– Вот черт… Ну что ж, покатаем шары.

Я сделал слайс[1].

Вроде так правильно? Слайс? Свинг? Хук? Нет, хук вроде из бокса… не уверен. Никогда не фанател от гольфа – слишком уж неспешная игра. Тихая. И чертовски скучная! Заниматься спортом я предпочитаю так же, как и трахаться – дико, громко, грязно.

Вот то ли дело футбол! Или рэгби. Полный физический контакт. Поло тоже в целом ничего.

Черт возьми, сейчас я б даже от игры в Квиддич не отказался.

– Простите, Ваше Высочество – что вы сказали? – спрашивает сэр Алоизий.

Передаю клюшку Майлзу, моему кедди[2], и быстро поворачиваюсь к людям, по милости которых подвергаюсь этой полуденной пытке.

– Я сказал: «Шары».

Лорд Веллесвол – очень похоже на Вельзевула – граф Пеннигтонский, прикрывает сморщенной ладонью свою серую бороду и покашливает, смущенно отводя взгляд. Ах, ну да, мне ведь нельзя говорить двусмысленностей. Это так неуместно и грубо и совершенно точно – ниже достоинства принца, наследника престола Весско. Да, я теперь обладаю этим высоким титулом, потому что мой старший братец – вот ведь ублюдок – отрекся от престола и женился на своей чудесной американочке.

Весь этот последний год мне только и твердят: наследник должен вести себя подобающе.

Но я никогда не умел делать то, что мне велят. Такая вот проблемка.

А может, у меня просто такой инстинкт – мне говорят налево, я иду направо. Говорят сидеть – я прыгаю. А если велят: «Веди себя хорошо», я напиваюсь и прекрасно провожу выходные, трахая всех троих племянниц архиепископа.

Эти тройняшки, кстати, хороши. Интересно, чем они заняты в пятницу?

А, стоп, мне не интересно. Это ведь был старый Генри – веселый, беззаботный Генри, компания которого всем так нравилась.

Теперь я должен быть таким Генри, с которым никто не захочет тусоваться. Серьезным. Разумным. Достойным, даже если меня это бесит до смерти. Безупречное соответствие этикету – вот чего требует моя бабушка, королева. Того же ждут все члены Парламента, вроде Алоизия и Вельзевула. Это нужно моему народу. Все на меня рассчитывают, все от меня зависят. Я должен вести их к прекрасному будущему. Быть хорошим. Быть…

…королем.

Господи, у меня живот сводит каждый раз, когда я произношу это слово даже мысленно. А когда кто-то произносит его вслух – тут бы не поперхнуться.

Ну что я могу сказать – если именно я должен стать Великой Королевской Надеждой своей страны, мы все круто попали.

– Прекрасно подмечено, принц Генри, – подхватывает сэр Алоизий. – А ведь и правда, то, насколько хорошо катится шар… в смысле, мяч, во многом зависит от его марки.

Он пытается исправить положение и порет фигню – ведь прекрасно же понимает, что я имел в виду. Но такова вся политика – все эти игрища, фальшивые улыбки и огромные ножи в спину.

Политику я ненавижу даже больше, чем гольф. Но теперь это моя жизнь.

Алоизий прищуривается, глядя на своего кедди.

– На следующей прогулке позаботься о том, чтобы у нас были приличные мячи, иначе я лично позабочусь о том, чтобы ты здесь больше не работал. Извинись перед принцем за свою некомпетентность.

Мальчишка бледнеет и низко кланяется мне.

– Прошу прощения, Ваше Высочество.

А у меня опять сводит живот.

Как Николас только мирился с этим все эти годы? Я думал, что он вечно все драматизирует. Что он просто нытик.

Теперь я оказался в его шкуре и понимаю. Реально дерьмово.

Вроде бы должно быть приятно – ну хоть немного, – когда все готовы угодить, разве что зад не облизывают. Но не когда тебя пытается ублажить целый клубок змей, щелкающих раздвоенными языками. Отвратительно.

– Не беспокойся, – говорю я парню, потому что у меня есть стойкое чувство: если я выкажу недовольство, Алоизий отыграется на нем.

Мы идем дальше, по грину[3]. Кедди отстают.

– Что вы думаете о новом законопроекте, касающемся репатриации, Ваше Высочество? – будто между прочим спрашивает Вельзевул.

– Репарти… что? – не задумываясь, переспрашиваю я.

– Репатриация, – поясняет Алоизий. – Закон позволяет корпорациям, на которые были наложены санкции в связи с нарушениями трудовых условий, возвращать свои капиталы в Весско из-за рубежа без каких-либо штрафных санкций. Это позволит им открыть тысячи рабочих мест. Принятие законопроекта Парламентом откладывалось неделями. Признаться, я удивлен, что Ее Величество не упомянула об этом.

Вероятно, упоминала – и об этом, и еще о тысяче других фактов, цифр, законов, юридических норм, которые мне нужно было знать. Причем желательно – вчера. Я ведь не идиот – я могу соображать блестяще, когда сам того хочу. И в школе всегда учился на отлично.

Мне просто трудно интересоваться тем, что мне реально не интересно.

Раньше бабушка отсылала мне меморандумы и прочее по имейлу, но после того, как мы грохнули дворцовый сервер, она стала передавать мне распечатки. На все то количество бумаги, которое сейчас скопилось у меня в комнате в ожидании, пока прочитаю, наверное, ушел целый лес.

Эх, прости меня, природа-матушка.

Может, в политические игры я играю дерьмово, зато прикрыть свои недостатки или незнание по теме я умею мастерски. Умею делать счастливое лицо, когда надо. Притворяться, играть роль.

Я же буквально всю жизнь этим занимаюсь.

– Да, разумеется, репатриация. Мне показалось, вы сказали «репрезентация». Я как раз углубился в более детальное изучение этой темы, и я думаю, она будет очень мне близка.

При взгляде на их озадаченные лица я скрещиваю руки, чуть опускаю голову и торжественно объясняю:

– Помимо общепринятого значения этого термина, «ре-презентация» – это распространение брошенных домашних животных среди пожилых людей. Я направлю вам меморандум с описанием.

Лорд Веллесвол кивает.

– Как интересно, – соглашается сэр Алоизий.

– И правда.

Вот это, дамы и господа, я и называю «хоул-ин-уан»[4].

Алоизий берет свою клюшку и делает пробный взмах, прежде чем шагает к своему шару. Пока он готовится нанести удар, он спрашивает меня:

– А как насчет репатриации? Как полагаете, это значимое дело?

На этот раз, прежде чем говорить, я подумал. Бабушка бы так гордилась!

Через мгновение киваю.

– Больше возможностей для рабочего класса – это всегда хорошо. Да, думаю, это хорошая идея.

Вельзевул расплывается в улыбке. Его желтые зубы блестят в лучах скудного послеполуденного солнца.

– Замечательно.

– О чем ты только думал?

М-да, оказывается, бабушка не так уж мной и горда.

Она бросает «Воскресные ровости» на стол, позволяя заголовку высказать мне все, что она думает, вместо нее.

Если б столица была университетским кампусом, паб Horny Goat был бы моим убежищем. Эдаким коконом. Теплым уютным пледиком, если к такому прилагается еще и пара бутылок горячительного.

Это местечко – историческая достопримечательность, одно из старейших зданий города, с протекающей крышей, кривыми стенами и неизменно липкими половицами. Ходят слухи, что когда-то здесь был бордель. Что ж, весьма поэтично – не из-за распутства, а из-за всех тех секретов, таившихся в здешних стенах. И надо сказать, до сих пор таятся. Ни одна история обо мне или о моем брате ни разу не просочилась из-за его шаткой двери. Ни одна из произнесенных здесь пьяных королевских цитат никогда не повторялась и не передавалась прессе.

Все, что случилось в Вегасе, не всегда остается в Вегасе. Но что бы ни случилось под крышей Horny Goat – оно никогда не просачивается наружу.

Человек, благодаря которому здесь и соблюдается вся эта «атмосфера секретности» – владелец, Эван Макалистер. Его семья владеет «Козлом» вот уже несколько поколений. Когда я забираюсь на стул у барной стойки, именно он, этот крепкий мужик во фланелевой рубашке, ставит передо мной пинту пенного.

Я поднимаю ладонь.

– Двинься-ка в сторонку, «Гиннесс». Здесь может помочь только виски.

Макалистер подхватывает бутыль со стены за барной стойкой и наполняет мой стакан.

– Непростой день во дворце, Ваше Высочество?

– Да, похоже, они у меня все такие в последнее время.

Поднимаю стакан, запрокидываю голову и осушаю залпом.

В основном люди пьют, чтобы притупить чувства, забыться. Но жжение в горле для меня скорее приятно. Так я чувствую, что пробудился. Что жив. Так я могу сфокусироваться.

Жестом велю налить еще, спрашиваю:

– А где нынче Мег?

Мег – дочка Макалистера, с которой мой брат частенько раньше коротал вечера, еще до встречи со своей Оливкой. Я не слишком разборчив в том, что касается женщин, и ничего не имею против чьих-то бывших, ну а Мег не сказать чтоб сентиментальна. Но ее я б не стал трахать, даже если бы наступил конец света. Когда дело касается противоположного пола, мое единственное правило – не присовывать туда, где бывал мой братец.

Это же просто отвратительно.

Но посмотреть на ее красивое личико было бы приятно. И чего уж, на ее задницу тоже.

– Она начала встречаться с одним парнем, вот с ним сейчас и гуляет. Тристан или Престон, как его там… на фирму-производителя женских блузок похоже, – он наливает виски и себе и ворчит: – Бесполезный ублюдок этот Престон.

– Это можно сказать обо всех нас, правда же?

Макалистер ухмыляется.

– Вот и жена мне любит так говорить. Мол, я был совершенно безнадежен, пока она мной не занялась.

Я поднимаю бокал.

– Ну, за хороших женщин. Пусть они никогда не перестанут видеть нас такими, какими мы могли бы быть. И не одобрять нас такими, какие мы есть.

– Аминь.

Мы чокаемся и осушаем бокалы.

– Я, пожалуй, за это тоже с радостью выпью.

Этот комментарий дает миниатюрная брюнетка, которая садится на барный стул рядом со мной.

Я почти физически чувствую, как Джеймс, мой доблестный светловолосый безопасник, следующий за мной повсюду, точно тень, наблюдает за нами со своего места у двери. Я привычен к наряду охраны, ничего нового, но за последний год охрану усилили, и стало тяжелее – как петлю затянули.

– Что вам налить, мисс? – спрашивает Макалистер.

– То же, что и принцу Генри, – с улыбкой отвечает она, выкладывая на барную стойку достаточно купюр, чтобы оплатить за нас обоих.

Женщины мне нравятся. Нет, не так – я их просто обожаю. Люблю, как они двигаются, как они думают. Люблю их голоса, запах их кожи, их тепло и мягкость. Но в этой женщине нет ничего мягкого. Она вся как будто состоит из сплошных углов – четкие скулы, острые локти и колени, узкий подбородок, темные, коротко стриженные волосы. Нет, не то что она не привлекательна – просто тонкая и острая, как стрела. У нее американский акцент. Выглядит моей ровесницей, но буквально излучает некоторую агрессию, с которой я сталкивался только у женщин среднего возраста. Пантеры[7]. Пантер я просто обожаю – опытных женщин, знающих, чего они хотят, достаточно уверенных в себе, чтобы сказать об этом вслух.

Я заинтригован. И возбужден. Черт возьми, хорошего, качественного секса у меня не было… со свадьбы Николаса. Господи, целых несколько месяцев! Неудивительно, что мне так хреново.

Макалистер наполняет кружку «Гиннессом» и выставляет перед ней стакан виски, а потом наполняет мой и отходит по каким-то своим делам на другой конец бара.

Я поворачиваюсь к ней на стуле и поднимаю стакан.

– Ваше здоровье.

Глаза у нее льдистые, голубые.

– До дна.

Подмигиваю ей:

– Я вообще все предпочитаю доводить до конца.

Она фыркает и осушает свой бокал залпом, как настоящий профессионал. Облизнув губы, она смотрит на мое левое предплечье.

– Классная татуировка.

По сути, это две татуировки – от запястья идет королевский герб, а под ним – военный герб Весско. Первую я набил, когда мне было шестнадцать – ускользнул от службы безопасности после комендантского часа в пансионе и отправился в город с парочкой друзей. Я надеялся, что спрячу ее под длинными рукавами и бабушка никогда не узнает. Я заблуждался ровно один день – вот сколько времени потребовалось, чтобы мои фотографии в тату-салоне разлетелись по всем газетам. Вторую татуировку я добавил спустя несколько лет – сразу как прошел базовую подготовку. У ребят, моих сослуживцев, такие же.

– Спасибо.

Женщина протягивает мне руку.

– Я – Ванесса Стил.

Точно американка. Будь она из Весско, поклонилась бы. Пожимаю ее ладонь, сухую и гладкую.

– Генри. Но вы, похоже, и так это знаете.

– Да, знаю. С вами не так легко связаться.

Потягиваю свое пиво.

– Ну, как вам такой план – сейчас я допью, и можете связываться со мной как вашей душе угодно, красавица.

Она смеется, и ее глаза сияют.

– Вы даже остроумнее, чем я представляла, – она постукивает пальцами по барной стойке. – У меня есть для вас предложение.

– Ух ты, обожаю, когда мне делают предложения. К тебе или ко мне? – вспомнив, прищелкиваю пальцами. – Но нужно будет заскочить во дворец. Тебе придется подписать соглашение о неразглашении – ну так, формальность. А потом можем перейти к сладкому.

Ванесса облокачивается на барную стойку.

– Не такого рода предложение. Я не хочу спать с тобой, Генри.

– А кто говорил о сне? Я говорю о сексе. О хорошем сексе. Много, бурно.

Ее красивое лицо краснеет, и она смеется.

– Я не хочу заниматься с тобой сексом.

Поглаживаю ее по руке.

– Ну, глупости какие. Игра в кошки-мышки может раздразнивать, но она совсем необязательна, – я перехожу на шепот. – Со мной прокатывает и без этого.

Улыбка у нее лукавая, уверенная.

– Да, наслышана. Но речь о деловых перспективах, а я никогда не смешиваю бизнес и удовольствия.

Я тут же теряю интерес. Слова «бизнес» и «дела» действуют на меня лучше, чем ледяной душ.

– Очень жаль.

– О, но, может, не так все плохо. Я – телепродюсер. Слышали о передаче «Подберем пару»?

Я прищуриваюсь, припоминая.

– А, одно из тех реалити-шоу знакомств? Типа «Выжившего», только с женскими драками и стрингами.

– Точно.

Краем глаза замечаю, как Макалистер подал знак одному из своих вышибал – крепкому парню с толстой шеей. Ванесса, должно быть, тоже заметила, потому что заговорила быстрее.

– Я готовлю специальную серию выпусков – королевскую – и хочу, чтобы вы стали звездой этого шоу. Мы обо всем позаботимся, все устроим. Двадцать белокурых красавиц голубых кровей в одном замке, и все, что от вас потребуется – это позволить им из кожи вон лезть, чтобы вам понравиться. Непрекращающаяся вечеринка длиной в месяц. И к тому же, таким образом вы сможете выполнить самый важный пункт в своем списке королевских обязанностей: выбрать себе королеву.

Что касается подачи – ей это удается неплохо. Некая дремлющая часть меня, нужды которой я так долго откладывал, просыпается и потягивается, вспоминая о прежних беззаботных деньках. Такое чувство возникает долгими зимними ночами, когда понимаешь вдруг, что очень соскучился по летнему солнцу.

Вышибала уже стоит у нее за спиной.

– Вам пора, мисс.

Ванесса поднимается.

– Представь, что я – женская версия Билли Кида, – она подмигивает мне. – Я сделаю тебя знаменитым.

– Я уже и так знаменит.

– Но тебе ведь это уже не по нутру, да, Генри? Я могу сделать для тебя кое-что такое, чего не может никто другой. Чтобы слава снова была в удовольствие, – она кладет на барную стойку визитку и подвигает ко мне. – Просто подумай, а потом позвони мне.

Смотрю ей вслед, пока она идет по бару и выходит на улицу. Я не собираюсь принимать ее интересное предложение и все-таки прячу визитку в бумажник. Чисто на всякий случай.

С точки зрения музыкальной композиции восьмидесятые чертовски недооценены. Я пытаюсь использовать свое положение, чтобы привлечь внимание к этой исторической несправедливости, и распеваю баллады восьмидесятых при любой возможности. Вот прямо сейчас я пою What About Me Moving Pictures[8] на сцене караоке. Это был их единственный хит, одноразовое чудо, трогательное выражение жалости к себе. Мои глаза закрыты, когда я пропеваю слова и качаюсь за микрофонной стойкой.

Не попадаю в такт – я так накидался, что хорошо хоть вообще на ногах стою.

Обычно еще и на гитаре играю, но мелкая моторика отказала мне еще пару часов назад. Вообще, я потрясающий музыкант, правда не то чтоб это кто-то замечал. Мой талант теряется в тени титулов, как всегда бывает, например, в семье двух успешных звезд, где таланты их детей обесцениваются весом всех их предыдущих достижений.

Любовь к музыке мне привила мать – она играла на нескольких инструментах. У меня были учителя сначала по фортепиано, потом – по скрипке, но покорила меня гитара. Сцена караоке в Horny Goat стала мне вторым домом, и в последние несколько часов я всерьез подумывал, не перебраться ли мне под нее окончательно.

Гарри Поттер был Мальчиком-из-Каморки-под-Лестницей, а я мог бы стать Принцем-из-под-Сцены. Почему бы и нет, черт побери?

Когда я повторяю припев, то на периферии восприятия улавливаю чьи-то шепотки. Я их слышу, но суть не особо улавливаю.

– Господи, и давно он такой?

Этот голос мне нравится. Успокаивает. Глубокий, утешающий. Напоминает мне о брате, но это не брат, ведь Николас сейчас в далекой-далекой стране.

– Ему все тяжеловато дается.

А вот этот голос похож на Саймона, лучшего друга моего брата. Время от времени он меня навещает, проверяет, как я там, потому что он – хороший.

– Последние несколько месяцев были особенно трудными, – говорит Саймон[9], – не путать с электронной игрой.

– Месяцев? – человек с мягким голосом поперхнулся.

– Мы не хотели тебя беспокоить, пока и в самом деле не было причин.

Этот голос прекрасен. Похоже на потрясающе и пугающе прямолинейную жену Саймона, Франни. Интересно, у Франни есть сестра-близнец? Если есть – вот уж за кем бы я приударил!

– Джеймс связался со мной, когда он отказался ехать домой. За последние пару дней у него ситуация от просто плохой…

– …пробила дно, – говорит Франни, заканчивая фразу Саймона. Они такие милые, понимают друг друга с полуслова. Хештег «идеальные отношения».

– Вау. У вас, ребят голубых кровей, ничего не делается вполсилы, да? – вмешивается приятный голос с отчетливым американским акцентом. – Даже нервные срывы с размахом, чтоб сразу исторического значения.

Песня заканчивается, и в следующий миг я открываю глаза.

Одинокий посетитель за столиком аплодирует. Пепел с его сигары, зажатой между пальцами, падает на пол.

А потом я поднимаю взгляд… и мне открывается поистине великолепное зрелище.

Николас, мой старший брат, стоит у барной стойки, и на его лице отчетливо отражается беспокойство. Может, просто нафантазировал себе, но я не против – согласен и на фантазию.

Улыбаясь, я шагаю вперед, но забываю о сцене… о том, что стоял на ней. В общем, один шаг – и все катится к чертям, потому что в следующий миг перед глазами все темнеет.

Когда открываю глаза в следующий раз – оказывается, я лежу на полу, на спине, уставившись в заляпанный пятнами потолок Horny Goat. И… Кажется, тут налипла жвачка. Что за придурок лепит жвачку на потолок? Он наверняка опасен для окружающих.

Брат склоняется надо мной – его лицо загораживает все остальное. Меня буквально захлестывает сладостным чувством облегчения.

– Николас? Это правда ты? Здесь?

– Да, Генри, – мягко отвечает он. – Это я, и я правда здесь, – его широкая ладонь касается моего лба. – Да уж, здорово ты упал. Ты в порядке?

В порядке? Да я, блин, летать готов от радости.

– Мне снился такой нелепый сон, – я тыкаю пальцем в брата. – Там был ты, – указываю на Саймона рядом с ним. – И ты, – потом на Франни – все они столпились вокруг. – И ты тоже. Ты… отрекся от престола, Николас. И все захотели сделать королем меня, – я понял, что ржу, как сумасшедший… а потом мой взгляд падает на эту женщину – темно-синие глаза, мягкие губы, черные вьющиеся волосы.

Я визжу как девчонка: «А-а-а-а-а!»

Это Оливия, жена брата. Та самая американочка, реальнее некуда.

– Так это был не сон, да?

– Да, Генри.

Я откидываюсь обратно на пол.

– Бли-и-и-и-ин… – мне становится несколько стыдно. – Извини, Оливка. Ты же знаешь, я считаю тебя суперклассной.

Она ласково улыбается.

– Не волнуйся, Генри. Мне очень жаль, что тебе так тяжело.

Тру лицо ладонями, пытаясь мыслить ясно.

– Так, все хорошо. У меня есть новый план… отличный план, да. Теперь мне не придется жить под сценой.

– Ты собирался жить под сценой? – переспрашивает Николас.

Я машу рукой.

– Забей. Это была глупая идея Поттера. Мальчик, Который Выжил, чтоб его.

А вот теперь брат выглядит обеспокоенным всерьез. Я указываю на него:

– Но вы ведь приехали. Вы могли бы забрать меня с собой, в Штаты.

– Генри…

– Где там ваш усталый, бедный угнетенный народ, жаждущий свободы… Вот это прямо про меня! Я усталый и угнетенный, Николас!

Он чуть сжимает мои руки, и его слегка трясет.

– Генри. Ты не можешь переехать в Америку.

Я хватаюсь за его рубашку, а мой голос приобретает те же нотки, как у ребенка, сознающего, что он видит мертвых.

– Но она такая плохая, Николас. Она. Такая. Плохая.

Брат похлопывает меня по спине.

– Знаю.

Николас и Саймон помогают мне встать на ноги.

– Мы со всем разберемся, – говорит брат. – Все будет хорошо.

Качаю головой.

– Ты всегда так говоришь. Но сдается мне, ты ни черта не представляешь, о чем говоришь.

Потом все как в тумане. Реальность я вижу вспышками. Поездка на машине во дворец.

Я блеванул на розовые кусты, которые моя прапра-прабабушка, леди Адалин, приказала посадить за пределами дворца. Николас и Саймон укладывают меня в постель, пока Оливия комментирует что-то по поводу бумаг, пришпиленных к стенам. Говорит, они напоминают ей сарай Рассела Кроу в «Играх разума».

Потом… потом только нежная бездна.

Но пустота длится недолго, ведь я страдаю бессонницей – недугом чемпионов. Так было всегда, сколько себя помню. Я сплю каких-то несколько часов, даже в те ночи, когда по моим жилам вместо крови бежит в основном алкоголь. Когда прикроватные часы показывают час ночи, я неуверенной походкой направляюсь в кухню, опираясь на стену. Желудок бурчит при мысли о печеньях.

Не припоминаю, чтобы в Horny Goat я успел поесть. И как долго я там вообще пробыл? День? Может, два. Нюхаю подмышку и морщусь. Точно два. «Охренеть…»

Как следует натрескавшись и взяв немного с собой, я, спотыкаясь, брожу по коридорам дворца. Этим и занимаюсь ночами – прямо как посетители американских торговых центров. Я не могу оставаться в комнате, в любой комнате, где стены словно смыкаются вокруг меня. Двигаться приятно, даже если я никуда конкретно не направляюсь.

В конце концов прихожу в синюю гостиную рядом с личными покоями королевы. Дверь слегка приоткрыта – достаточно, чтобы увидеть, что внутри горит свет, и ощутить запах поленьев, горящих в очаге, и услышать голоса внутри.

Прислонившись головой к дверному косяку, я слушаю.

– Ты хорошо выглядишь, мой мальчик, – говорит бабушка. В ее голосе звучат те теплые нотки нежности, которые я хорошо знаю, ведь прежде она обращалась так только ко мне.

Ревную? Да, есть немного.

– Семейная жизнь тебе идет.

– Семейная жизнь с Оливией, – уточняет брат.

– И то правда.

Я слышу тонкий звон хрусталя – кто-то наливает жидкость из декантера. Полагаю, это шерри.

– Оливия уже спит? – спрашивает королева.

– Да. Уснула пару часов назад. Пока не привыкла к разнице во времени.

– Я надеялась, она утомилась из-за беременности.

Брат поперхнулся, смеется.

– Мы женаты всего три месяца.

– Когда я была замужем три месяца, уже как два с половиной месяца вынашивала твоего отца. Чего вы ждете?

Я практически слышу, как он пожимает плечами.

– Торопиться некуда. Мы… наслаждаемся друг другом. Временем вместе.

– Но вы же собираетесь заводить детей?

– Конечно. Когда-нибудь.

Слышу скрип стула и представляю, как они придвинулись ближе друг к другу, сидя рядом у камина, наслаждаясь беседой.

– Скажи мне, Николас, теперь, когда пыль немного осела… ты ни о чем не сожалеешь?

Он говорит тепло, но сам его тон твердый, с металлическими нотками.

– Ни о чем. Вообще.

Бабушка хмыкает, и я представляю, как она потягивает шерри – элегантно, как всегда.

– Но мне любопытно, – добавляет Николас. – Если бы это были вы… Если бы вам пришлось выбирать между дедушкой и троном, что бы вы сделали?

– Я очень любила твоего деда… все еще люблю его, ты знаешь. Но если бы мне пришлось выбирать, я бы не выбрала его. Помимо детей, любовью всей моей жизни было государство.

Последовала тяжелая пауза. Николас тихо говорит:

– Для меня никогда не было так. Вы ведь понимаете?

– Теперь понимаю, да.

– Я всегда понимал, чего от меня ждут, и всегда исполнял свой долг так хорошо, как только мог – но я никогда не любил власть. И никогда по-настоящему не желал ее.

– Ну а теперь ты доволен, да? Рестораны, благотворительная деятельность, которой ты занимаешься вместе с Оливией и мистером Хэммондом?

Николас отвечает не сразу, а когда говорит, его голос звучит задумчиво.

– Я не просто доволен. Я счастлив. До смешного счастлив. Я даже не мечтал, что такое возможно – быть счастливым каждый день.

– Вот и хорошо, – заявляет бабушка.

– Но есть кое-что, – добавляет Николас. – Небольшое пятнышко на солнце, – его слова тихие, колючие, словно до этого долго теснились в горле и все никак не могли вырваться. – Я знаю, что разочаровал вас. Я никогда этого не хотел, и все же так получилось. Не предупредил вас, не обсудил с вами. Бросил вызов своей королеве, а ведь вы вырастили меня, чтобы я мог добиться большего. Я прошу прощения. Мне очень жаль.

Стук хрусталя по дереву – королева отставляет бокал на тумбочку.

– Слушай меня внимательно, Николас, потому что я скажу это только один раз. Ты ни разу не разочаровал меня.

– Но ведь…

– Я вырастила тебя лидером. Ты взвесил ситуацию, оценил варианты и сделал свой выбор. Ты не отступил, не ждал разрешения. Ты действовал. Это… да, именно так поступают настоящие лидеры.

Он отвечает с легкостью, с облегчением:

– Хорошо.

Еще одна пауза, на этот раз спокойная. Кажется, мой брат потягивает свой шерри, а потом говорит:

– Кстати о выращивании лидеров…

– Да-а, – королева вздыхает. – Можем обсудить этого пьянчугу, спящего у себя, – она усмехается. – Он, как там это говорят у вас в Штатах… тот еще фрукт.

– Это точно.

Я поворачиваюсь, прижимаясь спиной к стене и сползая на пол. Не то чтобы я не привык, что все меня обсуждают – черт возьми, мои достоинства и недостатки порой обсуждают прямо в моем присутствии. Но это… тут все иначе.

Хуже.

– Помните тот праздничный школьный спектакль, в котором участвовал Генри? Последнее Рождество с мамой и папой… и у него была главная роль. Скрудж, – Николас смеется.

– Смутно припоминаю. Я ведь не была на спектакле.

– Я тоже. Но папа рассказывал. Они волновались, что, если я тоже пойду на спектакль, пресса, учителя Генри и одноклассники будут крутиться вокруг меня, и Генри потеряется. И они были правы, – стул скрипит, когда брат меняет положение. – Генри всю жизнь провел в моей тени. Теперь он на передовой, в центре внимания, прямо в ослепительном свете прожектора. Конечно же, он немного щурится. Ему нужно немного времени, привыкнуть.

– У него нет этого времени.

– Вы же не собираетесь умирать в ближайшее время? – шутит Николас.

– Конечно же нет. Но мы оба знаем, случается всякое. Он должен быть готов. Ты не понимаешь, Николас.

– Я прекрасно понимаю. Возможно, я – единственный, кто понимает.

– Нет, не понимаешь. Тебя готовили к тому, чтобы занять трон, с тех пор, как ты только начал ходить. Вокруг тебя происходила тысяча вещей, которых ты даже не понимал и не замечал. То, как к тебе обращались другие, то, как с тобой беседовали, чему тебя обучали и как. Генри за целую жизнь этого не наверстать.

– Это ему никогда не удастся, если вы сломаете его, – резко возражает Николас. – Если целой тысячей вещей вы будете подкреплять у него чувство, что что бы он ни делал – никогда не будет достаточно. Что он ничего не сумеет сделать правильно.

Некоторое время царит тишина, а потом бабушка тихо спрашивает:

– Знаешь, что самое худшее в старении?

– Эректильная дисфункция? – сухо уточняет брат.

– О, об этом можешь не беспокоиться, – очень сухо отвечает бабушка. – Это генетика, а твой дед был могуч, как жеребец, до самой смерти.

Я пытаюсь не ухмыляться. Как говорят американцы, полезешь к быку – напорешься на рога.

– Понятно, – брат улыбается. – Шерри больше не подливаю.

– Самое худшее в старении, – продолжает бабушка, – это знать, что скоро тебе придется покинуть тех, кого ты так любишь, и им придется справляться без тебя. И если они не будут готовы… если будут уязвимы… это ужасные перспективы.

Наступившую тишину нарушает только треск огня.

А потом королева решительно заявляет:

– Они сожрут Генри заживо. Если он будет вести себя так же, как сейчас, то потерпит сокрушительное поражение.

Моя грудь сжимается так тесно, что, кажется, кости вот-вот треснут.

– Этого не будет.

– Откуда тебе знать, – резко отвечает она.

– О, я прекрасно знаю! Иначе бы не отказался от трона.

– Что?

– Не поймите меня неправильно – я бы не женился ни на ком, кроме Оливии, даже если бы пришлось ждать всю жизнь, пока не будут изменены законы. Но я бы не отказался от трона, если бы не знал: Генри будет не просто хорошим королем. Он будет лучшим королем, чем когда-либо мог бы стать я.

На мгновение у меня перехватывает дыхание. Не могу дышать. Я в таком шоке от слов брата, словно из легких выбили воздух. Бабушка тоже, судя по ее шепоту.

– Ты в самом деле в это веришь?

– Всем сердцем. И, признаюсь, меня печалит, что не верите вы.

– Не сказать, чтобы Генри показывал себя с лучшей стороны, – прямо замечает она.

– Ему просто не представлялся такой случай, – настаивает брат. – От него этого просто не требовалось… никогда, за всю жизнь. До этих самых пор. Он не просто покажет себя с лучшей стороны – он с блеском примет любой вызов. И победит.

Голос королевы звучит приглушенно, словно в молитве:

– Я очень хочу в это верить. Больше, чем я могу выразить словами. Поделись со мной своей верой, Николас. Почему ты так уверен?

Его голос звучит чуть хрипло, полный чувств:

– Потому что… потому что он совсем как мама.

Я зажмуриваюсь, когда смысл этих слов достигает меня. В глазах защипало. Большей похвалы для меня просто быть не может.

Но господи, да посмотрите на меня… я так далек от этого сравнения.

– Да, он такой же, как мама, в точности. Она всегда знала, что нужно человеку, будь то сила или мудрый совет, доброта, утешение или радость – и дарила это без всяких усилий. Вот почему людей так к ней тянуло… на вечеринках, стоило ей войти в зал, все буквально сдвигалось. Все хотели быть ближе к ней. В ней был свет. Особый талант, дар – неважно, как это называется. Важно только, что это есть и у Генри. Он не видит этого в себе, а я вижу. Всегда видел.

Несколько мгновений царит тишина, и я представляю, как Николас наклоняется ближе к королеве.

– За мной люди пошли бы потому же, почему шли за отцом и идут за вами… потому что мы надежные, твердые. Они доверяют нашим суждениям, знают, что мы никогда их не подведем. Но за Генри они последуют из любви. В нем они увидят своего сына, брата, лучшего друга, и даже если сейчас он напортачит, они останутся рядом, потому что хотят, чтобы он добился успеха. Меня бы уважали, мной бы восхищались, но бабушка… Генри будут любить. С тех пор, как Оливия вошла в мою жизнь, я понял одну важную вещь: сильнее, чем рассуждения или долг, чем честь или традиция, – любовь.

Какое-то время не слышно ни звука, только треск поленьев и тихое звяканье бокалов. Королева размышляет, оценивает все, прежде чем сделать следующий мудрый шаг. Она всегда так поступает – как настоящий лидер.

Я наблюдал достаточно все эти годы, чтобы понимать это. И я довольно трезво оцениваю себя самого, чтобы понимать – сам я никогда так не поступал.

Королева тяжело вздыхает.

– Ничего из того, что я предпринимала, не улучшило ситуацию. Что ты посоветуешь, Николас?

– Ему нужно пространство, чтобы… акклиматизироваться. Немного времени побыть не в центре внимания, чтобы осмыслить масштабы своей новой жизни и новых обязанностей. Чтобы научиться тому, что он должен знать и уметь, но научиться по-своему. Чтобы он принял это, как свое.

– Пространство, – королева постукивает пальцами по столу. – Хорошо. Если мальчику нужно пространство – оно у него будет.

Не уверен, что мне это будет по душе.

Спустя две недели я понял – да, совершенно точно не по душе.

Замок Анторп.

Она отправила меня в чертов замок Анторп.

Это не просто у черта на рогах – это у черта в самой заднице. На берегу, на острых скалах, по одну сторону – ледяной океан, по другую – лес, а ближайшее подобие городка – в часе езды на машине. Это не просто «пространство», это настоящее изгнание.

Ромео, конечно, был тот еще нытик, но сейчас я его прекрасно понимаю.

Я сижу в центре массивной кровати со столбиками, перебирая струны гитары под ритм волн, бьющихся о берег. Прохладно, но в камине ярко горит огонь. Пальцы уверенно подбирают мелодию Hallelujah Леонарда Коэна. Успокаивающая песня. Депрессивная, грустная, но успокаивающая своими простыми повторами.

Раздосадованный сам собой, откладываю гитару и сую руки в рукава халата. Некоторое время брожу по замку, здороваясь с жутковатыми пустыми доспехами, стоящими в конце каждого коридора. Мне бы не мешало отдохнуть, но я не хочу даже пытаться уснуть.

Потому что те сны вернулись. Кошмары.

Эти кошмары были безжалостны в первое время, когда меня только демобилизовали – напоминания о нападении, в результате которого погиб целый отряд солдат на заставе, сразу после того, как я приехал. Я получил отсрочку после того, как рассказал Николасу и Оливии, что там случилось, и они посоветовали мне обратиться к семьям погибших.

Но в ту же ночь, когда я оказался в замке Анторп, кошмары вернулись, нахлынули с новой силой, закручивая мой разум. И теперь, когда мне снится, как я подползаю к телам, разбросанным вокруг, и переворачиваю их, чтобы проверить, выжил ли хоть кто-нибудь, на меня смотрят не безжизненные лица солдат. Я вижу лица Николаса и Оливии… и бабушки. Я просыпаюсь, задыхаясь, в холодном поту.

Ни черта не весело.

Итак, сегодня вечером я прогуливаюсь по замку.

В конце концов оказываюсь в библиотеке на первом этаже. Падаю в кресло за столом, беру первый лист из папки документов и начинаю перечитывать законы, регулирующие брак наследного принца. По сути, эти законы – список требований к невесте. «Подтвержденное аристократическое происхождение в рамках признанного брачного союза».

Ниже, правда, говорится, что незаконнорожденные дети тоже могут быть признаны аристократами, в крайнем случае. Надо же, какие у нас открытые нравы. «Заверенные документы о гражданстве Весско по праву естественного рождения».

Ну понятно – не клон и не из яйца вылупился.

«Девственность свидетельствуется посредством введения двух пальцев доверенного королевского терапевта во влагалище, чтобы подтвердить целостность тканей девственной плевы».

Что за больной ублюдок такое придумал? И совершенно точно мужчина. Я сомневаюсь, что они изложили бы все настолько же детально, если б закон требовал, например, обследования простаты, обязательного для всех членов Парламента.

– Я заварю чай. Не желаете чашечку?

Поднимаю взгляд и в дверях вижу Фергуса в халате и тапочках, с помятым раздраженным лицом.

– Я не знал, что ты уже проснулся, Фергус.

– Разве можно спать спокойно, когда ты бродишь по коридорам, словно кот в поисках самки?

– Прости.

– Так будете чай или нет?

Откладываю документ обратно в стопку.

– Нет, спасибо.

Он поворачивается, чтобы уйти, и вдруг смотрит на меня через плечо и тихо добавляет:

– С королевой было так же.

– Что – так же?

– Она мало спала. Когда Ее Величество была юной девушкой, то спала по три часа, а потом вставала и была похожа на того гротескного грызуна с большим барабаном.

Он имеет в виду кролика из рекламы «Энерджайзер».

– Я не знал, что и у бабушки так было, – мягко говорю я.

Он ковыляет к книжной полке, проводит пальцем по переплетам книг, потом вытаскивает толстенный том.

– Ей помогало чтение. Вот эта книга у нее была любимой.

Том с тяжелым стуком опускается на стол передо мной.

«Гамлет». Интересно.

– Ты же понимаешь, что они все померли? И король, и королева, и милый принц – в конце все померли.

Не самое лучшее чтиво для приятных сновидений – особенно в нашей семье.

– Я сказал, это был выбор твоей бабушки, не мой, – отрезает он и, шаркая, удаляется.

Листаю страницы и говорю сам с собой.

– «Всего превыше: верен будь себе…»[11] Легко сказать, Полоний.

Это ведь совсем не моя жизнь. Никогда ею не была. Титул, ответственность, брожения по коридорам огромного каменного чудовища, когда компанию мне составляет только звук собственных чертовых шагов… И если мне тут нужно таким вот образом «акклиматизироваться», этого не происходит.

Потому что Николас ошибается. Я – его «слепое пятно», так всегда было. Раньше я этим пользовался. Он добрый и желает добра мне… но он ошибается.

И мы все круто попали.

Тишина смыкается вокруг меня, и я начинаю нервничать. Тут как в чертовой гробнице. И слова звучат во мне чужим призрачным шепотом:

«Верен будь себе, Генри…»

Может, в том и проблема? И решение.

Резко встаю, начинаю ходить туда-сюда. Мне нужно подумать, а думаю я всегда лучше, когда двигаюсь. Еще лучше, правда, получается после хорошего секса, но если б да кабы да во рту росли бобы…

В общем, суть в чем – я ведь уже долго не чувствовал себя самим собой. Мне нужно вернуться к себе самому, хоть ненадолго. Снова вернуть ту чертовщинку, легкую безуминку.

А еще мне нужны женщины – может даже, целый десяток женщин.

Да, у меня дерьмово получается с политикой и с гольфом, дерьмово получается делать то, что мне говорят, зато мне всегда отлично удавалось развлекать других. Устраивать шоу. Делать людей счастливыми. Уж что-что умею отлично – так это делать из жизни вечеринку.

Разглядываю эту идею со всех сторон, мну, как пластилин, пока наконец она не начинает обретать форму. Я ведь обо всем этом не просил, но пора бы уже возглавить этот бардак. И раз уж мне суждено потерпеть сокрушительное поражение, то пусть я хотя бы сделаю это по-своему. Провалюсь – так с громким треском.

И с вечеринкой. Нескончаемая вечеринка на целый месяц, и двадцать прекрасных женщин, из кожи вон лезущих, чтобы мне понравиться.

Ну в самом деле, что может пойти не так?

Я словно услышал голос Господа Бога – у меня даже плечи расслабились. И больше не давит в груди, словно у меня вот-вот случится гребаный сердечный приступ.

И мне… хорошо. Я снова управляю своей жизнью.

Я поднимаюсь, оставляя за спиной все эти документы и глупые законы. Поднимаюсь в спальню, подхватываю с бюро бумажник и достаю визитку с острыми краями – она все еще там.

А потом я беру мобильник и набираю номер.

– Вот черт. Какая муха укусила его за яйца…

Пробормотала я и уставилась на значок нового имейла на экране мобильника – призыв от мистера Хаверстрома, моего начальника. И хотя день солнечный, приятно прохладный, на лбу выступает пот.

Энни резко поворачивается, и ее светлый хвостик щелкает, словно кнут. Кажется, она услышала только про яйца.

– Ух ты, неужели тебе кто-то скинул дикпик[12]? – она тянется ко мне. – Ну-ка, ну-ка покажи! О каких яйцах речь? Большие яйца? Странные яйца?

– Может, яйца вкрутую? – неуверенно добавляет Уиллард, сидя в кресле напротив небольшого круглого стола во внутреннем дворике.

Энни аплодирует. Повторы «Субботней лихорадки»[13] в Весско популярны.

– Отличный поворот, – она съедает салат со своей вилки. – Я же вам рассказывала, какие яйца у Эллиота?

Я многозначительно смотрю в карие глаза Уилларда, потом перевожу взгляд на часы. Три минуты семнадцать секунд. Ровно столько прошло с тех пор, как Энни в последний раз упомянула Эллиота Стэплворта, своего бывшего. Тот еще мешок с дерьмом. Он порвал с ней две недели назад, но Энни все еще по нему сохнет. Она заслуживает гораздо лучшего. Тем более что этот Эллиот – не просто мешок с дерьмом, он еще и о бритье паха никогда не слышал.

– Это были самые настоящие маленькие волосатые монстры. Как два ежика, свернувшиеся у него между ног, только совсем не милые. Его лобковые волосы у меня постоянно в горле застревали – приходилось выкашливать, ну, как кошке.

Я даже представлять этого не хочу.

Уиллард хмурится.

– Вот же грубый хмырь. Это совсем не возбуждает. Мои – гладенькие, как задница младенца.

И этого я тоже не хочу представлять.

Смотрю ему прямо в лицо.

– Слушай, ну вот зачем мне про это знать?

Он подмигивает мне.

Энни подается вперед.

– Ну раз уж мы об этом заговорили… Уиллард, скажи-ка, а твое мужское достоинство, оно, ну… пропорционально тебе?

Рост Уилларда – около ста пятидесяти сантиметров, что лишь немногим больше верхнего порога карликовости. Зато характер у него на все два метра – он смел и прямолинеен, а еще умен и остроумен. Он мне чем-то напоминает Тириона Ланнистера из «Игры престолов», только добрее и красивее.

– Энни! – я поперхнулась, краснея.

Она толкает меня в плечо.

– Да ладно, как будто тебе неинтересно.

– Нет, неинтересно.

Но Уиллард не прочь ответить.

– О, я божественно диспропорционален. Слепых Господь награждает остротой других чувств. Вот и мне он кое-что компенсировал… если вы понимаете, о чем я, – он эффектно играет бровями.

Энни кивает.

– Обязательно расскажу Клариссе, когда буду убеждать ее, что она просто обязана пойти с тобой на свидание в эту субботу.

Из Энни – отвратительная сваха. Хотя Уилларду не раз доводилось становиться предметом ее стараний, он по-прежнему позволяет ей проделывать это. Какое у нас там было определение для настоящего безумия?

