавеккью и Марсель. В 842 г. и 850 г. арабы совершали глубокие вылазки на сушу, доходя до Арля. В 890 г. они обосновались на побережье Ривьеры и снова завладели Провансом и Дофине. Из Арля их окончательно изгнали лишь только в 973 г. Когда мы осознаем, что беспрестанные вторжения в Италию и Южную Францию были не более чем частными пиратскими вылазками местных эмиров, у нас не остается сомнения в том, что, если бы Аббасиды, подпав под персидское влияние, не утратили интереса к Западу, они могли бы с легкостью завоевать Италию и изрядную часть Франции.

Каковы бы ни были личные добродетели и пороки Аглабидов, но за сто лет их правления, после ужасных арабо-берберских войн предшествующего периода, в Ифрикию вернулись мир и процветание. Эмиры много занимались строительством — по большей части великолепных мечетей, но также и собственных дворцов, прежде всего Реккады вблизи Кайравана. Многие крепости и замки, сооруженные ими вдоль побережья для защиты от нападения с моря и внутри страны — от набегов берберских племен, можно видеть и сегодня. Подобно почти всем арабским правителям эпохи империи, они полагались не только на верность своих собственных подданных. Они тоже опирались на военный корпус из воинов-рабов, хотя в данном случае этот корпус состоял в основном из африканских негров — это было безопаснее, чем брать греческих, тюркских или персидских рабов, поскольку почти не приходилось опасаться, что негры способны захватить власть.

Если сами Аглабиды далеко не всегда могли служить примерами для подражания, Ифрикия в целом и Кайраван в частности воспринимали свою религию очень серьезно. Возможно, что по контрасту с этой насыщенной религиозной атмосферой светскость некоторых эмиров встречала больше критики, чем все легкомыслие Дамаска, Багдада или Кордовы. Во всяком случае, несмотря на проступки против морали, они, по-видимому, не пренебрегали своими государственными обязанностями. В отличие от Аббасидов, Аглабиды никогда не доверяли все управление всемогущим визирям. Они остерегались наделять властью непокорных племенных вождей и привлекали на гражданскую службу профессионалов. Они оценили значение воды в полупустынной стране, и остатки построенных ими оросительных каналов, акведуков и водоемов доныне свидетельствуют об их усердии.

По мере распада Арабской империи открылись два пути, по которым наука, образование и искусства мусульманского мира могли проложить себе дорогу в Европу. Удивляет и поражает то, насколько вовремя открылись эти два выхода, Испания и Сицилия, чтобы дать Европе возможность унаследовать достижения арабской цивилизации. Дело в том, что в скором будущем главные очаги этой цивилизации в Сирии и Ираке захлестнули орды татар и турок, которым предстояло уничтожить ее до основания. С этого момента арабские страны Востока погрузились в запустение и только на нашей памяти начали приходить в себя после шестивековой комы, наступившей в результате этого потрясения.

Но как раз перед тем, как был нанесен этот сокрушительный удар, постепенно начали открываться ворота Испании и Сицилии, и накопленные умения, образование и наука Аравии и Востока, созревшие в Дамаске и Багдаде и пришедшие оттуда в Кайраван и Кордову, хлынули в Европу в тот самый момент, когда их источник иссяк. Эту абсолютную своевременность едва ли можно объяснить чем-либо, кроме как волей Провидения. Теперь уже никто не помнит Аглабидов, однако завоевание ими в самый подходящий момент Сицилии сыграло жизненно важную роль в этом процессе, одном из величайших в истории.

Правда, большинство европейских писателей считало и считает мусульманское завоевание Сицилии бедствием. Тем не менее сегодня с этим можно поспорить, отметив, что в итоге христианский мир выиграл от этого больше, чем мусульмане. Поскольку если бы арабы оставались в Тунисе, а христиане на Сицилии, то никогда бы не открылся один из главных путей, по которым арабская цивилизация обогатила жизнь Запада.

* * *

Теперь мы должны вернуться назад к истории Испании. В нескольких словах повторим историю омейядских правителей Испании, уже изложенную в предыдущих главах. Первым стал Абд ар-Рахман ибн Муавия, который уцелел при избиении семьи Омейядов в Дамаске, высадился в Испании в сентябре 755 г. и сделался правителем страны. Он умер в 788 г., и его наследником стал его благочестивый сын Хишам, который правил в справедливости и мире до 796 г., когда ему на смену пришел его сын Хакам. Новый правитель, хотя и не являлся отпетым злодеем, не был таким ревностным аскетом, как его отец, и поэтому столкнулся с противодействием более фанатичных мусульманских религиозных учителей. Хакам правил двадцать шесть лет и умер в 822 г. Именно в этот момент мы прервали наш рассказ об Андалусе в главе XVI.

Наследником Хакама стал его сын Абд ар-Рахман II. Несмотря на безжалостность и вероломство при подавлении восстания, в остальном Хакама нельзя назвать ни несправедливым, ни неумелым правителем. После себя он оставил страну в состоянии мира и благоденствия. К этому моменту Омейяды правили Испанией примерно семьдесят лет, и уже весь народ признавал их своими законными государями. Что еще важнее, со времени арабского вторжения в Испанию прошло сто одиннадцать лет. Разница между арабами, берберами и испанцами, обратившимися в ислам, уже утратила всякую остроту. Происходило формирование андалусского народа. Арабские племенные распри между группировками Кайс и Йемен ушли в прошлое. Правда, по-прежнему существовало многочисленное христианское меньшинство, но мусульмане были мудрыми и терпимыми, и христиане имели возможность занимать высокие государственные посты и играть важную роль как в торговле, так и в сельском хозяйстве страны.

Абд ар-Рахман II Андалусский был продуктом этого нового века мира, благополучия и цивилизации. В Багдаде халиф Мансур покровительствовал культуре, литературе и науке, и испанские Омейяды не могли устоять перед искушением превзойти своих соперников на Востоке. Поэтому, пользуясь мирной обстановкой как внутри страны, так и на границах, Абд ар-Рахман II постановил сделать Кордову вторым Багдадом. Он обладал просвещенными взглядами и изысканным вкусом, а характер его был приятен и обходителен. Подобно всем арабским правителям, он был поклонником поэзии, сочинял собственные стихи и покровительствовал поэтам и музыкантам. В этих занятиях он обращался к руководству своего друга и протеже Зирьяба, араба персидского происхождения, в прошлом учившегося у Исхака Мосульского, придворного музыканта самого Харуна ар-Рашида. Однажды даже сам Зирьяб выступал перед великим Харуном.

В Кордове он стал «Бо Брюммелем»[151] Абд ар-Рахмана II. Он был не только придворным музыкантом, но, очевидно, обладал разносторонними и блестящими интеллектуальными дарованиями. Он мог рассуждать о поэзии, истории и литературе, а в повседневной жизни славился чувством юмора, а также быстротой и изяществом своих острот. В одежде он был образцом элегантности и создавал моду покроем своего наряда, прической и изысканными яствами своей кухни.

Мы, люди XX в., настолько привыкли к превосходству западной цивилизации, что, возможно, заподозрим, что утонченная цивилизация Андалуса была позаимствована из Франции или Италии. Ничего дальше от истины и быть не может. По сравнению с благовоспитанными джентльменами кордовского двора северные соседи испанских арабов были просто невежественными деревенскими мужланами.

Однако двор Абд ар-Рахмана II выделялся не только легкомысленными забавами, вроде музыки, поэзии, нарядов и угощений. В Андалусе, где активно велись научные изыскания, получили распространение переводы древнегреческих авторов, с таким усердием выполненные при Мамуне. Цепь преемственности, благодаря которой Европа должна была вновь обрести свою цивилизацию, вела из древней Греции в Багдад, из Багдада в Кордову, а из Кордовы — во Францию, Англию и Западную Германию. Отрезав Европу от мира, арабы породили Темные века, в конце которых арабы же вернули Европе свет знания.