Энни смотрит на меня.

– Так что там с твоими загадочными яйцами, Сара?

– Мистер Хаверстром.

Она поперхнулась.

– Мистер Хаверстром? Фу-у. Уверена, что его причиндалы воняют, как переваренные овощи. Это ж сразу видно по его вечно кислой мине. Однозначно, яйца у него – как переваренные брокколи.

Черт, а мне ведь нравились брокколи.

– Энни, не думаю, что Сара говорила о яйцах мистера Хаверстрома в буквальном смысле, – поясняет Уиллард, и Энни разводит руками.

– А к чему мы тогда вообще про яйца?

Снимаю очки, достаю из кармана салфетку и протираю их.

– Мистер Хаверстром направил мне имейл. Сразу после ланча я отправляюсь к нему в офис. Похоже, все серьезно.

Я говорю это вслух, и моя тревожность тут же пересекает отметку настоящей нервозности. Сердце колотится, голова идет кругом, по венам бежит адреналин, а сердце, кажется, бьется где-то в горле. Даже когда я понимаю, что глупо так волноваться, когда мой мозг прекрасно осознает, что нет причин для паники, в неожиданных ситуациях или когда я оказываюсь вдруг в центре внимания, мое тело реагирует так, словно я – следующая жертва второсортного ужастика с расчлененкой. Та самая, которая, спотыкаясь, бредет по лесу, а следом за ней крадется маньяк в маске с мачете или бензопилой наперевес. Ненавижу такое состояние, но ничего не могу с этим поделать.

– Так, Сара, главное, дыши глубоко и медленно, – говорит Уиллард. – Может, он хочет предложить тебе повышение. Все знают, ты – лучшая в этом учреждении.

Энни и Уиллард не просто друзья, они – мои сотрудники здесь, в Библиотеке Конкордия. Уиллард работает внизу, в отделе реставрации и консервации, Энни – в детском отделе, а я коротаю дни в отделе художественной литературы. Все полагают, будто библиотечное дело – это просто раскладывание книг по полкам и рассылка уведомлений о просрочке, но это – нечто гораздо большее.

Это – развитие общества и информационных технологий, организация, помощь другим, какую б иголку в каком стоге сена они ни искали. Так же, как врачи из «неотложки» должны всегда иметь под рукой все диагнозы и методы лечения, так библиотекари, по крайней мере, хорошие библиотекари, должны владеть множеством самых разнообразных тем.

– У меня там бутылочка припрятана в шкафчике, которую я украла у Эллиота, – говорит Энни. Время: три минуты, сорок две секунды. Рекорд остается прежним – девять минут, семь секунд.

– Может, глотнешь на дорожку? – ласково предлагает она.

Энни – хорошая подруга, как Хелен была для Джейн в «Джейн Эйр». Она и добрая, и красивая.

Качаю головой, напоминаю себе, что я уже, черт возьми, давно взрослая самостоятельная женщина.

– Я расскажу вам, как все прошло.

Энни показывает мне большой палец, сразу обеими руками, а Уиллард одобрительно кивает, и волнистые каштановые волосы падают ему на лоб, как у бродяги из какой-нибудь романтической истории. В последний раз помахав им обоим, я выхожу из небольшого открытого дворика, окруженного каменной изгородью, где мы встречаемся каждый день на ланч, и иду внутрь.

В прохладном затененном атриуме закрываю глаза и вдыхаю знакомый успокаивающий запах книг и кожаных переплетов, бумаги и чернил. До того, как Весско стал суверенным государством, в этом здании располагался шотландский собор – собор Конкордия. На протяжении веков здание реставрировалось и менялось, но чудом здесь уцелела изначальная архитектура – три этажа, величественные мраморные колонны, арочные проемы и высокие замысловато расписанные потолки. Работая здесь, я иногда чувствую себя жрицей, сильной и могущественной, особенно когда я нахожу для кого-то книгу, которую не так просто отыскать, и человек буквально светится от радости. Или когда знакомлю читателя с новой серией или автором. В этой работе заключена особая привилегия, честь – я открываю людям целый новый мир, полный героев, мест и эмоций, в котором они не побывали бы без меня. Это просто волшебно.

Марк Твен, помнится, говорил: «Выберите себе работу по душе, и вам не придется работать ни одного дня в своей жизни».

Так вот, в Библиотеке Конкордия я не проработала ни дня.

Мои каблучки стучат по каменному полу, когда я направляюсь к дальней винтовой лестнице. Прохожу мимо абонементного стола и машу старой Мод, которая работает здесь волонтером двадцать четыре на семь с тех пор, как два месяца назад скончался ее муж Мелвин. Затем я замечаю Джорджа за тем же столом, где обычно – он у нас постоянный посетитель, пенсионер, холостяк по жизни. Взяв из стопки две местные газеты, кладу их перед ним, когда прохожу мимо.

– Добрый день, Джордж.

– Да, теперь он и правда добрый, дорогая, – отвечает мужчина.

Вдоль боковой стены ровными рядами, словно солдаты, выстроились компьютерные столы, и я вижу ярко-рыжую шевелюру Тимми Фрейзера. Он склонился над клавиатурой и что-то яростно печатает. Тимми – тринадцать, и он в целом хороший паренек, хоть иногда и бедокурит, как и положено в его возрасте. У него пять младших братьев и сестер. Его отец – грузчик, а мама на полставки прибирается в поместье на вершине холма.

В поместье моей матери.

Каслбрук – прекрасный крошечный городок, один из самых маленьких в Весско. Когда-то здесь была рыбацкая деревня, может, и не самая процветающая, но все же местные были довольны жизнью здесь ровно настолько, чтобы не уезжать туда, где трава зеленее. Столица находится от нас где-то в пяти часах езды, и хотя местные далеко отсюда и не уезжают, к нам часто приезжают гости из большого города, которые хотят провести выходные в тишине, на берегу моря.

Школа Сент-Олдвин, куда ходят все местные дети, находится отсюда минутах в десяти ходьбы, но, готова поспорить, Тимми успеет за пять.

– Почему же ты не в школе, Тимми Фрейзер?

Он криво улыбается, не отрывая глаз от экрана и не переставая печатать.

– Я туда скоро вернусь. Мне пришлось прогулять четвертый и пятый уроки, чтоб сдать этот доклад на шестом.

– А ты никогда не думал, что, может, стоит сделать задание за день или, представляешь, даже за несколько дней до сдачи?

Тимми пожимает плечами.

– Ну, лучше уж сдать в последний момент, чем вообще не сдать, Сара.

Я хихикаю, потрепав его по огненной шевелюре, и поднимаюсь по ступенькам на третий этаж.

С людьми, которых я знаю, мне комфортно – с ними я общительная, даже шутить могу. А вот рядом с новыми людьми у меня все внутри сжимается в тугой комок, как и когда я попадаю в непредсказуемые ситуации. И вот как раз одна из таких ситуаций меня сейчас, похоже, и ждет.

«Ну черт возьми, а…»

Стою у двери в кабинет мистера Хаверстрома, уставившись на черные буквы его имени, нанесенные по трафарету на матовом стекле, и прислушиваюсь к тихим голосам внутри. Не то чтобы мистер Хаверстром был невыносимым начальником. Он чем-то похож на мистера Эрншо из «Грозового перевала». Пусть он и не уделяет много времени книгам, его присутствие сильное, значимое.

Я делаю вдох, распрямляюсь и стучу в дверь твердо и решительно, как это сделала бы Элизабет Беннет. Потому что ей все было по фигу. Мистер Хаверстром открывает дверь и прищуривается. Волосы у него белесые, кожа – бледная, а его вечно недовольное лицо – морщинистое, словно раздавленный зефир.

Внешне я киваю и летящей походкой вхожу в кабинет, но внутри вся съеживаюсь.

Мистер Хаверстром закрывает за мной дверь, и я резко останавливаюсь, заметив Патрика Нолана на стуле у стола начальника. Пэт – мой коллега, и, как и я, он возглавляет отдел художественной литературы. Он ничуть не похож на типичного библиотекаря, какими их представляют – скорее на олимпийского триатлониста, весь такой мускулистый, с широкими плечами и вечным вызовом в глазах.

Пэт – не такой большой мешок с дерьмом, как Эллиот, но близко.

Я сажусь на свободный стул рядом с Пэтом, а мистер Хаверстром занимает свое место за столом, напротив.

– Леди Сара, я как раз объяснял Пэту, по какой причине пригласил сегодня вас обоих.

Не думайте, что «леди» – это знак особого уважения. Просто дань традиции, обращение типа «мисс» к дочери графини. За этим обращением не стоит настоящего влияния.

Может, я просто параноик – ну, бывает со мной такое, – но сейчас я чувствую такую тяжесть в животе, словно мой желудок держится на тоненькой ниточке, которая вот-вот оборвется, и тогда этот жизненно важный орган просто провалится вниз. С усилием я отвечаю.

– Да?

– Нас выбрали для проведения ежегодного симпозиума Северных районных библиотек.

Это не просто нехорошо – это скверно. Очень, очень скверно.

– Итак, мы – принимающая сторона, и каждый отдел должен выступить с презентацией. Ну а учитывая масштаб нашего отдела художественной литературы, не вижу причин, по которым вы с Патриком не могли бы провести презентации отдельно, но дополняя друг друга.

Желудок все-таки проваливается вниз. За ним готова последовать селезенка. Уверена, печень тоже за ними поспешит.

– К концу недели мне понадобится от вас тема и план презентации, чтобы вы не повторяли выступления друг друга.

Моя челюсть приоткрывается и захлопывается – как у рыбы, без единого звука. «Дыши!» Чтобы говорить, нужно дышать. «Идиотка».

– Мистер Хаверстром, не уверена, что я…

– Я понимаю, вам некомфортно выступать на публике, – говорит мистер Хаверстром, глядя куда-то над моей головой.

Это он так частенько делает.

– Но вам придется преодолеть этот дискомфорт. Нам оказана большая честь, и к тому же это – требования на вашей должности. И единственным уважительным предлогом избежать этого будет разве что стихийное бедствие. Ну а если вы не можете выполнять свои обязанности в полной мере, мне придется заменить вас кем-то, кто сможет.

«Вот дерьмо. Черт… черт-черт-черт!..»

– Да, сэр. Я понимаю.

– Хорошо, – он кивает. – Тогда вы свободны, можете приступать.

Поднявшись, мы с Пэтом направляемся к двери.

– Леди Сара, – добавляет мистер Хаверстром. – Я с радостью посмотрю вашу презентацию, когда вы с ней закончите, если это вам как-то поможет. Я очень хочу, чтобы у вас все получилось.

Я с усилием улыбаюсь.

– Спасибо, сэр.

Затем он пожимает руку Патрику.

– Пэт, наша игра в ракетбол в субботу в силе?

– Конечно же, Дуглас.

Про себя я вздыхаю, разочарованная куда как больше самой собой, нежели чем-либо еще. Я ведь тоже играю в ракетбол, причем весьма и весьма неплохо. И если бы во мне была хоть капелька от Миранды Пристли из «Дьявол носит Prada», я бы сказала им: «Пригласите меня, и я еще покажу вам, взрослым мальчикам».

Но нет, я ничего не говорю.

Мистер Хаверстром закрывает дверь, оставляя нас с Патриком в коридоре наедине. Пэт гадко улыбается, наклоняясь ко мне, и я отступаю на шаг, в итоге упираясь спиной в стену. Это неудобно, но зато безопасно – в основном потому, что помимо ракетбола я много лет занималась айкидо. Так что, если Патрик попытается выкинуть что-нибудь, его ждет весьма болезненный сюрприз.

– Будем честны, Сара: мы оба знаем, что последнее, чего ты хочешь, – это провести презентацию перед сотнями людей, своих коллег.

Мое сердце пытается заползти мне в горло.

– И вот что я хочу предложить. Ты сделаешь исследовательскую часть проекта – слайды и тому подобное, на что у меня совсем нет времени. Ну а я позабочусь о самой презентации, и, конечно же, укажу, что половина работы сделана тобой.

«Ага, конечно». Знакомая песня – в школе, в «групповых проектах», где я, тихая девочка, делала всю работу, а вся слава доставалась тому, кто говорил лучше и громче.

– Я попрошу Хаверстрома в субботу, и он согласится – я же ему как сын, – объясняет Пэт, а потом подается вперед, наклоняется так близко, что я чую запах чеснока в его дыхании. – Давай Большой Пэт обо всем этом позаботится. Что скажешь?

Скажу, что в аду зарезервировано особое место для тех, кто говорит о себе в третьем лице. Но прежде, чем я успеваю ответить, слышу твердый уверенный голос Уилларда, разносящийся по коридору:

– Думаю, тебе, Нолан, надо посторониться. Сара не просто «собирается», она сделает это, притом отлично.

Пэт отмахивается:

– Тихо, мошка, тут взрослые разговаривают.

Во мне снова клокочет адреналин – на этот раз не от тревоги, а от гнева. От возмущения. Я отстраняюсь от стены.

– Не называй его так.

– Он не против.

– Я против.

Он уставился на меня несколько удивленно, затем усмехается и поворачивается к Уилларду:

– Ты всегда позволяешь женщине защищать твои интересы вместо тебя?

Я делаю еще один шаг, заставляя его отступить.

– Думаешь, я не могу никого защищать, потому что я – женщина?

– Нет, я думаю, ты не можешь никого защитить, потому что ты – женщина, которая двух слов связать не может, когда в комнате больше, чем пара человек.

Его слова меня не задевают, ведь по большей части это – правда.

Но не в этот раз.

Мои губы медленно растягиваются в дьявольской улыбке. Внезапно я воплощаю собой Кэти Линтон – упрямую, гордую.

– Сейчас здесь больше, чем пара человек. И для тебя у меня найдется больше, чем пара слов: пошел ты на хрен, высокомерный самодовольный урод.

Выражение его лица забавное. Он как будто не может решить для себя, чем шокирован больше – тем, что я знаю слово «хрен», или тем, что я высказала это ему вслух, притом не в приятном контексте.

Потом его лицо суровеет, и он указывает на меня:

– Вот такую благодарность я получаю за то, что пытаюсь помочь твоей немой заднице? Ну что ж, развлекайся, выстави себя полной дурой.

Я не моргаю, пока он, наконец, не уходит, спустившись по лестнице. Уиллард медленно аплодирует, приближаясь ко мне по коридору.

– Самодовольный урод?

Пожимаю плечами.

– Ну, так само получилось.

– Впечатляет, – он кланяется и целует мою руку. – Ты была просто великолепна.

– Не так уж плохо, да? Мне даже понравилось.

– И ты даже не покраснела, ни капельки.

Отбрасываю с лица свои темные волосы, смеюсь от неловкости.

– Кажется, я начисто забываю, что должна нервничать, когда защищаю кого-то другого.

Уиллард кивает.

– Вот и хорошо. И хотя я не хочу быть тем козлом, который вынужден тебе про это напомнить, все-таки придется. Пора тебе об этом подумать.

– О чем?

– О презентации перед сотнями людей.

Я прислоняюсь спиной к стене.

– Ох, лучше б уж это были яйца, пахнущие брокколи…

После работы иду к своей квартире – живу я где-то в километре от работы. Это простое, но ухоженное здание с садом и зоной отдыха на крыше. Надо мной живут молодожены с младенцем – Дэвид, Джессика и маленький Барнаби, а этажом ниже – пожилая пара, Феликс и Белинда, которые вместе вот уже сорок лет.

Кладу ключи в хрустальную пиалу у двери, как всегда. Снимаю пальто и туфли и убираю в шкаф – тоже, как всегда.

Я живу одна, у меня нет даже домашнего любимца, поэтому гостиная выглядит так же, как я ее оставила утром – аккуратная, чистая, с бежевым диваном и ярко-оранжевыми декоративными подушками, шторами в тон, фотографиями моей матери и сестры на столике и обложками моих любимых книг в рамках на стенах.

Жемчужина моей гостиной – не телевизор с плоским экраном и не камин в уголке, а книжный шкаф, расположившийся аккурат между двумя окнами. В высоту он до самого потолка, с шестью полками. Несколько лет назад я купила его на рождественской ярмарке. Тогда он выглядел весьма потрепанным, простым и потертым – ну прямо как я, но я сразу поняла, что дерево прочное и не прогнется. Вот почему я доставила этот шкаф домой, как следует отшлифовала и отполировала и сложила в него величайшие свои драгоценности – коллекцию самых первых изданий классических романов. Полное собрание Джейн Остин, сестер Бронте, Диккенса – все они были здесь. Хотя мне нравятся современные любовные романы или так называемая «женская литература» – как, в общем, и каждой женщине – именно к этим историям я возвращаюсь. Неважно, сколько раз перечитывала их – каждый раз они трогают меня.

Квартирка у меня маленькая, а из окна спальни виден кусочек океана, но я оплачиваю счета сама, а не из семейного траста.

В том, чтобы зарабатывать самой, есть свое удовлетворение. Самодостаточность. Это вроде как уметь тереть палки друг о друга, чтобы разжечь огонь – навык выживания. Я бы сумела выжить и в дикой природе, если б пришлось.

Ну… по крайней мере, если Каслбрук можно назвать «дикой природой».

Дело в том, что, когда вы зависите от других, они держат в своих руках кусочек вашего счастья. Они могут взрастить его или раздавить в любой момент. Ваша судьба не принадлежит вам. Я видела, как это происходит – совсем ничего хорошего. Пусть моя жизнь простая, может, даже незначительная, но она – моя.

На кухне я наполняю чайник. Обычно в это время я сажусь ужинать, но сегодня – среда, а по средам и воскресеньям я ужинаю с матерью и Пенелопой.

До отъезда остался час, так что будет чай и… немного «Чувства и чувствительности».

Это идеальный роман – в нем как раз в меру драмы и тревоги, чтобы держать интерес, но в основном он легкий, развлекательный и к тому же с самым счастливым концом. Полковник Брэндон – мой любимчик, идеальный книжный муж. Он настолько хороший, добрый и честный, что это даже по-своему сексуально. Когда-нибудь я встречу такого же мужчину, как он – романтичного, уравновешенного и надежного. И плевать, если это звучит глупо или незрело, или попросту нереально, ведь у меня есть своя теория.

Если кошмары сбываются – а иногда они сбываются… то должны сбываться и самые счастливые наши мечты.

Когда мой мятный чай готов, я опускаюсь на кушетку в спальне, набрасываю на ноги мягкий плед, открываю книгу – и заслоняюсь от всего мира.

Некоторые люди смотрят на свою семью и задаются вопросом, а не усыновили ли их. Другие даже надеются, что это так.

Я таким вопросом никогда не задаюсь, ведь моя мать – это очевидная комбинация наших с сестрой характеров. А может, мы обе – ее половинки. Она – затворница. Ненавидит города, избегает вечеринок, редко покидает поместье и не развлекает друзей – по крайней мере, человеческих друзей. Она вполне довольна разговорами со своими цветами в парниках, за которыми с удовольствием ухаживает. Но зато здесь, на своей вотчине, она царит над всем, красочная и яркая – совсем как Пенелопа. В последние несколько лет она стала носить яркие домашние платья, сделанные вручную в Китае, с узором пейсли[14], а волосы красит в рыжий цвета восхода. Эдакая смесь миссис Дэшвуд и Ширли Маклейн из «Чувства и чувствительности» в ее лучшие годы.

Кое-кто в нашем кругу считает ее эксцентричной. Другие называют ее Безумной Графиней. Пенни нравится вариант «чокнутая». А я вот вовсе не считаю, что мама ненормальная. Просто она уже пыталась жить по чужим правилам, и это не сработало. Так что теперь она живет так, как нравится ей… а все остальные могут катиться к черту.

– Здравствуй, моя дорогая, – тихо приветствует она меня.

Моя мать всегда была мягкой и обходительной – так уж ее воспитали. Но не стоит принимать внешнюю мягкость за слабость – иногда так же тихо заявляют о самом твердом своем намерении.

Стэнхоуп, наш дворецкий, забирает у меня пальто, стряхивает с него капли дождя. Мама ведет меня в столовую, приобняв за талию. Ее окружает знакомый аромат лилий.

– Расскажи, как дела в библиотеке?

– Ужасно.

– Ужасно? Так никуда не пойдет. Что случилось?

Мы присоединяемся к Пенни, которая уже сидит за столом, настукивая в мобильнике текстовые сообщения. Когда подают первое, я пересказываю свою горестную историю. Наши еженедельные обеды проходят в неофициальной обстановке, но наряд Пенелопы продуман до мелочей. Ее коктейльное платье в королевском синем цвете подчеркивает ее бледную кожу и длинные светлые волосы, зачесанные назад в свободный узел. Ей всегда нравилось наряжаться, и сейчас, в свои двадцать три, она никогда не упускает возможности блеснуть.

В отличие от других матерей нашего социального статуса моя никогда не подталкивала меня к удачному браку или свиданиям – Пенелопа встречается с парнями за нас обоих.

Когда я заканчиваю рассказывать о презентации, мама говорит:

– Бедная моя девочка. И что ты собираешься делать?

– У меня в самом деле нет выбора. Мне придется выступать на симпозиуме и молиться, что меня не стошнит при всех или что я не отключусь.

Пенни усмехается, неотрывно глядя в свой телефон.

– Может, тебе нужно огородить первые ряды? Назвать их «зоной брызг».

– Ну спасибо тебе, Пен, за поддержку.

Она поднимает взгляд.

– Знаешь, а ведь это тебе может быть полезно. Вытолкнет тебя из зоны комфорта.

– То же самое можно сказать и о твоей грядущей военной службе, Пенелопа, – замечает мама.

В Весско каждый гражданин – неважно, мужчина или женщина – обязан пройти двухлетнюю воинскую службу.

Пенни с трагическим видом откидывается на спинку стула, широко раскинув руки, как Христос на кресте.

– Это совсем не то же самое! Я не приспособлена к маршам и лазанью в поту, – она проверяет свой маникюр с блестками, чтобы убедиться, что не сломала ноготь, даже просто говоря об этом. – Я пыталась убедить их отправить меня отбывать срок службы в ТОВ.

ТОВ, или Тыловое Обеспечение Весско, делают всякие шоу и развлекают военнослужащих. Ну а Пенелопа всегда мечтала о славе – она слишком миниатюрная, чтобы стать моделью, но ей определенно хватает драматизма, чтобы стать актрисой.

– Вот это больше по мне. Блестящие наряды и танцы. Но мне ответили, что это противоречит приказам.

– Да, – я ухмыляюсь. – А военным нравится, когда все следуют приказам. Такие уж они.

Пенелопа показывает мне язык.

Прежде чем я успеваю решить, каким непристойным жестом ей ответить, снаружи раздаются раскаты грома, такие сильные, что фарфор и хрусталь на столе жалобно позвякивают.

Дождь бьет в стекла, а пару мгновений спустя еще один раскат грома разносится по всему дому – на этот раз такой громкий, что содрогаются стены. Какая-то полка не выдерживает и кренится, декоративные тарелки и статуэтки летят на пол, разлетаясь на кучу осколков, словно маленькие гранаты.

Я закрываю глаза, но это уже неважно – все становится серым.

Прихожу в себя, хватая ртом воздух. Так всегда бывает – словно меня держали под водой достаточно долго, чтобы я почти утонула.

– А, вот она и очнулась, – воркует мама, сидящая на стуле рядом, пока Пенелопа аккуратно разминает мне спину.

– В этот раз было очень долго, – озабоченно замечает Пенни. – Больше десяти минут.

Меня охватывает знакомое чувство стыда, от которого все сжимается.

– Простите, – шепчу я.

– Давай без этого, – упрекает мама, прижимая к моему лбу прохладную влажную ткань.

– Пойдем в гостиную, мама, – предлагает Пенелопа. – Саре будет удобнее на диване.

Я киваю, не заботясь о том, что мы пропустим остаток ужина. Думаю, к этому моменту все мы потеряли аппетит. Сестра помогает мне подняться, и, хотя колени у меня дрожат, я улыбаюсь.

– Все хорошо. Со мной уже все хорошо.

Как только мне помогают устроиться в гостиной, горничная вручает мне бокал бренди, и я медленно потягиваю напиток.

– Я читала о новом специалисте по медитациям, Сара. Думаю, тебе стоит записаться на прием, – говорит мама. – Он – буддист, и говорят, очень хороший.

Врачи называют это диссоциативной фугой. Это состояние возникает в результате стресса, беспокойства и травм, а приступ вызывают, как правило, громкие звуки, чаще всего – звук бьющегося стекла. Но это происходит не всегда. Бывают случаи, когда я слышу звук, но приступ не наступает. А иногда, наоборот, одного разбившегося стакана в ресторане достаточно, чтобы я «выпала из реальности».

Все не так плохо, как могло бы быть. Для некоторых людей, страдающих от таких состояний, приступ может длиться днями или даже неделями, и эти бедные люди бесцельно блуждают, делают что-то, чего даже не помнят после того, как приходят в себя. Мои приступы длятся от нескольких секунд до нескольких минут. Я не шевелюсь и не говорю – в те моменты меня как будто просто нет… я мертва, но все еще дышу. Я пробовала лекарства, но они не помогают, а побочные эффекты у них весьма неприятные. Я пробовала гипноз, терапию, иглоукалывание… но все это в основном тоже не давало никакого эффекта.

– Хорошо, мама.

Несколько минут мы молча наслаждаемся напитками, а потом в комнату входит Стэнхоуп.

– Графиня, к вам посетитель.

– Посетитель? – Мама смотрит на дождь, бьющийся в окна. – Кто же придет в такую непогоду? У них что, машина сломалась?

– Нет, миледи. Молодая женщина говорит, ее зовут Нэнси Херальд. Она извинилась, что не договорилась о встрече заранее, и передала свою визитку. Похоже, у нее есть какое-то деловое предложение.

Мама решительно отмахивается.

– Мне неинтересны деловые предложения, да и времени на них у меня нет. Отошлите ее, пожалуйста.

Стэнхоуп кладет визитку на стол и с поклоном выходит из гостиной.

Пенни, потягивая напиток, берет визитку… и вдруг выплевывает свой бренди на ковер.

– Пенелопа! – восклицает мама.

Сестра резко поднимается, размахивая визиткой, как Верука Солт, когда та получила золотой билет на шоколадную фабрику Вилли Вонки.

– Стэнхоуп! – кричит она. – Не дай ей уйти! Она же продюсер! – Пенни оборачивается ко мне и добавляет тихо, но настойчиво: – Она – телепродюсер.

Как будто я и в первый раз не расслышала.

Пенелопа решительно направляется прочь из комнаты. Или по крайней мере пытается… Когда она уже на полпути к двери, она цепляется каблуком за ковер и растягивается на полу лицом вниз.

– Ох…

– Ты в порядке, Пен?

Она приподнимается на руках и отмахивается.

– Да в порядке я, в порядке! А еще лучше будет, если продюсер не уйдет!

Со второй попытки ей удается встать, и Пенелопа устремляется из гостиной со скоростью, какую только позволяют развить ее десятисантиметровые каблуки.

Глядя ей вслед, мама качает головой:

– Сколько же в ней прыти.

Она осушает бокал и добавляет:

– Скорее всего, продюсеру интересно снять наши владения. Я каждые пару месяцев получаю такого рода запросы.

Вскоре до нас доносится высокий голос Пенелопы в фойе, а потом она входит в гостиную, ведя под руку миниатюрную темноволосую женщину в насквозь вымокшем тренче. Стэнхоуп хмурой тенью следует за ними по пятам.

Перехватывая инициативу у Стэнхоупа, Пенелопа сама представляет гостью, словно они – старые знакомые.

– Мама, Сара, это – Нэнси Херальд. Она – телепродюсер.

Я поднимаюсь и протягиваю ей руку.

– Здравствуйте, мисс Херальд. Вы телепродюсер? Не уверена, что расслышала.

Подмигиваю сестре, и та усмехается в ответ.

– Вообще-то ассистент продюсера, – отвечает гостья, пожимая мою руку. – Очень рада с вами познакомиться.

Стэнхоуп фыркает.

– Могу я забрать ваше пальто, мисс Херальд? И предложить вам горячий напиток?

– Благодарю, – она передает свой вымокший насквозь тренч. – Если можно, кофе.

Мама, не вставая, жестом предлагает ей сесть.

– Что привело вас к нам в такую ужасную непогоду, мисс Херальд?

Гостья улыбается, садится и достает из портфеля папку.

– Прежде чем я все объясню, мне придется попросить каждую из вас подписать соглашение о неразглашении. И я понимаю, что это звучит очень странно, но у меня есть особое предложение, для… – она сверяется с документами. – Сары и Пенелопы фон Титиботтум, – мисс Херальд смотрит на нас с сестрой. – Для вас обеих, но это – вопрос национальной безопасности, поэтому мне нужно доказательство конфиденциальности в письменной форме. На вас это не накладывает никаких обязательств, кроме того, что мое предложение должно остаться в тайне.

Пенелопа смотрит на меня умоляюще… но потом умоляет и вслух:

– Мамочка, пожалуйста! Сара, миленькая, пожалуйста-пожалуйста!

Мама фыркает, закатив глаза.

– Ладно, давайте сюда.

Все мы подписываем небольшой документ – всего один параграф текста, а Стэнхоуп ставит на стол чашку и блюдце для мисс Херальд. Она убирает документ, делает глоток обжигающе горячего напитка. После того как дворецкий уходит, прикрыв за собой дверь, гостья чуть подается вперед.

– Вы когда-нибудь слышали о телепередаче «Подберем пару»?

– Об этом не может быть и речи, – заявляет мать, когда мисс Херальд завершает свой рассказ о королевском выпуске реалити-шоу про свидания.

– Нет! – восклицает Пенни. – Конечно же, это еще обсуждается.

– Это точно не для меня, – я качаю головой. – Благодарю за ваше предложение, мисс Херальд, но мне даже фотографироваться не нравится. И уж тем более мне неинтересно принимать участие в телешоу.

– А как насчет того, чтобы стать королевой? – настаивает она.

– Это мне тоже неинтересно.

Пенни тянет руку.

– Но мне же интересно! Я ведь могу участвовать, да? Даже если Сара не захочет?

– Конечно.

– Конечно же нет, – твердо отвечает мама.

Пенелопа выглядит обиженной.

– Мама, ты как будто мне совсем не доверяешь.

– Верно, – она пожимает плечами. – И на то есть причины. Я могу назвать множество примеров, когда твои суждения, дорогая, были не вполне верными. Например, тот визит к татуировщику…

– У меня просто был такой период.

– Артист из цирка.

– Но он был интересный!

– Преступник.

Пенни морщится:

– Да, быть в бегах оказалось не так романтично, как мне казалось, – она падает на колени рядом с маминым креслом. – Но на этот раз все иначе. Тут ведь дело совсем не в парне…

– Да что ты?

Пенни закатывает глаза.

– Генри, конечно, веселый и чертовски красивый, но все же знают, что он – повеса. И когда он женится, у него будет не просто любовница, а целый гарем. У нас с ним никогда ничего не выйдет, – и она возвращается к мольбам. – Но ты же знаешь, как мне нравится играть! Это ведь открывает мне двери, мама, двери в киноиндустрию!

Мама прикрывает глаза.

– Ох, чувствую я об этом пожалею… но так и быть, – Пенни уже готова радостно завизжать, но мама поднимает палец. – Ты сможешь участвовать только при одном условии: Сара должна отправиться с тобой, чтобы за тобой приглядывать и выступать как голос разума, раз уж своего собственного у тебя нет.

Пенелопа крепко обнимает ее:

– Спасибо, мамуля!

А потом она оборачивается ко мне, и ее взгляд полон такой надежды, что у меня сердце сжимается.

– Сара?

– Пенни… Я не могу. У меня же квартира… и работа… Я не могу просто отбросить все это на…

– На шесть недель в целом, – вставляет продюсер.

– На шесть недель. Прости, Пен.

Она подползает ко мне на коленях, скорее всего, натерев кожу ковром.

– Ну пожалуйста, Сара! Это ведь может все изменить!

Вот этого-то я и боюсь.

– Будет весело! Целое приключение.

У меня болит в груди. Я правда хочу попытаться, для нее… хочу, чтобы у меня получилось, – для нее… но перспектива, как многое изменится, как много будет неожиданных неучтенных факторов, ужасает меня.

– Боюсь, я просто не смогу, Пен, – шепчу я.

Она берет меня за руку.

– Мы справимся вместе. Ты будешь приглядывать за мной, а я – за тобой.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать… но слова как будто застревают в горле.

– В следующем месяце Пенелопа должна приступить к воинской службе, – говорит мама продюсеру.

– От этого мы можем ее избавить, – отвечает мисс Херальд. – У нас есть подписанный указ принца Генри, освобождающий всех участниц от работы, учебы или любых других обязательств для «конфиденциального» дворцового поручения. Это – официальный королевский указ.

Ее слова заставляют меня похолодеть.

– Что вы сказали?

– Королевский указ. Это как манифест… приказ Короны…

– Форс-мажор. Стихийное бедствие, – шепчу я.

– Да, точно.

Шестеренки в моей голове вращаются.

– Можно и мне такой документ? Письмо для моего работодателя, если я отправлюсь с Пенни как помощница.

– Конечно. Многие женщины привозят с собой свой личный персонал – поваров, парикмахеров, инструкторов по йоге, выгульщиков собак… Будет интересно.

– Но могу я получить официальное письмо? – настаиваю я. – Чтобы получить освобождение на шесть полных недель.

– Разумеется.

Я встречаюсь взглядом с Пенелопой, и ее брови ползут вверх, ведь она точно знает, о чем я сейчас думаю.

– Это в корне меняет ситуацию, да?

Несомненно. Теперь я стою перед выбором меньшего из зол, и выбор этот очевиден. Я никогда не была чирлидером, но будь у меня пипидастры, сейчас бы размахивала ими, пока руки не начали б отваливаться. «Ура, реалити-шоу!»

– Покажите, где расписаться. Мы в деле.

Я под впечатлением. Всего пара недель прошла с моего звонка Ванессе Стил, и я уже с трудом узнаю это место. Замок буквально кипит жизнью – члены съемочной группы устанавливают освещение и камеры, разумеется, без ущерба исторической целостности. Фергус здорово волновался по этому поводу, но я его успокоил.

Теперь всегда есть с кем поболтать. Кто-то здоровается или задает вопросы или упоминает, как рад, что будет работать со мной.

Это, черт возьми, просто здорово!

Декораторы расставляют цветы, восхищенно ахают над старинными полотнами, над комплектами рыцарских доспехов или над Фантастической Стеной Смерти, как мы с Николасом ее называли. Это высоченная стена в большом зале, от пола до потолка увешанная оружием, с которым наши предки ходили в битвы. Сценаристы и режиссеры расхаживают по замку, делая заметки для сценариев.

Помощники режиссера и персональные ассистенты носятся вокруг, а скоро к ним, надеюсь, уже присоединятся и операторы. Ну и вообще, я совсем не против хорошеньких ассистенток…

Позже, в библиотеке, Ванесса разбивает мои возбужденные мечты с той же скоростью, с какой карета Золушки превращается в тыкву. Пуф!

– Никакого секса.

Мы проходимся по договору. Я не обязан подписывать соглашение о неразглашении с компенсацией в пятьдесят миллионов долларов, как каждый из участников этого проекта, но даже я должен следовать определенным правилам.

Долбаные правила. Куда бы я ни посмотрел, везде есть эти «можно», «нельзя», «должен» и чертовы «об этом даже не думай».

Неужели больше никто не умеет веселиться?

– То есть как это «никакого секса»? Я же видел ваше шоу – в сексе главная изюминка. Конечно, все лучшие кадры зацензурены, но был секс на пикнике, секс при свечах, секс после лесной прогулки. Я предвкушал эту часть сделки.

Она качает головой, и ее блестящие короткие волосы чуть колышутся.

– Будь готов к разочарованию. Это – королевский выпуск. Особенный. И потому правила тоже особые.

– Я не хочу быть особенным. Хочу быть как те обыкновенные парни, участвовавшие в других выпусках, – ну разве что я покрасивее. Чтоб поутру кто-то из участниц мне отсасывал, а вечером я уже мог заняться сексом с другой. И никто не злится. Это же потрясающее исследование человеческого поведения, – я аплодирую. – Браво, дорогая.

Она снова качает головой. Ну черт возьми, а!

– В данном случае мы продаем фэнтези. Сказку. Женщина, которую вы выберете, станет вашей королевой. И чтобы поддерживать этот фэнтезийный антураж, ты можешь развлекаться, как душе угодно, только без секса.

– Хочешь сказать, вы в самом деле нашли двадцать девственниц благородных кровей?

Потому что в таком случае все будет совсем не так весело, как я себе представлял.

– Я хочу сказать, совсем неважно, девственницы они или нет, покуда наши зрители в это верят, – она смотрит в окно, постукивая пальцами по столу. – Тебе же просто хочется хорошо провести время, правда? Ты же не собираешься начать с одной из этих девушек что-то серьезное, остепениться?

– Я еще очень долго не планирую остепеняться, дорогуша. Мой брат уже отработал эту часть нашей доброй репутации – в смысле, женился. И хотя одна из моих обязанностей – зачать наследника, мужчины могут иметь детей, даже когда им хорошо за пятьдесят. Так что у меня еще достаточно времени для тренировок, – я поднимаю стакан виски в честь Всемогущего. – И слава богу, что это так.

Ванесса кивает.

– Отлично. В таком случае мы оба получим как раз то, что желаем, Генри.

Я пробегаюсь по оставшимся пунктам договора.

– Нужно, чтобы твой адвокат тоже посмотрел, – говорит Ванесса.

– В этом нет нужды, – я поднимаю взгляд, держа ручку наготове. – Но хоть минеты-то не под запретом?

Она смеется.

– Нет. Просто будь осторожен.

Я подмигиваю.

– Осторожность – мое второе имя. Его точно стоило поставить в ряд моих титулов. Сразу после «иронии».

Я подписываю последнюю страницу с предвкушением, которому позавидовал бы даже Джон Хэнкок[15]. Ванесса забирает документы и кладет в кожаную папку.

– Мои поздравления, ты только что купил себе целый месяц развлечений.

Расслабленно откидываюсь на спинку стула, закинув руки за голову, полностью удовлетворенный миром вокруг меня.

– О, есть еще кое-что, – добавляет Ванесса. – Это касается твоего персонала.

Спустя десять минут все они были в библиотеке. Повар, Фергус, Джеймс с его отрядом безопасников собрались вокруг меня. Я стою в центре, как будто собираюсь вести нашу команду на футбольное поле, к победе.

– Я объяснил мисс Стил, что моему личному персоналу не нужно подписывать соглашения о неразглашении. Ведь Дом Пембрук, частью которого все вы являетесь, выше этого, честнее, и в таких документах просто нет нужды, – я встречаюсь взглядом с каждым из них, особенно пристально глядя на Фергуса. – Не так ли?

Не только бабуля умеет манипулировать.

– В общем, нам надо придерживаться только одного правила: никто ни о чем не рассказывает Ее Величеству. Надеюсь, это всем понятно.

Я обращаюсь к каждому из них. Фергус сверкает глазами, повар улыбается, а Джеймс и его парни выглядят так, словно их вот-вот стошнит.

Протянув руку ладонью вниз, я жестом приглашаю их добавить свои руки к моей.

– Ну, что скажете?

– Ваши родители сейчас в гробу переворачиваются, упокой Господь их души, – цедит Фергус, крестясь.

Внутренне я вздрагиваю. Внешне – просто пожимаю плечами.

– Не в первый уже раз, старик.

На этот раз его черед вздрагивать. Он смущенно смотрит вниз.

– Да ладно, – ободряю его я. – Не надо депрессовать. Такие вот настали времена – папа римский пишет в «Твиттере», политики троллят друг друга, а наследник престола ищет свою суженую в реалити-шоу.

– Это безвкусно и пошло, – возражает он.

– Ты многое, похоже, пропустил. Весь этот проклятый мир безвкусный и пошлый, – мой голос меняется, становится мягче, и я сам почти верю своим словам. – Она ведь где-то там, Фергус, просто ждет, когда я ее найду. Та женщина, которую мне суждено полюбить. Будущая мать моих детей, леди, которой суждено стать королевой Весско. Вдруг она одна из них? Вот это было бы настоящей волшебной сказкой.

Несколько мгновений Фергус смотрит на меня, хотя его лицо ничуть не смягчается, и наконец кивает. Он подходит ближе и накрывает мою руку своей.

– Ваш отец бы хорошо посмеялся над всем этим. Ему всегда нравилось хоть чуточку нарушать правила.

С улыбкой я хлопаю его по руке и перевожу взгляд на повара. Она широко улыбается. Щеки у нее круглые, пухлые, и этот ее провинциальный акцент, который ничем не скрыть, – прелесть.

– Я не пишу в «Твиттере», как папа римский, но все-таки… – она добавляет свою руку к нашей с Фергусом.

Джеймс шепчется с другими парнями, затем поворачивается ко мне, говоря от имени всей их группы.

– Сэр, это можно будет рассматривать как измену.

Я усмехаюсь.

– Нет. Никто ведь не говорит о разглашении государственных секретов или свержении монархии. Дело просто в том, что… если она чего-то не знает – это не доставит ей беспокойства.

Бедняга Джеймс потирает шею с таким видом, словно уже готов наложить в штаны.

– Принц Генри, я не могу солгать королеве.

Я качаю головой.

– Об этом я бы тебя никогда и не попросил. Просто… если она не спрашивает тебя напрямую, то ты ведь и не лжешь.

– Каждый день я направляю имейлы Уинстону. Он как следует ухватит меня за задницу, если узнает, что об этом я ему не рассказал.

Да, вот с этим непросто. Уинстон – главный «человек в черном» во всем дворце.

– Тогда постараемся сделать так, чтобы он не узнал. Продолжай слать свои отчеты. Просто пусть они будут более… размытыми. Общими. «Здесь у нас, в замке Анторп, все хорошо».

Он все еще выглядит неуверенно – слабое звено в нашей цепочке.

И я выкладываю свои козыри на стол.

– Послушай, Джеймс, теперь я – принц Дома Пембрук. Я понимаю, что я – не Николас и никогда им не буду. Но если вся эта затея пойдет к чертям, клянусь, ни ты, ни твои парни не примут удар на себя. Я этого не допущу. Так что это – вопрос доверия. Вы либо верите в меня, либо нет.

А мне чертовски нужно, чтобы в меня кто-то верил. Хоть немножечко.

Синие глаза Джеймса вглядываются в мои, словно он читает мои мысли. Спустя долгую паузу он потирает ладонями лицо.

– Да чтоб меня… мы с вами, принц Генри.

Парни за его спиной кивают, и я не могу сдержать улыбку.

– Вы – отличные ребята. Всегда мне нравились. Уже сейчас могу сказать, что вас ждет большой успех.

Джеймс и остальные безопасники накрывают своими ладонями наши. Ну и чтобы не выглядеть полным придурком, я не кричу, как чирлидеры, а просто киваю каждому из них, бью по рукам и говорю:

– Я горжусь всеми вами. И каждому из вас благодарен. Я не подведу вас. Вперед, команда!

Мистер Хаверстром совсем не рад, когда я приношу ему официальное письмо, согласно королевскому указу, который дает мне освобождение от работы на следующие шесть недель. Но, как он сам признал, уволить он меня не может. И хотя мне будет не хватать библиотеки и ежедневных ланчей с Энни и Уиллардом, в конце концов, оно того стоит. Неизвестность телешоу «Подберем пару» меркнет в сравнении с абсолютным ужасом выступления перед несколькими сотнями людей. Выбор очевиден.

Через десять дней после визита мисс Херальд за нами с Пенелопой прибывает машина, чтобы отвезти нас в замок Анторп. Замок находится всего в часе езды от Каслбрука. Это частная собственность королевской семьи, и территория хорошо охраняется, потому, хоть я и читала несколько книг об истории замка и видела его на фото, я там никогда не бывала.