Абд ар-Рахман II умер 22 сентября 852 г. после тридцати лет счастливого правления, в течение которого Андалус переживал пору мира, процветания и огромного прогресса в культуре, науке и куртуазности. После слабого и пустого правления сына Абд ар-Рахмана, Мухаммада, омейядская династия Испании, казалось, стала клониться к упадку. Но сие оказалось лишь кажимостью, поскольку золотому веку арабов Андалуса еще только предстояло прийти. Через сто лет после времени, о котором мы пишем, мусульманская Испания в военном и культурном отношении стала одной из великих держав своей эпохи. Весь цвет культуры и рыцарства Андалуса навеки вошел в плоть и кровь западноевропейской цивилизации.

* * *

Стоит отметить, что наиболее полным было владычество арабов над Средиземным морем в течение ста лет с 850 до 950 г., когда халифат Аббасидов уже приближался к своему падению. Арабское морское господство на Западе правители Испании и Северной Африки установили без помощи Багдада. Дело не в том, что арабы Востока были плохими моряками; напротив, они регулярно плавали в Индию, Китай и Индонезию. Истории о Синдбаде-мореходе из Тысячи и одной ночи, хотя и расцвечены волшебством и небылицами, все же дают некоторое представление об этой великой эпохе морских торговых авантюр. Слабость Аббасидов в Средиземном море была связана с общей утратой интереса к Западу, иллюстрацией чему служит фактический отказ Харуна от Ифрикии, которую он уступил Аглабидам.

Франки никогда не пускались в море, вследствие чего Константинополь, Венеция и несколько городов Южной Италии оказались единственными неарабскими портами, которые хоть и слабо, но все же пытались оспаривать арабское морское владычество. Они совершали рискованные плавания вдоль берега вокруг Греции и по Адриатике, однако этого было достаточно для поддержания жизни торговых сословий в нескольких городах и для того, чтобы в Греции и Италии не установилась полностью аграрная и феодальная система, наподобие той, что возникла во Франции и Англии. В IX и в первой половине X в. контроль христиан над морями, вероятно, был самым слабым. После этого и с началом Крестовых походов, этот контроль постепенно восстанавливается. Показательно то, что в настоящее время все самые красивые старинные особняки Англии располагаются в загородных имениях. В Италии чудные дворцы древних родов торговых королей находятся в торговых и морских городах вроде Венеции и Генуи.

Европейское искусство мореплавания многое взяло у арабов, хотя на крайнем северо-западе, на берегах Северного моря, формировалась самостоятельная школа. Однако итальянские, испанские и португальские моряки, которым предстояло открыть Америку и морской путь вокруг мыса Доброй Надежды, научились своему ремеслу у арабов.

* * *

Девятого августа 833 г. в армейском лагере, где умер Мамун, халифом был провозглашен его брат Мутасим. Он был восьмым сыном Харуна ар-Рашида и третьим его сыном, ставшим халифом. Сын Мамуна Аббас поклялся в верности своему дяде.

С тех пор как Мансур основал Багдад и ввел в него хорасанских воинов, на которых опирался, прошло семьдесят лет. Однако после катастрофической гражданской войны между Амином и Мамуном хорасанцы изменили своей традиционной преданности Аббасидам. Мутасим ощутил, что ему придется искать верных воинов где-то в другом месте. Похоже, он недолюбливал арабов и почти все свое доверие возложил на тюркских наемников. В распоряжении Мутасима их уже находилось немало, но он многократно увеличил их количество. Он ввозил их из-за Окса, сколько мог, пока не сформировал личную гвардию численностью в десять тысяч человек. Он наряжал их в великолепные воинские формы; некоторые были одеты в одни шелка, а их оружие и ремни были инкрустированы золотом и серебром. Тюрки разительно отличались от хорасанцев, составлявших наемную армию в прошлом, поскольку персы и арабы были мусульманами и носителями высокой культуры. Тюрки же были выходцами из варварских племен.