Когда наша машина подъезжает к длинной извилистой дороге и останавливается перед гигантскими воротами из дерева и железа, я впервые думаю, что книга просто не может сравниться с реальностью. В воздухе витает запах соли и моря, и ветер с воды треплет мои волосы. Сейчас солнечно и прохладно, а огромный замок из серого камня, с его шпилями и башнями, флагами и цветами, подъемным мостом и рвом как будто сошел прямо со страниц сказки – «Золушки» или «Русалочки».

Да, волны разбиваются о скалы внизу, так что «Русалочка» – идеальное сравнение. И к тому же это мой любимый диснеевский мультфильм.

Несколько членов съемочной группы забирают наш багаж и куда-то уносят. Я вижу, как из машин рядом выходит еще несколько молодых женщин – в дизайнерской одежде и больших солнечных очках. Двоих я узнаю – Лауру Беннингсон, герцогиню Пертскую, и леди Корделию Оминсмитч, но другие мне незнакомы, хотя их наверняка знает Пенни. Мисс Херальд встречает нас в главном фойе и проводит короткую экскурсию, где что находится. Пенелопа сразу же выбирает себе комнату – большую розовую спальню на втором этаже, рядом с главной лестницей, как раз недалеко от основного места действа.

– Если можно, я бы хотела сама тут осмотреться, – говорю я мисс Херальд. – А комнату выберу позже.

– Конечно, можно, – отвечает она. – Команда, костюмеры и гримеры занимают все западное крыло, но любая свободная комната доступна, можете занимать.

Она передает Пенелопе расписание на день. Первые съемки пройдут сегодня вечером, перед замком, в полном составе, включая самого принца Генри – для первых сцен первого эпизода. Перед этим у Пенни интервью, консультация с костюмерами и знакомство с другими дамами в замке – предобеденный час с коктейлями.

Я обнимаю сестру, прежде чем мисс Херальд уводит ее.

– Удачи, Пен.

Мягкий взгляд ее карих глаз полон веселья.

– И тебе тоже. Если заприметишь в этом старинном замке привидений – постарайся поймать в объектив!

Когда они уходят, я начинаю свою медленную прогулку по замку, впитывая буквально все, что вижу, разглядывая потолок и стены и все, что между ними. Размышляю о людях, которые стояли там, где стою я, по чьим следам я, возможно, иду прямо сейчас – величественные лорды и леди, сильные солдаты и воители, могучие короли и властные королевы.

Все это вызывает некое чувство смирения, и вместе с тем у меня перехватывает дыхание. Словно энергия этих людей, сам их дух наполняют эти камни, говорят со мной, показывают мне – и направляют меня. Даже прежде, чем понимаю, где нахожусь, я оказываюсь в углу восточного крыла на третьем этаже. Здесь тихо – далековато от основных съемочных площадок. Дверь скрипит, когда я открываю ее и прохожу в спальню.

У меня замирает сердце.

Черт возьми, да! Я нашла себе комнату. Потому что для меня здесь идеально – просто идеально.

Позже, когда солнце начинает клониться к горизонту, но до заката еще несколько часов, весь состав дам и команда спускаются во внутренний двор замка. Ванесса Стил, исполнительный продюсер, объявила, что все ассистенты и те, кто непосредственно не участвует в съемках, должны оставаться внутри или по крайней мере не на съемочной площадке. Поскольку съемка проходит на открытом воздухе, она не хочет, чтобы кто-то из нас случайно попал в кадр.

Я нашла идеальное место, чтобы наблюдать за съемками – на лесистой стороне замка, на холме. И рядом есть дерево – на всякий случай, для укрытия. Отсюда открывается просто великолепный вид на вход в замок внизу, ну а с собой у меня книга, чтобы скрасить ожидание. Сев у дерева спиной к стволу, удовлетворенно вздыхаю. Это будет просто чудесно. Открываю книгу… и чуть не подпрыгиваю от неожиданности, когда сзади раздается покашливание.

Когда я поднималась сюда, то никого здесь не заметила.

Закрыв книгу, я осторожно выглядываю из-за ствола. Достаточно далеко… но ошибки быть не может – в нескольких ярдах от меня стоит Его Королевское Высочество принц Генри собственной персоной.

Тихонько охнув, я прячусь за дерево.

Когда я росла, была буквально завалена новостями о королевской семье, а стены моей спальни были увешаны плакатами с изображениями наших прекрасных принцев – как у каждой девушки в Весско. Николас был серьезным – уравновешенным, благородным, прямо как мистер Дарси. А Генри всегда больше походил на Фийеро Тигелаара из мюзикла «Злая»[16] – веселый, страстный, легкомысленный, сосредоточенный разве что на какой-нибудь очередной вечеринке и на собственных удовольствиях.

Поднимаюсь и осторожно выглядываю из-за дерева, чтобы взглянуть на него еще разок.

Сердце колотится как бешеное, и голова идет кругом, а горло сжимается, потому что – о господи, боже мой! – он идет прямо сюда! Целенаправленно, широким шагом, прямо в мою сторону. А значит, когда он будет здесь, мне придется с ним заговорить.

Хотя нет, мы встречались с ним однажды, совсем ненадолго – в прошлом году, в пабе, где он был со своим братом и Оливией Хэммонд, которая теперь принцесса Оливия, герцогиня Фаирстон. И хотя я знаю немало деталей о жизни принца Генри Джона Эдгара Томаса, для меня он по-прежнему остается красивым незнакомцем. А с незнакомцами я не слишком хорошо общаюсь.

Я озираюсь по сторонам в поисках пути к отступлению. Просто свернуться калачиком за деревом, как улитка в ракушке, уже не получится – очевидно, он заметил меня. «Вот черт!» Смотрю на ветки – я ведь отлично умею лазить по деревьям, – но даже самая низкая из них все-таки слишком высоко, чтобы до нее допрыгнуть. «Ну черт возьми!»

Он уже почти здесь. «Вот дерьмо. Дерьмо!»

Кажется, мне не хватает воздуха, и я вот-вот потеряю сознание. Что ж, по крайней мере тогда проблема разговора с ним будет решена, но от этого еще более неловко – это я по собственному опыту говорю.

Мысленно встряхиваю себя. Мне просто нужно придумать, что сказать. И теперь единственная мысль, витающая у меня в голове: «Придумай-хоть-что-то, придумай-придумай-придумай».

Руки у меня потеют и немеют.

Я могла бы осведомиться о здоровье его матери – это всегда безопасный ход в любой беседе. Вот только… его мать умерла.

«Да пропади оно все пропадом!»

И… он уже здесь.

Я быстро опускаю взгляд и замираю, как олень в свете фар. Неотрывно смотрю на его черные ботинки, начищенные до зеркального блеска, потом поднимаю взгляд чуть выше, к его стройным ногам, затянутым в… полиэстеровые брюки? Бедра и пояс прикрыты белым пиджаком с ярко блестящими пуговицами с пурпурными вставками, а широкие плечи украшены эполетами с золотыми кистями.

Какой глупый наряд – как костюм Прекрасного принца, – но даже в таком наряде он умудряется выглядеть просто сногсшибательно.

Верхняя пуговица застегнута, подчеркивая его сексуальный мужественный кадык. У него точеный подбородок, покрытый короткой щетиной, дьявольски привлекательные полные губы, прямой царственный нос, густые, непослушные темно-русые волосы и такие красивые глаза, от которых захватывает дух, а слова и мысли просто теряются. В них словно заключена зеленая буря, и вместе с тем они теплые, как изумруды, отражающие солнечный свет. Я помню, как увидела его впервые и подумала, что ни один из его портретов не мог передать его удивительные глаза.

И теперь, когда я снова вижу его, убеждаюсь в этом снова.

Даже если бы дар речи не покидал меня регулярно, сейчас бы точно покинул.

Принц Генри хмурит брови, глядя на меня почти недовольно.

– Кто-то умер?

Вопрос настолько нелепый, что я даже забываю паниковать.

– Что?

– Или вы – ведьма? – он прищелкивает языком, качая головой. – Простите, викканка. Язычница? Поклонница темных искусств? Какой нынче политкорректный термин?

Это что, происходит на самом деле?

– Эм-м… Думаю, виккане – вполне приемлемо.

Он кивает.

– Точно. Так, стало быть, вы – викканка?

– Нет. Католичка. Не особо набожная, но…

– Хм, – он указывает на мои руки. – А что вы читаете?

– О… «Грозовой перевал».

Он снова кивает.

– Хитклифф, да?

– Да.

– Так это про толстого рыжего кота?

Я пытаюсь осмыслить, что он говорит. Комикс! Он думает, что я читаю комикс про кота Хитклиффа.

– Вообще-то нет, это о молодых мужчине и женщине, которые…

Он прищуривается, и уголки его губ подрагивают в улыбке, и я понимаю, что краснею.

– Вы шутите надо мной, Ваше Высочество?

– Ну да, – он посмеивается. – Кажется, получается не очень. И прошу, зовите меня Генри.

Мой голос звучит еле слышно, когда я пробую повторить:

– Генри.

Он все еще улыбается, но его улыбка смягчается – словно ему понравилось, как я это произношу. А потом, опомнившись, приседаю в реверансе, как и надлежало с самого начала.

– Ох. А я…

– Вы – леди Сара фон Титиботтум.

Внутри разливается тепло.

– Вы помните меня?

– Я никогда не забываю хорошенькое личико.

Мои щеки из розовых становятся ярко-красными. Цвета я меняю чаще, чем хамелеон, – это мое проклятие.

– Обычно я не очень хорошо запоминаю имена, – его взгляд скользит к моим бедрам, хотя он пытается смотреть мне за спину. – Но Титиботтум – весьма запоминающееся имя.

Обычно, когда я нервничаю, то просто молчу, но почему-то сейчас мне «повезло», и этот момент стал исключением.

– Вот вроде бы да, запоминающееся, но у некоторых профессоров у нас в университете были проблемы с произношением моей фамилии. Дайте-ка вспомнить. «Титьботум». Титьботам… а кто-то даже настаивал, что произносить следует как Титьки-боттум. Не каждый день услышишь слово «титьки» от уважаемого профессора. Вся наша группа веселилась несколько недель.

Откинув голову назад, он смеется.

– Просто отлично!

Цвет моего лица близится к пурпурному. Я вздыхаю тихо и глубоко.

– Эм… а почему вы спросили, не умер ли кто-то?

Он указывает на мою одежду.

– В оба раза, когда мы встречались, вы носили черное. Это с чем-то связано?

– О, – я опускаю взгляд на свое платье до колена, с длинными рукавами и белоснежным воротничком. На ногах полусапожки. – Ну, с черным просто легко – он ко всему подходит. А я не очень люблю яркие цвета… мне не нравится выделяться. Можно сказать, я немного… стеснительная.

Это еще чертовски слабо сказано!

– Как жаль. Вы выглядели бы просто великолепно в благородных цветах – изумрудный или темно-сливовый, – его взгляд скользит по мне, останавливаясь на ногах, потом на груди. – А если бы вы носили ярко-алый, мужчины бы буквально падали перед вами на колени.

Я смотрю в пол.

– Вы снова подшучиваете надо мной.

– Нет, – он говорит хрипло, почти резко. – Нет, не шучу.

Вскидываю голову, глядя прямо на него.

В книгах бывают такие особенные сцены, переломные для всей истории – встречи героев, когда кажется, одна душа говорит другой: «Вот и ты – я так долго тебя искала».

Конечно же, реальная жизнь – это совсем не роман, и скорее всего, мне просто чудится это хрупкое ускользающее чувство внутри меня, словно фрагменты мира вокруг меня меняются, и все встает на места с почти слышимым щелчком. И тем более мне, должно быть, чудится, что в глазах принца Генри вспыхивает огонек интереса.

Весьма жаркого интереса.

У меня перехватывает дыхание, и я откашливаюсь, нарушив момент.

Указываю на его пиджак:

– Полагаете, вы достаточно разбираетесь в моде, чтобы давать советы?

Он смеется, потирая затылок:

– Я, конечно, предполагал, что выгляжу как полный придурок, но теперь абсолютно в этом уверен.

– Это продюсеры выбрали для вас такой наряд?

– Да. Я должен выехать верхом. Эдакий великий выход, – его длинные пальцы быстро расстегивают пиджак. Генри поводит плечами, сбрасывая его на землю, обнажая великолепные накачанные руки под облегающей белой футболкой.

– Так лучше?

– Да, – выдавливаю из себя я.

Он дразняще улыбается и вдруг стягивает с себя футболку. Моя челюсть приоткрывается при виде его гладкой кожи, идеальных коричневатых сосков и бугрящихся мышц его торса.

– А что вы думаете об этом? – спрашивает он.

Все еще хуже, чем я думала.

Генри Пембрук – не Фийеро. Он – Уиллоуби, Джон Уиллоуби из «Чувства и чувствительности» – волнующий, притягательный, непредсказуемый, соблазнительный. Марианне Дэшвуд на собственном горьком опыте пришлось убедиться, что, если играешь в игры с сердцеедом, не стоит удивляться, когда сердце окажется разбито на тысячи осколков.

Пожимаю плечами, стараясь выглядеть абсолютно бесстрастной.

– Нет, это, пожалуй, чересчур.

Генри кивает, натягивает футболку обратно, и внутри меня все сжимается в странной смеси облегчения и легкого разочарования.

– А почему вы не там, с остальными девушками?

– Я? О, ну я не часть этого телешоу. Я бы не смогла участвовать…

– Тогда как же вы сюда попали?

– Из-за Пенелопы. Мама не позволила бы ей участвовать, если бы я не отправилась вместе с ней, чтобы приглядеть.

– В каждой семье есть свой дикарь. В вашей, я полагаю, это – Пенни?

– Да, однозначно.

Он вскидывает голову, и в солнечном свете его зеленые глаза кажутся еще более яркими, почти сверкающими.

– А как насчет вас? Есть в вас толика дикости, Тить-боттом?

Мои щеки вспыхивают.

– Нет, ни капельки. Я как раз скучная. Хорошая девочка.

Он прикусывает нижнюю губу, словно демонстрируя, что он как раз совсем не хороший мальчик.

– Обожаю искушать хороших девочек.

Да, однозначно Джон Уиллоуби.

Прижимаю книгу к груди.

– Я не подвержена искушениям.

Его улыбка становится шире.

– Прекрасно. Мне всегда нравились вызовы.

Неожиданно рядом возникает член съемочной группы, ведущий под уздцы огромного белого коня.

– Они ждут вас, принц Генри.

Неотрывно глядя на меня, он ставит ногу в стремя и буквально взлетает в седло, потом подмигивает мне, удерживая в руках кожаные поводья.

– Увидимся, Титьки-боттум.

Я прикрываю лицо ладонью с глухим стоном.

– И зачем я только рассказала?

– Просто не смог удержаться – вы так чудесно краснеете. Хм, у вас розовеют только щечки? – Он скользит взглядом по моему телу, словно может разглядеть меня под одеждой. – Или вы краснеете везде?

Я скрещиваю руки на груди, игнорируя вопрос.

– Я думаю, вы – задира, принц Генри.

– Ну, в школе я и правда с удовольствием дергал девочек за косички. Но теперь я дергаю дам за волосы только в исключительных ситуациях, – он добавляет чуть тише. – Дайте мне знать, если пожелаете, чтобы я продемонстрировал.

От его слов в голове возникают образы переплетенных тел, блестящих от пота, стонущих, и мое лицо тут же вспыхивает снова.

Генри смеется, низко, соблазнительно, а потом пришпоривает коня и уезжает. Я остаюсь, сияя, как рождественская елка. Открыв «Грозовой перевал», прижимаю книгу к лицу, умирая со стыда.

Похоже, это будет очень долгий месяц.

Вот чего я не знал раньше – реалити-шоу на самом деле нереально. Нет, оно реально в том смысле, что здесь участвуют настоящие люди – говорят, двигаются, а не какие-нибудь роботы-гуманоиды, которые вдруг осознают себя и попытаются нас всех убить.

Вместо прогулки по замку посреди ночи я пересмотрел все фильмы «Терминатор». Первый по-прежнему лучший.

Но я к тому, что «Подберем пару» и ему подобные шоу не являются настоящими. Это постановка, все кадры спланированы, «дубли» делаются несколько раз. Несколько минут на пленке могут занять несколько часов реального времени съемок.

Вот уже в четвертый раз я повторяю сцену своего выезда на коне, а мы еще даже не добрались до ворот замка. Что-то не так со светотенью – черт разберет, что там. Мой конь раздражен, а мне попросту скучно.

Пока режиссер, Ванесса и оператор просматривают следующую сцену, я бросаю взгляд на холм, думая о той забавной стесняшке. Вспоминаю, как она робко выглянула из-за дерева и тут же попыталась спрятаться, словно я застукал ее за чем-то неприличным.

Я мог бы показать ей, что такое по-настоящему неприлично.

Эта мысль заставляет меня усмехнуться. Я представляю, как бы порозовели ее хорошенькие щечки, если б она услышала, о чем я думал в тот момент. Интересно, а ее задница приобретает такой же прекрасный оттенок после легкой порки?

Да, наверняка.

Чуть перемещаюсь в седле, чувствуя стояк от этих мыслей.

Леди Сара фон Титиботтум. Милая странная птичка, да и имя ей подходит, насколько я сумел разглядеть ее грудь под хорошо подогнанным невзрачно-черным платьем. Да и лицо у нее красивое, длинные ресницы, большие темные глаза за строгими очками, прекрасные полные губы – этот ротик буквально создан для сладких стонов.

Я уже встречал девушек вроде нее. Аристократия на самом деле очень узкий круг, и некоторые семьи особенно бдительно следят за тем, чтобы их отпрыски – особенно женского пола – были надежно защищены от остального мира. Спрятаны в закрытых женских академиях, общающиеся только с себе подобными. Так получаются сдержанные, умные, но в целом ничем не выделяющиеся и до скучного порядочные молодые леди.

И хотя Сара явно тихая, со мной она хорошо держалась и сохраняла достоинство. Она была умна, очаровательна в своей застенчивости… и очень отличалась от того, к чему я привык. Люди разочаровывают своей предсказуемостью, и то, как она забавно смущалась, ошибалась… почти дразняще.

– Да, вот так, принц Генри! – восклицает директор. – Вот именно такая улыбка нам нужна в кадре! Что бы ни вызвало эту улыбку – продолжайте думать именно об этом.

Что ж, это совсем не трудно.

В отличие от самого шоу, ведущая «Подберем пару» – вполне реалистична. Реально чокнутая.

Эмили Распутин – американская театральная актриса, которая в свои лучшие годы была известна как Королева Бродвея. Дурная слава с кокаиновой зависимостью, громким скандалом и грязным разводом в девяностые лишила ее трона. Но несколько лет назад она снова появилась, теперь уже как телеведущая новенького популярного реалити-шоу. Ее захватывающие смелые вопросы, которые она задает участникам, и умение интригующе вести диалог привлекали аудиторию настолько же, как и само шоу.

К тому же всем нравятся эффектные возвращения. Уж я-то знаю.

Но эта ведущая реально поехавшая и жестко придерживается своих методов работы. Она попросту отказывается взаимодействовать с кем-либо, если не идет процесс съемки. По словам Ванессы, настоящие эмоции и реакции сложнее всего поймать в кадр, а мисс Распутин добивается как раз настоящего, причем весьма успешно.

Когда я, наконец, добираюсь до двора замка, где меня ждут двадцать молодых леди, камеры снимают не переставая. Здесь четыре… нет, пять операторов, чтобы снять сцену со всех возможных ракурсов и поймать все детали взаимодействий. Они перемещаются между нами словно призраки сквозь стены, останавливаясь или увеличивая масштаб, если ловят что-то особенно интересное.

Но я игнорирую камеры и наслаждаюсь выражением лиц и взглядами прекрасных леди, окружающих меня, улыбающихся, восхищенных. Уверенность, раньше для меня такая привычная, но в последнее время безнадежно утерянная, возвращается ко мне. Вот к такой жизни я привычен. Думаю, согласиться на это шоу было лучшим моим решением вообще.

– Внимание, внимание! – восклицает Эмили в свой микрофон. На ней длинное золотистое пальто, почти в тон ее светлым волосам и серьгам-кольцам, таким большим, что могли бы легко сойти за браслеты. – Леди Весско, я представляю вам Его Королевское Высочество принца Генри! Он явился, дабы найти свою истинную любовь и сделать эту женщину королевой своего сердца и королевой своей страны.

Эмили поднимает руку, в которой сжимает связку цепочек с подвесками.

– В конце этой ночи принц Генри положит шарм в виде хрустальной туфельки на подушку каждой леди из тех, которых он выберет и которые должны будут остаться здесь, в замке Анторп. Будут выбраны только десять из вас. А после каждый вечер одна из вас будет покидать замок, пока Его Королевское Высочество не подарит бриллиантовую диадему той, кто станет его невестой! – она смотрит прямо в камеру. – Добро пожаловать, леди и наши уважаемые зрители! Добро пожаловать в королевский выпуск «Подберем пару»!

Дзынь!

Первая часть шоу – спид-дейтинг[17]. Прежде чем камеры снова заработали, Ванесса велела нам «быть самими собой», что бы это ни означало, и не сдерживаться. Любая беседа, которая не подходит для формата телешоу, будет исправлена в монтажной позже. Я сижу за столом, перегороженным черным занавесом. Занавес поднимается, и у меня есть всего пара минут с каждой леди, чтобы, как выразилась Эмили, оценить, возникла ли между нами «особая связь». Некоторых девушек я уже знаю, а с парой из них даже успел потрахаться и не прочь повторить. Но в эти мгновения я потягиваю виски и наслаждаюсь той искрой, которая пробегает по моим жилам от волнения и веселья. Эти разряды буквально озаряют весь этот чертов замок.

Дзынь!

А вот и первая леди… герцогиня Пертская, Лаура Беннингсон. Я знаю ее много лет – красавицу с густыми светло-каштановыми волосами и блестящими голубыми глазами.

Она была помолвлена с Марио Витролли, профессиональным гонщиком и просто хорошим человеком, но, к сожалению, в прошлом году он трагически погиб на трассе. Лаура на тот момент была беременна и потеряла ребенка через пару недель после гибели Марио, но, к счастью, эта часть истории не была задокументирована.

Я наклоняюсь над столом и целую ее в щеку.

– Как ты, дорогая?

Она улыбается мне с нотками печали.

– Все хорошо. Все это немного безумно, правда? Не знаю, как они планируют обойти вопрос с моей очевидной не-девственностью. Все, кого мы знаем, в курсе про выкидыш.

– Ну, если верить продюсеру, такова магия реалити-шоу. Немножко творческой редактуры, и они сумеют создать любую реальность, какую только захотят. Если тебя это немного успокоит – я ведь тоже не девственник. Они были изумлены, когда я им сообщил. Просто изумлены.

Лаура смеется. Приятно, когда можешь вызывать у кого-то смех.

– В любом случае можешь расслабиться, Генри, на трон я не претендую. Из меня вышла бы отвратительная королева – я слишком ленива и поглощена собой.

– И слишком честна.

– Точно, – она вздыхает. – Но когда они пришли ко мне с этим предложением, я подумала, знаешь, сейчас самое время. Самое время попытаться жить дальше. Может, немного повеселиться. Участвовать в таком – странно, но я решила попробовать.

Накрываю ее ладонь своей.

– Я рад, что ты согласилась.

Она чуть сжимает мою руку в ответ.

– И я тоже.

Лаура остается.

Дзынь!

Леди Корделия Оминсмитч – дочь графа. И хотя в моих кругах она известна как отвязная тусовщица, во внешнем мире она поддерживает блестящую репутацию. К тому же она просто потрясающе красива – большие синие глаза, упругие волосы и еще более упругие сиськи. Девушка как раз на мой вкус.

Как только занавес приподнимается, она сразу переходит к делу.

– Ваше Высочество, мы никогда раньше не встречались, но мы можем быть хорошей парой. Нам будет хорошо вместе. Я – все, что вам нужно от жены и королевы. У меня и внешность, и образование, и родословная, и темперамент. А еще я девственница, – она подмигивает. – Тугая, как барабан. Я пообещала себе и Господу заниматься только анальным сексом, пока не выйду замуж.

Я поперхнулся виски.

Да, определенно, она остается.

Дзынь!

Джейн Плуторх, двоюродная сестра герцога и наследница целого состояния, заработанного на креме от бородавок, – кажется, компания так и называется «Долой бородавки». А еще она – настоящая готка. Черная помада, черные волосы, кожа цвета слоновой кости, пирсинг и куча татуировок на руках.

– Я ненавижу свою семью, – сообщает она совершенно бесстрастно. – А они ненавидят меня. Они заставили меня приехать сюда в основном потому, что не хотят меня видеть. Ну а я согласилась только потому, что подумала – жить в замке ведь здорово. Как вампир.

– Уважаю ваш выбор, – отвечаю я. – И у вас отличный вкус в татуировках.

Она бросает взгляд на свои руки и выглядит так, словно всех ее сил сейчас хватает только на то, чтобы дышать.

– Спасибо.

Она – остается.

Дзынь!

Леди Элизабет Фигглз. Ее отец – виконт, член Парламента, а еще она – девушка Сэма Беркиншира, в прошлом – моего одноклассника, а теперь – одного из моих самых близких друзей.

– Элизабет? Какого черта ты здесь делаешь? Где Сэм?

– Сэм может пойти и сдохнуть, – она смотрит прямо в камеру. – Вы снимаете? Ты можешь сдохнуть, Сэм, черт тебя дери! Надеюсь, твой хер попадет в щеподробилку, неверный ты ублюдок!

– Он изменил тебе? Сэм?

Сэм – отличный парень из тех, какими хотят быть даже по-настоящему хорошие парни. Рядом с ним сам Авраам Линкольн – лживое дерьмо.

– У тебя сейчас такое лицо – вот точь-в-точь как у меня, когда я узнала, только я была в бешенстве. Я нашла чеки, чужие трусики и резинки. Неверный, никчемный сукин сын.

Она хлопает ладонью по столу. Ногти у нее длинные, как когти.

– А теперь я хочу, чтобы Сэм понял, каково это. Так что мы с тобой потрахаемся. Прямо на камеру. Много. Надеюсь, даже в прямом эфире. Так что лучше тебе как следует отдохнуть, Генри. Я привезла с собой смазку – целое ведро.

Ого.

Дзынь!

Пенелопа фон Титиботтум. Ее мать – графиня, предпочитающая затворнический образ жизни, а Пенни приятная, веселая, привлекательная девушка. И сестра у нее… интересная.

– Привет, Генри, как дела?

– Все отлично, Пенелопа. Чудесно выглядишь.

Она буквально подпрыгивает на стуле и приглаживает волосы.

– Спасибо. Я просто так рада оказаться здесь! Будет весело!

– Да, так и задумано.

– И я просто не могу поверить, что нас в самом деле будут показывать по телевидению! По всему миру. Это же просто потрясающе!

– Мы с Сарой сегодня виделись. Поздоровались.

– О, хорошо. Сначала она не хотела ехать, но я рада, что она согласилась. Нужно вытащить ее из ракушки. Ну, не будем перебарщивать с этим, просто постараемся показать ей, как хорошо провести время, да?

Киваю.

– Я в деле.

Пенелопа тоже остается.

А с ней – и Сара.

Дзынь!

Принцесса Альпака – произносится так же, как и название животного – первая претендентка на трон острова Алиэя, малой народности, проживающей на юге Франции. Королева пригласила ее в Весско после того, как попытка государственного переворота вынудила ее семью отправиться в изгнание в прошлом году. По-английски принцесса не говорит, а я не знаю ни слова по-алиэйски. Гуэрмо, ее переводчик, смотрит на меня, как на бубонную чуму, принявшую человеческое обличье, – со смесью ненависти, отвращения и легкого страха.

Принцесса говорит что-то по-алиэйски, глядя на меня.

Гуэрмо переводит:

– Она считает вас очень уродливым.

Принцесса Альпака энергично кивает.

Она по-своему хорошенькая – непослушные кудрявые волосы, круглые карие глаза, маленький нос картошкой и круглые щечки.

– Она говорит, что не любит вас и вашу глупую страну, – сообщает мне Гуэрмо. Еще один кивок и ничего не понимающая, но пылкая улыбка.

– Она говорит, что предпочла бы броситься со скал и разбиться насмерть в волнах или быть съеденной рыбами, чем стать вашей королевой.

Я смотрю ему в глаза:

– Она же почти ничего не сказала.

Гуэрмо пожимает плечами.

– Она говорит это глазами. Уж я-то понимаю. Если бы вы не были таким глупым, вы бы тоже понимали.

Снова киваю.

– Отлично.

Она говорит что-то Гуэрмо по-алиэйски, и он что-то отвечает – резко, неодобрительно. А потом они спорят.

Да, они могут остаться.

Гуэрмо явно влюблен в Альпаку, а она явно даже не подозревает. Мое присутствие заставит его признаться ей в своих чувствах… но отвечает ли она ему взаимностью? Будет похоже на мыльную оперу – драматично, страстно и чрезмерно. Нужно досмотреть до конца.

Пусть остаются.

Дзынь!

Леди Либадоция Лутенхаймер. Легкоатлетка, чемпионка двух последних соревнований. Она самая молодая из жителей Весско, когда-либо выигрывавших золотую медаль. Двоюродная сестра маркиза.

– Можете называть меня Либби. Или Либс. Или Лулу. Или Лили – я, в общем, почти на все отзываюсь.

Она в прекрасной форме – упругое подтянутое тело, и все же довольно женственное. Вьющиеся светлые волосы обрамляют привлекательное личико с высокими скулами и большими глазами.

– В свободное время я люблю кататься на велосипеде, плавать, бегать, трахаться…

Ухмыляюсь.

– Какое совпадение – у меня это тоже любимые хобби.

О да, она останется.

Дзынь!

Так все и продолжается. Некоторые девушки веселые и оптимистичные, некоторые – амбициозные и драматичные, но я с удовольствием знакомлюсь и болтаю с каждой из них. Тяжело исключать кого-то, но шоу должно продолжаться. После игры в свидания Ванесса передает мне карту замка, с отметками комнат, в которых остановились все эти дамы.

Я делаю свое дело – оставляю шармы в виде хрустальных туфелек на подушках выбранных мной девушек. Потом я выхожу из кадра, а камеры продолжают работать, запечатлевая реакции. Возгласы радости и разочарования раздаются по коридорам каменного замка.

И их осталось десять.

Др-р-р-р-р-р-р-р.

– Хватит.

Др-р-р-р-р-р-р-р.

– Отвали.

Дрррр. Дрррр. Дрррр. Дррр.

Да черт возьми!

ДР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р.

– Да заткнись ты на хрен!

Я общаюсь с камерами, закрепленными по углам моей спальни. Согласно контракту, я обязан был согласиться на это, и хотя установили их еще неделю назад, только в эту ночь они были включены. Боже, они когда-нибудь выключаются?

Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р.

Эдакая аудиоверсия китайской водяной пытки – сводит с ума медленно, но верно. Каждый раз, стоит мне моргнуть, вздохнуть, повернуться на бок, почесать нос или яйца, эти гребаные штуки двигаются. И делают они это далеко не тихо.

ДР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р. ДР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р. ДР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р.

Кидаю подушку в ту, что слева – она мне кажется самой активной, – но мой снаряд не долетает. А теперь у меня и подушки не осталось. Приходится лежать так, тупо глядя в потолок. Слушая эти чертовы звуки, которые я, кажется, до самой смерти буду помнить.

Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р. Др-р.

Последние три часа я пытаюсь уснуть, сейчас уже начало третьего ночи, а ведь в полседьмого мне уже надо быть внизу, одетым для съемок. Даже для такого полуночника со стажем, как я, уже не первую ночь страдающего бессонницей, это будет тяжело. Мне хотя бы несколько часов поспать. Хотя в данный момент я согласен даже на несколько минут.

ДР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р.

Я ведь даже на гитаре поиграть не могу из-за этих гребаных звуков.

Тук-тук.

О, а это что-то новенькое. Я сажусь в кровати, неотрывно глядя на камеры, пытаясь понять, откуда доносится этот звук.

Тук-тук.

Кто-то за дверью. Вскакиваю с кровати, прикрываю свою голую задницу парой пижамных штанов – осторожно, чтобы мое хозяйство не попало в кадр, – и распахиваю дверь.

На пороге стоит леди Элизабет, и губы, накрашенные ярко-красной помадой, растягиваются в сладострастной улыбке.

– Привет, дорогуша. Пора потрахаться!

На ней черное кожаное бюстье и маленькие черные трусики… ну, смотрится все это великолепно. У Элизабет тело стриптизерши – она высокая, крепкая, с аккуратной талией и длиннющими ногами. Медленно девушка входит в комнату, покачивая бедрами, размахивая фаллоимитатором, зажатым в одной руке, и парой наручников – в другой.

Заметив камеры, она взвизгивает:

– Черт возьми, просто идеально! Нас могут снять со всех сторон!

Вздыхаю.

– Элизабет…

Но все прочие слова застревают в горле, когда она нагибается над кроватью и хлопает себя по заднице перед камерой.

– Иди к черту, Сэмми.

Теперь мои разум и сердце не заинтересованы в происходящем… в отличие от члена. Вот уж кто готов повеселиться. Он вообще у меня тот еще мудак.

И все-таки я скрещиваю руки на груди.

– Так не пойдет, Элизабет. Сэм – мой хороший друг, один из немногих, кто еще остался.

Она хлопает накладными ресницами и откидывает волосы за спину.

– О нет, еще как пойдет.

Когда она пытается обвить мою шею руками, я удерживаю ее за предплечья и отступаю.

Она надувает губки.

– Тогда зачем же ты подарил мне хрустальную туфельку? Почему я все еще здесь, Генри?

– Чтобы ты не пошла трахаться с кем-то еще на стороне, из мести. Сначала вам с Сэмом нужно все выяснить – это какое-то недопонимание.

Она топает ножкой, вырывается из моей хватки и ложится на кровать.

– Трахни меня, Генри. Я даже буду умолять, если хочешь.

Мой член согласен, больной ублюдок.

Потираю глаза.

– Тебе надо идти.

Она соблазнительно улыбается.

– Заставь меня, мой принц.

Ла-адно.

Открываю дверь, прохожу по коридору к двум безопасникам, расположившимся на лестнице, и указываю большим пальцем в сторону спальни.

– Выпроводите ее.

Иногда не так уж плохо быть мной.

Буквально несколько секунд спустя они осторожно, но твердо выпроваживают Элизабет из моей спальни – мне даже делать ничего не приходится.

– Ну и ладно, – заявляет она, обернувшись через плечо. – Тогда завтра!

С грохотом захлопываю дверь за ними.

Да уж, не так я себе все представлял. Камеры хором смеются надо мной со стереоэффектом.

Др-р-р. Др-р-р. Др-р-р. Др-р-р.

Господи, я так устал. Мне надо поспать. Мне нужен покой. Мне надо, чтоб мои яйца не были такими напряженными, что аж покраснели. Покраснели, как щечки Сары фон Титиботтум… и может, не только щечки…

Ход моих мыслей останавливается с почти слышимым скрежетом – неожиданная идея. И эта идея сопровождается ярким образом странной смущающейся девушки с ее очками, книжками и упругими грудями.

Сара – не участница шоу, и готов поспорить на свои посиневшие от натуги яйца, в ее комнате камеры не установлены. Черт меня побери, даже не верится, что я думаю эту гребаную мысль, но в самом деле – никто из девушек не будет знать, где меня искать. В том числе и Элизабет.

Я позволяю камерам с шумным жужжанием отследить мой путь до туалета, а потом, как элитный оперативник Службы внешней разведки, прижимаюсь к стене так, что не попадаю в кадр, и выскальзываю за дверь.

Не прошло и пяти минут, как я в пижамных штанах и белой футболке, босиком, с гитарой в руке стучусь в спальню Сары. Я сверился с картой, которую дала Ванесса. Ее комната – на третьем этаже, в самом углу восточного крыла, в стороне от главных залов и коридоров замка. Дверь чуть приоткрывается, и на меня смотрят темно-карие глаза.

– Убежища, – молю я.

Она хмурится, и дверь приоткрывается чуть шире.

– Прошу прощения?

– Я не спал почти сорок восемь часов. Девушка моего лучшего друга пытается сыграть со мной в самку богомола, а жужжание камер в моей спальне уже в буквальном смысле заставляет слететь с катушек. Прошу вас принять меня.

Она краснеет. Отлично!

– Вы хотите поспать здесь? Со мной?

Фыркаю.

– Не с вами… просто в вашей комнате, дорогая.

Я не успел подумать о том, насколько жестко звучат эти слова, оскорбительно, пока они не срываются с моих губ. Могу я быть еще большим мудаком?

К счастью, Сара не выглядит обиженной и спрашивает:

– А почему здесь?

– Когда-то монашеские ордена даровали убежище любому, кто просил об этом. И поскольку вы одеваетесь, как монашка, такой выбор показался мне самым логичным.

Не знаю, зачем я это сказал. Не знаю, что со мной вообще не так. Кто-нибудь, просто пристрелите меня уже, чтоб не мучился.

Сара поджимает губы, вскидывает голову, и в ее глазах появляется опасный блеск. Помню, Скуби-Ду отлично сформулировал, как на это отреагировать: «Ой-ей».

– Позвольте, если я правильно вас поняла – вам нужна моя помощь?

– Точно.

– Вам нужно убежище, любая защита, которую могу предоставить только я?

– Да.

– И вы полагаете, что подшучивать над моей манерой одеваться – в данном случае мудрая стратегия?

Я поднимаю руки, словно сдаюсь.

– Я никогда не утверждал, что я мудр. Я измучен, беззащитен и в полном отчаянии… – надуваю губы – ну, так, чтоб это выглядело по-мужски. – Сжальтесь.

Ее губы раздвигаются в улыбке, и тогда я понимаю, что она сдается. Вздохнув, Сара распахивает дверь.

– Ну что ж, в конце концов, это ваш замок. Заходите.

Хм. А ведь она права – это мой замок. Надо почаще об этом вспоминать.

Расправив плечи, вхожу в комнату и оглядываюсь по сторонам. Это одна из самых маленьких комнат, не так богато украшена, как на втором этаже – она отводится слугам, когда замок полон. Но кровать – большая, двуспальная – занимает большую часть комнаты. Прикроватная тумбочка, маленький диванчик у камина.

– Как вы тут вообще оказались? – спрашиваю я. – Других комнат что, не осталось?

– Остались, но я выбрала эту.

– Почему?

Ее глаза распахиваются и буквально загораются.

– Потому что есть здесь кое-что самое лучшее! – она указывает на окно с мягким подоконником, где можно удобно сесть, как на софе. И при этом выглядеть как ведущая телешоу, представляющая новенький дорогой автомобиль.

– Сиденье на подоконнике – самое лучшее?

Она с сожалением качает головой, и я вспоминаю – в прошлом году, в нашу первую встречу, она сделала точно так же.

– Это не просто сиденье на подоконнике – это же укромный уголок!

Мои брови ползут вверх.

– Укромный уголок?

– Укромный уголок для чтения!

И вот тогда я замечаю изогнутую арку над окном, образующую маленький альков, поношенную кожаную сумку в углу и аккуратно сложенную стопку старых книг на другом конце мягкого сиденья у окна. Должно быть, все это принадлежит Саре.

– Укромный уголок для чтения – это такое волшебное местечко, – объясняет Сара, и от волнения ее щеки краснеют. Ей идет смущение. – Каждый истинный любитель книг ценит удобное и тихое местечко, отведенное только для чтения.

Киваю.

– Укромный уголок. Понял.

Пристраиваю гитару у прикроватной тумбочки, потом поворачиваюсь к кровати и падаю лицом вниз. Матрас мягкий, но упругий, как лист стали, завернутый в облако. Я катаюсь по кровати, долго, с громкими стонами.

– Как же хорошо. Реально хорошо! Какая отличная кровать!

Сара откашливается.

– Что ж. Тогда нам, наверное, пора спать. Завтра будет важный день.

Подушка пахнет сладко, как карамель. Наверное, это запах Сары. Интересно, если прижаться носом к изгибу ее шеи, кожа пахнет так же восхитительно?

Отмахиваюсь от этой мысли, наблюдая, как она напряженно собирает подушку и одеяло с другой стороны кровати и перетаскивает их… в свой укромный уголок.

– Что вы делаете?

Она поднимает взгляд, и ее оленьи глаза расширяются.

– Собираюсь спать.

– Вы собираетесь спать там?

– Конечно. Диван очень неудобный.

– А почему мы не можем разделить кровать?

Она поперхнулась… и начинает заикаться.

– Я… я не могу лечь спать с вами. Я же вас даже не знаю.

Я распахиваю руки.

– Что вы хотите знать? Спрашивайте, о чем угодно, я – открытая книга.

– Я не об этом.

– Ну не глупите! Это же огромная кровать. Даже если вы пукнете, я не услышу.

Она снова вспыхнула, даже сильнее, чем раньше.

– Я не… Я не…

– Вы не пукаете? – усмехаюсь. – Да, правда? Разве вы – не живой человек?

Она бурчит себе под нос какое-то ругательство, но мне хотелось бы услышать это вслух. Готов поспорить, раскрепощенная версия Сары фон Титиботтум – просто великолепное зрелище. И весьма увлекательное.

Сара качает головой, буквально пригвождая меня к месту своим взглядом.

– С вами что-то не так.

– Нет, – спокойно объясняю я. – Просто я свободен. Честен и с самим собой, и с другими. Попробуйте как-нибудь.

Она скрещивает руки на груди, вся дрожа от возмущения. Это просто очаровательно.

– Я буду спать в укромном уголке, Ваше Высочество. На этом все.

Сажусь, пристально глядя ей в глаза.

– Генри.

– Что?

– Меня зовут не «Высочество», а гребаный Генри, и я бы предпочел, чтобы именно так ты меня и называла.

– Отлично! – огрызается она. – Гребаный Генри – доволен?

Улыбаюсь.

– Ага. Доволен, – я плюхаюсь обратно на великолепную кровать. – Доброй ночи, Титьки-боттум.

Кажется, она хочет сказать что-то в ответ, но звук ее голоса приглушен шелестом постельного белья и подушек.

А потом… потом наступает благословенная тишина.

Я ворочаюсь, устраиваясь поудобнее. Поворачиваюсь на бок, взбиваю подушку. Крепко закрываю глаза… но все бесполезно.

– Да ну на хрен! – я резко сажусь.

Сара взвивается на ноги.

– Что? Что случилось?

Чувство вины. Я вломился в спальню этой бедной девушки, занял ее кровать, заставив ее спать в какой-то щели в стене. Может быть, я и не такой прекрасный мужчина, каким был отец, и не настоящий джентльмен, как мой брат, но я же не конченый мудак.

Я поднимаюсь, стягиваю через голову футболку и решительно направляюсь к подоконнику. Чувствую, как взгляд Сары скользит по моей голой груди, по плечам и животу, но она аккуратно обходит меня, сохраняя дистанцию.

– Занимай гребаную кровать, – говорю ей. – Я буду спать в этом гребаном уголке.

– Это совсем необязательно.

Запускаю руку себе в волосы.

– Как раз обязательно, – расправляю плечи, подражая Хью Гранту в одной из его классических королевских ролей. – Прошу, леди Сара.

Она моргает, поджав губы.

– Ну ладно.

Сара забирается на кровать, под одеяло, а я втискиваюсь на подоконник, согнув колени, упираясь локтем в ледяное оконное стекло. Моя шея изогнута под странным углом – мышцы напомнят мне об этом завтра.

Свет приглушен, и несколько секунд я слышу только тихое дыхание Сары. Но в следующий миг из полумрака доносится ее вздох и нежный голос:

– Ладно, мы можем спать на этой кровати вместе.

Бальзам на душу. Я не заставляю ее повторять свое приглашение – моя норма благородства за вечер выполнена. Вываливаюсь из укромного уголка и падаю на кровать.

Да, так-то лучше.