Пользуясь милостью халифа, тюрки стали заносчивыми. Они, верхом на прекрасных конях, галопом проносились по улицам Багдада, сбивая с ног женщин и детей, которые не успевали уступить им дорогу. Всякого тюркского солдата, который отважился бы пройти в одиночку по багдадским задворкам после захода солнца, ожидала месть рассерженных жителей, которые немедленно бы его убили. В конце концов отношения между горожанами и тюрками стали настолько напряженными, что Мутасим решил оставить Багдад и построить себе новый город в Самарре, в семидесяти милях вверх по Тигру[152].

Интересуясь как архитектурой, так и сельским хозяйством, он энергично отдался возведению дворцов и разбивке садов и плантаций своей новой столицы. Мутасим был человеком импозантной внешности и огромной физической силы и был известен своим личным мужеством. Ему недоставало воспитания и образования, и в этом он составлял полную противоположность Мамуну.

В хрониках сообщается, что, когда он был ребенком, уроки с ним обычно делал один из дворцовых рабов. Однажды этот маленький паж заболел и умер, и Харун ар-Рашид, отец Мутасима, пришел поведать ему эту печальную новость. «Да, мой господин, — ответил маленький Мутасим, — но он хотя бы теперь отдыхает, и ему больше не нужно ходить в школу». — «Неужели в школе так плохо?», — спросил любящий отец и распорядился, чтобы отныне мальчику не задавали уроков; в результате Мутасим вырос почти необразованным.

Мы уже упоминали о восстании хуррамита Бабека в Азербайджане. Этот мятеж вспыхнул в 816 г., в период общей анархии, последовавший за смертью халифа Амина, когда Мамун еще оставался в Хорасане. Впоследствии бунт перекинулся на Хамадан и Джурджан. Теперь, через двадцать два года, Бабек все еще не утратил своей силы.

Мятежники воспользовались неприступностью гор, в которых им была знакома каждая тропинка и каждое ущелье. Избегая сражений в открытом поле при свете дня, они использовали другую тактику — отрезали караваны, подстерегали врага в горных ущельях или нападали на неприятельские отряды ночью. Армии приходилось двигаться только крупными подразделениями и сопровождать каждый обоз, которому нужно было проехать через эту местность. Минутная потеря бдительности приводила к какому-нибудь плачевному происшествию.

Повстанцы, пользовавшиеся сочувствием и поддержкой деревенских жителей, всегда получали от них сведения обо всех перемещениях регулярной армии и без промедления нападали на любое слабое подразделение. Днем армия еще могла двигаться по стране под бой барабанов, с развевающимися знаменами, но благоразумие заставляло ее разбивать лагерь как можно раньше и укреплять его как можно лучше, поскольку, как только темнело, контроль над всей страной переходил в руки восставших.

Мутасим был бравым военным и не отвлекался от практических дел ради культурных изысков. Он вознамерился положить конец этой затянувшейся мини-войне и поручил это своему лучшему военачальнику Хайдеру ал-Афшину[153]. Новый командир был опытным, но осторожным воином. Хайдер сдерживал пыл своих более нетерпеливых подчиненных и отказывался идти на какой-либо риск в борьбе со столь предприимчивым врагом. Он восстанавливал контроль над мятежной территорией постепенно, ярд за ярдом и миля за милей.

Бабек скоро осознал, что на этот раз ему противостоит серьезный полководец. Поэтому он написал византийскому императору Феофилу, сообщая тому, что вся арабская армия задействована в борьбе с ним в Азербайджане и настал благоприятный момент для византийского вторжения.