Свет на прикроватной тумбочке со стороны Сары становится ярче.

– Я уже проснулась. Хочу немного почитать, если тебе это не помешает.

Зеваю.

– «Грозовой перевал»?

– Да. Доброй ночи, Генри.

То, как она произносит мое имя – сама нежность в ее голосе, – заставляет меня улыбнуться. А потом…

– М-м, м-м-м, м-м-м, м-м-м-м-м, м-м, м-м…

И снова я уставился в потолок.

– Откуда этот гребаный звук?

– Какой? Ой, извини – это я. Я напеваю, когда читаю, – кровать чуть вздрагивает, когда она пожимает плечами. – Привычка.

– Ради бога, перестань.

Веду себя, как говнюк. Некоторое время Сара молчит, и я начинаю беспокоиться, что расстроил ее. Она ведь не виновата, что я чертовски устал и к тому же возбужден. Чертовски возбужден. Но она не заслужила, чтобы я на ней срывался.

Прежде чем я успеваю извиниться, она говорит:

– Ну вот, а я-то думала, ты из тех, кому нравится, когда девушка умеет пользоваться своим ртом.

Я ошеломлен, а потом смеюсь, поворачиваюсь к ней лицом.

– Это что, была шутка, Сара Титьки-боттум?

– Ну, так было задумано, да.

– И это была непристойная шутка. Ого. Похоже, мне придется пересмотреть свое первое впечатление.

Она прикрывает свой прекрасный ротик ладонью.

– Да, время от времени у меня такое вырывается. Но обычно только с Пенни, Уиллардом и Энни.

Я вдруг понимаю, что уже не чувствую себя настолько усталым.

– Уиллард и Энни?

– Мои лучшие друзья. Они работают со мной в библиотеке.

– Ты – библиотекарша?

– Ага, – она кивает. – В Библиотеке Конкордия.

Я закидываю руки за голову и даю волю воображению.

– Всегда хотел потрахаться между книжными полками. Ты когда-нибудь пробовала?

Даже не глядя на нее, я знаю, что она покраснела – ярко, как алое солнце Криптона.

– Нет.

Смотрю на нее, скользя взглядом по ее телу.

– Я так себе и представляю – длинные темные волосы, очки, обтягивающая серая юбка-карандаш и облегающая белая блузка, расстегнутая на две… – смотрю на ее впечатляющие груди. – Нет, на три пуговки. Ты – воплощение сексуальной библиотекарши.

Она хихикает, словно я сморозил что-то глупое.

– Меня ни разу в жизни не называли сексуальной.

– Это они зря.

Сара закрывает книгу и откладывает на тумбочку. Внутри меня зарождается чувство победы, словно я и в самом деле добился настоящего успеха.

– Я же уже разрешила тебе поспать здесь. Тебе не надо меня умасливать.

Смотрю ей в глаза с усмешкой.

– Если я буду пытаться умаслить тебя… любую часть тебя, – ты об этом узнаешь. – Прежде чем она краснеет, я спрашиваю: – Итак, в своей обычной жизни ты – горячая библиотекарша, а как же ты оказалась здесь, на целый месяц? Не говори, что это из-за Пенелопы. Я знаком с Пенелопой – она достаточно хитрая и наверняка бы придумала, как оказаться здесь без тебя. Должна быть другая причина.

Сара скрещивает руки и кивает.

– Знаешь, а ты очень проницательный.

– Спасибо. Но ты увиливаешь.

С громким стоном, посылающим разряд мне в промежность, Сара откидывается на подушку, практически утопая в ней.

– Я должна была выступать на симпозиуме. Перед несколькими сотнями – сотнями! – людей.

– Аа… Дай-ка попробую угадать – выступления на публику ты не слишком любишь, да?

Она поворачивается на бок, невинно положив руки под щеку.

– Это вызывает у меня парализующий ужас. Я не фанат Эдгара Аллана По, но это мое личное «Преждевременное погребение».

Я тоже никогда не фанател от По – вот уж кто тот еще нытик, – но я понимаю, о чем она.

И у меня как раз есть прекрасный рецепт!

– Ты могла бы представить меня голым, – я щелкаю резинкой пижамных штанов. – Могу даже снять их, если хочешь. Живой образ исцелит все твои недуги, дорогая.

Сара качает головой.

– Кажется, традиционным решением такой проблемы было представить, что все твои зрители – в нижнем белье.

– Но ведь гораздо прикольнее представить меня голым.

Мы оба смеемся, даже если это правда.

Сара снова садится, протягивает руку и касается струн моей гитары, которую я прислонил к прикроватной тумбочке.

– А ты… ты правда умеешь играть?

– Умею.

Она перекатывается на бок, опираясь на локоть, и с любопытством смотрит на меня.

– В смысле, Алфавит, «Сияй, сияй, маленькая звездочка»[18] и все такое?

Я закатываю глаза.

– Ты же знаешь, что это – одна и та же мелодия?

Она морщит носик, задумавшись об этом, и ее губы двигаются, когда она беззвучно пропевает мелодию в голове. Чертовски умилительное зрелище. А потом она прикрывает лицо ладонью и смеется.

– Господи, ну я дура!

– Ты к себе слишком строга, но раз уж ты сама так говоришь…

Она прищуривается.

– Задира, – и показывает мне язык.

Большая ошибка.

Этот розовый влажный язычок так и просится, чтобы его облизали. И я невольно задумываюсь о других розовых, мягких влажных местах на ее сладко пахнущем теле… и у меня встает.

Болезненно встает.

Слава богу, тут толстые одеяла. Если эта невинная краснеющая птичка поймет, что в ее кровати, прямо в паре десятков сантиметров, горячий твердый член, она либо потеряет сознание, когда вся ее кровь прильет к щекам, либо прыгнет на потолок, как перепуганная кошка, вцепившись когтями.

– Ну, век живи – век учись, – она посмеивается. – Так ты в самом деле умеешь играть на гитаре?

– Кажется, ты сомневаешься.

Она пожимает плечами.

– О тебе много писали, но я ни разу не слышала, что ты играешь на музыкальном инструменте.

Чуть подаюсь вперед и шепчу ей:

– Это секрет. Я вообще хорош во множестве вещей, о которых никто не знает.

Она снова закатывает глаза.

– Дай-ка угадаю… ты просто великолепен в постели… хотя нет, об этом все знают, – она делает руками такой жест, словно играет на барабанах и в конце бьет в тарелки. – Ба-да-бум, тыц!

Я смеюсь почти так же сильно, насколько сильный у меня стояк.

– Стеснительная, умная, умеешь откалывать непристойные шуточки и вообще совершенно чокнутая. Чертовски странная комбинация, Титьки-боттум.

– Погоди, вот узнаешь меня получше. Я и правда уникальна.

Самое удивительное, я начинаю в это верить.

Потираю руки и указываю на гитару.

– Давай ее сюда. И назови музыканта. Любого.

– М-м… Эд Ширан.

Качаю головой.

– Все девушки любят Эда Ширана.

– Он отличный певец. И к тому же рыжий очаровашка, – она поддразнивает меня. – Вот если б ты родился не просто принцем, а рыжеволосым принцем, тебя бы обожали все женщины.

– Все женщины и так меня обожают.

– Но будь ты принцем-рыжиком, обожания было бы еще больше.

– Ишь какая умная. Ладно, тихо, слушай.

Я играю песню Thinking Out Loud, и, когда допеваю до середины, бросаю взгляд на Сару. Ее улыбка так прекрасна, что мне невольно приходит мысль, которая не посещала меня за все двадцать пять лет моей жизни: вот, значит, как чувствует себя Эд Ширан.

Когда я заканчиваю, Сара закусывает нижнюю губу, а потом аплодирует. Она говорит тихо, с легкой хрипотцой, сонно:

– Ты так прекрасно играешь, Генри.

Шутливо грожу ей пальцем.

– Говорил же – не сомневайся во мне.

Она широко зевает.

– Давай еще?

И хотя меня охватывает усталость, я не хочу отказывать ей. Ненадолго задумавшись, говорю:

– Вот эта – одна из моих любимых.

Играю Hallelujah.

– Я тоже очень люблю эту песню, – Сара умиротворенно улыбается, тихонько подпевая мне, пока я играю.

После я сам широко зеваю, откладываю гитару на пол и говорю ей:

– У тебя хороший слух. Ты поешь?

Она потягивается так, что ее полные груди натягивают темно-синюю футболку, и я чувствую, как во рту пересохло.

– Только когда я в ду́ше.

Еще одна большая ошибка. Не могу удержаться от стона.

Сара откладывает очки на тумбочку и хмурится:

– Ты в порядке?

– Буду в порядке. Когда-нибудь. А пока что я просто чертовски устал.

– Прости. Ты ведь сюда отдохнуть пришел, а я не дала тебе поспать.

Ухмыляюсь, откидываясь на подушку.

– Я был совсем не против.

И хотя она на другом конце огромной кровати, лежать рядом с ней вот так как-то… хорошо, спокойно…

– Спокойной ночи, Генри.

– Сладких снов, Сара.

Когда я просыпаюсь утром, Сары нигде нет. Внутри меня странное призрачное чувство, что меня продинамили, хотя в эту ночь вроде бы что-то начинало складываться, но я отбрасываю его. Сегодня ведь начинается самое интересное.

У меня свидание на тренировке с Либби Лутенхаймер на пляже, а это значит пот и тяжелое дыхание, и ее тесный открытый костюм из спандекса. Может, после тренировки мы даже выпьем коктейль… который, надеюсь, приведет нас к другого рода физическим упражнениям, уже за кадром.

Мой утренний стояк особенно силен – вероятно, из-за восхитительного аромата, заполнившего мои ноздри, пока я спал, и впитавшегося в кожу. Но у меня нет времени передернуть, так что я направляюсь в комнату, быстро переодеваюсь в толстовку, шорты и кроссовки и иду на пляж.

Час спустя я понимаю, что все опять не так, как я представлял. И я даже близко не в той физической форме, как, черт меня дери, думал.

А Либби – просто зверь, и я сейчас не о диком сексе. Эта женщина – олимпийский атлет, и все же…

После почти пяти километров бега по пляжу, прыжков со скакалкой, приседаний, отжиманий и сотни подъемов по альпинистской стенке я чувствую, что у меня вот-вот случится сердечный приступ. А это значит, что если бабуля откинется, трон перейдет к моему тупому кузену Маркусу – единственному человеку, который еще меньше подходит для правления, чем я. Поэтому я все-таки преодолеваю сложности, хоть это нелегко. Может, я и не вручу Либби бриллиантовую диадему, но у меня есть вполне серьезные намерения предложить ей место моего личного тренера.

Наконец, мы останавливаемся, чтобы перевести дух. Стоим на пляже, склонившись, упираясь руками в колени, и холодный ветер с моря обдувает нашу разгоряченную мокрую от пота кожу.

– Как же здорово было! – щебечет Либби. – Ты – первый мужчина, который поспевал за моим ритмом.

Я показываю ей большие пальцы вверх. Только на это у меня и хватает сил, потому что, кажется, все мои мышцы и жизненно важные органы буквально кричат о том, что надо прилечь и сдохнуть.

Она подходит ближе и шепчет мне на ухо:

– Я хочу отсосать твой большой потный член, Генри.

Так, ладно – не все мои органы готовы сдохнуть прямо сейчас.

Она хихикает, беря меня за руку, разворачивается… и сталкивается с Ванессой Стил.

«Нет».

– Вы, двое, были просто великолепны, и надеюсь, вы хорошо провели время. Либби, после твоего горячего свидания с тренировкой ты нужна нам в гримерной – обновить прическу и макияж.

«Ну твою ж мать, а…»

– Генри, а тебе нужно принять душ и переодеться к следующему свиданию, ближе к вечеру, – она постукивает по запястью. – У нас плотный график.

М-да, вот меня и отымели по-королевски. Динамо как есть.

Либби выглядит настолько же разочарованной, как я себя ощущаю. Она игриво касается ворота моей футболки.

– Позже, да?

Киваю, и она коротко чмокает меня в щеку.

За ее спиной в отдалении вижу фигуру, которая привлекает мое внимание. Прищуриваюсь, всматриваясь. Она одна, в безразмерной футболке и черных легинсах. Кажется, она повторяет серию упражнений из каких-то боевых искусств, и ей это отлично удается. Как раз в тот момент, когда я понял, кто это, Либби замечает и тоже оборачивается.

– Сара владеет айкидо, – говорит она. – И весьма неплохо.

Когда Ванесса уводит Либби прочь, я ненадолго задерживаюсь здесь.

Наблюдаю.

Ближе к вечеру у меня свидание с Корделией Оминсмитч – прогулка с собачкой и пикник.

Мы встречаемся во дворе перед замком. И хотя другие леди и съемочная группа со своими камерами буквально в нескольких ярдах от нас, когда я стараюсь держаться к ним спиной, то происходящее кажется почти обыденным. Ко мне подходит улыбающаяся Корделия, которая держит на руках откормленного белоснежного карликового пуделя со злыми черными глазами-бусинками.

Камеры крутятся, когда Корделия приближается ко мне. На ней облегающие синие джинсы, высокие коричневые кожаные сапоги и струящаяся блузка с цветочным узором и открытым вырезом. Девушка прелестна. Я стою, расправив плечи, заложив одну руку за спину, и киваю.

– Привет, Генри.

– Как поживаешь, Корделия?

– Чудесно, – она застенчиво хлопает ресницами. – Я подумала, может, нам уже разделаться с первым поцелуем? Тогда я не буду нервничать, думая об этом, и уже буду знать, что вместе нам просто волшебно.

Она играет на камеру – я уже видел, как это делается, и знаю. Но мне все равно.

– Я за, если ты не против.

Наклоняюсь к ней, и она тянется ко мне. Но в тот миг неприятная псина на руках девушки рычит и пытается вцепиться мне в лицо. К счастью, я успеваю отшатнуться.

– Ой! Уолтер, фу!

Она виновато улыбается.

– Это – Уолтер.

Я машу ему.

– Рад знакомству, Уолтер.

В ответ пес рычит.

Корделия закусывает губу.

– Простите. Уолтер меня всячески защищает, – она смотрит на пса, и тот начинает вылизывать ей подбородок. – Правда, сладкий мой? – воркует она. – Ты любишь мамочку. Хочешь поцеловать мамочку? Ну давай, расцелуй мамочку как следует.

Уолтер начинает вылизывать Корделию, и она ему это позволяет. Пес вылизывает ей подбородок, губы, а она смеется… и кажется, что ее зубы и язык тоже были тщательно вылизаны.

Потом девушка ставит собаку на землю и поворачивается ко мне, улыбаясь, сверкая глазами.

– Ну так… как насчет поцелуя?

Я смотрю на прелестный ротик Корделии, потом перевожу взгляд вниз… Пухлый пес тщательно вылизывает себе задницу. Я невольно морщусь.

– Может, позже.

Или… нет.

– Снято! – кричит режиссер.

Ванесса выходит вперед с клипбордом в руке.

– Это было великолепно. Кипение эмоций, сексуальное напряжение, дразнящее, многообещающее. Я в восторге. Давайте освежимся, а потом отснимем несколько сцен с Генри и Корделией в кабриолете – с последующим монтажом и озвучиванием. А потом переместимся в зону для пикника. Там почти все готово.

Но тут кто-то, стоявший позади камер, врезается в штатив для освещения. Тот кренится и падает, линза разлетается вдребезги с громким хлопком. Минутой спустя начинается суматоха, дамы сбиваются в кучу. Я слышу перешептывания, вижу, как они обмениваются озабоченными взглядами, а Лаура Беннингсон спрашивает, не позвать ли врача.

– Не надо, – отвечает Пенелопа. – С ней все будет хорошо, дайте ей несколько минут.

Проталкиваюсь сквозь толпу в центр, где стоит Сара, абсолютно неподвижно, неестественно. Ее лицо посерело, лицо застыло от ужаса, а пустые глаза ничего не выражают. Чувствую себя так, словно меня ударили под дых – я ведь помню. В прошлом году, в пабе, когда мы впервые заговорили, кто-то уронил поднос со стаканами, и она застыла вот так же, в ужасе.

Пенни приобнимает Сару за талию и тихо шепчет ей слова, которых я не могу разобрать. И кажется, словно мое сердце замерло, а желудок сжался при виде нее, такой неподвижной, напуганной. Я подаюсь вперед, но прежде, чем успеваю приблизиться, она приходит в себя, хватает ртом воздух, тянется к сестре.

Что это, черт возьми, только что было?

Пенни ловит мой взгляд и качает головой, беззвучно прося меня не приближаться, сделать вид, что все в порядке.

Через некоторое время все возвращаются к своим делам – съемочная группа готовится к записи, а дамы болтают и пьют шампанское.

Но Сара словно остается в стороне. И кажется, она съежилась, словно хочет спрятаться, свернуться в ракушку, исчезнуть. Мне это не нравится. Сара слишком красива, она должна стоять, гордо расправив плечи и высоко вскинув голову, у всех на виду. И она… она просто хорошая. В наших кругах, хотите верьте, хотите нет, это редкость. Она вчера, несмотря на причиненные мной неудобства, помогла.

И теперь я хочу что-то сделать для нее.

Я хочу, чтобы Сара Титиботтум улыбнулась – широко, смело. И к тому же некая маленькая эгоистичная часть меня хочет, чтобы вызвал эту улыбку именно я. Чтобы она улыбнулась именно мне.

Окидываю взглядом окружающих – все жужжат как трудолюбивые пчелки, готовятся к съемке следующей сцены. Гримерша подкрашивает и причесывает Корделию. Ванесса обсуждает что-то с операторами, а кабриолет, за руль которого я должен буду сесть, просто стоит… одинокий, в стороне от всех. И смотрите-ка, кто-то оставил ключ зажигания. Уверенно направляюсь к Саре.

– Ты когда-нибудь ездила в кабриолете?

Она резко вскидывает голову, словно не заметила, как я подошел.

– Конечно же.

Сую руки в карманы, чуть покачиваясь на пятках.

– А ты когда-нибудь ездила в кабриолете, за рулем которого – принц?

На солнце ее глаза кажутся светлее, почти золотистые. В уголках этих глаз собираются морщинки, когда она улыбается.

– Нет.

Киваю.

– Отлично. Сделаем на счет три.

Она начинает нервничать.

– Что сделаем?

Замечаю напротив Джеймса, сканирующего взглядом толпу, – он стоит довольно далеко и не успеет сюда вовремя.

– Три…

– Я не понимаю.

– Два…

– Генри…

– Один.

– Я…

– Давай пошли!

– Куда пошли? – спрашивает она – достаточно громко, чтобы привлечь внимание.

Подхватываю ее за талию и несу к машине, закидываю на пассажирское сиденье, а сам прыгаю в водительское кресло.

– Вот дерьмо! – ругается Джеймс, но в следующий миг ревет двигатель.

Подаю назад, сбивая стол с закусками. Тормоза визжат, когда я выезжаю на газон… в сторону леса.

– Дорога в другой стороне! – кричит Сара, и ветер играет ее темными волосами.

– Я знаю короткий путь. Пристегнись.

Мы буквально влетаем в лес, посылая за собой шквал листвы. Машина вздрагивает и подпрыгивает, и я чувствую, как Сара цепляется за мою руку, стараясь удержаться. Это приятно.

– Пригнись.

– Что?

Я опускаю ей голову и одновременно пригибаюсь, чтобы низкая ветка сосны не хлестнула нас по лицу.

Когда мы проезжаем дерево, Сара распрямляется. Глаза у нее распахнуты на полдвенадцатого, когда она оглядывается на ветку, а потом смотрит на меня.

Ухмыляюсь.

– Дорогая, если тебе хотелось, чтобы я опустил твою голову, так бы и сказала.

– Ты безумный!

Я вжимаю педаль газа, объезжая пень.

– Ну а что? Только тебе можно откалывать непристойные шуточки?

Впереди нас ждет резкий поворот. Я приобнимаю Сару.

– Держись.

Мы выезжаем из-под сени деревьев, поднимаемся по крутому склону и оказываемся на гладком шоссе. Смотрю в зеркало заднего вида – все чисто.

Сара моргает, глядя на меня. Очки у нее съехали, и я поправляю их.

– У меня такое чувство, что ты уже проделывал это раньше.

Вскидываю голову, с наслаждением подставляя лицо солнцу и бризу – как пес, высовывающийся из окна машины.

– Сбегать от охраны – одна из самых увлекательных вещей в моей жизни.

– Почему?

– Потому что я не должен так делать.

И она улыбается мне – как раз так, как я хотел, широко, без стыда. У меня в груди разгорается тепло, и сердце бьется быстрее.

Щелкаю кнопкой, включая радио, и из динамиков звучит Setting the World on Fire Пинк и того деревенского парня.

– Хорошая песня, – говорит Сара.

– Ну так сделай погромче, – отвечаю я.

Она так и делает, а потом поднимает руки, словно пытается поймать ветер.

Мы оба решаем, что голодны. И хотя Каслбрук, родной город Сары, ближе всего к замку, там нет «Мега Бургера». Так что мы едем в противоположном направлении, потому что «Мега Бургер» определенно стоит того, чтобы ради этого проехать еще сорок пять минут.

Когда мы подъезжаем к окошку выдачи заказов, парень в картонном колпаке подпрыгивает от неожиданности.

– Ну ни хрена себе!

Бросаю взгляд на Сару.

– Да, я частенько такое слышу.

– Охренеть… Вы же принц Генри.

Киваю.

– Рад знакомству.

– А можно с вами сфотографироваться?

– Конечно.

Он высовывается из окошка, а я чуть наклоняюсь из машины, и парень делает селфи.

– Сделай мне одолжение, – прошу я, – не выкладывай в соцсетях. Я вроде как должен работать, и если Ее Величество узнает, что я отлыниваю, она рассердится. Тебе совсем не понравится увидеть ее рассерженной.

Он смеется, кивая.

Когда юноша приносит наш заказ, я оплачиваю его и сую парню пачку наличных.

– Обработай как можно больше тачек, едущих за мной. Если что-то еще останется – все твое.

Парень потрясенно качает головой.

– Вот это да! Я всегда считал, что вы крутой.

– Стараюсь.

Мы стукаемся кулаками, и я выезжаю.

Чувствую теплый взгляд Сары.

– Это было очень мило.

– Это было легко, – пожимаю плечами. – Мама говорила, что доброта заразна. Достаточно одного человека, чтобы начать самую лучшую эпидемию.

Я подъезжаю к пустынной стоянке возле пляжа, заглушаю двигатель, и мы с Сарой садимся на капот машины, чтобы съесть наши дьявольски острые бургеры с картошкой фри.

Помедлив, я спрашиваю ее о том, что случилось ранее.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Она чуть улыбается, смущенно.

– Да.

– А такое… часто случается?

Сара склоняет голову.

– Нет, не очень часто.

Я ступаю по незнакомой территории. Мне не хочется, чтобы ей было неловко, но в то же время я хочу узнать больше об этих приступах. Точнее, больше о ней самой.

– Послушай, Сара, не стесняйся послать меня с такими вопросами, но это… какое-то заболевание?

– Диссоциативная фуга. Приступ вызывают громкие звуки. Я пробовала разные методы лечения, но, похоже, с этим просто придется жить. Если что-то бьется, иногда я просто… выпадаю.

– Ты выглядела такой напуганной. Куда же ты выпадаешь? – очень осторожно спрашиваю я.

Сара сглатывает, глядя в пол.

– Никуда. Там просто… все серое. Ни потолка, ни пола, ни стен, ни единого звука. Я просто… тону в серости.

Накрываю ее маленькую теплую ладонь своей.

– Мне очень жаль. А ты знаешь, почему так? Почему все началось?

Улыбка Сары становится натянутой.

– У всех свои особенности, – а потом она делает глубокий вдох и решительно меняет тему. – Как тебе съемки? Нравится шоу? – спрашивает она. – Сужаешь выбор будущей королевы?

Киваю.

– Да, думаю, пока что в моем списке определенно лидирует Гуэрмо.

Она хихикает.

– Ну а как тебе шоу? – спрашиваю я.

Сара ворчит:

– Скорее похоже на какой-то блестящий конкурс красоты.

– Не одобряешь?

Она пожимает плечами.

– Думаю, все могло быть куда хуже. Но, по крайней мере, разрешают участвовать самым разным женщинам, а не только тем, кто проходит по критериям этих отвратительных законов, на ком должен жениться наследный принц.

– Ты – девственница? – спрашиваю я.

– Ну… да.

– Тогда на что ты жалуешься? Ты проходишь по критериям.

Глаза Сары сверкнули от гнева, и она практически рычит в ответ:

– Потому что я – больше, чем просто моя девственная плева, Генри! И делать главной ценностью образованной, умной, страстной женщины тоненький кусок плоти – это просто унизительно! Как бы ты себя чувствовал, если бы вся твоя ценность зависела от крайней плоти?

Я обдумываю ее слова, потом усмехаюсь:

– Ну, думаю, с этим у меня все в порядке. Мне говорили, что у меня весьма впечатляющая крайняя плоть – по крайней мере, медсестрам нравилась. Может быть, сейчас ее выставляют где-нибудь в музее.

Несколько секунд она смотрит на меня, потом вдруг громко смеется. Голос у нее глубокий, чуть хрипловатый, чувственный.

– Ты ужасный человек.

– О, я знаю, – качаю головой по поводу всего этого.

– И феминист из тебя еще хуже.

– Согласен. Над этим нужно поработать. Но ты ведь мне поможешь? Мы должны проводить больше времени вместе – каждую минуту, днем и ночью. Вот ты и сделаешь из меня человека. Как следует отшлифуешь.

Сара толкает меня в плечо.

– Ха! Да, я понимаю, о какой «шлифовке» ты говоришь.

Теперь мой черед смеяться – конечно же, она права.

– Но у тебя никогда никого не было? Правда?

Сара пожимает плечами.

– Пенни и я были на домашнем обучении… но в десятом классе был один парень.

Потираю руки.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи мне все во всех интригующих скандальных подробностях. Он был футболистом? Большим и сильным, капитаном команды, самым популярным парнем в школе?

Ярко представляю себе Сару, хрупкую, высокую, но изящную, красивую – любой парень отчаянно желал бы, чтоб она оказалась в его объятиях. У него на коленях. У него в постели, или на капоте машины, или верхом на нем… в общем, все вышеперечисленное.

– Он был капитаном шахматного клуба.

Закрываю глаза ладонью.

– Его звали Дэйви. Он носил очаровательные твидовые пиджаки и галстуки-бабочки. У него были светлые волосы, и он был немного бледным из-за астмы. А еще он носил такие же очки, как я, и у него были носки с ромбиками на каждый день в году.

– Ты же прикалываешься, да?

Она качает головой.

– Носки с ромбиками, Сара? Серьезно? Я в тебе разочарован. Вот прямо сейчас разочаровываюсь.

– Он был славный, – упрекает она. – Не обижай моего Дэйви.

И Сара снова смеется – радостно, свободно. Мой член реагирует жестко и быстро – прежде всего, жестко. Как чертов гранит.

– Ну и что случилось со славным мальчиком Дэйви?

– Однажды я осталась одна в библиотеке, и он подошел ко мне и стал звать меня на весенний бал. А я была так взволнована и так нервничала, что еле дышала.

Я представляю, какой она была тогда, но в моем воображении она ничем не отличалась от себя нынешней. Невинная, милая и такая настоящая, честная – она бы никого не сумела обмануть, даже если бы это было вопросом жизни и смерти.

– А потом, прежде чем он успел закончить фразу, я…

Я не отдаю себе отчет, что подаюсь вперед и наклоняюсь к ней, пока она вдруг не замолкает, и я чуть не падаю, потеряв равновесие.

– Ты – что?

Сара прячет лицо ладонями.

– Я… В общем, меня на него стошнило.

Я пытаюсь не смеяться. Клянусь, всеми силами стараюсь… но я ведь живой человек. В итоге смеюсь так, что машина трясется, и несколько минут не могу произнести ни слова.

– О господи.

– Да, а на обед я съела рыбу с жареной картошкой, – Сара тоже смеется. – Это было отвратительно.

– Бедная ты, – качаю головой, все еще посмеиваясь. – И бедняга Дэйви.

– Да, – она трет под глазами. – Бедняга Дэйви. После этого он ко мне даже не подходил.

– Трус. Он тебя просто недостоин. Чтобы сходить с такой девушкой, как ты, на весенний бал, я бы переплыл целое озеро рвоты.

Она широко мне улыбается, и ее щечки краснеют, как два блестящих яблочка.

– Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Играю бровями.

– Да, я умею делать комплименты.

Сара качает головой.

– Ну в общем, потом по школе поползли слухи, и ко мне уже никто не хотел приближаться. И вот мне двадцать пять, и я, вероятно, даже больше девственница, чем была сама Дева Мария.

Сара перекрестилась – полагаю, просто на всякий случай, чтобы не богохульствовать.

– Но какой-то опыт у тебя все-таки есть, правда же? – Я многозначительно потираю пальцы друг о друга. – Пусть и только наедине с самой собой. Самоудовлетворение вообще полезная штука, для души.

Ее реакция – румянец пятого уровня… малиновый.

– Это слишком личное, – пробормотала она.

– Значит, все-таки да.

И черт возьми, все эти образы, которые приходят мне в голову! Мой член чуть не стонет – я готов отдать яйцо, чтобы посмотреть, как Сара фон Титиботтум себя ублажает.

– Ну, поскольку я пока живу в твоей комнате, надо разработать систему знаков. Вешать носок на дверь или что-то в таком духе. Не хочу же я лишать тебя удовольствий. Или… ты можешь разрешить мне посмотреть. Из меня чудесный зритель.

Сверкнув на меня глазами, она все еще краснеет.

– Ты мне больше не нравишься.

Легонько щелкаю ее по носу.

– Врушка.

Когда мы возвращаемся во двор замка, нас уже ждет Джеймс. И выглядит он совсем не радостным. Честно говоря, сейчас он похож на светловолосого Халка… притом вот за мгновение до трансформации. Сара тоже это замечает.

– Он явно расстроен.

– Ага.

Мы выходим из машины, и Сара разворачивается так быстро, что я чувствую ветерок.

– Так, мне нужно к Пенни. Пока!

– Трусиха! – кричу ей вслед.

Она просто отмахивается, не оборачиваясь.

Медленно подхожу к Джеймсу – осторожно, как исследователь, забредший глубоко в джунгли Амазонки, впервые выходящий на контакт с представителями племени, никогда не видевшими внешнего мира. Протягиваю ему свои дары, мирное подношение – двойной бургер с сыром.

– Я принес тебе бургер.

Джеймс зло вырывает пакет у меня из руки, но… хотя бы не выкидывает. Он поворачивается к одному из мужчин, стоящих за его спиной.

– Мик, неси сюда.

Мик – крупный парень размером с грузовик – приносит ему коричневый бумажный пакет, и взгляд холодных синих глаз Джеймса возвращается ко мне.

– После беседы с вашей прежней командой службы безопасности в прошлом году у меня была аудиенция у Ее Величества королевы, когда вас назначили наследником. Учитывая всю историю ваших побегов, я испросил ее разрешения обеспечивать вашу безопасность любыми доступными способами, включая этот.

Он залезает в пакет и выуживает оттуда детский поводок. Вы такой наверняка видели в парках развлечений на мелких спиногрызах. Там еще прикреплена придурковатая обезьянка, высовывающая голову из рюкзака, широко разинувшая рот, как будто собирается съесть несчастного ребенка, на которого нацепили этот поводок.

Джеймс улыбается.

– Королева Ленора дала свое дозволение.

Я подозревал, что бабуля стала меня недолюбливать, но теперь я в этом уверен.

– Если я буду вынужден, – предупреждает Джеймс, – я надену это на вас, а другой конец отдам старине Мику.

Мик выглядит не более радостным от такой гребаной перспективы, чем я сам.

– Мне бы не хотелось этого делать, но… – он пожимает плечами – больше пояснений и не требуется. – Поэтому в следующий раз, если вам захочется сбежать… вспомните про эту обезьянку, Ваша Светлость.

Он прячет отвратную штуку обратно в пакет, а я невольно задумываюсь, можно ли ее сжечь.

– Мы договорились, принц Генри? – спрашивает Джеймс.

Я уважаю человека, готового в лепешку расшибиться, только чтобы выполнить свою работу. Придурковатая обезьяна мне совершенно не нравится… но его подход я не могу не уважать.

Показываю ему знак «ОК».

– Договорились.

Съемочная группа телешоу будит нас до рассвета, стучит в двери, как сержанты по строевой подготовке, и все участники съемок даже не скрывают своего недовольства. Уж что-что ценит прекрасная половина аристократии, так это хороший сон, ведь красоты без сна не бывает. В прошлом персонал увольняли – а когда-то даже убивали – и за меньшее.

Я лично считаю, продюсер намеренно добивается, чтобы участницы были напряжены, угрюмы и рассержены, готовые чуть ли не наброситься друг на друга. В конце концов, драма продается так же хорошо, как и секс.

Нам велят побыстрее упаковать сумки для поездки куда-то с ночевкой. Только одна сумка на человека, что для участниц является настоящей проблемой. Нам не говорят, куда именно мы поедем, но велят привезти одежду, подходящую для вечеринки у бассейна. В столовой разложены слоеная выпечка и чай, но нам нужно есть на бегу и спешить в аэропорт.

В аэропорту нас проводят в большой зал ожидания, отдельный от прочих, огражденный от публики. Все окна в задней стене выходят на взлетно-посадочную полосу для частных самолетов. Генри, одетый в белую рубашку на пуговицах и бежевые слаксы, выглядывает из окна, опираясь одной рукой на стекло; его широкая спина выделяется среди девушек. Кажется, он что-то пристально изучает.

Я подхожу к нему, выглядываю из-под его руки, чтобы посмотреть, что он видит. Сердце сжимается.

Это оказывается военный самолет. Четверо солдат в униформе выходят из воздушного судна. Двигаясь с идеально отработанной синхронностью, они выносят гроб, задрапированный золотисто-пурпурным флагом Весско, и кладут его на стол-каталку с серебристыми колесами.

Ошеломленно я наблюдаю, как они маршируют, по одному человеку с каждого угла, с почтением сопровождая останки к ожидающему их катафалку. Трое солдат остаются позади, а один из них проходит через двери и направляется в дальний конец зала ожидания, который сейчас занимаем мы.

Только теперь, повернув голову, я замечаю темноволосую женщину средних лет в мятом бежевом пальто; она держит за руку маленького мальчика лет десяти. Солдат склоняет голову, что-то тихо говорит и протягивает женщине манильский конверт.

Генри наблюдает за ними и в следующий миг направляется к ним. Я иду следом.

Солдат, сверкнув было глазами, замирает и отдает честь. Генри останавливается в паре метров, отдавая честь в ответ. Потом солдат низко кланяется, и Генри кивает ему. Солдат распрямляется, говорит женщине несколько последних слов и сообщает, что они будут ждать ее у машины.

Женщина смотрит вслед уходящему солдату, подносит к носу платок. Только тогда она замечает Генри… и узнает его.

– О, Ваше Высочество, – она кланяется, и мальчик рядом с ней повторяет ее движение. – Здравствуйте. Я не знала, что вы здесь.

– Это частная поездка, внезапная. Мисс..?

– Кэмпбелл. Миссис Марджери Кэмпбелл, – она гладит мальчика по волосам. – А это – Луис.

– Миссис Кэмпбелл. Здравствуй, Луис.

– Здравствуйте, принц Генри, – без улыбки отвечает мальчик.

– Позвольте принести соболезнования.

Миссис Кэмпбелл промокает глаза платком.

– Благодарю, – она нежно смотрит в окно, на гроб. – Это мой старший, Чарли.

– Чарли Кэмпбелл, – Генри произносит это имя так, словно отдает последние почести памяти погибшего.

– Да. Капитан отряда Чарли рассказал, что на них напали. Это была засада. И Чарли проявил невероятную храбрость… бросился под выстрелы, дав время остальным юношам укрыться.

– Это – настоящий героизм, и уверен, те юноши никогда не забудут, – говорит Генри.

Миссис Кэмпбелл кивает.

– Он всегда был хорошим парнем. Защищал других. А теперь он на небесах, приглядывает за всеми нами.

Я наклоняюсь к Луису.

– Уверена, Чарли был счастлив, что у него такой младший брат.

Мальчик шмыгает носом и кивает.

– Он научил меня рыбачить нахлыстом. Я практиковался, и теперь у меня и правда неплохо получается.

Киваю, едва в силах удержать слезы.

– Теперь каждый раз, когда ты пойдешь рыбачить, будешь вспоминать брата. Он всегда будет рядом.

Луис снова кивает.

Генри достает из кармана бумажник и передает миссис Кэмпбелл свою визитку.

– Если я что-то могу для вас сделать – все, что угодно, – обязательно позвоните мне в офис. Пожалуйста.

Она берет визитку, улыбаясь, хотя глаза ее все еще полны слез.

– Обязательно. Благодарю вас, – она задумчиво смотрит на Генри. – Вы выросли таким чудесным молодым человеком, принц Генри. Принцесса Калиста очень бы вами гордилась.

Генри опускает взгляд.

– Я надеюсь.

Его голос тихий, хриплый.

– О, я в этом просто уверена. Мы, мамы, знаем такие вещи. Она бы гордилась вами так же, как я… – ее голос дрожит, когда она переводит взгляд на гроб, укрытый знаменем, и печаль искажает ее лицо. – Ох, мой мальчик… бедный мой милый Чарли…

Она закрывает лицо ладонями, всхлипывая, и слезы льются сквозь ее пальцы. Генри тотчас же привлекает ее к себе и обнимает, и она стоит, уткнувшись лицом ему в грудь.

Это – нарушение протокола, простым гражданам не положено обниматься с членами королевской семьи. Но, кажется, Генри все равно.

– Мне очень жаль, – шепчет он, пригладив ее растрепавшиеся волосы. – Я глубоко соболезную вам.

Луис тоже не может справиться со своим выражением лица, и я прижимаю мальчика к себе, пытаясь успокоить его, с трудом подбирая слова.

Так мы и стоим некоторое время, пока они хоть немного не успокаиваются. Генри отпускает миссис Кэмпбелл, чуть пожимает ей руки и напоминает, чтобы она в любое время звонила ему в офис. Потом мы присоединяемся к группе, ожидающей нас.

– Ох, какой потрясающий момент! – Ванесса Стил чуть ли не подпрыгивает на своих шпильках. – Когда выйдет эта запись – бравый принц утешает скорбящую мать, – никто не устоит! Все по обе стороны океана будут просто в восторге!

Генри, кажется, делается нехорошо… а потом на его лице отражается неприкрытый гнев.

– Вы что, снимали это?

– Конечно, снимали. Я же сказала вам, все попадает на камеру. И это было, черт меня дери, просто феноменально! Настоящие неподдельные эмоции – такие вещи на камеру не изобразишь.

Генри выбросил руку вперед, указывая на отъезжающий катафалк.

– Этот юноша погиб за свою страну. За мою страну. Он отдал жизнь, защищая землю под твоими ногами.

Ванесса расправляет плечи, прямо встречая его гневный взгляд.

– Когда я закончу с этой сценой, все будут знать его имя. Его историю. Его жертву.

Чушь собачья. Я, может, и наивна, но не настолько. Мотивации продюсера не имеют ничего общего с данью памяти умершим.

Генри кивает, напряженно поджав губы, потом подзывает оператора.

– Могу я взглянуть?

Оператор передает ему небольшое серебристое устройство – миниатюрное, как объясняла мне Пенни, специально, чтобы снимать на публике, но при этом достаточно мощное, чтобы снимать с большого расстояния в самом высоком разрешении. Генри вертит устройство в руках… а потом вдруг бросает на пол и тщательно растаптывает, так, что карта памяти превращается в труху.

– Генри! – взвизгивает Ванесса. – Ну черт возьми!

– Это – один из худших дней в их жизни, в череде ужасных дней, – отрезает он. – Я не позволю вам превратить это в развлечение.

Продюсер в бешенстве.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит это оборудование?

Генри усмехается.

– Можете выставить мне счет.

С этими словами он решительно направляется прочь.

На взлетной полосе, когда мы поднимаемся по трапу, Генри идет самым последним. Я задерживаюсь и проскальзываю к нему. Он все еще в ярости – лицо окаменело, плечи напряжены, а кулаки сжаты.

– Это было потрясающе, – тихо говорю ему я. – То, что ты сделал… я думаю, это просто потрясающе.

С горечью он качает головой.

– Нет. Просто иначе было нельзя – это нормальный поступок, – его глаза горят зеленым огнем. – Твои ожидания не должны быть такими низкими.

– Мои ожидания касательно тебя?

– Касательно всех, – его слова сухие, резкие. – Подними планку выше, Сара.

С этими словами он отворачивается, словно отсылает меня, и входит в самолет.

Мы приземляемся в Хэмптон-Хиллз, шикарном местечке для богатых и знаменитых в самом северном регионе Весско. Фургон с тонированными окнами отвозит нас в отель «Реджинальд», где телешоу «Подберем пару» зарезервировало крытый бассейн для частной вечеринки. Генри входит, раздевается до плавок и направляется прямиком к бару. Камера отслеживает его движения, когда он подходит к шезлонгу, держа в каждой руке по бокалу виски.

Что-то в груди сжимается, когда я смотрю, как он наблюдает за девушками, резвящимися в бассейне в разноцветных купальниках, едва ли что-то прикрывающих. Я закатываю рукава черной рубашки; мне дискомфортно и душно во влажной комнате, и кожа становится липкой от пота. А потом Ванесса Стил подхватывает свой ужасный мегафон, приказывая всем помощникам и тем, кто не участвует непосредственно в съемке, покинуть площадку.

– Пойдем поиграем, Генри! – зовет леди Корделия. Удерживая над головой пляжный мяч, она приближается к оператору, стоящему на краю бассейна.

Генри ухмыляется, потягивая свой напиток.

– Я присоединюсь, как только допью, милая.

Отвожу взгляд и направляюсь к Пенелопе, которая обсуждает маникюр с Лаурой Беннингсон рядом с вышкой для прыжков.

– Я пойду в комнату, Пен, – говорю ей я. – Веди себя хорошо, ладно?

Сестра кивает и машет мне.

Мне ужасно хочется повернуться к Генри, посмотреть, пошел ли он «поиграть» с Корделией, но я заставляю себя смотреть на дверь.

А потом выхожу.

Позже, пообедав у себя в комнате рыбой с жареной картошкой, я лежу в кровати и пытаюсь читать «Джейн Эйр», но никак не могу сосредоточиться. Слова сливаются, и единственный образ в моей голове – это Генри Пембрук, в плавках, сидящий в шезлонге у бассейна, смеющийся и попивающий свой виски. Интересно, он остался в бассейне? Или перебрался в комнату одной из девушек – к Корделии или Элизабет, или, ой блин, к Пенелопе – продолжить развлекаться в более частном формате?

Громко захлопываю книгу, обуваюсь и спускаюсь на лифте к бассейну. Уже поздно. В коридорах отеля тихо и безлюдно. Джеймс, личный телохранитель Генри, стоит за дверью бассейна.

– Он все еще там? – спрашиваю я.

– Да, леди Сара.

Я стараюсь держаться бесстрастно, но вряд ли у меня получается.

– Он один?

Взгляд синих глаз Джеймса мягкий и полон сочувствия – не знаю уж, к Генри или ко мне.

– Да. Съемки закончились несколько часов назад, но он так и не вышел. И так и не поел.

Киваю, а потом, вопреки здравому смыслу, позволяю ногам отнести меня внутрь.

Генри плавает на глубокой стороне бассейна, на нудле, а в руке держит полупустой стакан виски. При этом он напевает: «Резиновая уточка, плывущая над водой. Как же мне весело купаться с тобой».

– Ты ведь понимаешь, что это – бассейн, а не ванна?

Взгляд Генри затуманен алкоголем.

– А вот и она. Куда же ты уплыла, уточка? Ты пропустила все веселье. Было здорово.

– Я была у себя.

Он поднимает бокал, расплескивая содержимое.

– Только не говори, что ты читала. Что там у тебя сегодня по списку?

– «Джейн Эйр».

Генри разочарованно стонет.

– Вот же ж депрессивная штука. Это же даже не какой-нибудь чувственный дамский роман или старая добрая эротика.

Я невольно фыркаю – забавно, что принц Генри знает о такой литературе.

– Нет, не сегодня.

– Ну, тогда дай мне знать, когда будешь читать что-нибудь эдакое. Хочу, чтоб ты мне почитала вслух.

Разумеется, я краснею, и Генри посмеивается.

Потом он вдруг опускает голову, набирает в рот воды и пускает струйку высокой аркой.

– Гляди, я – фонтанчик.

Качаю головой.

– Нет, ты – та еще жопа.

Он надувается.

– Разве так говорят с наследником трона?

– Вот конкретно сейчас? Да, – скрещиваю руки на груди. – Ты же накидался в дугу. Давай лучше вылезай оттуда.

– А может, наоборот, ты ко мне присоединишься? Давай, прыгай – бомбочкой, как надо!

– У меня нет купальника.

– Ну так плавай голой. Я зажмурюсь, клянусь.

Он поднимает руки со скрещенными пальцами, демонстрируя, что, конечно же, обманывает. Смеюсь.

– Нет, я так не думаю.

– А чего ты боишься?

– Утонуть. Я не умею плавать.

Если он и удивлен, то не показывает этого.

– Смерти бояться не нужно, Сара, все умирают. Чего по-настоящему стоит бояться – так это не успеть пожить до.

Приближаюсь к самому краю бассейна.

– Очень поэтично, Генри. А теперь давай вылезай. Плавать пьяным в одиночестве опасно.

– Ну так не дай мне плавать в одиночестве! Водичка отличная. Давай, я покатаю тебя от бортика к бортику – чтобы ты столкнулась лицом к лицу со своим страхом. А потом я буду хорошим мальчиком и вылезу, обещаю.

На этот раз он не скрещивает пальцы. Соскользнув с нудла, удерживая стакан над водой, он толкает нудл ко мне. И ждет.

Похоже, он и в самом деле твердо вознамерился добиться своего. И внутри меня вдруг расцветает странное чувство – мне в самом деле хочется попробовать. Голосок этого ощущения тихий, но настойчивый. Скорее всего, это влияние Генри – он вызывает во мне столько странных… чувств. Как будто я в безопасности, и вместе с тем все дико и немного безумно.

Генри побуждает меня в самом деле хотеть попробовать. Или попробовать новый опыт.

Или попробовать что-то с ним.

В общем, я делаю глубокий вздох и сбрасываю обувь. Стараясь, чтобы руки и ноги не дрожали, я поворачиваюсь и присаживаюсь на край бассейна, а потом осторожно спускаюсь в воду. Хлопковые трусики и футболка липнут к телу, но они легкие и не тянут меня вниз. И все же я держусь за край бассейна так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Генри тут же оказывается рядом. Его кожа теплая, скользкая, но его руки, обхватывающие меня за талию, как будто отлиты из стали – крепкие, сильные.

– Молодец, храбрая девочка, – шепчет он мне на ухо.

Поворачиваюсь в его объятиях и обхватываю его за шею. Я сучу ногами, и ощущение, что я не чувствую дна, вгоняет меня в панику.

– Тише, тише, я тебя держу.

Генри перемещается, ложась на спину, и устраивает меня у себя на груди, словно мой личный королевский матрас. А потом он берет стакан с бортика бассейна и передает мне.

– Подержи, ладно?

Неспешно он отталкивается от бортика, и вода обтекает его руки и плечи, когда мы плавно скользим к центру бассейна. Я уже дрожу чуть меньше.

– Видишь? – дразнит Генри. – Вода – твой друг. Хочешь научиться плавать? Я мог бы тебя подучить.

– Не знаю, – я с подозрением оглядываю воду.

– Ты всегда чего-то боишься? – спрашивает он, но в его голосе нет насмешки – только простое любопытство.

– Вовсе нет. Я просто люблю… стабильность. Последовательность во всем.

– Последовательность и стабильность – это скучно.

– Зато безопасно. Когда знаешь, чего ждать, тебя нельзя застать врасплох.

Генри закатывает глаза.

– Почему ты все время грустный? – спрашиваю я.

– Я не грустный, я… полон жалости. Есть большая разница, – некоторое время он молчит – слышны только тихие всплески. – Как думаешь, Чарли Кэмпбелл успел пожить? До того, как погиб.

Капли воды на его ресницах сверкают, словно бриллианты. Я пытаюсь сосредоточиться на этом, а не на всей той боли, заключенной в его вопросе.

– Очень надеюсь. Иногда только это и остается – надеяться.

Генри кивает.

– Думаю, ты права.

Поднимаю бокал.

– За Чарли.

Генри чуть улыбается, когда я делаю глоток, а потом подношу стакан к его губам.

– За Чарли, – говорит он и пьет, потом забирает у меня опустевший бокал и отбрасывает в сторону. Осторожно он делает несколько гребков руками, и мы медленно плывем вперед.

В тот миг он просто… смотрит на меня, тепло, с удовольствием. Очки у меня запотели, и я снимаю их.

– Черт, ты такая красивая, – бормочет Генри.

Невольно я опускаю голову, глядя ему на грудь.

– Тебе разве никто этого не говорил?

Пожимаю плечами:

– Честно говоря, нет.

– А должны были, – добавляет он тихо, настойчиво. – Тебе каждый день должны были говорить, какая ты красивая, и изнутри, и снаружи.

Меня вдруг заполняет такая нежность, что становится больно дышать – не из-за комплимента даже, из-за него самого. Прекрасный, надломленный принц, полный сострадания. А ему говорили когда-нибудь, как он великолепен? Что он добрый и сильный, щедрый и просто хороший? Не думаю, что говорили, а должны были. Каждый день.

Я и не поняла, как мы успели оказаться на мелководье. Плечо Генри упирается в скользкий кафель.

– Ну вот, – он ставит меня на ноги, на дно бассейна. – Не так уж плохо было, да?

Мы стоим совсем близко, и я чувствую его дыхание – пряный древесный запах, виски… и аромат самого мужчины, свойственный ему.

– Нет. Совсем не плохо.

Я как будто одурманена, словно во сне. Наши взгляды встречаются, и палец Генри скользит по моему лбу вниз, по щеке к подбородку, отводит мокрую прядь волос.

– Сара… – его тихий голос – почти стон. Медленно он склоняется ко мне…

Сморгнув, я отворачиваюсь, ведь, наверное, он все-таки прав. Наверное, я и правда все время чего-то боюсь.

Выскользнув из его объятий, я направляюсь к краю бассейна. Моя одежда мокрая насквозь, и целые струи стекают с меня, когда я подтягиваюсь и выхожу на берег. Стараюсь говорить весело, беспечно:

– Давай-ка вылезать.

Подхватив полотенце с ближайшего шезлонга, оборачиваю его вокруг себя и разворачиваю второе, для него. Генри медлит, явно готовый поспорить со мной.

– Ты обещал, – напоминаю ему я.

Он трагично вздыхает, потом опускает лицо в воду, посылая пузыри. Наконец он поднимается по ступенькам, удерживаясь за перила, и забирает у меня полотенце, вытирает плечи и руки.

Я честно стараюсь не смотреть, но когда он вытирает себе живот, мой взгляд невольно падает ниже, и я безошибочно различаю его возбуждение – напряженный член под плавками. Просто великолепный.

Понимаю, что он заметил мой взгляд, потому что Генри тут же добавляет дразняще:

– Уложишь меня в постельку, Титиботтум? Поцелуешь на ночь… куда-нибудь?

Я плотнее заворачиваюсь в полотенце, почти жалея, как, должно быть, надменно сейчас выгляжу, но все же отвечаю:

– Нет. Эта честь принадлежит Джеймсу.

Он фыркает.

– Кайфоломщица.

После того вечера в бассейне что-то между нами с Сарой изменилось. Мы стали как-то… ближе. Она по-прежнему очень мило краснеет, но теперь ее щечки становятся нежно-розовыми, а не ярко-алыми, как когда я поддразнивал ее впервые. Она по-прежнему держится больше сама по себе, читает в углу или под деревом, но теперь она все чаще выбирается на съемочную площадку. Уже несколько раз я замечал, как она болтает и смеется в компании Лауры Беннингсон и принцессы Альпаки, которую сопровождает ее мрачный переводчик Гуэрмо.

С той первой ночи я не спал в собственной комнате – даже не пытался. Сперва я думал, что продюсеры меня за это взгреют, но Ванесса объяснила, что они и не рассчитывают, что камеры поймают там что-нибудь стоящее. Скорее, они стоят там на тот случай, если что-то интересное там вдруг все-таки случится.

Мои дни проходят в разных занятиях – лазанье по канатной дороге, прыжках на тарзанке, стрижке шерсти на овечьей ферме, плаванье в горячих источниках, каждый раз – с новой девушкой. Я раздариваю все меньше хрустальных туфелек – подкладываю их под подушку, как зубная фея деньги. Ну, мужская версия этой самой феи, более похотливая. А ночи мои полны безответного желания. Я словно нахожусь в блаженном аду, потому что никак не могу забыть Сару – то, как она прижималась ко мне в воде, гладкая, мягкая, мокрая. Мои мысли постоянно о ней.

Мои сны, впрочем, тоже.

И уже не один раз я просыпался с таким стояком, что аж болел член, и прижимался к ее мягкому телу. И мне требовался весь мой самоконтроль, до последней капли, чтобы не трахнуть ее там же, прямо во сне.

Вечерами, когда Сара тихо напевает, читая в кровати свои скучные классические романы, я мечтаю только о том, чтобы эти прелестные губы сомкнулись вокруг моего члена. Каждый раз, когда она вздыхает во сне, я представляю, как она будет стонать подо мной, прося все больше. А когда она задумчиво накручивает прядь волос на палец, я представляю, как сжимаю эти темные шелковистые локоны в кулаке, как учу ее всем тем непристойным наслаждениям, какие только знаю. Ну а знаю я немало.

Как-то вечером, когда я вернулся в спальню, Сара была в ванной. Я стоял снаружи, за запертой дверью, прислушиваясь к плеску воды, к тому, как она мылась, как касалась себя. В тот момент я чуть не кончил в штаны, как озабоченный двенадцатилетний пацан.

Да, это становится все труднее.

И все же даже на миг мне не приходила мысль, что может, стоит ночевать в собственной спальне. Потому что самая лучшая – и самая сложная, во всех смыслах, часть этих вечеров в том, что когда мы с Сарой, одетой в простые хлопковые штаны и топик для сна, ложимся в постель, укутываясь в одеяла, прячась от сквозняка, и она приглушает свет, мы… болтаем. Болтаем обо всем и ни о чем.

Она рассказывает о своей матери, любящей оранжереи и цветы, о Пенни и ее голливудских мечтах, о своем ворчливом боссе, который явно приходится дальним родственником моему старому Фергусу, о библиотеке, о своей простой организованной жизни. А я рассказываю ей о Николасе и его вере в меня, которую я не заслуживаю, хотя Сара настаивает, что очень даже заслуживаю. Рассказываю о смелой энергичной Оливии и о том, как бы мне хотелось, чтобы они жили поближе. А еще тихо, пристыженно рассказываю ей о бабушке, которую так сильно разочаровывал снова и снова.

Сара Титиботтум, при всей своей робости и застенчивости, оказалась самой настоящей оптимисткой. Она не выносит жалости к себе или сожалений, но, как тот маленький паровозик, который смог, верит в продвижение вперед, шажок за шажком.

Я хорошо знаю историю, и все же Сара возбужденно рассказывает мне о леди Джейн Грэй, девятидневной Королеве Англии, про которую она прочитала в какой-то книге. Кажется, это был романтизированный рассказ о том, как леди Джейн в конце концов влюбилась в Гилфорда Дадли, того самого человека, за которого ее семья заставила ее выйти замуж. И когда леди Джейн с не самыми добрыми намерениями незаконно выдвинули как кандидата на трон, именно эта любовь давала ей силы на ее великие мечты обо всем том, что она может сделать для своего народа и своей страны. В ходе наших бесед улыбка Сары так прекрасна и ее лицо такое оживленное, что у меня просто не хватает духа заметить, что леди Джейн так и не представился шанс воплотить хоть что-то из ее планов. Ей ведь, черт возьми, в итоге отрубили голову.

Сара не спрашивает меня о будущем, не спрашивает, какие у меня планы, когда я стану королем, и я чертовски благодарен, потому что по-прежнему не хочу даже думать об этом. Но в глазах Сары горит теплый огонек, а в ее голосе проскальзывает восхищение, и глубоко внутри я чувствую – она верит, что я сумею справиться со всем достойно.

Это совсем иначе, чем с Николасом или с бабушкой.

Сам не знаю почему, но тот факт, что эта чистая невинная девушка верит – верит в меня! – заставляет меня надеяться, что когда-нибудь и сам я поверю.

В середине второй недели шоу мы завершаем съемки на балконе около восьми вечера. Как только режиссер объявляет «Снято!», Элизабет обвивается вокруг меня, словно ядовитый плющ, и шепчет все те извращенные вещи, которые она хочет сделать со мной на камеру. Некоторые из этих вещей, кажется, просто физически невозможны.

Высвободившись из ее объятий, я спешу к себе в комнату. Точнее… в нашу с Сарой комнату. Но когда я вхожу, то вижу, что она заполнила свою поношенную сумку книгами и, кажется, направляется к двери. Медленно я подхожу к ее укромному уголку, опираюсь на стену за ее спиной и наклоняюсь к ней.

– И куда это ты так поздно? Сбегаешь?

Она поднимает взгляд, и ее губы изгибаются в веселой усмешке.

– Я никуда не сбегаю, и сейчас совсем не поздно, Генри.

Она пахнет так сладко, что мне хочется ее лизнуть. Вылизать ее всю, сверху донизу. И я позволяю своим мыслям мчаться дальше, словно она ничего не ответила – так ведь даже интереснее.

– Может быть, ты отправляешься на горячее свидание с тайным любовником, а? Или, может, ты – член какого-нибудь секс-клуба? Тайный злачный уголок где-нибудь в темной улочке, который вы посещаете при любой удобной возможности, но не так часто, как вам бы хотелось. Место, где с восторгом потакают любым, даже самым развратным фетишам.

Скольжу взглядом по ее телу, мысленно лаская роскошные изгибы под ее обтягивающей черной водолазкой и легинсами.

– М-м, может, ролевые игры? Развратная библиотекарша? Грабительница? Тебя застукали прямо в спальне какого-нибудь богатого влиятельного аристократа, и ты вынуждена умолять: «О, прошу, не сдавайте меня полиции, господин. Могу ли я вас как-нибудь убедить? Я сделаю все, что угодно…»

Ее тонкие брови ползут вверх над оправой очков.

– Ого, как… детально. Ты, похоже, много об этом думал.

– Ты себе даже не представляешь, – я наклоняюсь ближе к ней. – Так куда мы отправляемся, дорогая?

– Мы? – Ее взгляд темнеет, а грудь поднимается и опускается в быстрых возбужденных вздохах. Интересно, она хоть представляет, как сейчас выглядит? – У меня встреча. Мама послала за мной машину. Ты не можешь быть со мной, Генри.

– О, ты себе даже не представляешь, что я могу из того, что не должен. Хочешь, покажу?

Ее голос тихий, с хрипотцой:

– Нет, ты не можешь… быть там… со мной.

– Похоже на вызов, – лениво улыбаюсь. – Уверен, мы что-нибудь придумаем.

Мобильник Сары подает сигнал, что машина уже ждет ее. Сморгнув, она проскальзывает под моей рукой, сбегает – и я жажду преследовать ее, как голодный пес, которым, наверное, сейчас и являюсь.

– Что за встреча?

Сара набрасывает пальто.

– Клубная.

Я невольно хочу напомнить ей о секс-клубе и развратных развлечениях, но вдруг понимаю.

– Книжный клуб, да?

Ну конечно же!

Сара кивает.

– Два раза в месяц – встреча Клуба любителей Остин.

Я честно стараюсь не рассмеяться, но Сара, похоже, прекрасно читает это в моем лице и тычет пальцем мне в грудь. От этого простого касания мой член мгновенно твердеет.

Черт, я реально скоро рехнусь от воздержания.

– Не смей смеяться.

Прикусываю губу и замечаю, что она внимательно смотрит на мои губы.

– Клуб любителей Остин, – повторяю я, откашлявшись. – И чем вы там занимаетесь?

– Обсуждаем персонажей, читаем вслух, организуем небольшие вечеринки… иногда даже пьесы ставим.

– Звучит интригующе. Никогда не был на встрече книжного клуба. Думаю, это каждому нужно попробовать хотя б разок.

Сара скрещивает руки на груди, от чего ее груди приподнимаются.

– Тебе там точно не понравится.

В свой черед тоже скрещиваю руки, и ее взгляд падает на мои бицепсы. Она частенько на меня смотрит, шаловливая девственница-вуайеристка.

– Я начинаю думать, что ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой. Ты меня стесняешься? Это меня ранит, Титьки-боттум.

Она высокомерно смеется.

– Неправда. И нет, дело не в том, что я не хочу, чтобы ты шел со мной, – тебе просто нельзя. Любителей Остин всего около тридцати. Как только они вас заметят, все сразу же узнают, что ты был в Каслбруке.

– О, какой ужас, ведь Каслбрук – центр встреч социальной и медийной элиты!

На всякий случай – это был сарказм. Сара сразу поняла и потому закатила глаза.

– Достаточно пары случайно оброненных фраз, и королева узнает, что ты был там, где тебя быть не должно. И к тому же продюсеры не желают, чтобы ты куда-то отлучался.

– Я мог бы сбежать.

Она выдыхает, отбрасывает упавшие на глаза темные пряди. Теперь я невольно начинаю думать, как у Сары меняется дыхание в других обстоятельствах.

– Ага, и тогда тебе придется примерить тот поводок с обезьянкой.

– Я не боюсь ни людей, ни обезьян. Но та штука и правда стремная, правда? – ворчу я. – Черт бы побрал Джеймса.

Сара подтрунивает:

– Ну да, черт бы побрал Джеймса, который из кожи вон лезет, чтобы ты был в безопасности, чтобы тебя не похитили и не убили. В общем, хорошо делает свою работу – вот ведь ублюдок, да?

О, ну вы только посмотрите – Сара умеет быть саркастичной. Это сексуально. И когда она говорит непристойности, я невольно начинаю думать о том, чтобы ее хорошенько оттрахать. В кровати, на диване… Господи, в ее укромном уголке! Она будет там просто неподражаема.

Да уж, размечтался. Ну хоть будет о чем помечтать, когда займусь собой.

– Мне тут будет скучно без тебя, – скулю я, просто чтобы заставить ее улыбнуться. – Эх, придется передернуть… раз эдак пять. Ну а ты как думала – я неутомим и в сексе, и в мастурбации.

И на этот раз… Сара не краснеет. Она просто смотрит на меня затуманенным взглядом так, словно увидела вдруг другую сторону меня. Словно отчетливо представила, как я передергиваю. И судя по тому, как она с усилием сглотнула и облизнула нижнюю губу, ей нравится представлять меня так.

Ну чтоб меня, это заводит!

Сморгнув, она сбрасывает свое очаровательное оцепенение.

– Мне… эм… мне пора.

Я машу рукой ей вслед.

На полпути к двери Сара останавливается и оборачивается ко мне.

– Генри?

– М-м?

Она указывает на меня пальчиком.

– Оставайся дома.

Улыбаюсь и отдаю ей честь.

Прищурившись, она кивает, потом выходит и прикрывает за собой дверь.

Целых пять минут я сижу на неудобном диванчике, размышляя. А потом поднимаюсь, потому что мне никогда не нравилось делать то, что мне велят.

Пару часов спустя машина подъезжает к Библиотеке Конкордия. Полагаю, именно здесь и происходят тайные заседания клуба. Сара все-таки права – если кто-то узнает, что я в городе, будет нехорошо, так что я даю ей фору и собираюсь проскользнуть следом незамеченным, чтобы увидеть ее в действии.

Да и насчет той гребаной обезьяны она права.

Вот почему Джеймс ведет машину, а старина Мик сидит рядом с ним на переднем сиденье.

За тонированным стеклом внедорожника я вижу большое здание цвета слоновой кости – Библиотеку, построенную для королевы. Да, я вполне представляю, как она может здесь работать и как ей здесь нравится. Ей подходит это место – волшебный замок, почти храм, построенный для книг.

Главная дорога практически безлюдна, и перед тускло освещенной Библиотекой никого нет. Вслед за Миком я поднимаюсь по ступеням из камня цвета слоновой кости и лишь на мгновение задумываюсь – а не веду ли я себя как сталкер? Не пересекаю ли некую черту, границу? Да ну на хрен – я же принц, и для нас нет никаких границ. Одно из преимуществ нашего положения. Любой, кто скажет обратное, чертовски не прав.

Дверь не заперта, и мы входим внутрь. Никогда прежде не замечал, что ночью Библиотека кажется зловещей, как мавзолей – огромная, с гуляющим по залам эхом. А вот теперь замечаю, когда оглядываю первый этаж и прислушиваюсь. Прохожу к абонементному столу, вижу свет в конце коридора, за маленькими окошками в дверях. За теми дверями – небольшой зал, вроде классной комнаты, где может проходить урок религиоведения или собрание анонимных задротов. Или заседание книжного клуба.

Дверь чуть приоткрыта, но если подойти ближе, то снаружи можно расслышать, что происходит внутри. Прислонившись к стене, я вслушиваюсь в переливы голоса Сары и в тот миг узнаю ее с другой стороны – еще с одной, с новой. Кажется, я никогда не узнаю ее полностью.

Она говорит так уверенно, почти по-деловому, как на бизнес-встрече. Может, здесь как раз то самое место, ее владения, где она чувствует себя в своей струе? Как моя бабушка в своем кабинете или во время выступления в Парламенте.

Когда они, кажется, заканчивают, мы с Миком прячемся за соседней дверью. Здесь полно коробок, источающих странные запахи, а еще – сумка с лыжными масками, банки с красной краской, рекламные щиты и знаки, надпись на одном из которых гласит: «Свободу Уткам Баттервальда».

Чтоб меня, что это вообще такое – «Утки Баттервальда»?

Последняя группа книжных червей удаляется по коридору, и из комнаты доносятся только три голоса – я даже знаю чьи. Я прошу Мика подождать снаружи и заглядываю внутрь.

– Только не говори, что я все пропустил. Вы уже закончили? Ну блин.

Лицо Сары озаряется радостью, и это реально пьянит.

– Генри! Что ты здесь делаешь?

– Я не удержался.

И не сказать, чтобы я шутил.

Великолепная аппетитная девчонка с ярко-голубыми глазами и светлыми волосами пересекает комнату и приседает в реверансе, выдыхая:

– Ух ты… Ух ты, ух ты, ух ты!

Наверное, это и есть Энни. Сара часто рассказывает о них с Уиллардом.

– Это – Энни, – говорит Сара.

Энни как раз из таких девчонок, которые мне обычно нравятся – задорная, счастливая, смотрящая на тебя с таким восхищением, словно ты какой-нибудь герой. Самое забавное, она – подруга Сары, и один этот факт ставит в моем разуме некий блок, подавляя всякое влечение к ней в зародыше.

– А это, – Сара указывает на невысокого парня, сидящего в большом кресле с огромной трубкой в зубах, – это Уиллард.

Уиллард не встает и вместо поклона просто склоняет голову. Это неподобающе – но, учитывая мое собственное отношение к этикету, подобающе или нет, меня не беспокоит.

– Впечатляющая трубка, – сообщаю я ему. – Может, мне называть тебя Шерлоком?

Он усмехается.

– Только если я смогу называть тебя принцессой.

Я не сразу могу осознать эту мысль.

– Хм, я достаточно уверен в собственной мужественности, чтобы отнестись к этому спокойно.

– Отлично, – Уиллард указывает на графин, стоящий на столике рядом с ним, полный янтарной жидкости. – Будешь бренди? Оно дешевое, но свое дело делает.

– Да, не откажусь.

Пока он наполняет мой бокал, Энни щебечет:

– Ох боже мой, Сара, когда ты сказала Хаверстрому, что отбудешь по официальным делам дворца, я была в полной уверенности, что ты нас разыгрываешь. А какие именно ваши поручения исполняет Сара, Ваше Высочество?

– Она помогает мне организовать все в дворцовой библиотеке, – прижимаю палец к ее губам, и она чуть не лишается чувств. – Но это – тайна. Сюрприз для королевы.

Перевожу взгляд на Сару, раскладывающую какие-то бумаги по коробкам, и она нежно улыбается в ответ на эту ложь.

– Хорошо прошла встреча, дорогая? – спрашиваю я.

И она снова прелестно краснеет, хотя в данный момент я не понимаю почему.

– Да, очень хорошо прошло.

Потягивая бренди, я поддразниваю ее:

– А начинается заседание вашего клуба с жертвоприношения книжным богам? Забиваете зверя или, может быть, того, кто напрочь отказывается читать?

Уиллард, выдувая колечки дыма, отвечает:

– Нет, только по вторникам.

– А вы никогда не думали написать книгу, принц Генри? – шепчет Энни. – Мой бывший, Эллиот, всегда говорил, что хотел бы написать книгу.

Уиллард смотрит на часы, а Энни продолжает:

– Вы могли бы писать под псевдонимом о закулисных дворцовых интригах. Или, – на лице Энни отражается лукавое выражение, когда она смотрит на Сару, а потом снова на меня, – это могла бы быть более сексуальная история. О юной девственнице, которая укрощает дикого искушенного принца. Как «Пятьдесят оттенков», только с участием членов королевской семьи.

Уиллард пожимает плечами:

– А что, я б такое почитал.

М-да, пожалуй, я б тоже не отказался прочесть.

Вернувшись в замок Анторп, мы с Сарой готовимся ко сну – чистим зубы и переодеваемся в ванной. Я, как обычно, надеваю только пижамные штаны, а Сара натягивает свои хлопковые штаны и простой топик. Сегодня это топик на тонких бретельках, и в нем ее сиськи просто потрясные. Когда мы садимся в постели, я беру гитару и наигрываю несколько нот.

– Кстати, а что такое «Утки Баттервальда»? – спрашиваю я. – В одной из комнаток в Библиотеке я увидел знак с этой надписью.

– А, это на следующий месяц, – она снимает очки и откладывает их на прикроватную тумбочку. – В рамках протестов, которые мы проводим, чтобы уток не сажали в вольеры в парке Баттервальд.

– Протестов? – спрашиваю я, и она кивает.

– Да, Клуб любителей Остин – очень активная общественная организация.

Ставлю гитару, прислонив ее к стене.

– Вы террористы?

Сара закатывает свои красивые глаза.

– Не говори глупостей. Мы… организация, стремящаяся привлечь внимание к острым социальным проблемам. Но иногда мы используем методы, которые можно было бы назвать… несколько спорными.

– Ну я и говорю, – киваю. – Террористы.

Сара щиплет меня за руку.

– У-у… жестокие террористы, – поддразниваю я.

Она смеется, откинув голову, и ее темные волосы рассыпаются по плечам и спине. Меня это завораживает. Неужели когда-то я думал, что она – никакая? Вот же я дебил – она же просто потрясающая. Никогда не встречал никого, подобного ей.

И я отчаянно хочу поцеловать ее, вот прямо сейчас.

А потом – вернуться с ней в Библиотеку, в самое любимое ее место, и целовать ее там тоже. И перед ее друзьями, и перед моими… Господи, да Николас будет от нее просто в восторге.

Я хочу быть для нее тем самым.

Сара замечает, что я пялюсь на нее, и вскидывает голову.

– Что такое?

Неожиданно понимаю, что во рту у меня пересохло. Я ведь никогда не делал ничего подобного. Тот единственный раз, когда я говорил с девушкой о своих чувствах, предполагал руководство к действию или указание направления, ну и, конечно, много траха – сильнее, быстрее, да, вот это хорошо, да, не останавливайся.

Пытаюсь сглотнуть, и голос звучит хрипло, как у неопытного пацана на школьном дворе:

– Ты мне нравишься, Сара. Очень нравишься.

Она тоже смотрит на меня, а потом смысл моих слов доходит до нее, отражается в ее больших темных глазах.

– Я… ты… Ты мне тоже нравишься, Генри.

Она неотрывно смотрит, как я протягиваю руку, нежно беру ее кисть и подношу к губам, а потом нежно целую каждый палец. Даже ее руки так чертовски красивы.

У нее перехватывает дыхание, когда я переворачиваю ладонь и уже куда как более откровенно целую ее чувствительное запястье, чуть посасывая.

Мне нужны ее губы. Я уже и не помню, когда еще так сильно нуждался в чем-то… возможно, никогда.

Я наклоняюсь к Саре, и она прикрывает глаза. Касаюсь ее гладкой щечки, нежно охватываю ее лицо ладонью и припадаю к ее губам. Она такая мягкая и теплая, и такая чертовски сладкая. Я чуть поворачиваю голову, нежно втягиваю ее полную нижнюю губу, чуть посасывая, потом провожу по ней языком.

В тот самый миг Сара резко отстраняется, отворачивается и смотрит на свои руки. Щеки у нее так и пылают, и она тяжело дышит, такая красивая…

А потом все идет в задницу.

– Я не могу так, Генри, – она смотрит на кровать. – Я не могу быть с тобой.

– Но ты же со мной. Прямо сейчас.

Она качает головой.

– Не в том смысле.

– Почему же нет? Я думаю, ты потрясающая.

Она смотрит на меня так странно, и на ее лице отражается страх и печаль.

– Да, сейчас ты думаешь так. Но ты – Уиллоуби.

Почесываю в затылке.

– Это еще что за зверь? Типа кенгуру?

Она крепко зажмуривается и, кажется, лишается дара речи, не в силах произнести ни слова. А когда она, наконец, подбирает слова, я мечтаю о том, чтобы она никогда их не произносила.

– Нет, Уиллоуби из «Чувства и чувствительности». Тот самый персонаж, в которого влюбилась Марианна. Он был диким, эгоистичным, легкомысленным, и для него не существовало правил приличий. В итоге он разрушил ей жизнь.

– Сара, я не понимаю.

– Я не могу быть с тобой, потому что жду моего полковника Брэндона.

– Это еще что за хрен, Брэндон?

– Он серьезный и, возможно, немного скучный, но он по-настоящему любит Марианну. Он надежный, спокойный, романтичный и… правильный. Вот кто мне нужен. Вот с кем я бы хотела быть.

– Правильный? – Это слово застревает у меня в горле, словно шип. Соскальзываю с кровати и шагаю по комнате, пытаясь осмыслить, что она мелет. – Погоди-ка, дай мне разобраться. Ты не можешь поцеловать меня, потому что какой-то мудак из книги по имени Уиллоуби отымел – во всех смыслах – героиню по имени Марианна?

Сара фыркает и отмахивается.

– Когда ты говоришь об этом так, все звучит безумно.

– Да оно и есть безумно!

Сара крепко переплетает пальцы.

– Он разбил ей сердце. Это ее почти убило.

Смотрю на нее, и, кажется, что-то в груди болезненно надрывается.

– И ты считаешь, я поступлю с тобой так же?

– Я знаю, что так и будет.

– Потому что я – Уиллоуби?

Она коротко кивает.

– Потому что я – легкомысленный и эгоистичный и попросту не соответствую требованиям. И потому что ты ждешь, пока не появится кто-то получше.

Сара качает головой.

– Это все… не очень правильно.

Бывает такая боль, когда тебя ранит кто-то, кто тебе по-настоящему небезразличен. И эта боль проникает глубже, и ты страдаешь дольше, как от ожога – сначала чуть покалывает, печет, а потом все покрывается волдырями, и боль распространяется внутри, разъедая беззащитную плоть.

Оставляя внутри зияющую дыру.

Скрещиваю руки и усмехаюсь, словно мне все абсолютно по хрену.

– Как тебе вид с вершины твоей башни из слоновой кости, а, Сара? Наверное, здорово судить всех, кто ниже тебя, и при этом оставаться слишком высоко, чтоб никто не сумел дотянуться.

Она поднимается на колени на кровати.

– Все совсем не так. Ты мне небезразличен, просто…

– Просто я – эгоистичный, безответственный и для меня не существует никаких правил приличий. Да, я все правильно расслышал. Ты могла бы не утруждать себя всеми этими красивыми сложными словами и попросту назвать меня мудаком.

– Генри…

– А я думаю, что ты – труслива. Видишь, что я сделал? Сказал просто, лаконично.

Она бросает на меня тяжелый взгляд, потом тут же отводит.

– Я – не труслива. Просто… просто мне нравится моя жизнь именно такой, как она есть. Мне нравится…

Я подхожу к ее укромному уголку и хватаю первую попавшуюся книгу.

– У тебя нет никакой жизни. Ты прячешься в своей комнате, за книжками. И это чертовски грустно.

Голос Сары звучит нежно, но твердо.

– Я понимаю, что раню тебя, но не надо быть жестоким.

Смеюсь.

– Ты считаешь, что ранила меня?

– Ну никак иначе я не могу объяснить этот всплеск эмоций. Так что да, уверена.

– Это не всплеск эмоций – считай, что это будильник, – я трясу перед ней книгой. – Это не твои друзья, Сара. И никакой гребаный полковник Брэндон не выпрыгнет со страниц книги и не придет к тебе со своей любовью.

– Я знаю! – Взгляд девушки опускается к моей руке, к зажатой в ней книге. – Генри, осторожно… она хрупкая.

И это злит меня еще больше – то, что она думает, в первую очередь, о какой-то идиотской неживой вещице.

– Да ты хотя бы меня перед собой видишь? Господи, я же прямо перед тобой стою – настоящий и в отличие от тебя вполне живой, – я машу книгой, удерживая ее за обложку. – А тебя больше заботит гребаная бумага с чернилами!

И тут – все.

С треском корешок книги ломается пополам, и отдельные страницы разлетаются по всей комнате, падают на пол, как стая раненых белых птиц.

– Нет!

Голос Сары наполнен таким горем, такой болью, что это перекрывает мою собственную боль, и мой гнев испаряется, оставляя только сожаление.

Она падает на колени, собирает страницы, выхватывает у меня порванную книгу.

– Я не хотел, – тихо говорю я – вдруг она не поняла. Темные волосы падают ей на плечи, закрывая лицо. – Сара, слышишь? Прости.

И почему мне кажется, что в последнее время я только и делаю, что прошу прощения?

Ее плечи дрожат, кажется, она плачет. А я чувствую себя так, словно мой желудок полон червей, отвратительно извивающихся.

– Я дам тебе денег, и ты купишь другую. Это ведь просто книга. В смысле… есть же другие такие же… – я заикаюсь, как какой-то придурок. – Она была ценной?

Сара по-прежнему не отвечает, и я кладу ладонь ей на спину. Рывком она отстраняется от меня. Ее глаза влажные, а взгляд полон боли.

– Убирайся, – шипит она.

– Что?

– Убирайся отсюда! – кричит она, на этот раз громче, а потом собирает последние страницы и осторожно складывает на кровати.

Я остаюсь на месте, постукивая ногой по полу, и тихо замечаю:

– Вообще-то это мой замок.

Кажется, это – последняя капля. Она толкает меня с такой силой, что я даже не ожидал. Щеки у нее горят, волосы разметались, а глаза полны настоящей ярости. От этого зрелища в любой другой момент у меня бы был просто стальной стояк, но сейчас я слишком обеспокоен тем, что по-настоящему ранил ее.

– Сара, ну же…

Не успеваю уклониться, и она бьет меня в грудь.

– Убирайся из моей комнаты, ты незрелый сукин сын!

Я собираюсь бросить в ответ что-то легкомысленное, но, прежде чем успеваю это сделать, у Сары перехватывает дыхание. С ужасом я понимаю, что она всеми силами пытается удержаться от рыданий. Протягиваю ей руку.

– Я…

Сара вскидывает ладонь, смотрит в сторону и прикрывает глаза.

– Просто уходи, Генри. Пожалуйста.

И поскольку это – самое меньшее, что я могу сделать, я ухожу.

На следующий день я просыпаюсь поздно – с опухшими глазами и болью в груди.

Тяжело. Я не выхожу из комнаты до того момента, когда знаю точно, его не будет на территории замка. Слышу, как вертолет уносит их с Корделией на свидание – скалолазание, или рыбалка подо льдом, или выпас скота, или еще что-нибудь настолько же нелепое. Когда вертолет отбыл, направляюсь в комнату Пенелопы с моей бедной порванной книгой.

Пенни хлопочет над ней, как над птенцом со сломанным крылышком, воркует, что скоро книга станет как новенькая, и касается страниц очень нежно, ведь она – хорошая сестра.

Ей безразлично «Чувство и чувствительность», но зато ей небезразлична я. Она знает, как много для меня значит эта книга, даже если для нее самой книга не значит настолько же много.

Да, она понимает… в отличие от некоего красивого бессердечного принца, чье имя нельзя называть.

Я стараюсь не думать о нежном касании его губ к моим – до того момента, как все стало очень плохо. И я отказываюсь вспоминать тот огонь в его темно-зеленых глазах, когда он смотрел на меня так, как не смотрел ни один мужчина – словно я была драгоценностью, сокровищем, которое он мечтал заполучить больше, чем сделать следующий вдох. И уж точно я стараюсь не фокусироваться на том чудесном волнительном чувстве внизу живота. Желание, предвкушение, радость…

Отстраняюсь от всех этих эмоций и сосредотачиваюсь на моей бедной разорванной книге. Так проще.

Мы просим одного из членов съемочной группы привезти скотч и чиним книгу, насколько возможно. Затем Пенни проводит остаток дня с гримерами, готовясь к горячему интервью один на один, а я в это время прогуливаюсь по территории замка. А заодно размышляю о том, не пора ли вернуться к себе в квартиру, на работу… и в целом к своей жизни.

Ну, в самом деле, какого черта я вообще здесь делаю?

И все же, в таком случае вполне вероятно, что, если я уеду домой, мама заставит уехать и Пенни. А Пенни здесь так нравится, она так много нового узнала о работе на телевидении, завела друзей в съемочной группе, развивает новые связи. В общем, на некоторое время я застряла здесь, как мышь в мышеловке. В замке.

На ужин беру бутерброд с собой в комнату и смотрю новости вместо того, чтобы читать. К закату я уже чувствую себя такой изможденной, что засыпаю рано.

Посреди ночи в дверь кто-то стучит. Ненавижу себя за это нервное радостное возбуждение, которое пронизывает меня, за то, как все сжалось внутри, за то, как участился пульс. Мое тело уже знает, кто там, за дверью. И вся проблема в том, что мне не терпится насытиться самим ощущением его присутствия, вдохнуть теплый запах его кожи. Моя бурлящая кровь убеждает сердце забыть и простить – говорит, что я веду себя глупо и что рана в моей груди – просто царапина.

Вздыхаю, берясь за дверную ручку, внутренне готовая к сносящей крышу чувственной энергетике Генри Пембрука.

Он выглядит усталым и грустным. И рана внутри меня пульсирует еще болезненнее.

Взгляд его зеленых глаз, в которых обычно пляшет веселый огонек, сейчас кажется потускневшим и настороженным. Светлая щетина на подбородке, обычно придающая ему неотразимое плутовское очарование, сейчас словно подчеркивает его изможденность, словно он вернулся с боя. Я плотнее запахиваю халат и завязываю узел на поясе, словно это может защитить меня от его очарования.

– Чего ты хочешь?

Он невинно моргает своими длинными ресницами – а ведь прекрасно понимает, что делает.

– Уже поздно. Я бы хотел поспать. Или мы можем поболтать, если хочешь? Я мог бы сыграть тебе на гитаре что-нибудь нежное… Или ты могла бы напевать, пока я пытаюсь дремать, и я не разу не пожалуюсь, обещаю.

Его голос пронизывает надежда, когда он говорит обо всем том, что стало для нас таким привычным перед сном, и от этого сжимается сердце. Я в самом деле хочу открыть перед ним дверь. И мои руки словно сами тянутся обнять этого парня, который искренне сожалеет, что сломал мою любимую игрушку.

Но я не могу. Из чувства самосохранения – просто не могу. Генри – не просто какой-то парень, и его легкомыслие может разбить вдребезги нечто гораздо большее, чем просто игрушку.

Поправляю очки, потому что это заставляет меня чувствовать себя умной и сильной.

– Ты не будешь спать здесь, Генри.

Он решает сменить тактику – усмехается дьявольски, убедительно. Положив ладонь на дверную ручку, он чуть подается вперед.

– Ну же, Сара. Это вышло случайно, и я уже извинился. Что ты так носишься с этим?

А вот это хорошо – как раз то, что мне нужно. Его легкомыслие и насмешки подстегивают мой гнев, а гнев выстраивает куда как более крепкую стену, чем боль.

Он смотрит на мой напряженный рот и сжатую челюсть, наталкивается на мой непреклонный взгляд и чуть смущенно проводит ладонью по своим волосам.

– Да чтоб меня, это же просто глупо – это всего лишь книга! Завтра я закажу тебе доставку новой. Чего еще ты от меня хочешь? Скажи, и я сделаю.

– Все, что угодно?

– Все, что угодно.

Открываю дверь чуть шире, подаюсь вперед и смотрю ему прямо в глаза.

– Оставь. Меня. В покое.

Он вздрагивает, беспомощно хмурится.

– Нет, этого я сделать не могу.

Пожимаю плечами, впуская в себя жестокую протеже мисс Хэвишем, Эстеллу из «Больших надежд» Диккенса.

– Значит, на самом деле тебе ничуть не жаль, правда?

Его кулаки сжимаются, а тело напряжено, словно он хочет что-нибудь как следует стукнуть. Странно, но я нисколечко не боюсь, потому что в глубине души абсолютно точно знаю: хоть Генри и сделал мне больно, он никогда, никогда не причинит мне вреда.

– Если ты не собиралась меня впускать, то какого черта вообще открыла дверь?

Улыбка Эстеллы тронула мои губы.

– Чтобы сделать вот так.

С этими словами мы с Эстеллой хлопаем дверью прямо перед носом наследного принца.

Вернувшись к себе, я лег в кровать и попытался заснуть под раздражающее жужжание камер – безрезультатно. Наутро у меня по расписанию съемки с Пенелопой, и я предпочитаю расценить это как добрый знак – может, Бог меня все-таки не списал со счетов окончательно. Ведь Пенелопа открытая и общительная, и в отличие от ее сестры ей я все-таки нравлюсь – всегда нравился. Может, то, что Пенни будет на моей стороне и не поможет мне влезть Саре под юбку – хотя помечтать-то можно, – но хотя бы поможет вернуть мне расположение Сары.

Ванесса расставляет нас, как Барби и Кена на пляже.

– Возьмитесь за руки и медленно идите по пляжу. Беседуйте и смейтесь, как будто вам очень весело.

Не думаю, что это дерьмовое шоу поднимет нам настроение. Господи, ну я и придурок.

Ванесса отходит и кричит оператору:

– Держи общий план. И чтоб был виден восход!

Я решаюсь попытать судьбу с младшей Титиботтум.

– Я хотел поговорить с тобой о Саре…

– При тебе есть микрофон? – прерывает она меня с застывшей радужной улыбкой.

– Эм-м… нет. Ванессе нужна картинка, а не звук.

– Отлично, – она смотрит вдаль, на воду. – Тогда никто не услышит, как я сообщу тебе сейчас: ты мерзкий ублюдок, и я надеюсь, ты сдохнешь мучительно.

Похоже, я нравлюсь Пенелопе не так сильно, как я думал.

– Прости, что?

– Принц ты или не принц, если б я могла, то отрезала бы тебе яйца, растерла их в мелкий порошок, смешала с водой и заставила тебя выпить.

С усилием сглатываю.

– Ого… вот это творческий подход.