Наконец, в 837 г. Бабек был сломлен; его укрепленная столица была взята штурмом и сожжена дотла, а самого Ба-бека в цепях отправили в Самарру к халифу. По случаю его прибытия в Самарре ликовали целый день. На Бабеке были прекрасные шелковые одежды, на голове корона, и его провезли по улицам во дворец на слоне. В присутствии халифа его лишили всего этого великолепия. Ему отрубили руки и ноги, а затем медленно вонзали ему в тело мечи, избегая жизненно важных органов, чтобы продлить последние минуты его агонии. Даже его враги признали, что он вынес все эти мучения с необыкновенной твердостью, не испустив ни стона. Его голову отправили в Багдад, а обезглавленное тело, прибитое к деревянному столбу, вывесили на всеобщее обозрение в Самарре. Более века спустя это место в обиходе все еще именовалось «Столбом Бабека».

За двадцать два года своего восстания Бабек, по утверждению арабского историка, убил 200 000 человек. Когда его цитадель наконец пала, в ней нашли семь тысяч мусульманских женщин и детей, бывших его рабами. Эти цифры, безусловно, недостоверны, но и они являются достаточным подтверждением, что он действовал с большим размахом.

При воинственном и энергичном Мутасиме под контроль халифа вернулись далекие и гористые провинции Табаристан, Тохаристан, Кабул и Кандагар. Тем, кому памятны частые карательные операции, осуществлявшиеся в Афганистане британской армией из Индии, будет интересно узнать о том, что за тысячу лет до этого Арабской империи нередко приходилось предпринимать точно такие же меры в той же самой стране.

Тем временем император Феофил принял предложение Бабека и подступил к границе Сирии с 70 000 воинов и летом 837 г. осадил Зебетру, город в тридцати милях от Малации. Волей случая халиф Мутасим родился в Зебетре, поскольку Харун ар-Рашид имел обыкновение брать с собой на войну некоторых из своих любимых наложниц. Армия все еще находилась в Азербайджане и Восточной Персии, но некоторые историки рассказывают, что Мутасим отправил Феофилу письмо с просьбой освободить Зебетру — место его рождения. Феофил не только проигнорировал эту просьбу, если таковая вообще была, но, видимо, поступил с этим городом особенно жестоко, взяв его приступом и сровняв с землей. В рабство было взято более тысячи мусульманок, не считая детей. Всех мужчин в городе убили.

Затем император разорил окрестную территорию вплоть до Малатии, угоняя женщин. Мужчинам выкалывали глаза, отрубали носы и уши. Не успела эта новость достичь Самарры, как Мутасим перебрался в военный лагерь на западном берегу Тигра и развернул боевые знамена. Помимо регулярных тюркских частей, были мобилизованы все имевшиеся в наличии мужчины из Египта, Аравии, Сирии и Ирака.

Весной 838 г. Мутасим отправился в поход во главе самой большой армии, какая когда-либо имелась у халифов. По подсчетам Масуди, к которым, впрочем, следует относиться с осторожностью, ее общая численность составляла, самое меньшее, 200 000 человек. Арабы перешли через Тавр, разделившись на две колонны. Одна, под командованием самого Мутасима, следовала по прибрежной дороге через Таре. Другая, во главе с Афшином, должна была пересечь горы через проход Хадес. За Тавром обе колонны должны были соединиться и вместе двинуться на Анкару. Поскольку два прохода разделяло почти сто пятьдесят миль, операция была не лишена риска.

Очевидно, теперь арабы уже овладели тайной греческого огня, спасшего Константинополь от армий Муавии и Сулеймана ибн Абд ал-Малика. Вместе с армией Мутасима шли специальные отряды «огнеметателей», обученных зажигать горючую жидкость и поражать ею противника.

Император Феофил был уже готов к столкновению и ждал мусульманского вторжения на реке Ламис. Арабская армия перешла через Тавр в июне 838 г. Император получил от своей разведки донесение о том, что вторая арабская колонна — которой командовал Афшин — штурмует горы севернее, через Хадес. Он очень мудро решил уничтожить эту северную колонну до последнего бойца, прежде чем две арабские армии успеют соединиться. Поэтому он незаметно покинул реку Ламис и быстро направился на север.