Ее улыбка по-прежнему безмятежна, и оттого весь разговор кажется еще более странным. И нервирующим.

– Вы что все, с ума посходили? Это же просто гребаная книга!

– Не для нее. Видишь ли, Принц Херов, – продолжает она, – ваша семья вас любит. Какие бы гребаные интриги или драмы ни происходили во дворце, они вас искренне любят. Не все настолько же счастливы. Наша мать не в себе, и нашей семье всегда было плевать на нас, пусть бы даже мы с Сарой прыгнули со скалы или просто исчезли. Так было всегда. Исключение – тетушка Гертруда. Она единственная, кому было не наплевать. Перед смертью она вызвала нас с Сарой к себе в поместье, потому что прекрасно знала: несмотря на завещание, ее придурочные дети с нами считаться не будут.

Рука Пенелопы крепко сжимает мою – как капкан.

– Тетушка Герти подарила мне свои драгоценности, сказала, потому что я твердая и блестящая. А Саре она подарила редкую коллекцию книг, потому что, как она сказала, Сара – мечтательница. Она говорила, что Сара сможет продать их за хорошие деньги или же оставить себе – но в любом случае Сара получит воплощение своей мечты. Эти книги для моей сестры – целый мир, а ты порвал одну из них. Вот почему ты просто большой бесполезный хер… вялый хер…

– Я…

Даже не знаю, что сказать.

Ответить я так и не успел – к нам приближается Ванесса, складывает пальцы в рамочку, показывая нужный ракурс фотографу рядом с ней.

– Теперь давай парочку статичных кадров, Джерри. Чудесно!

Пенни, не медля, поворачивается ко мне, обвивает руками мою шею, изящно отставляет ножку и широко улыбается на камеру.

Прямо как социопат со стажем.

«Да чтоб меня…»

Ближе к вечеру я должен встретиться на пикнике с Лаурой в какой-то цветочной долине, которая прямиком сошла с экрана того отвратительного фильма «Сумерки». Я не могу заставить себя называть эти тщательно спланированные экскурсии «свиданиями» даже мысленно – не настолько у меня бредовое чувство юмора. В любом случае пикник не состоится – у меня есть более важные планы.

Тайные планы, которым не место в кадре.

Ну а чтобы все прошло гладко, мне нужен Джеймс.

Он стоит между штативами освещения, скрестив руки, бдительно наблюдая.

– Слушай, вот какое дело, – тихо сообщаю ему я. – Сегодня к вечеру я планирую удрать. Ты можешь отправиться следом, если только будешь держаться в стороне. И, – указываю в сторону Ванессы и ее начиненный операторской техникой внедорожник, – если твои люди не позволят вот им преследовать меня. Это строго конфиденциально, не для камер. Договорились?

Он кивает быстро и четко.

– Конечно, сэр.

Час спустя миссия «Сбежать с телешоу» выполнена. Я сижу за рулем кабриолета и направляюсь в Библиотеку, а за мной следует только Джеймс.

Уилларда я нахожу в катакомбах Библиотеки Конкордия – Сара рассказывала, что именно здесь они проводят работы по реставрации и консервации. Белоснежная комната находится на втором этаже под землей, но при этом она удивительно современная, хорошо освещена и совершенно не пыльная. Сухонькая старушка, к счастью для меня, не слишком хорошо видит – она-то и направила меня сюда от стойки регистрации.

Когда я вхожу, Уиллард поднимает взгляд и перемещает толстые красные окуляры, место которым где-нибудь в научной фантастике, на голову.

– Принцесса. Вот это сюрприз. Чем обязан?

– Мне нужна твоя помощь.

Он усмехается.

– О, небеса всемогущие, мне уже нравится. И чем же я могу быть полезен?

Никогда прежде не видел, чтобы человек так искусно придавал своему тону смысл, ровно противоположный словам. Сарказм, имя тебе – Уиллард.

– Я выбесил Сару.

Уголок его рта приподнялся в улыбке.

– Сара редко на кого-то злится, и обычно это недолго. Ты что, пнул какого-нибудь щенка?

– Нет. Порвал одну из ее книг.

Уиллард замирает, и его голос звучит обманчиво мягко.

– Какую из?

Внутри меня что-то сжимается от стыда.

– «Чувство и чувствительность».

– Но зачем… почему ты это сделал?

Потираю ладонью шею.

– Я не хотел. Просто вышел из себя, ну и…

– Убирайся.

Он стягивает свои окуляры и со стуком кладет их на пол.

– Нет, ты не понимаешь…

– О, я прекрасно понимаю. А вот ты, кажется, не понимаешь, что Сара – мой лучший друг. Мой единственный друг. И я, черт меня дери, не собираюсь тебе помогать. Так что проваливай, Принцесса.

Он разворачивается и собирается уйти.

– Саре больно! – кричу я ему в спину.

Он останавливается, его спина напряжена.

– Я не просто разозлил ее, я ее ранил. И ей все еще больно… это невыносимо, Уиллард, – запускаю руку себе в волосы, а потом направляюсь к нему и чуть сгибаю колени, чтобы встретиться с ним взглядом. – Помоги мне все исправить. Не ради меня – ради нее. Пожалуйста.

Несколько секунд Уиллард изучает меня, потом вздыхает.

– Что тебе нужно?

– Мне нужны твои связи, твои контакты. Нужно найти одну книгу.

После трехчасовой поездки мы с Уиллардом оказываемся в тесном пыльном букинистическом магазинчике, расположившемся между двумя заколоченными зданиями, в квартале от лагеря бездомных. Под подозрительным взглядом владельца магазина я проверяю товар.

Это похоже на сделку по покупке наркотиков.

– Что думаешь?

Уиллард по-прежнему сжимает в зубах изогнутую трубку.

– Зависит от обстоятельств. А ты что думаешь, Принцесса?

Я кручу блестящее первое издание «Чувства и чувствительности» в руках, затянутых латексными перчатками – на этом настаивал владелец. Внимательно пролистываю чистые страницы… а в голове звучит мягкий голос Сары – еще с той первой нашей встречи в пабе, больше года назад.

«– Единственное, что пахнет лучше, чем новая книга, – это старая книга».

Откладываю книгу.

– Нет, не то. Она хотела бы книгу, которую уже читали – такую, с загнутыми уголками, которая уже прошла через чьи-то руки, над которой вздыхали. Не такую, которая всю жизнь была в плену под стеклом, а такую, которую кто-то любил.

Уиллард едва заметно улыбается.

– Надо же, а ты не так уж и безнадежен.

Я переступаю порог замка Анторп в два часа ночи – дико усталый и все же торжествующий. В коридорах и залах тихо и безлюдно, все мои гости наслаждаются крепким сном. Направляюсь к лестнице, когда из музыкальной комнаты появляется фигура.

– Сегодня ты пропустил две встречи.

М-да, не так уж и безлюдно.

Поворачиваюсь к Ванессе, которая все еще одета в свой брючный костюм и даже каблуки не сняла, а в руке держит виски с содовой.

– У меня были кое-какие важные дела.

– Более важные, чем телешоу?

Я бы рассмеялся, но слишком уж устал.

– Да, гораздо более важные.

Сделав глоток, она решительно направляется ко мне.

– Нам нужны эти кадры, Генри.

– Вы получите их завтра.

Она кривит губы, словно ее напиток вдруг скис.

– Ты будешь в столовой, хорошо одетый, готовый к завтраку с принцессой Альпакой ровно в шесть утра, ясно? Я ограняла самородки и более сложные, чем вы, Ваше Высочество. Уж потрудитесь запомнить то, что вам по-настоящему полезно.

Распрямляю плечи, а мой голос звучит низко, твердо… В тот миг я похож на отца, хотя даже не пытался.

– Ванесса, я – не самородок. И я не люблю, когда мне приказывают. Ради вашего шоу, уж потрудитесь это запомнить.

Я – трусиха. Пора перестать этому удивляться, однако же. А еще я дурочка – вот это что-то новенькое. И скучная.

К вечеру – а точнее, наверное, уже к утру – лежу в постели, уставившись в потолок, и пытаюсь осознать эти холодные суровые истины. Генри порвал мою книгу, но расстроило меня не это. Не поэтому я выгнала его, не желая видеть. Не поэтому не приняла его извинений.

Все дело в поцелуе. Я продолжаю думать об этом, хотя отчаянно пытаюсь забыть. Мои губы все еще покалывает при воспоминаниях о его ласковых касаниях. Это было так чудесно, я даже представить себе не могла, не могла даже надеяться. У меня все внутри сжалось, а голова пошла кругом, и сердце колотилось так бешено, словно я вот-вот умру – хотя при этом я чувствовала себя более живой, чем когда-либо.

Потому что я хотела, чтобы он меня поцеловал. И хотела ответить на этот поцелуй. И не желала останавливаться на одном только поцелуе. Я хотела прижаться к нему, ощутить его силу и напор, ощутить, как его восхитительные руки обнимают меня, как его широкие ладони касаются меня. Хотела ощутить, как его крепкий торс прижимается к моим грудям, ощутить его твердый пресс, его бедра, прижимающиеся к моим, когда я окажусь под ним на кровати.

Хочу ощутить запах его кожи, царапающее прикосновение его щетины, вкус его губ.

Он не такой, каким я представляла своего мужчину, – тут я говорила правду. Генри – дикий и беспечный, но ведь не только. Еще он нежный, добрый и терпеливый, отзывчивый, эрудированный, умный… и просто чудесный. Об этом я ему не сказала.

Он мог уничтожить меня – это ясно, как день. Сказка, древняя, как мир – неопытная старая дева и бродяга, прыгающий из койки в койку.

М-да, ну надо же, я прямо-таки героиня гребаной сказки.

Но самое главное – моему сердцу все это безразлично. Сердце говорит – оно того стоит. Сердце буквально кричит, что мы достаточно сильные и переживем все. Ведь Марианна пережила. Мы склеим себя заново, и у нас останутся потрясающие нежные воспоминания об этом диком крышесносном романе, переживем такие ощущения, о которых я даже не слышала.

Сердце спрашивает меня, не устала ли я – не устала ли я постоянно бояться, не в силах ни прыгнуть в неизвестность, ни даже просто шагнуть, буквально пустив корни. Рычу и закрываю лицо подушкой. И в тот миг меня буквально обволакивает запах Генри. Прижимаю подушку теснее, позволяя себе утопать в этом запахе.

А теперь я не просто героиня, так еще и клишированная героиня.

«Да пошло оно все на хрен…»

Откладываю подушку и вылезаю из постели. Пора вести себя, как взрослая девочка. Я найду его, приму его извинения и принесу ему свои собственные. Не заморачиваясь ни с халатом, ни с тапочками, бросаюсь к двери, выбегаю в коридор… и наступаю на что-то твердое и толстое, прямо у двери.

Эмоции – штука загадочная. Иногда они нарастают медленно, поднимаясь, как волна, прежде чем достичь пика и обрушиться на тебя.

Но сейчас все совсем не так.

Когда я наклоняюсь, чтобы поднять с пола потертую старую книгу, эмоции поражают меня, словно выстрел – бьют навылет, наповал. Я улыбаюсь, но глаза наполняются слезами. Это как театральные маски, сочетающие в себе сразу две стороны – облегчение и боль, радость и печаль. Я могла бы сказать, что это – самое приятное, что кто-либо когда-либо делал для меня – и это чистая правда. Но подарок означает для меня бесконечно много не поэтому…

А потому что книгу подарил Генри. Он сделал это для меня.

Качая головой, обрисовываю пальцами буквы на обложке, а потом открываю книгу… и у меня перехватывает дыхание.

Он написал внутри. Самое первое издание книги «Чувство и чувствительность» пережило целые века и осталось относительно невредимым, но этот сумасшедший написал в ней!

Ну конечно же.

Смеюсь, хотя по щекам текут слезы, и в целом мне, похоже, снесло крышу.

А шоу тем временем продолжается. Оно все еще отвлекает, все еще развлекает. И это уж всяко лучше, чем кошмары по ночам. Ну и чем ночи напролет в библиотеке, проведенные в одиночестве за размышлениями скучнейших деталей законодательства или попытками оценить, насколько глубока та задница, в которую я загоню свою страну, если мне в самом деле позволят стать королем.

И все же… участие в программе «Подберем пару» оказалось совсем не таким, как я представлял изначально. Теперь Ванесса выбирает, кого из дам мне нужно отправить восвояси, потому что мне абсолютно все равно. Несмотря на все те грязные фантазии, которые, как я думал, сумею воплотить здесь, когда все только начиналось, меня больше не интересует никто из этих женщин.

Хотя… это не совсем правда. Меня больше не интересует возможность оттрахать кого-нибудь из участниц. А вот сестренку одной из участниц… да, совсем другое дело.

Я отослал уже несколько дам – в том числе Либби и Джейн Плуторх. Джейн реагирует слишком предсказуемо, что в нашем случае равно нулевой реакции. Принцесса Альпака и Гуэрмо сбегают на какую-то тайную церемонию, о которой мы не узнаем до того, как об этом напишут в газетах.

Ванесса в восторге – говорит, будет широкий резонанс, когда шоу, наконец, выйдет.

Через неделю остается всего четыре кандидатки – Корделия, Лаура, Элизабет и Пенни. Как-то утром мы с Лаурой снимаем сцену на пляже. Мы должны сидеть в песке и, обнимаясь, искать ракушки – это вроде как чертовски романтично. Хотя нет ровным счетом ничего романтичного в том, чтоб извалять яйца в песке.

Вода плещется у моих ног, и я смотрю на пляж, а потом вдруг замечаю Сару в ее мешковатой спортивной одежде. Она тренирует приемы айкидо. Лаура замечает, что я пялюсь.

– Она довольно милая, да? – спрашивает Лаура, останавливаясь рядом со мной.

Прищуриваюсь, кивая.

– Думаю, тот, кому удастся ее заполучить, будет настоящим счастливчиком.

От этих слов пустота в моей груди расширяется.

– Ага, – заставляю себя улыбнуться. – Счастливчиком.

– Генри…

Прежде, чем она успевает договорить, к нам подъезжает гольфкар. Ванесса Стил выскакивает из гольфкара и направляется к нам по пляжу.

– Привет… Похоже, у нас проблемы. Там, у ворот, неожиданные гости. Думаю, тебе стоит пойти проверить.

Гости? Это кто же мог приехать сюда навестить меня?

Прыгаю в гольфкар и еду к главным воротам. Я успеваю прибыть как раз вовремя, чтобы услышать, как Франни Барристер, графиня Эллингтон, разносит в пух и прах ничего не подозревающего охранника телешоу.

– Слушай, ты, говнюк, не тебе запрещать мне войти. Где Генри? Что вы с ним сделали?

Саймон, лучший друг моего брата, замечает меня, и в его ярких синих глазах вспыхивает огонек.

– А вот и он.

Киваю охраннику, чтобы открыл ворота.

– Саймон, Франни, что вы здесь делаете?

– Николас сказал, что, когда говорил с тобой в последний раз, ему показалось, что-то не так. Вот он и попросил нас тебя проведать, – объясняет Саймон.

Франни проницательно меня изучает.

– Хм, вроде не пьян. И даже не успел повеситься на стропилах. В общем, все куда лучше, чем я думала.

– Ну спасибо за веру в меня.

Саймон окидывает взглядом территорию замка, немногочисленных членов съемочной группы и палатки.

– Генри, что тут, черт возьми, происходит?

Откашливаюсь.

– Ну… как бы объяснить… в общем, я вроде как снимаю реалити-шоу про любовь. Здесь, в замке. Мы начали с двадцати женщин, а теперь их осталось четыре, и когда все закончится, одна из них получит бриллиантовую диадему и станет моей невестой. По крайней мере, в теории – так.

М-да, в голове это все звучало как-то лучше.

– Не говорите Николасу.

Саймон обреченно потирает ладонью лицо.

– Так, теперь мне придется избегать звонков. Я не умею хранить секреты.

Франни звонко смеется.

– Это же просто потрясающе! Да-а, ты, как и прежде, не разочаровываешь, плохой мальчишка, – она гладит меня по руке. – Не волнуйся, когда королева вышвырнет тебя из дворца, мы с Саймоном тебя усыновим. Правда, дорогой?

Саймон кивает.

– Точно. Приютим, как бездомную собаку.

– Ну теперь я могу не беспокоиться, – указываю на их машину. – Что ж, рад, что вы заскочили.

Саймон качает головой.

– Нет уж, дружок, так быстро ты от нас не избавишься.

– Да, мы точно остаемся! – Франни хлопает в ладоши. – Я просто обязана все это увидеть!

«М-да, просто отлично».

Я провожу полноценную экскурсию по замку для Саймона и Франни, знакомлю их с правилами и с участниками.

Когда мы проходим в зал, где собирается большая часть съемочной группы, Корделия и Элизабет стараются держаться подальше от Франни, расползаются, как змейки поменьше перед коброй. Когда-то Франни была просто королевой стерв, но потом влюбилась в Саймона и стала намного приятнее.

Она смотрит на площадку наверху лестницы и спрашивает:

– Интересно. Это и есть сестрички Титиботтум? Пенелопа и Сара?

Когда я поднимаю взгляд, мой голос невольно смягчается.

– Да. Ты их знаешь?

Лицо Франни становится серьезнее.

– Я знаю о них. И немало.

– Хорошо. Думаю, ты могла бы немного помочь Саре. Она ужасно застенчивая, а ты… ну, ты, очевидно, нет. Я пытаюсь вытащить ее из панциря.

– Все знают – лучший способ вытащить черепаху из панциря, это сунуть ей палец в задницу. Пробовал?

Фыркаю.

– Я б с удовольствием попробовал, если б мог, уж поверь.

Франни вздыхает.

– М-м. Ну что ж, пойду представлюсь этой стеснительной милашке.

С этими словами она поднимается по лестнице, цокая каблуками. Наблюдаю, как вся троица обменивается приветствиями, а потом Франни берет Сару под локоть.

– Ты мне уже нравишься. Давай дружить.

Когда темнеет, Пенни, Элизабет, Лаура и Корделия поднимаются к себе, чтобы переодеться к ужину, и Сара уходит вместе с сестрой. Судя по всему, вечером планируется групповое свидание – будут снимать, как я приглашаю на ужин всех четырех дам, чтобы немного всех «встряхнуть», как выразилась Ванесса.

Саймон и Франни подписывают документы на случай, если попадут в кадр. Прежде, чем началась съемка, по лестнице спускается Сара. Ее волосы распущены, блестящие, завитые на концах. На ней элегантное облегающее шелковое коктейльное платье, и я буквально лишаюсь дара речи. Бабуля бы только обрадовалась такому повороту.

Сара так прекрасна… хотя – она всегда прекрасна. Но причина, по которой я лишился дара речи – вместо черного она сегодня… в красном.

Ярком рубиново-красном.

В этом платье ее кожа приобретает более теплый оттенок, а в глазах появляется больше золотистого.

– Ого, – шепчу я.

Она улыбается, и ее щечки розовеют, когда она оправляет платье.

– Спасибо. Это платье Пенни. Франни помогла мне немного подогнать его по фигуре. Ты знал, что она умеет шить?

– У Франни великое множество талантов.

– О да.

Я не могу удержаться.

– А по какому случаю? Горячее свидание?

Сара сглатывает и с надеждой смотрит на меня.

– Нет. Просто я подумала, может… пора попробовать что-то новенькое.

– Новенькое тебе определенно идет.

Кажется, она хотела сказать что-то еще, но режиссер объявляет начало съемки. Сара отходит в сторону, и по лестнице спускается Пенелопа – плечи расправлены, сиськи вперед, голова высоко поднята. На ней платье королевского синего цвета.

Когда Пенни спускается, я кланяюсь и целую ей руку. Пенни хихикает на камеру и занимает свое место у двери.

Потом спускается Лаура в светло-розовом платье с пышной юбкой. Она выглядит гораздо лучше, чем несколько недель назад – ее щеки стали полнее, и нездоровая бледность почти исчезла. Она коротко чмокает меня в щеку, и я отвечаю тем же.

И хотя Пенни с Лаурой – просто сногсшибательные девушки, я то и дело смотрю на Сару, которая болтает о чем-то с Франни и Саймоном.

Не могу отвести взгляд.

Потом возникает заминка, потому что Корделия и Элизабет наверху спорят, кто из них должен спуститься первой. А основной смак в том, что на них – абсолютно одинаковые платья.

Для дам – особенно благородных кровей – это смертный грех. Вы можете потрахаться с их мужчиной или оскорбить их мать, но не дай бог вы наденете то же платье.

Корделия и Элизабет, похоже, замечают это не сразу, а когда замечают, то сразу же начинают орать и вцепляются друг другу в волосы.

Ванесса Стил смотрит на разыгравшуюся драму с таким ликованием, словно ребенок, попавший в кондитерскую на Рождество.

Ресторан представляет собой скромный паб – удобный, как «Козел», но повыше уровнем, с небольшой сценой в конце. Здесь полно народу, буквально за каждым столиком, и потому очень шумно – голоса сливаются в общий шум. Реакция хозяев заведения на меня такая… странноватая. Они смотрят в мою сторону, но продолжают разговор, словно совсем не удивлены, что к ним только что вошел принц. Словно они знают, что не должны обращать на меня внимания. И они совсем не смотрят на камеры.

– Кто все эти люди? – спрашиваю я у Ванессы, когда мы рассаживаемся.

– Статисты. Американские статисты – мы доставили их сюда самолетом утром, но зрители не поймут, – она делает какой-то жест пальцами. – Немного телевизионной магии.

Я сижу за одним столом с девушками – на нас и фокусируются камеры. Члены съемочной группы, а также Сара, Саймон и Франни занимают столик рядом с нашим.

Заказываю на всех текилу. Три заказа спустя Элизабет и Пенелопа играют в камень, ножницы, бумагу. Напитки прибывают недостаточно быстро, и они начинают делать ставки. Проигравший должен спеть что-нибудь душевное на местной сцене.

Пенни проигрывает и срывается.

– О господи, господи… да я же совсем не умею петь. Я отвратно пою… Нет, я не смогу спеть для шоу – я же буду выглядеть как полная идиотка. Может, я станцую чечетку по-быстрому, а?

– Нет, – Корделия поднимает палец. – Мы договаривались о пении. Такова сделка. А если вздумаешь нас надуть – мы отстрижем твои волосы.

Пенни хмурится, хватаясь за голову.

– Никто не будет стричь волосы моей сестре.

Изумленные взгляды всех собравшихся обращаются к концу стола. Сара говорит твердо, почти угрожающе. Интересно, это тоже часть ее плана «попробовать что-то новенькое»?

Сара сверху вниз смотрит на Корделию.

– Я спою вместо нее.

– Ты? – Корделия презрительно усмехается. – Да ты даже говоришь с трудом. И в любом случае это – против правил.

Сара не сдает позиции.

– Считай, что правила изменились.

«Вот молодец»!

Корделия качает головой, а потом ее лицо вдруг приобретает злобное выражение. Подняв бокал, она распрямляет руку и целенаправленно разбивает его.

Ничего не происходит – Сара все так же снисходительно смотрит на Корделию, и злобная самоуверенность в глазах девушки гаснет.

– Уберись-ка здесь, – говорит Сара, проходя мимо нее. – Кто-то ведь может пораниться.

Франни прищелкивает языком.

– Знаешь, все это траханье в задницу превратило тебя в мерзкую сучку, Корделия. Пора уже сломать печать – может, станешь чуть добрее.

Я уже говорил, что просто обожаю Франни?

Но сейчас я сосредоточен на Саре, которая стоит на сцене в своем коротком красном платье и бормочет себе что-то под нос, нервно сцепив пальцы. Она выглядит так, словно ее либо удар сейчас хватит, либо стошнит.

Поднимаюсь и подхожу к ней.

– Ну как у нас дела? Или ты сейчас повторишь со мной тот же фокус, что и с Дэйви?

Она с усилием сглатывает.

– Не исключено. И о чем я только думала.

– Ты хотела заступиться за сестру.

Сара смотрит на толпу собравшихся, которые пока не обратили на нее внимания. Ее лицо становится все бледнее, а глаза все больше расширяются.

– Я не могу, Генри, – шепчет она.

Я расплетаю ее пальцы.

– Конечно же, можешь. Я буду здесь, рядом.

Она переводит на меня взгляд, и я подмигиваю ей, а потом подвигаю один из стульев к самой сцене, подхватываю гитару, стоящую у сцены, и перебираю струны, настраивая.

Зал погружается в тишину. Все смотрят на нас, ждут.

Сара глубоко вздыхает и закрывает глаза – не зажмуривается, просто прикрывает, словно мечтает. А я начинаю играть первые нежные нотки мелодии.

Это – Hallelujah.

А потом она начинает петь, и я, чтоб меня, так ею горжусь, что хочется забраться на гору повыше и орать оттуда, какая она потрясная. Голос у Сары чистый и великолепный, колдовской. Кажется, в этот миг все зрители влюбляются в нее. И когда она поет о том, что стоит одна, перед Богом, и с ее губ срывается лишь «Аллилуйя» – я тоже немножечко в нее влюбляюсь.

Когда она переходит к той части песни, которую я всегда интерпретировал как разговор о сексе – движение друг в друге, задыхаясь, – Сара открывает глаза, но смотрит только на меня. И кажется, этот пронзительный взгляд захватывает саму мою душу.

А потом она снова прикрывает глаза, и она заканчивает песню так, как и положено – пронзительно, без смущения, с откровенными эмоциями, звенящими в каждом слоге: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, алли… л-у-у-у-у… йя…»

Ее губы смыкаются, и последняя нотка все еще звенит в воздухе, когда тихая миниатюрная Сара фон Титиботтум срывает целый шквал аплодисментов.

На этом вечер даже не думает заканчиваться. Когда мы возвращаемся в замок, у Ванессы для меня сюрприз.

– Я решила, что нам надо повысить коэффициент веселья здесь… так что… у нас вечеринка.

Она отводит нас в большой зал, и черт возьми, кого я вижу здесь! Бартоломью Галлагара, Ганнибала Ланкастера, Сэма Беркиншира и еще полдюжины отличных парней, моих лучших друзей и одноклассников.

– Сюрприз! Повеселись как следует, Генри.

Эмили, ведущая, представляет наших новых гостей на камеру, а те все работают, работают, работают. Потом я здороваюсь с парнями, похлопываю их по спине, наполняю их бокалы. Николас терпеть не может Ланкастера, но мне всегда казалось, что Ганнибал умеет хорошо провести время.

– Удачливый ублюдок, – сообщает он мне, окидывая взглядом зал. – Ты их всех уже оттрахал или пока решил повременить?

Сара бросает обжигающий взгляд через плечо, услышав его слова, и чуть хмурится.

Он отбрасывает каштановые волосы с глаз и фокусирует взгляд на Корделии.

– Я не присовывал девственнице уже кучу лет. Если такие еще остались – ты уж покажи мне.

Хлопаю его по плечу, когда от дверей вдруг доносится какой-то шум… Сэм только сейчас увидел Элизабет.

– Лиззи? – у него перехватывает дыхание. – Какого черта ты тут делаешь?

И вот тут Элизабет дает себе волю.

– Да пошел ты на хрен, Сэм! Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, изменщик, ублюдок!

Я проталкиваюсь к ним.

– Генри? – в одном том, как Сэм произносит мое имя, уже столько обвинений.

– Все совсем не так, как кажется. Я все могу объяснить.

Но Элизабет меня опережает.

– Просто подожди, как шоу выйдет в эфир, и все увидит, как мы с Генри отлично покувыркались в койке.

Это неправда, но она, кажется, получает удовольствие от того, какая боль отразилась на лице Сэма.

– Возьми большое ведро попкорна и посмотри все серии со своей бабулей, – шипит Элизабет.

– Ты о чем? Тебе не нравится моя бабушка? – переспрашивает Сэм, совсем разбитый.

– Это ты мне не нравишься! – кричит Элизабет, и волосы у нее развеваются, как у горгоны Медузы.

Сэм резко разворачивается ко мне.

– Сейчас я оторву тебе яйца.

Я поднимаю руки.

– Все не так, Сэм!

Но он с ревом набрасывается на меня.

Генри кажется счастливым – ну, по крайней мере, сейчас. Сначала они сцепились с Сэмом Беркинширом, повалились на пол, а потом их разняла охрана. Сэм клялся Элизабет, что все эти вещицы, которые она обнаружила – резинки и игрушки, он покупал для нее, чтобы попробовать их с ней. А потом он признался, что трусики… он купил для себя.

Вот это поворот.

Элизабет, похоже, тоже не поверила – по крайней мере, она по-прежнему отказывается с ним разговаривать.

Но Генри смеется, подшучивает и болтает со всеми в зале. Вокруг него собрались мужчины и женщины, и он рассказывает, какие они с ребятами откалывали выходки, когда вместе учились в пансионе. Слушатели смеются – громко, искренне. Он в самом центре внимания, буквально купается в нем, расцветая, вытягиваясь, как растение навстречу солнцу.

Потом приносят музыкальные инструменты. Генри подхватывает свою гитару, Сэм достает из кармана губную гармошку. Кажется, Саймон Барристер, граф Эллингтон, играет на барабанах. Его жена Франни – милая, живая – не сводит с него восторженного взгляда, готовая кричать и хлопать, как подросток на рок-концерте. И я понимаю почему.

Потому что когда они начинают играть, и Генри начинает петь песню Тома Петти You Don’t Know How It Feels… На нем джинсы с низкой посадкой и простая белая футболка. Его волосы растрепаны, и мышцы на руках напрягаются, когда он с силой играет аккорды. И его татуировка на виду. Черт, это самое сексуальное зрелище, какое я только видела!

Не могу даже представить себе, что может быть сексуальнее.

А потом наши взгляды встречаются, и он подмигивает мне. О, я была не права.

Мне так и хочется прыгнуть на него, буквально броситься на него. У меня даже грудь ноет от желания, чтобы он прикоснулся ко мне, а бедра сводит от дикого непреодолимого вожделения. О, сколько всего я хочу с ним сделать – даже словами описать не могу, и при одной мысли об этом мои щеки вспыхивают. И я хочу, чтобы он делал со мной столько всего разного… все, что только захочет.

Когда песня заканчивается, и они начинают следующую, я открываю глаза, чувствуя себя немного пьяной и чуть безумной. Обмахиваясь ладонью, я наполняю свой бокал и осушаю его залпом. Это все так захватывающе! Дико, но просто чудесно.

Выхожу в прохладный коридор, и звуки музыки сопровождают меня – мне нужно хоть немного отдышаться. Ха, а я еще думала раньше, что все эти героини из моих книг реагируют уж слишком остро, когда падают в обморок.

Теперь я понимаю, что их реакция была вполне обоснованной.

И я могу только надеяться, что к исходу этой ночи я пойму и все их ощущения – откровенные чувственные прикосновения, от которых захватывает дух. Все то, о чем я читала.

Музыкальная комната – всего в нескольких шагах от большого зала. Песни и болтовня все так же отчетливо доносятся сюда. Провожу пальцем по черной лаковой поверхности рояля, прикрыв глаза, мечтая о том, что может случиться сегодня. Я представляю, как Генри будет стонать от удовольствия, тяжело дыша у самого моего уха, как будет говорить непристойности своим хриплым голосом, полным желания.

А потом за спиной раздается голос. И это не Генри.

– На первый взгляд в тебе нет ничего особенного. А вблизи ты даже хорошенькая. Мне это нравится.

Это один из друзей Генри – тот, грубый. Он стоит как раз между мной и дверью. Хочу сказать ему, чтобы уходил или пройти мимо, но мои ноги словно вмерзли в пол. Потому что в его глазах застыло выражение, которое я хорошо знаю, которое видела чаще, чем хотела бы вспомнить.

Жестокость.

Она парализует меня.

– Боишься? – спрашивает он, приближаясь ко мне, и я не могу пошевелиться. Его губы медленно раздвигаются в улыбке. – И это мне тоже нравится.

Вот это я понимаю! Громкая музыка, напитки льются рекой, зал наполнен дымом и болтовней, и все смеются. Всем весело. Господи, как же я по такому скучал. Привет, моя старая жизнь, давно не виделись.

Подкрутив колки на гитаре, обсуждаю, что нам играть дальше. Black Crowes? Или, может, Lumineers?

В тот момент один из операторов случайно врезается спиной в стол. Тот кренится на двух ножках и переворачивается. Часы, ваза и фарфоровая тарелка с грохотом падают на пол, разлетаясь вдребезги.

Инстинктивно ищу взглядом Сару, осматриваю зал сперва коротко, потом более пристально… но не вижу ее. Внутри нарастает тревога, сперва тихо, как шепот. Прислонив гитару к стулу, поднимаюсь и озираюсь, выискивая темные волосы и красивую фигурку, которую я узнал бы где угодно.

Но Сары нигде нет.

Легкое беспокойство перерастает в тревогу. Ладони начинают потеть, а сердце бьется быстрее… потому что Ганнибала Ланкастера тоже не видно.

Ганнибала, которого мой брат ненавидит.

Ганнибал, которому Николас даже смотреть на свою жену не позволяет, не то что приближаться к ней для разговора.

Тревога перерастает в панику – такую, от которой внутренности сводит и волоски на шее встают дыбом. Только теперь у меня начинает сходиться одно с другим, потому что раньше я, видимо, в силу тупости и эгоцентризма не мог осмыслить очевидное: мой брат никогда никого бы не возненавидел… без весомых причин.

Подхожу к Пенелопе, касаюсь ее плеча.

– Где твоя сестра?

Она растерянно моргает, потом окидывает взглядом зал.

– Не знаю.

Пенни не нужно ничего говорить – она сама подходит к Элизабет и Сэму, которые о чем-то спорят тихо, но оживленно.

– Вы не видели Сару? – спрашивает она. Когда оба качают головой, я стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Подхожу к Франни и Саймону:

– Вы не видели, куда ушла Сара?

Острый взгляд Франни скользит по залу.

– Я видела ее буквально пару минут назад.

Нервно провожу рукой по волосам, хотя готов уже стены сносить, когда Саймон кладет руку мне на плечо.

– Далеко она уйти не могла, Генри.

Горло сжимается, и мой голос звучит хрипло.

– Звон стекла. Она плохо переносит громкие звуки.

Саймон кивает, хотя скорее всего не понимает, о чем я.

– Мы найдем ее.

– Принц Генри?

Это Джеймс – внимательный Джеймс с его соколиным взором.

– Леди Сара прошла туда, – он указывает на дальние двери, которые ведут в короткий коридор и в музыкальную комнату.

Черт меня дери, я готов его буквально обнять, но вместо этого просто похлопываю по плечу.

– Что б я без тебя делал.

Проношусь мимо него. К тому моменту, когда я добираюсь до музыкальной комнаты, моя паника здорово подогрета яростью от увиденного. Горячей обжигающей яростью, какой я за собой и не помню.

Потому что Сара сидит на диване, и лицо у нее бледное, безжизненное, а глаза – совершенно пустые, жутко пустые. Ганнибал Ланкастер сидит рядом с ней, трогая ее за грудь.

Я хватаю его за грудки и бросаю через всю комнату.

– Отвалил от нее на хрен!

Опускаюсь рядом с ней на колено, поглаживая ее по щеке. Черт, она такая бледная. Я бы все сейчас отдал, чтобы увидеть, как она краснеет.

Когда я поднимаюсь, Ганнибал подходит ко мне, и я смотрю на него, заслонив Сару. Остальные уже вбежали в комнату, но я не свожу взгляд с Ланкастера.

– Что ты с ней сделал?

Он пожимает плечами, поправляя манжеты рубашки.

– Ничего. С ней все было в порядке, а потом она вдруг просто выпала из реальности. Может, она на чем-то сидит, и ее как следует накрыло.

Чувствую, как на виске пульсирует вена.

– У девушки приступ, а твоя первая мысль – помацать ее за сиськи?

– Ой, я тебя умоляю, да она была просто в восторге. Ты блин посмотри на нее – кто на нее позарится. А тут к ней хоть какой-то интерес.

Я слышал истории о ярости, в которой люди способны убивать. Слышал о преступлениях на почве страсти. Чаще всего преступники, когда приходят в себя, не могут даже вспомнить, что они творили. Их память смутная, и разум не запомнил детали.

У меня – совсем не так.

Я полностью осознаю, что делаю.

Я убью этого гребаного ублюдка голыми руками. Говнюк к такому не готов.

Хватаю Ланкастера за рубашку и бью его кулаком в лицо.

А потом еще раз.

И еще раз.

Чувствую под костяшками влажный хруст. Звук, должно быть, отвратительный, но меня это только подстегивает. Хочу слышать его снова и снова. Но когда я отвожу кулак для нового удара, чьи-то крепкие руки подхватывают меня за плечи и удерживают.

Слышу хриплый голос Джеймса:

– Хватит. Вы не можете убить его.

– А ну отпустил меня на хрен!

Борюсь с ним, но он удерживает меня крепко. А затем сквозь пелену гнева прорывается другой голос – резкий, взвешенный.

– Генри, – говорит Франни. – Есть время и место для расплаты. Сейчас – не то время.

Взгляд ее темных глаз мягкий, полон сочувствия и понимания. А потом она напоминает мне кое о чем, что сейчас гораздо важнее:

– Ты нужен ей.

Я нужен ей. Нужен Саре.

Внутри меня как будто щелкнули переключателем, и каждая клетка сдвинулась, изменяясь.

– Все хорошо, – говорю я Джеймсу, пытаясь высвободиться. – Хорошо!

Он отпускает меня, и я снова сажусь у ног Сары. Пенни уже рядом, держит ее за руку и что-то нежно нашептывает.

Я обхватываю ладонью лицо Сары. Ее кожа очень холодна.

– Сара, посмотри на меня.

Но она не двигается и даже не моргает. На щеке остается кровавый след – удивляюсь, не сразу понимая, что это кровь с моих костяшек, темная на фоне мертвенной белизны ее кожи. Внезапно я осознаю присутствие всех, собравшихся в комнате. А камеры все так же продолжают съемку, и все взгляды прикованы к Саре – пристальные, любопытные.

Ей бы это не понравилось.

Подхватив ее на руки, я поднимаюсь, устраиваю ее удобнее у себя в объятиях и проталкиваюсь сквозь толпу. Там же стоит и Ванесса, скрестив руки на груди. Проходя мимо, рычу:

– Все, вечеринка окончена.

Я отношу Сару прямо к нам в комнату.

К нам в комнату…

И я рад, что спальня – на третьем этаже, в стороне от всего и всех. Сара безвольно висит в моих руках, словно марионетка с обрезанными ниточками.

– Прости, – шепчу я, прижимаясь губами к ее лбу. Очки у нее съехали, и потому снимаю их, а потом сажусь на край кровати, упираясь ногами в пол, укачивая ее в объятиях. Ее кожа совсем холодная, и потому я обнимаю девушку крепче.

– Прости. Мне очень, очень жаль.

И я действительно чувствую себя виноватым – наверное сильнее, чем когда-либо. А это говорит о многом. Да, я виноват. Это я притащил ее сюда. И если бы не я, Сара никогда бы даже не услышала о Ганнибале Ланкастере. Она бы сейчас была в своей простой уютной квартирке в маленьком городке, в окружении своих книг и своих друзей, всех тех людей, которые любят ее и никогда, никогда не сделают ей больно. Она была бы счастлива… и в безопасности.

Если бы не я.

– Прости.

С жутким хриплым вдохом она приходит в себя, размахивает руками, отталкивая.

– Все хорошо. С тобой все хорошо, – я удерживаю ее в объятиях, приглаживаю ей волосы. – Все хорошо, это я. Я здесь, с тобой.

Она перестает сопротивляться и, заикаясь, говорит:

– Г… Генри?

Продолжаю укачивать ее на руках.

– Да, это я. Все хорошо.

Она вдруг крепко вцепляется в меня, так крепко, как будто кто-то сейчас вырвет ее из моих рук. И она плачет.

Нет – даже не плачет, рыдает, горько, тяжело, прерывисто, и от этого сердце сжимается.

Я прижимаю ее к себе еще крепче, укачивая ее, успокаивая, прижимаясь лицом к изгибу ее шеи, почти окружая ее всем собой.

– Все хорошо, Сара.

– Я… мне… мне было так страшно.

– Знаю, но теперь все хорошо. Я здесь, рядом. С тобой.

– Ненавижу себя, – выдыхает она, уткнувшись мне в шею. – Ненавижу все время бояться. Ненавижу!

Я не знаю, что сказать. Я не могу просто сказать ей, что бояться – нормально, потому что в том, что с ней происходит, нет, блин, ничего нормального. Так что единственное, что я могу дать ей сейчас – я сам. Дать ей понять, что она не одинока.

– Я тоже боюсь.

Она ахает от неожиданности, а ее губы почти прижаты к моей шее.

– В каком смысле?

Она обнимает меня еще крепче, уткнувшись щекой мне в плечо, а я сжимаю ее в объятиях, и мы оба дрожим.

– Мне страшно, что я стану королем. Страшно, что не справлюсь, – выпаливаю я. – Что как бы сильно я ни старался – ничего не получится. Что я недостоин, что меня просто не хватит. А мысль о том, что я подведу всех, что всем будет плохо из-за меня, просто потому что я постоянно все порчу, вгоняет меня в ужас. Вот почему я делаю вид, что мне все безразлично… потому что я, чтоб меня, просто ужасно боюсь.

Ласково провожу ладонью по ее волосам, как мама гладила меня, когда я болел. Она вдруг перестает дышать и затихает, сразу же после моего признания. Она тихонько шмыгает и мягко говорит:

– Я в тебя верю, Генри. Я верю, что у тебя получится все… все, что только захочешь, потому что тебе небезразличны все, кто попадается тебе на пути. Ты прекрасно со всем справишься. Я это точно знаю, верю в это всем сердцем, всей душой. И честное слово… я не дам тебе оступиться.

Ее слова… то, что она говорит мне – чертово чудо. Я словно стал выше облаков, словно стал в тысячу раз сильнее. Словно я стал супергероем или божеством.

Словно… словно я и в самом деле король.

Провожу кончиками пальцев по ее щеке.

– Это ведь я должен успокаивать тебя, а не наоборот.

Она нежно улыбается.

– Ты и успокоил.

Целую ее в лоб, даже не думая выпускать из рук. Отодвигаюсь, чтобы откинуться спиной к изголовью кровати, все так же удерживаю Сару в объятиях, и ее голова покоится у меня на плече, а сладкое дыхание щекочет мне шею… и наконец, она засыпает.

– Что с ней не так?

Взгляд топазовых глаз Пенелопы становится жестче, и она вскидывает голову. Знаю, что подобрал совсем не те слова.

– Ничего. С ней все так.

– Я не это имел в виду.

Прохожу мимо нее и оказываюсь в маленькой гостиной, примыкающей к спальне. Кажется, в этой комнате мне еще не доводилось бывать – здесь все розовое или цвета фуксии, тошнотворно девчачье, как будто в домике Барби.

Пенелопа захлопывает дверь и останавливается напротив меня, решительно затянув пояс халата, словно защищаясь.

– Фуги, – начинаю я. – Когда она «выпадает из реальности». Сара сказала, это просто такая «особенность», но дело ведь совсем не в этом, да?

Напряжение уходит с лица Пенелопы, она смягчается, и в глазах отражается тень печали.

– Да.

Чувствую, как сердце колотится в груди, а дыхание сбивается. Я ведь знал это еще до того, как пришел сюда, но услышать подтверждение со стороны, подтверждение от ее сестры, что с Сарой и правда что-то не так, что я просто не смогу «починить» некую сломанную часть ее, которую она никогда мне не покажет, не говоря уже о том, чтобы дать шанс исправить… это ужасно.

– Я видел подобное у мужчин… у солдат с посттравматическим синдромом. Они словно ускользают из реальности, оказываются в ловушке совсем в другом месте, в другом времени… в очень плохом месте и времени. С ней тоже так?

Пенелопа поджимает губы, но подбородок у нее дрожит.

– Да.

В голове проносится сотня ужасных вариантов. Я зажмуриваюсь, но по-прежнему вижу их ярко.

– Что с ней произошло? – мой голос все же выдает боль. – Пожалуйста, Пенни, я должен знать.

Ее светлые волосы колышутся, когда она чуть кивает, словно в ответ на собственные мысли, а затем жестом приглашает меня сесть на диван. И мне приходится умерить свое нетерпение, всю эту неизрасходованную энергию, и успокоиться, приготовиться слушать.

Огонь в камине потрескивает, и когда Пенелопа начинает рассказывать, ее голос звучит мягко, как у няни, читающей сказки на ночь. Вы когда-нибудь задумывались, насколько на самом деле все через жопу в сказках, в самой их сути?

– Наша мать всегда придерживалась традиционных ценностей, когда дело касалось брака. Старая школа. Все эти «пока смерть не разлучит нас». Приданое, которое она шила сама. И, конечно, девственность для первой брачной ночи. Вся вот эта вот хрень… Она была… невинной… Ей было всего восемнадцать, когда она вышла замуж за нашего отца. Ему было тридцать пять. Ну а ее родители, наши бабушка и дедушка, были равнодушными сволочами и только рады были избавиться от мамы. После свадьбы отец отвез ее в свое поместье, в Эверли.

Эверли больше похоже на топь в глуши, чем на город. С одной стороны – скалистые горы, с другой – холодный океан, а погода – суровая, как камни замка.

– Мое самое первое воспоминание – мамин крик… то, как она умоляет его остановиться. Он впадал в ярость без всяких причин. И он был безжалостным. Настоящим садистом. После этих вспышек несколько недель все могло быть тихо. Иногда – даже несколько месяцев… а потом все повторялось.

– Мы с Сарой не ходили в школу – у нас были частные педагоги. Он говорил, это – лучшее образование, но я считаю, он просто хотел все контролировать. Горстка слуг была ему безоговорочно предана… хотя не знаю, были ли они искренне верны ему или просто боялись его до ужаса.

Пенелопа опускает взгляд на серо-лиловый ковер, и ее взгляд затуманивается – она видит то, чего не вижу я.

– Мы всегда прятались в шкафу. Сара читала «Хроники Нарнии», и думаю, некая часть ее всегда отчаянно желала, чтобы все было по-настоящему, чтобы мы и правда могли перенестись куда-нибудь – куда угодно из того места, где мы были на самом деле. Мы затыкали уши и заворачивались в мамины платья, чтобы заглушить звуки. Не поверишь, как громко разносились эти звуки, – добавляет она, переводя на меня взгляд, и слезы блестят в ее глазах, словно застывшие льдинки. – В конце концов, это же был долбаный замок. Но звуки разносились по коридорам слишком хорошо… и мы слышали каждую пощечину, каждый крик.

Она хмурится, и на лбу пролегает морщинка.

– Кажется, мне было… пять, когда Сара впервые решилась на это. Значит, ей было около семи.

– На что решилась? – выпаливаю я.

– Решилась впервые выйти из шкафа.

Каждое слово поражает меня, словно выстрел.

– Она просто не выдержала. Я хватала ее за руку, умоляла остаться. Но она сказала, чтобы я сидела тихо – неважно, что случится, что я услышу, – слезинки одна за другой катятся по гладкой щеке Пенелопы. – А потом она вышла и начала все разбивать.

– Разбивать?

Пенелопа кивает.

– Вазу в коридоре, фарфоровые тарелки в гостиной. Один раз она даже стащила со стены зеркало в золоченой раме. Все, что только можно громко разбить. Что угодно, чтобы он отвлекся от мамы. Она ходила из комнаты в комнату, пока…

Лишь когда Пенелопа замолкает, я понимаю, что все это время не дышал.

– Пока?

Взгляд ее карих глаз обращен прямо ко мне.

– Пока он не поймал ее.

Мое сознание помутилось, перед глазами потемнело, как будто передо мной вдруг резко опустили тяжелый занавес, отсекающий всякий свет, всякий образ.

– Поймал ее, – повторяю я, пробуя эти слова на вкус. – Я… я не понимаю.

Пенелопа пристально смотрит на меня.

– Думаю, понимаешь.

Мне не хватает воздуха.

– Ты… ты имеешь в виду, он… поднял на нее руку? На Сару?!

– Да.

Я – не идиот. Я изучал в универе инженерное дело – чертовски скучно. Я хорошо разбираюсь в истории, в искусстве, в военной стратегии и разных науках. Я знаю слова, простые и сложные. Я понимаю их значение и понимаю взаимосвязь между ними – вижу намеки и скрытые смыслы.

Но это… в этом нет никакого смысла. Я все никак не могу осознать… или же просто не хочу.

– Но… как же так?

Как же кто-то мог причинить вред милой Саре? Моей Саре. Она такая добрая, смешная, красивая… чудесная – самая чудесная на свете. Кто же мог пожелать сделать ей больно? Как такое вообще возможно?

Пенелопа всхлипывает.

– Обычно он бил ее кулаками. Иногда – ремнем. А если она падала, он пинал ее…

– Хватит, – тошнота подкатывает к горлу. – Хватит, пожалуйста.

Потому что занавес вдруг резко поднимается, и я ужасающе ярко вижу образы, обрисованные словами Пенелопы. И это буквально парализует мои мысли, но кое-что я понимаю только теперь – то, что никак не мог осознать до конца.

– Она хромает, – хрипло говорю я Пенелопе. – Это почти не заметно, но я увидел. Когда она устает, то чуть хромает.

– Это стало для матери последней каплей. Он сломал Саре ногу. Они были прямо за дверью в ту комнату, где я находилась. Такой громкий звук… щелчок ломающейся кости, – Пенни зажмурилась. – Господи, я кажется до сих пор его слышу.

Я однажды сломал руку – неудачно упал во время одного из матчей по регби. Было больно, что пипец. И я знаю, о чем она – звук ломающейся кости и правда очень характерный. Разок услышишь и больше не забудешь.

– Он не отпустил нас. Не дал даже маме отвезти Сару в больницу. Три дня он держал нас взаперти в одной из комнат наверху, – Пенелопа вздрагивает, тихо плача. – Саре было так больно. А потом Джозеф, водитель… он работал у нас только несколько месяцев… он помог нам сбежать, когда отец заснул. Я помню, как он ворвался в комнату, подхватил Сару на руки и сказал: «Внизу ждет машина. Быстрее!» Это было ужасно – тот момент, когда мы забились на заднее сиденье, а Джозеф бегом поспешил на водительское кресло. Мы почти успели… А я неотрывно смотрела на дверь, ожидая, что отец выбежит и убьет нас всех.

Кровь отхлынула от ее лица. Она устало трет глаза и щеки.

– Но он не успел. Джозеф отвез нас в больницу, и врачи занялись ногой Сары, но она так и не срослась правильно. Тетушка Гертруда приняла нас и попросила своих адвокатов оформить развод. Юристы сумели убедить нашего отца, что, если он когда-нибудь посмеет приблизиться к нам, все подробности его действий и фотографии синяков Сары будут обнародованы. Последний раз, когда я о нем слышала – он был где-то в Швейцарии. И каждый день я надеюсь, что он сдохнет там под какой-нибудь лавиной.

В груди у меня тяжело, словно меня прижимает бетонный блок. И впервые мне кажется, что я почти плачу. Я не плакал с тех пор, как мне было десять, но сейчас и правда чуть не плачу. Из-за нее. Из-за гребаной несправедливости всего этого. Хочется упасть на колени и кричать, проклиная самого Бога.

Я готов рвать и метать. Готов калечить и убивать.

Эта последняя мысль заставляет меня сосредоточиться, а сейчас это мне ох как нужно. Сделав несколько глубоких вздохов, кладу ладонь на плечо Пенелопы и чуть сжимаю.

– Спасибо, что рассказала.

Она чуть улыбается мне. Но когда я направляюсь к двери, она вдруг хватает меня за руку, сжимает холодные пальцы.

– Генри. Нельзя… Ты должен оставить мою сестру в покое. Нельзя с ней играть. Я знаю, она выглядит такой сильной, и она на самом деле сильная, во многом… но глубоко внутри она очень хрупкая. Сара – настоящая, понимаешь? Она хорошая, и… совсем не такая, как мы с тобой.

Пенелопа фон Титиботтум и я сделаны из одного теста. Мы дикие. У нас есть свои нужды. Мы знаем правила игры и знаем, как привлечь к себе внимание. Мы живем чужим вниманием, чужим обожанием. Ну в самом деле, посмотрите хоть на это гребаное шоу.

Мы абсолютно беспечны.

И что с того, если по дороге мы можем разбить пару сердец? Подумаешь. Такие уж мы есть.

Что однажды сказал мне брат? Мы не можем изменить свою суть.

– Да, – отвечаю я сестре Сары. – Она совсем не такая, как мы с тобой.

Руки у меня дрожат, когда я направляюсь в большой зал – к Фантастической Стене Смерти.

Кистень – первое, что я снимаю со стены. Ржавый, покрытый шипами шар на цепи. Делаю пробный взмах.

Да, сойдет.

Следом снимаю со стены боевой топор. К рукояти крепится ремень, чтобы можно было вешать за спину, а лезвие по-прежнему острое как бритва.

Далее – меч с украшенной самоцветами рукоятью. Он тяжелее, чем может показаться на первый взгляд. Делаю выпад и ярко представляю, как вонзаю клинок в живот противника и терпеливо наблюдаю, как желудочный сок вытекает из раны, растекается по телу, разъедая жизненно важные органы. Ужасная медленная смерть.

Идеально.

Тщательно выбрав еще четыре орудия смерти, поднимаюсь по ступеням на третий этаж, и каждый мой шаг сопровождается звяканьем. Когда я вхожу в комнату, Сара уже не спит – сидит на диванчике. Она уже успела переодеться ко сну и набросить мягкий белый халат, а голос ее чуть хрипловатый спросонья.

– Я проснулась, а тебя нет, – ее взгляд скользит по моим рукам и груди, по оружию. – Что ты делаешь?

– Ухожу.

Она хмурит брови.

– Куда… куда ты?

Когда я отвечаю, то с трудом узнаю собственный голос:

– Я найду твоего отца и убью. Жестоко. Ну и я подумал, невежливо будет не пригласить тебя отправиться со мной и посмотреть.

Она смотрит на меня очень характерным взглядом, который я теперь понимаю, который достигает самого сердца.

Эта нежная улыбка, сочувственное покачивание головой, словно она говорит мне: «Глупый, глупый мальчик».

– Генри, ты не можешь убить моего отца.

– О, еще как могу, – мой голос звучит низко, мрачно и полон жестокой уверенности. – Уж поверь, могу.

Сара тянется ко мне и берет меня за руку.

– Пенни тебе рассказала.

Стиснув зубы, киваю.

Я прокручиваю в голове наше общение с Сарой, все эпизоды, вспоминая теперь все ошибки и огрехи. Я когда-нибудь ее пугал? Был ли когда-нибудь чрезмерно груб? Вспоминаю ту ночь, когда порвал ее книгу, и все то, что сказал ей, и хочу стукнуть гребаным кистенем себя самого прямо по башке.

– Мне нужно было быть с тобой бережнее.

Она смотрит на меня невинными круглыми глазами.

– Ты со мной и так бережный.

Она забирает у меня меч и откладывает в сторону, потом снимает с моего плеча ремень боевого топора и кладет на стол. Понемногу она обезоруживает меня, и я позволяю ей, а потом она за руку отводит меня к дивану и садится.

– Генри, отца я больше не вспоминаю.

– Неправда. Каждый раз, когда ты «выпадаешь»… это ведь из-за него.

Облизнув нижнюю губу, она чуть хмурится, обдумывая, что собирается сказать.

– Когда ненавидишь кого-то, он становится неотъемлемой частью твоей жизни. Занимает место в твоих мыслях, день ото дня. Требует внимания и в каком-то смысле контролирует тебя. Что случилось со мной – то уже случилось. Никто этого уже не изменит, – ее голос становится тверже, решительнее. – Но больше ему ничего не достанется. Ни мгновения моего времени, ни толики моей энергии, ни единой моей мысли. Моя жизнь принадлежит мне, Генри… и это – хорошая жизнь, – она опускает взгляд, смотрит на наши соединенные руки. – Так что видишь, если ты убьешь его, ради меня, все это будет словно выкопано из глубокой могилы. Я оставила его в прошлом. И я хотела, чтобы там он и оставался.

Подношу ее руку к губам и целую. Мне приходится заставить себя быть нежным, потому что ярость все еще кипит во мне словно лава.

– Это несправедливо.

Сара улыбается с печалью.

– У вас были отец и мать, которые любили вас больше всего на свете. И у вас их забрали… слишком рано. Жизнь несправедлива, Генри. Несправедлива ко всем нам.

Нет, чтоб меня! Это ни хрена не успокаивает.

Я удерживаю ее лицо в своих ладонях.

– К тебе жизнь должна быть справедлива, – наклонившись к ней, целую ее в лоб, а потом поднимаюсь. – И если уж я не могу восстановить справедливость, то хотя бы могу воздать по заслугам. Око за око. Посмотрим, как ему понравится, когда я сломаю ему гребаную…

Сара поднимается следом за мной и вдруг припадает губами к моим губам. Замираю от неожиданности, но в следующий миг она целует меня крепче, и я таю. Ее поцелуй такой мягкий, такой сладкий и почти невинный – по крайней мере, куда как более невинный, чем мои собственные. Неопытный.

И все же, от этого поцелуя мое сердце рвется из груди как зверь из клетки.

– Что ты делаешь? – шепчу я, когда она чуть отстраняется.

– Отвлекаю тебя. – Она неуверенно смотрит на меня из-под своих строгих очков, и взгляд ее больших темных глаз буквально повергает меня. – Работает?

Облизываю нижнюю губу, чувствуя вкус Сары. И жажду больше.

– Не уверен. Давай еще. Я скажу, когда сработает.

Она тут же улыбается, с облегчением… а потом обвивает мою шею руками и снова целует. Ее ротик обхватывает мою нижнюю губу, потом верхнюю, и ее поцелуй такой сладкий, такой нетерпеливый. Как же хорошо… кажется, никогда ни один поцелуй не был настолько приятным. Я бы не останавливался несколько дней кряду.

Обхватив Сару за талию, крепко прижимаю ее к себе, а потом осторожно приоткрываю рот, и она повторяет мое движение, открывается мне навстречу. Моя кровь как будто превратилась в бензин, и когда наши языки соприкасаются, кажется, что между нами вспыхивает искра.

Я проникаю все глубже и глубже, и мой поцелуй становится более требовательным. Захватываю инициативу, но она отзывается каждому моему движению. Нежно сжимаю ее лицо между ладонями, удерживая ее неподвижно, проникая в нее, буквально впитывая ее. С ее губ срывается восхитительный стон, который я тоже впитываю. Не могу отдышаться, и сердце колотится, готовое вырваться из груди.

В следующий миг я зажмуриваюсь и останавливаюсь… тяжело дышу, уткнувшись в ее шею.

– Сара… Может, нам не стоит… Может, нужно просто…

– Я устала бояться, Генри. И я так устала, что вроде как жива… и притом не живу по-настоящему. Я хочу этого, уже очень давно. Я хочу… тебя, – лишь в тот миг ее взгляд затуманивается сомнением. – А ты… ты хочешь меня?

Сжимаю ее плечи.

– Больше всего на свете. Больше, чем когда-либо кого-либо хотел.

Сара берет меня за руки и накрывает моими ладонями свои груди – мягкие, полные, идеальные.

– Покажи мне.

Ее спальная одежда под халатом тонкая, как бумага. Провожу большими пальцами по ее соскам, чувствуя, как они твердеют и набухают. Я хочу сосать их, сводя Сару с ума. Хочу облизать каждый дюйм ее кожи, хочу видеть, как она вся раскраснеется от желания ко мне. Хочу ощутить, как ее пальцы будут сжимать мою задницу, как она будет впиваться ногтями мне в спину.

Я столько всего знаю – столько всего восхитительного и извращенного. И я, черт возьми, хочу научить ее всему, что знаю.

Подхватываю Сару на руки и со стоном приникаю к ее губам. Ее хрупкие ладони обхватывают мое лицо, пока я несу ее на кровать. Остановившись у стены, сбив какую-то картину, я поднимаю ее ногу и заставляю обвить мое бедро, приникаю ближе к ней.

Откинув голову, она изгибает спину, прижимаясь теснее, и это так прекрасно.

Черт возьми… Вот я стою, прижимаясь к Саре каменным членом, весь буквально горю, а единственная мысль, которая наполняет мой разум… это мой брат.

Николас.

Раньше я не понимал, каково это. Не понимал, как он мог в один прекрасный день просто взять и перевернуть все с ног на голову, перевернуть все наши жизни. Как он мог измениться… бросить все это… пожертвовать всем.

Но теперь… да, теперь я понимаю.

Потому что ради нее я легко пожертвовал бы короной. Я бы отказался от своего имени и титулов… отказался бы от своей страны, от моего права по рождению. Если бы пришлось, я бы сделал все, что угодно ради этого.

Ради нее.

Из горла вырывается тихий смешок – я смеюсь над собственным невежеством. Как же я был глуп! Но теперь я знаю. И ничто уже не будет по-прежнему.

Услышав мой смех, Сара чуть отстраняется.

– Что случилось? Я делаю что-то не так?

Ласково касаюсь ее лица, отводя пряди волос.

– Нет, ты идеальна. Все это, чтоб меня, просто идеально.

Николас был прав. Однажды мне придется сказать ему, как же он был прав. Любовь – сильнее всего.

Подхожу к кровати, и мы падаем, переплетаемся, совершенно обезумевшие. Мои руки касаются ее всюду – поднимают ее топик, стягивают штаны. Я открываю каждый восхитительный участок ее кожи и тут же целую. Сара задыхается и тоже стягивает с меня одежду. Она такая красивая, такая дикая, и не осталось ни тени застенчивой невинности. Вот она поднимает руки, уже избавившись от топика.

О, ее груди… идеальные полные груди, бледные, с темно-розовыми сосками, которые так и молят о внимании. Что ж, я счастлив услужить. Покрываю поцелуями обе восхитительные округлости, нежно покусывая, посасывая, и руки Сары зарываются в мои волосы, вцепляются ровно так, как надо.

Когда мои губы сжимаются вокруг одного из ее сосков, она ахает – пронзительно, громко – и стонет. Я посасываю сильнее, пока она не начинает извиваться подо мной, тереться об меня бедрами. Это настоящее безумие… быстро, отчаянно, грубо… но мы уже не в силах остановиться.

Сара толкает меня в плечо, и мы перекатываемся так, что она оказывается сверху, оседлав меня. Она двигается инстинктивно, просто идеально расположившись на моем члене, сжимая меня бедрами. Стянув с меня рубашку, она наклоняется ко мне, лаская меня ладонями, целуя мою грудь. Ее язычок прочерчивает бороздку к центру моего живота – кажется, ей в самом деле нравится эта часть моего тела. Ее волосы рассыпаются по моему торсу, щекоча, словно шелковистые перья.

И я не хочу спешить. Хочу узнать каждую веснушку, каждую родинку на ее коже… но прежде – хочу, чтобы она кончила. Мое желание – как сорвавшийся с рельс поезд, неудержимое, бурное.

Я переворачиваюсь так, что Сара снова оказывается подо мной. Приподнявшись на колени, любуюсь ею – она лежит на спине, раскинув ноги, и ее глаза сверкают от страсти, от желания. Удерживая ее взгляд, медленно расстегиваю брюки. Она опускает взгляд, когда я срываю их с себя, но черные боксеры я пока не снимаю.

Слишком сильно искушение, а она слишком разгорячена, но не думаю, что она пока готова зайти так далеко. Сара тянется ко мне, кладет ладонь на мой затвердевший член, ласкает его сквозь ткань, и я закрываю глаза.

Прижимаюсь к ее руке, трусь о ее ладонь, потому что это, чтоб меня, просто божественно.

Потом стягиваю спальные штаны с ее стройных ног и отбрасываю их за спину. Сара лежит подо мной в своих простых белых хлопковых трусиках… и на ней нет ничего больше. Ее грудь поднимается и опадает, губы распухли от моих требовательных поцелуев, а соски набухли.

Не сводя с нее взгляда, я склоняюсь над ней, разводя ей ноги еще шире, заглядываю ей в глаза, любуюсь ее прекрасным лицом. Я пристраиваю свой член прямо напротив ее клитора и даже сквозь ткань чувствую, какая она горячая и влажная.

А потом я делаю медленный толчок.

– Генри, – из ее груди вырывается стон. – Генри…

Никогда не слышал ничего приятнее. Приподнимаю бедра и делаю еще один толчок.

Она хнычет, откинув голову.

– Нравится? – хрипло шепчу я.

Сара отрывисто кивает, вцепившись мне в плечи. Потом приподнимается мне навстречу так, чтобы наши бедра прижались теснее друг к другу, и я приникаю к ней, прижимая ее к кровати. Двигаюсь толчками, целую ее грубо и дико, овладеваю ее восхитительным ротиком так же, как она, черт возьми, владеет всем мной.

– Генри, Генри, Генри… – повторяет она в такт моим движениям, не отрываясь от моих губ.

Мы прижимаемся друг к другу достаточно сильно, идеально, и волна удовольствия прокатывается по моему позвоночнику и вниз по ногам, оседая между бедрами, от чего яйца сжимаются.

Сара кончает с громким возгласом, царапается, такая прекрасная и дикая. Изогнувшись, она приподнимает бедра в последний раз и замирает, тугая, дрожащая. Я трусь об нее сильнее и наконец кончаю вместе с ней, извергаюсь горячим пульсирующим потоком, и мой разум замыкает от наслаждения.

А потом мы целуемся, трогаем друг друга, смеемся – оба потные, липкие и слишком счастливые, чтобы даже пошевелиться.

Позже, после того, как я сходил в ванную за полотенцем и вытер нас обоих, лежу на спине, и Сара прижимается ко мне.

– Нам нужно поговорить.

Она поворачивается ко мне лицом, хотя глаза у нее закрываются.

– Разговоры – не самая сильная моя сторона.

Очерчиваю кончиком пальца ее носик.

– Неправда. У тебя получается уже гораздо лучше.

Мои инстинкты подсказывают, что с Сарой лучше всего действовать именно так – просто, прямо.

– Ты мне нравишься, – шепчу я, целуя кончик ее носа, потом подбородок и гладкий лоб. – Очень, очень нравишься.

Она ласково гладит меня по щеке, проводит ладонью по шее к плечу.

– Ты мне тоже нравишься. Очень.

Я занимался сексом с сотнями разных женщин. Некоторые из них были мне небезразличны… но этот миг – один из самых личных во всей моей жизни.

– Я хочу пригласить тебя куда-нибудь. Брать тебя с собой везде. Хочу показать тебе все. Ну и теперь, когда я знаю, какая ты под одеждой, – я провожу ладонью по ее животу, массирую ее грудь, и она сладко стонет, – можешь носить черное сколько угодно. Я даже не буду дразниться, честно.

Она улыбается, и я чувствую себя непобедимым.

– Мне нравится, когда ты дразнишься.

Чуть прикусываю ее губу, потом подбородок.

– А ты когда-нибудь видела дворцовую библиотеку?

– Нет.

– Тебе там понравится. Два этажа. Больше книг, чем ты можешь прочитать за целых три жизни. А еще я хочу познакомить тебя с бабушкой.

– Хорошо, Генри.

– Хочу покупать тебе вещи. Самые разные.

Хочу одевать ее в шелка, дарить ей украшения… и короны.

– Мне не нужны вещи, – тихо отвечает она, и ее глаза такие красивые, темные.

Прижимаю ее к себе еще крепче, и тут же мой напряженный член упирается ей в бедра – у него свои нужды.

– Что ж, тем больше мне хочется покупать тебе все.

Сара обвивает меня руками за шею, играет с моими волосами. Но прежде, чем она произносит это слово, я уже чувствую, как оно пытается встать между нами. Словно весь мир пытается нас разлучить.

Но…

Но – телешоу, чертово телешоу, которое мне всегда было безразлично. Но съемочная группа в замке, и все эти контракты, которые я подписал. Но все эти женщины – в том числе и ее сестра, – которых я должен развлекать еще две недели.

Да чтоб меня…

Вспоминаю, сколько раз бабушка читала мне нотации об ответственности, о долге и чести, о том, как важно, чтобы я исполнял все мои обещания.

Господи, вот же отстой.

Но я хочу сделать все правильно. Не хочу больше быть тем глупым мальчишкой, который сбегает и ищет оправданий и в любой момент может все изгадить.

Теперь слово «честь» для меня не пустой звук. Теперь за этим стоит гораздо больше, ведь Сара заслуживает, чтобы рядом с ней был достойный мужчина. Сильный, честный, надежный.

И я хочу быть для нее тем самым мужчиной.

– Но я обязан участвовать в съемках еще две недели. Я дал слово, а я говорю от имени всего Дома Пембрук.

Чувствую, как она кивает.

– Да, это совсем не пустяки.

Смотрю ей в глаза.

– Я не хочу продолжать съемки. Ты же знаешь, да?

Сара вздыхает, и ее лицо такое открытое, а взгляд – такой доверчивый, что мне стыдно перед ней.

– Да, знаю.

– Если б я только мог, я бы так и остался здесь, с тобой, в этой самой кровати. Веришь?

– Верю. Но ты не можешь остаться.

– Да, не могу.

М-да, дело – дерьмо, и я сам все это устроил.

Где там этот гребаный кистень?

– Генри, а те, другие девушки… ты же не будешь их трогать? – чувствую, как она напряглась. – Не будешь трогать вот так? Я не буду с этим мириться.

– Нет, конечно же нет. Я даже смотреть на них почти не буду, обещаю. А все мои прикосновения – мои ладони, мои губы, мой член – все это теперь твое, милая Сара.

Она усмехается.

– Приятно это знать, – она прищуривается. – А ты трогал их так?

Тихо смеюсь, уловив нотки ревности в ее голосе.

– Нет. Я уже практически монах. Кажется, у судьбы с самого начала были на нас свои планы.

– Прекрасно.

Желая убедиться, что мы все прояснили и между нами не будет никаких недомолвок, я повторяю:

– Итак, я сделаю все, что должен, выполню все мои обязательства на ближайшие две недели. Но у нас будет время, в этой комнате. Мы будем вместе. Да?

Она кивает, и мне хочется вздохнуть с облегчением.

– Да.

Теперь, когда мы со всем этим разобрались, я наклоняюсь к ней и целую, переплетаю свой язык с ее. Она нетерпеливо прижимается ко мне, не скрывая своих намерений, идеальная. Прокладываю дорожку из поцелуев от ее подбородка к ушку и чувствую, как она дрожит, все так же прижимаясь ко мне.

– Хочу снова заставить тебя кончить, Сара.

Она прикусывает меня за ухо.

– Да, пожалуйста.

Снова смеюсь.

– Такая вежливая…

Ну а потом нам уже не до разговоров – остаются только стоны и вздохи, переплетение тел и оргазм. И уже намного позже мы, совершенно изможденные, наконец засыпаем.

Следующим утром я просыпаюсь, уткнувшись в шею Сары – мягкая кожа, нежный аромат, и пряди волос щекочут лицо. Обнимаю ее крепче, чуть прикусываю за плечо, но она лишь сонно стонет.

Бедняжка – я не давал ей спать очень долго, делая с ней очень, очень непристойные вещи. И сейчас, черт возьми, не могу перестать улыбаться, стоит только вспомнить.

Вылезаю из-под одеяла, принимаю душ и одеваюсь. Сегодня у нас пейзажные съемки – мы с Лаурой на весь день отправляемся в поход. Но прежде чем уйти, я опускаюсь на колени в кровати, отвожу волосы Сары с ее лица, глажу ее по руке. Наконец ее длинные ресницы трепещут, и она вздыхает, открывает глаза.

– Генри? Который час?

– Еще рано. Можешь еще поспать. Я просто не хотел уходить, не попрощавшись. Как ты, милая?

Я никогда раньше не был с девственницей. И хотя прошлая ночь не была тем самым большим «первым разом» для Сары, она испытала много нового. Как более опытный из нас двоих, хочу убедиться, что ей все понравилось.

Она потягивается, и простыня соскальзывает, обнажая ее изящную шею и идеальные сиськи. Во рту у меня тут же пересыхает, а все мысли испаряются.

– Я… как в похмелье, – говорит она. – Абсолютно выжата, – а потом она озорно улыбается. – А еще чувствую похоть. Кажется, вы создали монстра, Ваше Высочество.

С глухим стуком утыкаюсь головой в кровать. Напомните, зачем я собрался уходить? Ах да, напоминает мне мой член – потому что гребаный дурак, причем дважды.

– Не теряй настрой, – целую ее быстро и дразняще. – И никуда не уходи. Начнем с того же, где закончили, как только я вернусь вечером.

День сегодня просто восхитительный. После ухода Генри снова засыпаю и не просыпаюсь до самого полудня. Пенни приходит проведать меня, чтобы убедиться, что я в порядке после прошлой ночи. Она рассказывает, что Ланкастера вышвырнули после того, как Генри разбил ему лицо в мясо. Я в целом человек не мстительный, но в этом случае сделаю исключение.

Пенелопа также говорит, что Элизабет уезжает с Сэмом. Она хотела остаться, продолжить съемки, как Генри выразился, – ради телешоу, – но Сэм настоял на своем.

– Вот и хорошо. Так для них лучше, – говорит Пенни, и я с ней согласна.

Когда она ушла, я принимаю душ, одеваюсь и быстро перекусываю за общим столом, а потом поднимаюсь наверх, чтобы немного полениться. Лежа в своем укромном уголке, я читаю, уткнувшись лбом в прохладное оконное стекло, но все мысли то и дело возвращаются к тому, что мы с Генри творили прошлой ночью.

Да, теперь я понимаю, чего все так носятся с этим.

Не то что я и раньше не знала, что такое оргазм – я ведь удовлетворяла себя как-то на протяжении этих лет. Но когда до оргазма меня довел Генри… просто слов нет.

Он смелый и уверенный – кажется, это мне нравится в нем больше всего. То, как он двигается, как он касается и меня, и себя самого, то, как он отлично знает, что делать. Это так прекрасно и так заводит. И я рада, что после мы поговорили прямо, прояснили все.

Он – наследный принц, звезда телешоу. Я не могу ожидать, что он просто покинет проект, как Элизабет. Я должна быть понимающей… и я стараюсь. Честно.

К тому же осталось потерпеть всего пару недель. Всего ничего.

Уже стемнело, и сейчас после шести – дверь открывается. Генри опирается на дверной косяк, глядя на меня. Его глаза горят ярким, почти опасным огнем. Он напряжен, точно пружина – челюсть стиснута, руки сжаты в кулаки.

Чувствую пробегающую дрожь, когда он неспешно направляется ко мне, словно ягуар или лев – грация и смертоносная сила. На ходу он стягивает через голову рубашку, обнажая крепкие мышцы рук и живота. Над поясом свободных штанов словно золотая пыль виднеется дорожка волос, уходящая ниже. Невольно думаю о том, каково будет потереться о них щекой. Они мягкие или жесткие, как пружинки? Будет ли Генри стонать, если я подую на них, или схватит меня за волосы и направит мои губы в более интересные места?

Дойдя до кровати, он хватает меня за лодыжку и резко подтягивает к краю.

– Я думал об этом весь день.

И только когда я начинаю говорить, понимаю, что у меня перехватило дыхание.

– О чем?

В следующий миг мужчина, который станет моим королем, опускается передо мной на колени.

– О том, чтобы попробовать тебя на вкус. Буду лизать тебя, пока мне язык не откажет. Есть возражения?

«О боже…»

Его губы изогнулись в соблазнительной полуулыбке.

– Что, нет слов, дорогая? Я что-то не то сказал?

Его ладони скользят под моей юбкой, сжимают мои трусики и сдергивают их. Все его движения такие уверенные.

Потом Генри смотрит на полоску шелковой белой ткани в руке и с нотками любопытства уточняет:

– Как тебе это удается? Такая простая вещь, но на тебе выглядит так сексуально, что я могу кончить за два толчка?

Он подносит мои трусики к лицу и вдыхает мой запах, блаженно прикрыв глаза.

«О господи…»

Генри не снимает с меня юбку, просто задирает ее мне до талии – и я чувствую прохладный воздух и его обжигающий взгляд. Кровь стучит в висках, но ритм не стремительный и рваный, а глубокий, твердый.

Генри целует мою голень, поднимается выше, к колену.

– Хочу слышать, как ты говоришь это, милая Сара. Хочешь, чтобы я вылизал тебя?

– Да, – шепчу я так тихо, что едва слышу собственный голос.

– Скажи это. Скажи: «Хочу почувствовать твои губы там, Генри. Попробуй меня на вкус, поцелуй меня, трахни меня своим языком».

Я умираю – он убьет меня своими словами, возбуждением, моей нуждой в нем.

– Да, все это, – с усилием сглатываю и пытаюсь дать ему то, чего он хочет. – Попробуй меня на вкус, Генри. Трахни меня с…

Не успеваю закончить – низко застонав, он приникает ко мне. Его рот требовательный, жаждущий. И это просто потрясающе. Божественно до головокружения. По мне словно проходят электрические разряды, и наслаждение нарастает во мне вместе с пульсом, наполняет вены. Откидываюсь на кровать, не в силах удержать голову на весу, развожу ноги шире, двигаясь ему навстречу. Я так хочу его, так хочу все это, хочу, чтобы он делал со мной все, что только пожелает, только пусть не останавливается.

– Так хорошо… мне так хорошо… Генри…

Мои слова обрывочны, как и мои мысли – я не отдаю себе отчет, что вообще говорю.

Он подхватывает меня ладонями за ягодицы, притягивая ближе к себе. Чувствую его зубы на своих губах там, движения его языка, уверенно очерчивающего круги вокруг моего клитора, снова и снова.

А потом Генри вдруг перемещается, покусывает нежную кожу моего бедра.

– Дай-ка сюда свои руки, – говорит он, и я чувствую жар его дыхания совсем близко.

Протягиваю ему руки, и он кладет мои ладони как раз так, как желает – между бедрами, чтобы мои пальцы открывали меня ему сильнее, обнажая самые чувствительные части.

– Вот так и оставайся, – хрипло шепчет Генри. – Черт, ты бы себя только видела, – он касается меня кончиком языка. – Такая красивая, розовая, тугая киска.

«О боже-боже-боже…»

– Тебе нравятся эти слова, правда? – его пальцы скользят по моему увлажнившемуся влагалищу, неспешно обрисовывая круги. – Ты от них еще более влажная.

– Так… непристойно, – выдыхаю я, но мне совсем не стыдно.

– Так же интереснее, – он целует мой клитор, и я не в силах удержать громкий стон. – И ты такая сладкая.

А потом Генри приподнимается, глядя мне в глаза.

– А теперь… смотри, Сара…

Он проходится поцелуями сверху до низу и вдруг останавливается у самой щели и проталкивает в меня язык. Он двигается толчками, глубоко, с силой, трахая меня, как и обещал… своим языком. Я скулю, и он стонет. Чувствую, как во мне интенсивно нарастает удовольствие, но стараюсь не сводить с Генри взгляд, ведь он этого хотел. Но все это… слишком…

Мои ноги на его плечах дрожат, и я сжимаю его бедрами крепче, извиваясь, умоляя:

– О прошу тебя… пожалуйста… пожалуйста…

Так близко.

Так… близко.

В следующий миг чувствую вместо его языка пальцы, длинные, крепкие. А когда его губы смыкаются вокруг моего клитора, нежно посасывая, мои мышцы сжимаются вокруг его руки, и все мое тело содрогается от удовольствия, как от громового разряда, разбивающего меня вдребезги. Волны наслаждения прокатываются по мне, и, откинувшись, я кричу.

Через некоторое время оргазм понемногу стихает, и Генри прокладывает дорожку из поцелуев по моему телу, к губам. Его поцелуй жесткий, требовательный – он использует и язык, и зубы.

И да, прямо как в книгах, я чувствую на его губах свой собственный вкус, но не испытываю ни отвращения, ни стыда. Это так эротично, возбуждающе и так идеально – все в Генри просто идеально. Меня переполняет невероятная нежность к нему. Обвив его руками за шею, крепко обнимаю, говорю:

– Это было… так восхитительно.

Генри нежно целует меня в шею, тихо смеется.

– Это только начало.

Он чуть отстраняется – только затем, чтобы стянуть с меня блузку и юбку. А потом он перекатывается на спину, подхватывает меня и устраивает меня сверху так, что я сжимаю бедрами его грудь.

Наверное, мне должно быть стыдно – моя промежность практически у самого его лица. Но, кажется, Генри это вполне устраивает.

Поманив меня к себе, он улыбается так по-мальчишески беспечно, счастливо, и от нежности у меня сжимается сердце.

– Держись за изголовье кровати. И давай-ка сюда свою сладкую киску.

Смеюсь в ответ.

– Ты уверен?

– Мой язык ничуть не устал, даже близко. И ты нужна мне, Сара, еще больше тебя.

Он такой чертовски уверенный в себе, в своем праве. И рядом с ним я чувствую себя такой же – прекрасной, смелой. Словно я могу делать все, что угодно, говорить все, что угодно… быть, какой угодно.

Но в этот миг все, чего я хочу – это принадлежать ему. Потому, как и приказывает мой принц, я подползаю ближе.

В школе мы с друзьями придумали одну игру с выпивкой, называлась: «Как бы я хотел откинуться». Нужно было придумать не просто необычный, а самый чудесный способ сдохнуть – ну типа утонуть в бочке с элем или взорваться в лаборатории во славу лучшей жизни для всех студентов. Но сейчас я, похоже, открыл для себя самый потрясающий способ умереть – чтобы Сара Титиботтум сидела у меня на лице.

Да, чтоб меня – так и откинуться не жалко.

У нее идеальная киска – пахнет гребаными розами и на вкус как солнечный свет. За последние полтора часа она кончила три раза. А я, кажется, потянул себе мышцу в языке.

Но оно того стоило.

Сара удовлетворенно вздыхает, свернувшись у меня под боком, закрыв свои прекрасные глаза.

Уставившись в потолок, стараюсь не думать, как отяжелели мои яйца, как болезненно напряжен член, готовый буквально взорваться. Даже думать об этом больно.

Ладонь Сары скользит по моей груди.

– Генри? – тихо, нежно зовет Сара.

– М-м?

– Я хочу сделать с тобой то же самое.

Распахиваю глаза и чувствую, что стояк стал еще сильнее. Но я должен убедиться, что правильно ее понял – мне сейчас не до игр.

– Что сделать?

Приподнявшись на локте, она смотрит на меня сверху вниз, краснея. Но в ее взгляде я замечаю ту прямоту и дерзость, которой, кажется, там не было еще вчера. И оттого она кажется еще более сексуальной.

– Я хочу взять тебя в рот, – она опускает взгляд на мои боксеры, топорщащиеся так сильно, что, наверное, даже смешно. Я намеренно не стал их снимать, чтобы не увлечься слишком сильно. Одно дело, когда обнажена только Сара – но если будем обнажены мы оба, обнимаясь в одной кровати, это будет слишком опасно.

Наверное, мне стоит спросить, а уверена ли она. Или сказать ей, что она не обязана… но все, что я могу сказать, это:

– Черт возьми, да, пожалуйста.

Она хихикает, и ее голос отзывается в моем напряженном до боли члене. Склонив голову, она целует мои ключицы – нежно, едва ощутимо, потом проходится язычком по соску, и я не мог удержать стон.

– Я словно пьяна, Генри. Дикая, неудержимая. И я хочу, чтобы тебе было так же хорошо со мной, как мне – с тобой. Я так хочу сделать тебе приятно.

Приподнявшись, притягиваю ее к себе, целую ее глубоко, нежно.

– Мне хорошо с тобой, Сара. Все, что ты делаешь, – просто чудесно.

Она скользит ниже, и мое дыхание учащается. Ее язычок касается моего пресса, и мне приходится стиснуть кулаками простыни, чтобы удержаться, не притянуть ее к себе ближе и не трахнуть ее в рот. И когда ее влажный розовый язычок скользит под резинку моих боксеров, я почти теряю контроль.

Мне срочно нужно отвлечься, поэтому я задаю глупые вопросы, на которые уже и так знаю ответы.

– Ты уже делала это раньше?

Не отрываясь, она смеется.

– Нет.

Это так упоительно – услышать ее признание. Знать, что я у нее – первый. Единственный.

Да, я жадный, гребаный собственник, но она – моя, моя, каждый дюйм ее тела принадлежит мне. И если бы она сейчас могла прочесть мои мысли, то наверняка назвала бы меня сексистом, а может, даже женоненавистником, но мне все равно.

Это так чертовски круто. Ну и если такие мои мысли делают меня свиньей… что ж, хрю-хрю.

– Я о таком читала. Некоторые сцены в любовных романах очень… детальны.

Сара тянет за резинку, я приподнимаю бедра, и она одним махом стягивает с меня боксеры. Освобожденный член стукает по животу.

– Насколько детальны? – с усилием цежу я, стараясь не рехнуться.

Она устраивается поудобнее, приподнимаясь на локтях, поправляет очки и внимательно изучает мой член, словно ей предстоит решить некую задачу. Что ж, внимание моему пенису явно приятно – он напряжен и чуть подрагивает. Сара охватывает его у основания и склоняется ближе – так близко, что я чувствую тепло ее дыхания.

– Ну, в книгах говорится, что здесь – самая чувствительная часть тела, особенно вот это небольшое утолщение.

Она проводит языком по головке, облизывая вышеозначенное утолщение. Откидываюсь головой на подушку – мне так хорошо, что почти больно.

– Да, это правда, – со стоном отвечаю я.

Затем она покрывает поцелуями ствол, по ходу объясняя:

– А еще там всегда упоминается массаж яичек, что с ним – приятнее, – слышу в ее голосе дразнящие интонации. – Проверим эту теорию?

«Вот же дерзкая девчонка».

Сил у меня хватает только на то, чтобы кивнуть, а в следующий миг я не могу удержаться от тихого стона, когда она берет в ладонь мою мошонку. По телу прокатывается волна удовольствия так, что каждый нерв словно наэлектризован.

– И как же он называется в книгах? – спрашиваю я, сам не зная, зачем. – Вряд ли же Джейн Остин так и пишет – «член».

А может, мне просто хочется услышать, как это произносит Сара…

– Хм, зависит от книги, – говорит она, облизывая вверх-вниз до самого основания, а потом обрисовывая своим горячим влажным язычком головку. И еще раз. – Не Остин, но другие авторы называют член членом.

«Чертовски хорошо…»

– А в других книгах его называют жезлом, или клинком… для которого женщина – ножны.

– Ого, больно, наверное.

Сара хихикает, а потом охватывает ртом головку моего члена, заставляя меня низко застонать.

Отстранившись, она неспешно ласкает меня.

– А вот это, – она чуть касается кончиком пальца головки, откуда извергается сперма, – иногда называют «жемчугом желания». И говорят, на вкус он сладкий или соленый, – и она лижет меня, черт возьми. – М-м, пожалуй, соленый.

Все, я больше не могу.

– Возьми меня в рот, Сара. На всю длину. Соси. Быстрее. Сейчас же.

Так она и делает – охватывает меня своим горячим влажным ротиком, облизывает, сосет, охватив ладонью основание, двигаясь все сильнее.

– Да, вот так… так хорошо, дорогая.

Нежно я обхватываю ее голову, удерживая ее, делая толчки между ее полными горячими губами.

– Черт, черт, черт…

Почти сразу меня накрывает волной удовольствия, и я быстро вынимаю член изо рта Сары. Накрыв ее ладонь своей, направляю ее, показываю, как нужно ласкать. А потом с низким стоном я кончаю – горячая густая струя извергается в ладонь Сары и мне на живот.

Когда силы хоть немного возвращаются ко мне, приподнимаю руку, маню ее к себе и целую в губы со всей нежностью. Чуть отстранившись, она гордо улыбается.