Мутасиму доложили об исчезновении Феофила. Мутасим не мог пуститься за Феофилом в погоню из-за того, что его осадный поезд и обоз все еще прорывались через горы, но спешно послал предупреждение Афшину. Еще не успев получить это сообщение, Афшин был внезапно атакован императором, и сначала его колонна пришла в некоторое смятение. Но Афшин, будучи закаленным воином, оказался на высоте положения. Собрав своих воинов, он повел их в контратаку на византийскую армию и нанес той тяжкое поражение, вследствие чего византийские войска в беспорядке отступили в западном направлении. Это сражение произошло в конце июня 838 г.

Две арабские колонны соединились у Анкары и оттуда двинулись маршем на Аморий (арабы называли его Амурией), место рождения Феофила, или, по крайней мере, родной город его семьи. (Напомним, что его отец был известен как Михаил Аморийский.) Поэтому Мутасим вознамерился стереть Аморий с лица земли, как император поступил с Зебетрой. Осадный обоз подошел очень быстро, и заработали тяжелые баллисты. Феофил и византийская армия выбыли из игры. Вскоре в крепостной стене образовалась дыра, и город был взят приступом. Согласно сообщениям с арабской стороны, было перебито тридцать тысяч византийцев, а от города не осталось камня на камне. Осада длилась пятьдесят пять дней, с начала августа до конца сентября 838 г. Как заявляют арабские историки, тридцать тысяч женщин и детей было угнано в рабство. Так Мутасим отомстил за злодеяния, совершенные Феофилом в Зебетре.

Когда армия возвращалась назад через перевалы Тавра, вскрылся заговор. Ряд высших военачальников присягнул Аббасу, сыну Мамуна — видимо, в отместку за те милости, которыми Мутасим осыпал тюрков. Заговорщики, включая Аббаса, были казнены, но Мутасиму все еще не суждено было насладиться миром. Афшин достиг вершины своей славы. Именно он окончательно разбил Бабека и, командуя всего одной колонной, дал отпор Феофилу и византийской армии. Халиф был не в силах достойно вознаградить своего великого полководца.

Один или два раза Мутасим по секрету признался Афшину, что не вполне удовлетворен наместником Хорасана Абдаллахом ибн Тахиром. В Табаристане шло восстание некоего Мазиара. Мазиар прежде был союзником Бабека и, возможно, хуррамитом. Афшин был персом родом из Мавераннахра и, очевидно, считал себя потомком древних царей Персии.

Сложно сказать, сочувствовал ли Афшин Мазиару, будучи персидским аристократом, или надеялся, что сам сделается наместником Хорасана, если ибн Тахир потерпит поражение. Во всяком случае, Афшин написал Мазиару, призывая того к восстанию. Однако ибн Тахир разбил Мазиара и захватил его переписку с Афшином. Из этих документов стало ясно, что полководец не только поддерживал мятеж, но, определенно, еще и стремился к свержению династии Аббасидов и восстановлению Персидского царства и зороастрийской религии. Афшин умер в тюрьме.

В ходе расследования деятельности Афшина был взят ряд показаний, из которых становится ясно, что и впрямь многие наемные воины халифа даже не были мусульманами. Поскольку Мутасим покупал многих из них у тюркских племен Мавераннахра, этот факт, вероятно, не должен удивлять. Тем не менее, в этой ситуации была определенная ирония, поскольку, хотя краеугольным камнем халифата была религия, теперь Повелитель правоверных использовал языческих воинов, чтобы властвовать над своими собратьями по исламу. И это притом, что всего двести лет назад первые мусульмане-арабы сметали перед собой армии неверных как сор.

Мутасим умер 5 января 842 г. в возрасте сорока семи лет. Он был человеком огромного мужества, любил войну и охоту и увлекался игрой в поло. Ему был чужд тот интерес к культуре, который отличал Мамуна. Самой заметной чертой Мутасима была его безрассудная страсть к тюркским воинам. Он стал первым халифом, при котором тюрки поднялись до высших государственных должностей.

Мутасим, обладавший прекрасными физическими данными и выдающимся мужеством, был внушительной личностью, вселявшей страх. Когда в лагере у стен Амория начались беспорядки, Мутасим галопом пересек поле с саблей наголо в сопровождении всего одного конного оруженосца. Воины в ужасе отпрянули перед этим огромным человеком, мчащимся на своем скакуне, и халиф в одиночку рассеял мятежников. Однако можно было предвидеть, что контроль над грубыми наемниками станет невозможным, если на смену этой сильной и властной личности придет слабый халиф.

Считается, что после смерти Мутасим оставил восемь миллионов золотых динаров. К тому же золотом было покрыто оружие и снаряжение тюркских войск. Интересно вспомнить, что Карлу Великому, который умер в 814 г., пришлось ввести в обращение серебряные монеты из-за отсутствия необходимого количества золота.

Когда Мутасим умер в 842 г., стороннему наблюдателю могло показаться, что никаких признаков ослабления империи не заметно. Халиф обладал самой могущественной армией в мире, намного превосходившей своих противников, одной колонны которой оказалось вполне достаточно, чтобы отразить всю византийскую армию. Финансовое положение было чрезвычайно прочным, торговля и производство переживали бум, и ничто ни внутри, ни снаружи не нарушало спокойствия в империи. Мутасим оказался сильным и способным правителем, и все же именно он стал основной причиной падения империи, которую так мужественно защищал.

Единовластие в Арабской империи шло от самого Пророка Мухаммада, который явился религиозным наставником, военным вождем и политическим главой своего народа. Так велик был его авторитет, что его наследники стремились лишь сохранить его систему. Тем не менее до падения Омейядов продолжала существовать изрядная доля прежней демократии и патриархальности.

Только страх Аббасидов перед соперниками из клана Омейя побудил их опереться на персов, уничтожить власть арабской аристократии и пренебречь арабскими племенами как источником новобранцев для армии. Арабские жители Куфы, Басры и Дамаска утратили свои воинские достоинства, а племена — нет.

Однако доверие Аббасидов к персам необязательно должно было стать пагубным, поскольку они были мусульманами и хорошо прижились в империи. Однако, на деле персидское влияние оказалось гибельным, приведя к неограниченной тирании. Никто больше не дерзал противоречить халифу, если он совершал крупную политическую ошибку. Как мы уже видели, подданные империи питали жгучую ненависть к ввезенным Мутасимом тюркам, но уже не существовало группировки, достаточно влиятельной, чтобы помешать халифу действовать по собственному желанию.

Но зачем халифам вообще понадобились иностранные наемники? Глядя на современные арабоязычные страны с их нескончаемыми военными переворотами, вправе ли мы предположить, что халифы считали себя обязанными использовать иностранные войска, потому что никогда не могли полностью доверять верности своих арабских армий?

На первый взгляд тот факт, что между имперской славой Харуна, Мамуна и Мутасима и падением халифата прошло очень-немного времени, кажется удивительным. Однако если вспомнить Людовика XIV, то обнаружится, что он также монополизировал всю государственную власть и достиг необычайного величия. Но когда он умер, то, как и Ха-рун, оставил после себя очень шаткое правительство. При воцарении слабого монарха, неспособного нести столь тяжкий груз, здание, лишенное всякой опоры, рухнуло.

В течение двух веков Арабская империя отражала натиск северных варваров, точно так же как и Рим в свое время. Мутасим пустил в самое сердце империи армию, состоявшую из совершенных чужаков, многие из которых не говорили по-арабски и даже вряд ли были мусульманами. Таким образом, он отдал врагу ключи империи и доверил ее судьбу людям, не связанным с ней ни эмоциональными, ни духовными узами. И до сего дня арабоязычные люди не оправились от бедствий, которые обрушились на них из-за этого.

Васик[154], сын Мутасима, унаследовал своему отцу в день его смерти 5 января 842 г., не встретив сопротивления. Император Феофил умер в том же году, и его преемницей в качестве регентши при сыне Михаиле стала его вдова Феодора. В 845 г. умер правитель Хорасана Абдаллах ибн Тахир.

В том же 845 г. бедуины из хиджазского племени бану Сулейм начали грабить караваны и паломников, направлявшихся в священные города Мекку и Медину. Против них снарядили карательную армию, состоявшую в основном из тюркских воинов под командованием военачальников-тюрков. Но она также провела военные действия против бану Хилал, Фазара и других племен Хиджаза, после чего вторглась в Неджед, где начались ожесточенные бои. Так как нам хорошо известно, как плохо турки управляли Аравией в XIX в., то нельзя не удивляться присутствию в Аравии тюркской армии в IX столетии.

Васик поручил управление империей двоим своим главным министрам, Мухаммаду аз-Зайяту и Ахмаду ибн Аби Дауду. Утверждают, что он не издал ни одного приказа, не посоветовавшись с ними, и никогда не противоречил их мнению.

Во многих отношениях Васик был полной противоположностью своего горячего, деятельного и порой жестокого отца. Возможно, в детстве Мутасим подавлял его и тем самым вынудил своего сына развивать в себе качества, диаметрально противоположные его собственным. Вместо того чтобы регулярно отдавать распоряжения, он отказался от контроля над государственными делами, поручив его другим. Все свое правление он жил в Самарре, никогда не путешествуя, не посещая провинций и не начиная военных кампаний. Он был добрым и мягким, деликатным по отношению к членам своей семьи, милостивым к подданным, хотя и не сделал ничего практического для облегчения их участи. Он любил поесть и выпить и имел склонность чрезмерно предаваться этим удовольствиям.

Подобно своему дяде Мамуну, он обладал активным и пытливым умом и всегда был готов выслушивать разные мнения или новые идеи. Мудрых и образованных при его дворе ждал радушный прием, и разговоры на его приемах часто велись о самых высоких материях. Он интересовался философией и любил дискуссии об особенностях и заслугах древних и современных мыслителей. Он всегда стремился узнать о последних достижениях физики или естественной истории и особенно интересовался медициной.

Васик рано обнаружил литературный талант и стал искусным поэтом. Кроме того, он отличался необыкновенной музыкальностью, сам играл на лютне и, как говорят, написал более сотни музыкальных произведений. Пока его персидские и тюркские министры и военачальники занимались государственными делами, халиф имел достаточно времени для своих изящных занятий и поощрения науки и литературы.

В 847 г., после шестилетнего правления, не ознаменовавшегося особыми событиями, он умер в возрасте тридцати шести лет. Ему повезло, что в период его правления на византийском троне находилась женщина, благодаря чему оно обошлось без военных столкновений.

Разумеется, аббасидские халифы воспринимались как арабские правители, но простой расчет показывает, что в национальном отношении они к этому времени уже вовсе не были арабами.

1. Халиф Мансур был сыном Мухаммада ибн Али из рода Аббаса и берберской наложницы. Следовательно, он был наполовину арабом и наполовину бербером.

2. Мансур женился на женщине из арабского племени Йемен. Таким образом, их сын, халиф Махди, был на три четверти арабом и на четверть бербером.

3. Харун был сыном Махди и Хайзуран, берберской наложницы. Значит, он был на три восьмых арабом и на пять восьмых бербером.

4. Мамун был сыном Харуна и персидской рабыни. То есть в его жилах текло три шестнадцатых арабской и тринадцать шестнадцатых неарабской крови, как и у Мутасима.

5. Матерью Васика была греческая рабыня. Таким образом, по национальности он был на одну десятую арабом и на девять десятых неарабом.

Безусловно, генетика слишком сложная наука, чтобы сводиться к столь простой арифметике. Тем не менее подобные подсчеты дают некоторое представление о том, как мало арабской крови бежало по венам последних Аббасидов. Конечно, многие представители влиятельных семей, даже нося арабские имена, имели столь же смешанное происхождение.