– Думаю, минеты – это просто чудесно.

Это выглядело бы очаровательно, если б не было так чертовски сексуально.

– Передать не могу, как рад это слышать, – хрипло отвечаю я.

Она касается спермы на моем животе, трет ее между пальцами, и я не могу не думать о том, куда еще хочу на нее кончить.

– В следующий раз, Генри, я хочу попробовать проглотить.

Следующий раз с ней меня, скорее всего, убьет на хрен.

И, пожалуй, сдохнуть вот таким способом я тоже буду совсем не против.

Наши с Генри отношения развиваются прекрасно… целых три дня. А потом я совершаю огромную ошибку – выхожу из комнаты прямо во время съемок. Когда его снимают с другими женщинами, в том числе – с моей сестрой.

Все начинается в столовой, где Генри завтракает с тремя оставшимися участницами телешоу – с Пенни, Лаурой и Корделией. Генри в прекрасном настроении – улыбается, смеется… поддразнивает их всех. Вот так все и начинается. Чувствуя во рту горький привкус, я думаю: «Он ведь должен шутить и смеяться со мной, только со мной».

Рациональная часть моего разума напоминает – мы ведь это обсуждали. Генри спрашивал, верю ли я ему, что он не хотел продолжать съемки, и я ответила, что верю.

Так почему сейчас я вдруг сомневаюсь в том, был ли он совершенно искренен? Или может быть – ну мало ли? – ему в самом деле нравится, когда три красивые женщины вьются вокруг него целый день напролет, а ночью в постели его ждет еще одна, в розовых очках.

По крайней мере, сейчас он явно наслаждается моментом.

Лаура прикрывает глаза в экстазе, поедая омлет, который приготовил шеф-повар телешоу, а потом говорит:

– Генри, ты просто обязан попробовать! Это невероятно!

Это же просто гребаная яичница.

Но она берет омлет вилкой… той самой вилкой, которой только что ела сама… и протягивает Генри.

Для меня это слишком – мне нужно уехать. Я не хочу оставаться здесь, смотреть, как он ест с ее вилки. Да это даже звучит как плохая идиома.

Но когда я уже повернулась было, сжав кулаки, взгляд Генри падает на меня. И что бы он ни увидел у меня на лице, он перестает жевать, а улыбка на его губах меркнет.

Но он не идет за мной. Он продолжает завтрак и съемки.

К обеду все уже буквально катится по наклонной, как лавина. Съемки идут на улице, по периметру замка. Сегодня прохладно и ветрено, но солнце пригревает. Генри прогуливается с Корделией и ее напыщенным псом, Уолтером. Он даже берет псину на поводок, беседуя с Корделией, улыбаясь ей, и вместе они хороши, как на картинке.

Генри не берет ее за руку, не приобнимает, а удерживает Уолтера ровно между ними, как маленький слюнявый барьер. И даже когда Корделия подается к нему ближе, за поцелуем, он легко отстраняется, поворачивается словно невзначай и подбирает мяч, чтобы сыграть с собакой.

Я знаю все это – я вижу своими глазами.

И все же внутри меня нарастает отвратительное чувство неприятия, когда я наблюдаю за ними двумя. Это острое чувство нужды, словно моя душа пытается вырваться из клетки тела. И внутри так больно, словно невидимая лоза сжимает сердце и легкие.

После прогулки с Корделией во дворе Генри направляется прямо ко мне, тревожно хмурясь. Он кладет руку мне на плечо, и тут же все внутри меня сжимается, и голова идет кругом. Сердце – слабый бесхребетный орган, ему много не надо.

– Что не так? – спрашивает Генри.

Открываю рот, чтобы ответить, но он не позволяет.

– Только не говори «ничего». Я знаю, что-то происходит. Ты смотришь на меня так, словно хочешь заплакать или ударить меня по яйцам, и не можешь решить, что сделать в первую очередь.

Усмехаюсь, потому что он словно читает мои мысли.

– Вот в этом дело, да? – он обводит взглядом камеры вокруг нас, членов съемочной группы. – Вот что тебя беспокоит.

До этого мига я ему не врала, так зачем начинать сейчас?

– Да.

Генри кивает, а его лицо выдает напряжение, смятение. Но прежде чем он успевает ответить, рядом оказывается Пенелопа. Она обнимает Генри, очаровательная в своих облегающих обрезанных джинсах и повседневном темно-бордовом топе, и не понимает, что происходит.

– Пойдем, Генри! Наша очередь готовить. Нам велели приготовить шоколадный торт! Я обожаю шоколадный торт, но никогда не пробовала его готовить… это же будет настоящая катастрофа! – А потом моя младшая сестра обводит нас взглядом. – В чем дело? Что случилось?

И это – моя сестра. Почему я должна смотреть, как Генри проводит время даже не с кем-нибудь, а с моей дорогой сестренкой?

Качаю головой, глядя Генри в глаза:

– Я веду себя глупо. Все в порядке.

Он медлит.

– Правда, Генри. Все в порядке.

– Что в порядке? – переспрашивает Пенни. – Что тут между вами происходит?

Я вижу тот момент, когда Генри решает продолжать все как ни в чем не бывало. Его лицо освещает улыбка, а голос меняется, наполняясь наигранным энтузиазмом. И только я одна понимаю, что это – наигранно.

– Ничего, Пенни. Сара хочет исследовать туннели под замком – там, говорят, старая темница и, может, пара усыпальниц, но боится идти одна.

Пенни взвизгивает.

– О и правда жутковато! Ну, Генри может сходить с тобой, когда мы закончим съемки, но меня с вами идти даже не просите! Я же тогда не смогу больше спать в этом замке, вообще, – она дергает Генри за руку, – пойдем, нас уже ждут. А тебе еще надо умыться и переодеться.

Он позволяет Пенелопе увести его, но бросает на меня взгляд через плечо.

Оказывается, смотреть, как Генри играет в семью с моей сестрой, все только усугубляет. Когда она кокетливо бросается в него сахарной пудрой, мне кажется, меня сейчас стошнит. А когда он вытирает салфеткой капельки жидкого теста у нее с щеки – строго платонически, – я понимаю, что все. С меня хватит. Я больше не могу на это смотреть. И не хочу.

Более того, я не могу просто спрятаться у себя в комнате, зная, что такие сцены – и даже хуже – продолжаются снаружи.

Я чувствую на себе взгляд Генри, когда резко разворачиваюсь и отправляюсь к себе наверх.

Пару часов спустя обнаруживаю Сару в нашей комнате. Она собирает вещи, а на заднем плане из ее мобильника тихо играет Hallelujah Джона Кейла. Наблюдаю, как Сара медленно пакует вещи. Вижу, что она уже сложила свои драгоценные книги в сумку у двери. И это меня чертовски злит. Точнее, я просто в ярости.

Она что же, думает, что я вот так просто позволю ей уйти?

Хочется взять и выбросить все ее вещи из окна прямо в океан, привязать ее к гребаной кровати – да, знаю, что звучит не очень, поэтому не говорю этого вслух.

Я не хочу маниакально контролировать ее; я просто хочу, чтобы она осталась со мной. Ее мягкий характер, ее нежность стали центром моего мира, и я просто не знаю теперь, как жить без этого. Ладно, беру свои слова обратно – не хочу привязывать Сару к кровати. По крайней мере, не сейчас.

Сейчас я хочу привязать Сару к себе.

Скрещиваю руки на груди, стоя в дверях, опираясь на косяк. Она подпрыгивает от неожиданности, когда я говорю – словно не подозревала, что я уже здесь.

– Что ты делаешь?

Мой голос звучит спокойно, но я знаю, что взгляд у меня сейчас напряженный, горящий, и это напряжение буквально исходит от меня, ведь мы оба прекрасно знаем, что она делает.

– Собираюсь домой.

Киваю, наблюдая за каждым ее движением – мягкое покачивание бедер, эта прекрасная крепкая попка, так и созданная для того, чтобы ее покусывать, мягкий обычно рот, хотя сейчас она сцепила челюсти, напряженная, расстроенная.

Она кладет стопку свитеров в чемодан, но я быстро, решительно шагаю вперед. Миг спустя ее свитера уже не в чемодане, а лежат по всей комнате, отброшенные.

– Эй!

Ее глаза сверкнули. Она подбирает один из свитеров, отряхивает и аккуратно складывает обратно в чемодан, но тот уже снова отлетает в сторону – отбрасываю его за плечо.

– Прекрати!

Приближаюсь к ней так, что мы стоим нос к носу.

– Нет, это ты прекрати. Ты никуда не уедешь.

Она вскидывает руки.

– Почему нет? Пенни ведет себя отлично – мне нет причин тут оставаться.

– Я – та самая причина! – кричу я в ответ. – Ты нужна мне здесь!

Сара отводит взгляд, смотрит куда-то в угол спальни.

– Я не могу. Не могу так. Я думала, что смогу, но нет. Когда я вижу тебя с ними… во мне рождается какое-то отвратительное чувство, болезненное. Может быть, ты приедешь ко мне, когда все это закончится, и мы оба поймем, есть ли что-то между нами…

Есть ли что-то между нами? Она что, блин, рехнулась?!

– Я прекращу свое участие в шоу. Сегодня же.

Она замирает – явно не ожидала такого поворота. Она в самом деле думала, что я просто позволю ей уйти – не знаю уж, смешно это или грустно.

– Не думаю, что ты можешь.

– Я могу все, что хочу… мой титул дает такое право.

– Ванесса будет в ярости.

Пожимаю плечами.

– Для этого у нас есть юристы.

Сара медленно, осторожно приближается ко мне и смотрит мне в глаза.

– Ты правда так сделаешь? Перестанешь участвовать просто потому, что это меня расстраивает?

Я уже готов смеяться.

– Разумеется.

– Почему?

Теперь мой черед смотреть на нее недоуменным озадаченным взглядом.

– Потому что я люблю тебя, милая моя глупая девочка.

Замерев, она просто смотрит на меня неотрывно. А потом ее глаза наполняются слезами. Прижимаю ладонь к ее щеке.

– Разве ты не знаешь? Не видишь сама, Сара? Я в тебя влюбился без памяти.

Она судорожно вздыхает.

– Я… не была уверена. Надеялась, но…

Снимаю с нее очки и откладываю на тумбочку, целую ее веки, чувствуя вкус слез.

– Я люблю тебя, – целую обе ее щечки и изящный подбородок. – Люблю, люблю, люблю тебя… – целую кончик ее носа и, наконец, ее красивые полные губы.

А потом мы падаем на кровать. Отодвигаю чемоданы и одежду, освобождая нам место, но мои губы ни на миг не отрываются от ее. Подвожу обе руки ей под голову, удерживая ее в объятиях, приподнимая, и наши языки кружатся, лаская друг друга. Потом я чуть перемещаюсь, и мои руки скользят к ее волосам, потом опускаются ниже. Она хватается за край моей футболки, пытается стянуть – и я поднимаю руки, помогая ей. А потом ее пальцы зарываются мне в волосы, поглаживая, сжимая. Ее губы скользят по моей ключице, по шее и выше, к челюсти.

Стаскиваю с нее блузку, щелкнув застежкой, стягиваю с нее бюстгальтер, и теперь мы так близко, чувствуем только разгоряченную кожу друг друга.

Слов нет – в них просто нет нужды. Наши касания говорят за нас – отчаянные, нежные. Наши поцелуи рассказывают о чувствах, и в наших взглядах горят все наши признания – то, как мы обожаем друг друга.

Когда мы полностью обнажены, соскальзываю чуть ниже по телу Сары, посасываю ее острые розовые соски. Она изгибает спину, раздвинув ноги, и я спускаюсь еще ниже, целуя и облизывая ее киску, пока она не начинает стонать и изгибаться, все крепче вцепляясь мне в волосы. Возвращаюсь к ней, оказываясь с ней лицом к лицу. Ее пальцы скользят по моей щеке, и она прижимает меня к себе, целует отчаянно, со всей силой, отдавая мне все, что есть у нее.

Опускаю ладонь, касаясь ее между ног и не могу удержать стон, не отрываясь от ее губ, чувствуя, какая она влажная, тугая и сладкая. В следующий миг уже не мои пальцы скользят между ее нижними губами, открывая ее – а головка члена, напряженная, затвердевшая. Я растираю ее влагу, ласкаю клитор. В тот миг, когда я чувствую, что она больше не может сдерживаться, что ее нужда во мне такая же отчаянная, болезненная, как моя нужда в ней – я обхватываю член рукой и направляю внутрь нее.

Не могу сдержать стон – она такая невозможно горячая, родная. Ее киска жадно сжимается вокруг члена. Отрывисто дыша, отстраняюсь, вглядываюсь в лицо Сары. Опустив взгляд, она тяжело дышит, наблюдает, как я снова делаю толчок, проникая в нее, на этот раз – глубже. А потом стонет, низко, жадно, отчаянно.

Она впивается ногтями мне в плечи, а ее бедра поднимаются мне навстречу, требуя больше. Требуя все, что я могу дать.

Снова вонзаю член в ее тугую глубину, на этот раз не останавливаясь – нежно, осторожно проскальзываю.

Я не спрашиваю, хорошо ли ей – только смотрю на ее прекрасное лицо, на ее закрытые глаза. Она так безмятежна, впитывает каждое ощущение.

Чтоб меня, ощущения просто захлестывающие. Она смыкается вокруг меня, принимает, влажная, тесная.

Опираясь на локти, приподнимаюсь, оставаясь близко, лицом к лицу, так, что наше дыхание смешивается. В следующий миг чуть отстраняюсь и делаю последний толчок – быстрый, твердый, входя на всю глубину.

Губы Сары размыкаются в тихом возгласе, и она изгибается. Накрываю ее рот своим, впитывая ее стоны, облизывая ее губы, посасывая ее язык. И когда Сара открывает глаза, они сияют радостью и жаром, и болезненным желанием.

Облизав губы, она пропускает мои волосы сквозь пальцы.

– Ты внутри меня, – шепчет она, почти касаясь моих губ своими, и чувства переполняют меня. – Ты внутри меня, Генри.

Беспомощно киваю. Переплетая наши пальцы, завожу ей руки за голову, а потом, не отрываясь от губ Сары, двигаюсь – сначала медленно, нежно, чувствуя, как ее клитор трется об основание моего члена. Она двигается мне навстречу, приподнимая бедра.

И это так чертовски прекрасно. Так чертовски правильно.

Все, что было до, не имеет значения – есть только эти мгновения. Есть только эта потрясающая храбрая девушка в моих объятиях, и больше мне никто не нужен.

А потом разум покидает меня, и тело ведет само. Толчки становятся все более жесткими, а ее влажная киска и стоны сводят меня с ума. Сара сжимает мою задницу, заставляя входить все глубже.

– Генри, – выдыхает она, скользя пальцами выше, к лопаткам, нетерпеливо. – Генри…

Обнимаю ее крепче, притягивая к себе все ближе, давая ей понять, что я здесь, с ней.

– Да, любимая, вот так, – нежно шепчу ей я. – Ты сейчас кончишь, кончишь прямо пока я внутри… давай, милая.

Мои бедра не перестают двигаться, пока я вонзаюсь еще глубже.

А потом она испускает прекрасный, отрывистый крик, прижавшись щекой к моей щеке, напрягается как струнка и содрогается от наслаждения, слишком сильного, чтобы даже пошевелиться…

И я отпускаю себя. Уткнувшись в шею Сары, делаю несколько жестких быстрых толчков и наполняю ее собой, слыша словно издалека уже собственный стон. И мое сердце бьется так отчаянно, бьется только для этой девушки.

Когда я поднимаю голову, то чувствую, как ее ладонь нежно скользит по моей груди. Целую ее в губы, потом целую ее носик и утираю ей слезы.

Сара смотрит мне в глаза и тихонько шепчет:

– Я люблю тебя, Генри.

И этот миг – самый чудесный в моей жизни.

– Мы ничем не пользовались.

М-да, наверное это – самое романтичное, что я когда-либо говорил сразу после соития. Но презервативы – золотое правило аристократии, и впервые я это правило нарушил.

Сара, лежа на моей груди, кивает.

– Знаю.

– Моя вина. Я должен был это учесть.

– И я должна была. Я – девственница, но не идиотка же.

– Я сдавал анализы. Беспокоиться не о чем.

– А я и не беспокоюсь.

Поворачиваю голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

– О чем ты думаешь сейчас?

– Сейчас не то время моего цикла для ребенка. Но я читала, что есть одно слово, обозначающее людей, которые используют только календарный метод контрацепции.

– Какое?

– Родители, – Сара усмехается.

Тихо смеюсь, потом вздыхаю, глядя в потолок.

– Если бы ты вдруг забеременела – я бы к этому отнесся нормально. В смысле… это не было бы прям идеально, и моя бабушка бы откладывала кирпичи. Ну и это было бы прямо в духе всей моей хаотичной жизни, которая стала бы еще более хаотичной. Но я позаботился бы о тебе. И я бы правда отнесся к этому спокойно… даже был бы по-своему счастлив, взволнован. Звучит безумно, да?

Некоторое время она размышляет над моими словами.

– Если это безумно, то в таком случае в сумасшедшие можно записывать нас обоих. Потому что я с тобой согласна, – Сара прижимается ближе ко мне, вырисовывая кончиком пальцев узоры на моей груди, и мне нравится это чувство – ее близость. – Думаю, так и бывает, когда любишь кого-то. Ничто не пугает, не кажется непреодолимым, потому что знаешь, что ты не один.

Чуть позже я поднимаюсь, мочу полотенце под теплой водой в ванной, возвращаюсь и нежно вытираю розоватую жидкость с бедер Сары. Она немного краснеет, но не возражает. Вытеревшись сам, возвращаюсь под одеяло и обнимаю ее снова.

Целую ее волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, и вскоре она начинает засыпать – дыхание, щекочущее мне шею, выравнивается. Но я не могу уснуть – любуюсь ею. Такая красивая, такая хорошая. Моя милая девочка.

У меня никогда не было того, кто был бы только моим – телом и душой. Кого я должен был бы защищать, обнимать, любить. Вот чем стала для меня Сара… она – моя. Мы принадлежим друг другу.

Рано утром я одеваюсь и собираюсь поговорить с Ванессой, сообщить ей, что я ухожу из шоу. Признаться, ухожу не сразу, потому что губы Сары чертовски отвлекают – никак не могу перестать целовать их.

В итоге все-таки заставляю себя дойти до двери.

Но не проходит и пяти минут, как я возвращаюсь, на ходу расстегивая штаны и стягивая с себя одежду. В любых обстоятельствах нужно быть практичным.

– Что такое? – спрашивает Сара.

– Раздевайся, прямо сейчас. Все отравились.

– Что?

– Прошлой ночью все что-то не то съели и отравились.

Продюсеры, съемочная группа, Пенни, Лаура, Корделия… все, кроме нас с Сарой.

Сбрасываю ботинки, штаны, боксеры. Член уже в боевой готовности, затвердел и чуть покачивается с каждым моим шагом, словно здоровается.

– Почему ты до сих пор одета? – приближаюсь к ней. – Давай-ка я тебе помогу, – раздеваю ее, целуя. – У нас в распоряжении не один час. Может, даже не один день, – склоняюсь к ней и целую, глубоко проникая языком в ее ротик, как скоро смогу проникнуть в нее саму.

– Можем целыми днями заниматься только этим.

Быстро расстегиваю рубашку, но когда пытаюсь высвободиться из рукавов, застреваю в манжетах. Дергаю сильнее, и пуговицы отлетают. Сара смеется надо мной, над моим нетерпением. Да, я не просто нетерпелив – я уже на грани отчаяния, так хочется коснуться ее, трахнуть, а потом обнять, быть рядом. Я потерял контроль в самом лучшем смысле этого слова, а она – словно наркотик. Моя позитивная зависимость. И я что угодно отдам за эту дозу.

Скинув рубашку, улыбаюсь, подхватываю ее на руки и пристраиваю ее на комоде, не в силах думать больше ни о чем. Ей, наверное, еще немного больно со вчера, и черт возьми, я как какой-то зверь, жаждущий с ней совокупляться, даже если мы оба умрем с голоду.

– Скажи, чтобы я сбавил обороты, – говорю я, замерев между ее бедрами, обхватив ее лицо ладонями. Склонившись к ней, целую ее, легко, нетерпеливо. – Скажи, чтобы я остановился.

Нахмурившись, она качает головой, словно в моих словах нет никакого смысла.

– Нет, пожалуйста, – она обнимает меня, обхватывает бедрами, притягивая ближе. – Никогда не останавливайся, Генри.

У Сары есть крошечная рыжая веснушка в паре сантиметров под пупком, и еще две – на внутренней стороне локтя. И маленькое созвездие веснушек – на левой лопатке. Тонкий бесцветный шрам на правой голени, длиной с мой указательный палец, один – на внешней стороне левого бедра. Я подмечаю каждую отметину, каждое совершенное несовершенство, пока мы прячемся в нашей комнате и я могу исследовать каждый дюйм ее кожи. И спустя много часов уже не осталось места на ее теле, которое я бы не поцеловал, не облизал или не приласкал.

А сейчас она лежит на спине, опустив взгляд, наблюдая за мной своими темными, полными соблазна глазами, и от этого взгляда у меня пульсирует член. В очередной раз.

Но… пока нет… мой рот пока не насытился. Чуть прикусываю нежную плоть ее бедра, и ноги Сары раздвигаются шире, словно сами по себе. Целую ее мягкие полные внешние губы, и ее грудь, а потом и вся она покрывается румянцем, до самых кончиков пальцев ног.

Я был прав – она и правда краснеет абсолютно везде.

Провожу пальцем по разгоряченной щели, потом, касаясь влажных колечек волос, добираюсь до ее клитора, обрисовывая круги. Восхищаюсь:

– М-м, ты такая влажная.

Она прячет лицо в ладонях, смущенно бормоча:

– Да, знаю.

Беру ее за запястья, отводя руки, ловлю ее взгляд.

– Никогда, никогда не стесняйся этого. Это же так прекрасно, – провожу кончиком языка вверх-вниз, пробуя ее влагу на вкус. – Разве нет? Мне очень нравится. Это значит, что я смогу трахать тебя часами, дорогая… столько, сколько захочу.

Ее сладкая киска увлажняется еще больше, и я тихо смеюсь.

– Тебе определенно нравятся мои слова, не так ли?

Я беру ее в душе. Ее мокрые волосы кажутся длиннее и темнее, и водяной пар покрывает кожу мерцающими капельками росы. Подхватываю ее на руки, прижимая спиной к холодной плитке, и погружаюсь в нее ровными размеренными движениями. Чуть перемещаюсь, чтобы потереться членом о ее напряженный клитор, которому так нужны мои касания.

Сара проводит кончиками пальцев по моему лицу, глядя мне в глаза, и ее груди подпрыгивают при каждом толчке. Когда она проводит большим пальцем по моим губам, я чуть покусываю и посасываю его.

– Я люблю тебя, Генри, – говорит она нежно, но так четко. – Я просто… просто люблю тебя.

От этих слов колени у меня почти подгибаются, словно превращаясь в желе, и хотя она не ждет ответа, не могу не ответить:

– И я люблю тебя.

А потом волна жара проходится по моему позвоночнику, собираясь внизу живота. Сара тихо достигает оргазма – выдыхает сквозь разомкнутые губы, и ее киска сжимается вокруг меня, ускоряя мой пик. Делаю толчок в ней последний раз, и она утыкается щекой мне в шею, а я прижимаюсь лбом к мокрой плитке над ней.

В конце концов нам все-таки нужно поесть, но я не хочу беспокоить персонал просьбами или встречаться с кем-либо. Так что посреди ночи Сара набрасывает халат, а я натягиваю свои пижамные штаны, и мы прокрадываемся на кухню в поисках еды. Вскоре мы возвращаемся с добычей – вода, бутылка вина, головка сыра, буханка свежего хлеба и пакет печенья «Кука». Здесь, на кровати, мы устраиваем пикник.

Вино вызывает дремоту. Сара кормит меня с рук, и я слизываю крошки, падающие ей на колени. Тихо мы обсуждаем всякие мелочи – дни рождения и любимый цвет, все те маленькие осколки, почти несущественные по отдельности, но вместе составляющие цельную мозаику, большую часть каждого человека.

Мы не засыпаем надолго – ухватываем по паре часов между любовными схватками. Когда я отдыхаю, положив голову на грудь Сары, она нежно поет непристойные старые баллады и пропускает мои влажные волосы сквозь пальцы. Не могу насытиться звучанием ее голоса, а она чуточку одержима моими волосами. А иногда она отдыхает на мне, без сил, пьяная от оргазмов, и тогда единственные звуки в спальне – это наше дыхание и биение сердец в унисон.

За окном солнце восходит и снова садится, но мы не замечаем. И похоже, я не единственный, кому нравится исследовать чужое тело.

Сразу после того, как я почувствовал пульсацию оргазма Сары пальцами и в третий раз слизал с них ее сладкий мед, лежу на спине. А Сара опускается между моими разведенными коленями и использует свой ротик самым восхитительным образом.

Уткнувшись носом в тонкую кожу моего набухшего члена, она мурлыкает:

– Такой мягкий, – чувствую жар ее дыхания совсем близко. – Как он может быть таким мягким и твердым одновременно? – она облизывает ствол сверху донизу, уже как следует изучив его и явно наслаждаясь процессом.

Потом она чуть прикусывает мое бедро, от чего я невольно вздрагиваю. Когда Сара дует на волосы у меня внизу живота, смеюсь. Обхватив губами головку члена, она посасывает его и ласкает языком, пока все мои мысли окончательно не испаряются. Кажется, она высосала их все.

Слышу, как шуршат простыни, когда она спускается ниже, и я чувствую ее язык, горячий и влажный, скользящий вверх-вниз по моей мошонке. Мне так чертовски хорошо, что кажется, сердце вот-вот выскочит.

– Сара, – со стоном зову я. – Иди сюда.

Она качает головой – блестящие темные волосы колышутся.

– Не-а, мне и здесь хорошо, – приоткрыв свой красивый ротик, она ласкает мои яйца.

– Чтоб меня, как же хорошо, – стону я, изгибаясь от удовольствия.

Мои слова подстегивают ее – ее ротик по-прежнему занят, а ладонь крепко сжимает мой член. Она знает, как именно мне нравится, и ласкает меня крепко, уверенно. Когда я снова чертыхаюсь, Сара стонет, и этот звук достигает самых глубин моей гребаной души.

Больше не могу сдерживаться ни секунды – я должен быть внутри нее.

Садясь, подхватываю Сару на руки и притягиваю к себе. Запускаю ей руки в волосы, так что пряди обвиваются вокруг моих пальцев, сжимаю в кулак. Сара обхватывает ладонями мое лицо, а потом ее пальцы зарываются мне в волосы. Мы в плену друг у друга, и нам это нравится. Почти пожираем друг друга в жадных поцелуях – прикусываем друг друга, дерзко проникаем друг другу в рот.

Это грубовато – пока что самое грубое из того, что я позволял себе с ней, но Сара стонет от удовольствия. Подхватив ее за бедра, насаживаю ее на свой член, проникаю в самую глубину.

Мы оба стонем, и это чертовски великолепно. Но я успею заметить, что в какой-то момент она чуть нахмурила брови, зажмурилась.

Прижав ладонь к затылку Сары, другой глажу ее по спине, успокаиваю, заставляя встретиться со мной взглядом.

– Больно?

Она улыбается, пожимая плечами – такая чертовски прекрасная.

– Чуть-чуть.

С усилием сглатываю, провожу ладонью по ее груди.

– Мы можем остановиться в любой момент, Сара. Нам еще есть чем заняться… не хочу делать тебе больно.

– Мне не так уж и больно.

Опускаю голову, чтобы лизнуть тугую ягодку ее соска, посасываю.

– Не так уж и больно? – переспрашиваю я, по-прежнему удерживая губами ее сосок и чуть прикусывая. – Это как?

Сара откидывает голову, выгнув шею, открывая мне еще более великолепный вид на сиськи. А потом она вдруг отстраняется так, что ее грудь выскальзывает из моих губ, и прикусывает меня там, где кожа особенно чувствительная – на переходе шеи к плечу.

По-настоящему кусает, сильно – не прокусывает кожу, но синяк точно останется.

– Больно? – нежно спрашивает она и снова прикусывает.

Шиплю, вцепившись пальцами ей в бедра.

– Да.

Она целует, зализывает след от укуса.

– Хочешь, чтобы я перестала? – с этими словами она не только прикусывает, но и чуть посасывает, и мой член вздрагивает внутри нее.

– Нет, – тяжело выдыхаю я.

Сара поднимает голову и целует меня в губы.

– Вот что значит «не так уж больно». Чуточку больно, но так хорошо, что это неважно. Я хочу больше.

Она такая горячая, влажная, тугая. Прикрываю глаза, а она обвивает меня руками за шею. Подхватываю ее под бедра и направляю, вверх-вниз, а потом отпускаю, давая ей полную свободу.

– Я не… – тихо шепчет она мне в ухо. – Я не знаю, как правильно.

– Нет никакого «правильно», любимая. Двигайся, как тебе нравится. Как тебе самой хочется.

Она закрывает глаза, покусывая губы, потом делает пару движений, пробуя. Господи, а учится она быстро! Изогнув спину, она стонет:

– Ого… ты… ты так глубоко во мне, Генри.

Целую ее ключицы.

– Да… чертовски глубоко.

Оседлав меня, она двигается быстрее. Провожу ладонью по ее позвоночнику вверх и вниз. Ее дыхание становится прерывистым, и она двигается еще быстрее, дикая в своей страсти, настигающая пик наслаждения для нас обоих.

В какой-то миг Сара теряет ритм, вздрагивает от напряжения. Посасываю мочку ее уха, желая услышать ее голос.

– Ты же кончишь, дорогая? Кончишь как следует, пока я внутри?

Она резко выдыхает.

– Ну же, – хрипло шепчу ей. – Скажи это.

Сара крепче обнимает меня за плечи, уже не сдерживаясь.

– Да, я кончаю… о-о… кончаю… сейчас…

Мой палец скользит ниже, проникает ей в задницу, и я проталкиваю его чуть глубже. Мышцы Сары напрягаются от новых ощущений, и в следующий миг ее тело содрогается, сжимается вокруг меня в мощном оргазме. Под ее низкий крик я пульсирую внутри нее, снова и снова, словно это никогда не кончится.

Но когда все заканчивается, мы беспорядочно целуемся, смеемся, обнимаясь, переплетаясь, бесконечно обожая друг друга. Отвожу мокрые от пота волосы Сары с ее лица, заглядываю ей в глаза и тихо повторяю единственное слово, которое кажется подходящим. Наша песня.

– Аллилуйя…

В какой-то момент нам все же приходится прерваться – дня через два. Большая часть команды уже пришла в себя после отравления, и мы возвращаемся к съемкам. На этот раз – у доков. Будет круиз на закате, с ужином и танцами – очень романтично. Я был полным идиотом, когда полагал, что смогу пойти туда, словно ничего не изменилось, а ведь изменилось абсолютно все.

А будь я на месте Сары – что тогда? Что если б я знал, что она много часов проведет в обществе других мужчин? Да я бы и пары дней не выдержал – вырвал бы им руки на хрен.

После горячего душа одеваюсь и смотрю на Сару, которая мирно спит в нашей кровати, подложив руки под щеку. На ее губах играет улыбка. На этот раз я не решаюсь ее разбудить. Нежно касаюсь кончиками пальцев ее лба и целую. Вздохнув, она сворачивается клубочком под одеялами. Такой я ее и оставляю там – в тепле и безопасности, счастливой.

Снаружи меня приветствует серое небо. Грозовые облака собираются над водой.

Когда я появляюсь у доков, Ванесса уже ждет там, в белой съемочной палатке – вносит какие-то записи в своем планшете. Когда я подхожу, она поднимает взгляд.

– Отлично, ты уже здесь. Даже рано пришел – надо же.

Она быстро обсуждает что-то с одним из членов съемочной группы, и тот уходит, оставив нас наедине. Ванесса очень бледна и кажется еще более худой, чем в нашу первую встречу – очевидно, последствия отравления.

– Как ты себя чувствуешь?

Она пожимает плечами.

– Жить буду. У нас теперь еще более плотный график, нет места для маневра. Так что сегодня давай не будем страдать фигней, ладно?

– Да, к слову об этом…

– Думаю, сегодня, на церемонии вручения хрустальных туфелек, тебе нужно отослать домой Пенелопу.

– Почему Пенни? – спрашиваю я, чисто из любопытства.

В этом освещении ее льдистые голубые глаза кажутся почти белыми, бесцветными.

– Потому что тогда останутся Лаура и Корделия – как раз для последней серии. Красавица и Сучка. Это почти как в «Сумерках», команда Эдварда против команды Джейкоба. Зрители будут в восторге.

– Пенни милая.

Ванесса беспечно пожимает плечами.

– Пенелопа скорее тусовщица. Она милая, а Лаура – гребаная святоша, – она делает какую-то пометку в планшете. – Ну так как, тебя устроит такой расклад?

Опираюсь на стол.

– Ванесса, я больше не буду участвовать в съемках.

Ее глаза распахиваются.

– Какого черта? О чем ты вообще?

– Многое изменилось. Все это мне больше не подходит.

– Это все сестра Пенелопы, да? Тихоня, – Ванесса качает головой. – Всегда гребаные тихони все портят. Ладно, мне все равно. Мне правда по фигу, с кем ты проводишь ночи или свободное время, но ты, черт побери, исполнишь свою часть сделки. Я несколько месяцев моей жизни потратила на этот проект – и я не дам тебе все обосрать, Генри.

Я знал, что она разозлится, поэтому говорю спокойно и прямо:

– Я уже принял решение.

В тот момент Ванесса говорит нечто, от чего я внутренне замираю.

– Ради Сары, тебе придется хорошенько подумать.

Медленно приближаюсь к ней.

– О чем ты?

Она скрещивает руки на груди.

– Сара фон Титиботтум подписала отказ от прав, а значит, любая запись с ее участием остается в нашем распоряжении, и мы можем использовать ее по своему усмотрению. А у меня много таких записей. Я могла бы рассказать очень интересную историю о нашей милой Саре. Как она соблазнила тебя, украла не только у других девушек, но и у собственной сестры. Ты поразишься, какую картину можно нарисовать, добавив немного редактирования и фоновой музыки. Другие девушки поддержат меня – по крайней мере, некоторые из них. И когда я закончу, любой, кто будет смотреть это шоу, подумает, что Сара – пустая, эгоистичная, мерзкая стерва, всегда готовая сунуть нож в спину.

Стискиваю челюсти так, что зубы скрипят.

– Но это же неправда.

Ванесса пожимает плечами.

– Это – реалити-шоу, Генри. При чем тут правда?

У меня потеют ладони, а от гнева кожу покалывает так, словно внутри проходит разряд электричества.

Ванесса прохаживается туда-сюда, потом смотрит в потолок и добавляет почти философски:

– Не думаю, что людям понравится, если потом ты и правда решишь жениться на ней. Ну а если нет, одних только таблоидов хватит. Вероятно, это усугубит ее небольшие «проблемы» – все эти особенности, которые у нее и так есть, – Ванесса качает головой. – Да, трудновато ей придется, – подавшись вперед, она добавляет более дружелюбно: – Или же ты можешь доснять последние две серии, – Ванесса указывает на яхту. – Несколько часов на яхте с Лаурой, ужин у камина с Корделией и финал. Никто не удивится, если после финала вы мирно расстанетесь с той, кому достанется алмазная диадема. Такое случается довольно часто. Бизнес есть бизнес. Будешь соблюдать условия договора, который ты подписал сам, – и мы оба получим то, чего хотим. А потом вы с Сарой можете уходить в закат. Сплошные хеппи-энды.

Расстроенно сжимаю кулаки, чувствуя себя зверем, загнанным в угол, готовым напасть. Но мое желание защитить Сару – сильнее. Защитить любой ценой от всех этих проблем, которые сам себе устроил. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за моих дерьмовых решений – ни Николас, ни бабушка, ни Весско. Но главное – не Сара.

Главное, чтобы Сара ни в коем случае не пострадала.

– Итак… к какому решению мы приходим, Ваше Высочество?

Пару часов спустя я уже на яхте, вместе с Лаурой. Мы сидим за безупречно накрытым столом, обедая перед камерами. Я пытался дозвониться до Сары – и все еще пытаюсь, – но мобильная связь ни к черту. Прежде чем мы отправились на эту прогулку, я попросил Ванессу сказать Саре, что я поговорю с ней, как только вернусь. Сегодня же вечером. Но я могу доверять Ванессе не больше, чем удаву, который пообещал поиграть с котенком, не причиняя тому вреда.

– Что ты здесь делаешь, Генри?

Потягиваю шампанское, разбавленное апельсиновым соком, но сейчас бы не отказался от чего-то покрепче. Все так неправильно, чтоб меня.

– В каком смысле? Мы с тобой обедаем.

Лаура склоняет голову набок, и ее губы складываются в сочувственную улыбку.

– Но ты же влюблен в Сару.

Бросаю взгляд на камеры. На нас обоих – скрытые микрофоны, а этот разговор совсем не по сценарию. Шоу должно было идти совсем не так, и я не знаю теперь, не пострадает ли Сара.

– Я…

– Я тоже была влюблена, Генри. Я знаю, как это выглядит.

– Все сложно.

На лице Лауры отражаются доброта и понимание.

– Нет, все как раз очень просто, проще некуда. Небо – синее, земля – круглая… Генри любит Сару. Разве нет?

До меня, наконец, дошло, что она делает. С самого начала это шоу шло так, как хотела Ванесса – история, которую хотела рассказать она. Все мы, участники, были лишь фигурками на доске. Но Лаура дает мне шанс рассказать историю – нашу с Сарой историю – по-настоящему. Один-единственный шанс. Может, эту сцену потом вырежут, но я хотя бы скажу, как есть.

– Да, я люблю ее.

Глаза Лауры наполняются слезами.

– Хорошо.

Я накрываю ее ладони своими.

– Прости, – сам не знаю, за что я извиняюсь.

Она вытирает тушь под глазами и беспечно отмахивается.

– Не глупи. У меня все будет нормально.

– Конечно, будет, – и впервые с тех пор, как началась вся эта история, я напрочь забываю о камерах. Словно мы просто по-дружески беседуем. – Однажды ты найдешь мужчину, который будет молиться на землю, по которой ты ходишь. Который сделает тебя очень счастливой. Я знаю, он где-то там, только и ждет вашей встречи.

Она пожимает плечами.

– У меня уже было такое. Возможно, это чудо достается нам лишь единожды.

Сжимаю ее руки в своих.

– Чушь собачья, – думаю о Саре, обо всем том, что ей довелось пережить, о том, какая она сильная и как сама создает свое счастье. – Иногда жизнь несправедлива, Лаура. Но сдаваться нельзя. Придется двигаться дальше, и счастье найдет тебя снова. Я в это верю.

Она улыбается. А потом вдруг налетает порыв ветра, сбивающий цветы и бокалы на столе.

– Нужно перебраться внутрь, – говорит нам оператор.

Камеры опускаются, и мы с Лаурой поднимаемся. Неожиданно яхта кренится, и Лаура теряет равновесие, врезается мне в грудь. Я удерживаю ее, упираясь спиной в стену каюты, чтобы не упасть.

Она поднимает на меня взгляд.

– Генри…

Ее лицо кажется пустым, бледнеет. Она с усилием сглатывает.

– Генри, я…

– Да?

Она приоткрывает рот… и вдруг ее тошнит – прямо на меня.

Ну твою мать, а…

Я не беспокоюсь, когда просыпаюсь в одиночестве. Провожу рукой по опустевшей половине кровати – Генри, должно быть, ушел рано утром, чтобы встретиться с Ванессой, и решил дать мне выспаться.

Да, я заслужила хороший сон за последние несколько дней.

Переворачиваюсь на спину, глядя в потолок, прокручивая в памяти все те дни. То, как его руки скользили по моей коже – отчаянно, собственнически. Слова, которые он шептал, обещания.

Генри Пембрук любит меня.

А мои чувства к нему я не могу даже выразить – они слишком велики для любых слов. Волнение вскипает внутри, и в животе становится так тепло. Ничего не будет по-прежнему. Раньше я была довольна собой, своей простой жизнью. А теперь все по-другому. Словно я стою на вершине горы, ветер треплет волосы, солнце слепит, но мне совсем не страшно. Есть только восторг, чистый, настоящий. Я не упаду. Я просто не могу упасть, ведь Генри… научил меня летать.

Через некоторое время потягиваюсь, и мои перетруженные мышцы ноют. Промежность чуть пульсирует, усталая в самом лучшем смысле этого слова. Я направляюсь в ванную и долго стою под горячим душем. Когда я натираю себя мыльной мочалкой, прохожусь по груди и бедрам, то отчетливо вспоминаю руки и губы Генри. Улыбаюсь, обнаружив маленькие синяки и едва заметные следы укусов – доказательство, что все это было не сном, не фантазией, вдохновленной чужой книгой.

Нет, это – моя собственная история.

Когда выхожу из ванной, вижу Пенни – она ждет меня на диванчике. Она все еще немного бледная после отравления, и под глазами залегли синяки.

– Как ты себя чувствуешь, Пенни? Получше?

Она смотрит на меня и говорит:

– Я ему хер отрежу!

Да, кажется, ей и впрямь лучше.

А потом она сгибается пополам на диване и драматично стонет:

– Только не говори мне, что ты позволила Генри Пембруку сорвать тебе целку!

– Ну… – начинаю я, но она не дает закончить.

– Ну какого хрена, а! – После некоторого числа стонов и возгласов она садится и нежно берет меня за руку. – Уверена, что касается первого раза, Генри сделал его отличным, запоминающимся. Но Сара, он не для тебя. Он не из тех, кто надолго задерживается, понимаешь? Ну в смысле, посмотри где мы – на чертовом телешоу. Он флиртовал то с одной, то с другой. Думаешь, он просто на свиданки с этими девчонками бегал? Думаешь, в горячих источниках он не присунул той же Корделии?

– Нет. Мы с ним это обсуждали.

Пенни вскидывает руки.

– О, ну конечно, раз вы обсуждали – это все решает. Ведь всем известно, парни никогда не лгут. Особенно богатые, избалованные, титулованные парни. Они, конечно, самые честные, ага.

Улыбаюсь и качаю головой, она ведь не понимает.

– Пенни, он любит меня.

Она фыркает.

– Ну конечно. Он тебе это сказал, когда присунул по самые яйца или сразу после того, как кончил?

Снова качаю головой:

– Нет, это было до, но…

– До? О, знаешь, сколько мужиков признавались мне в любви, как раз чтобы присунуть чуть позже? – Она начинает загибать пальцы, перечисляя. – Давай-ка подумаем. Барри Виндстормер, Альфред Салливан, Тимоти Энгельвуд… хотя, у Тима был здоровенный, как у быка – оно того стоило. А еще был Райан Фитц…

– Нет, у нас с Генри все иначе, – сжимаю ее руку в своей. – Он любит меня. Я знаю его, Пенни, как никто другой. То, что между нами – это иное, новое… но сильное, настоящее. Я полностью уверена.

Сестра замолкает, но, похоже, я ее пока не убедила.

– Знаешь, когда-то мама тоже была уверена.

Морщусь.

– Все мы уверены, пока эти ублюдки не доказывают нам обратное, – она гладит меня по руке. – Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я не хочу, чтобы ты стала у него просто еще одной звездочкой на гребаном королевском фюзеляже. Не хочу, чтобы твое имя мусолили в новостях. Мы обе знаем, тебе с этим будет ох как тяжело… Когда шоу выйдет в эфир, все это публичное внимание…

– Генри прекращает участие в съемках. Шоу не выйдет в эфир, потому что он не будет участвовать до конца. Прямо сейчас он обсуждает это с продюсером.

Глаза Пенни расширяются.

– Это он тебе сказал?

– Да. Видишь… не все они ублюдки, а дела значат куда больше, чем слова.

За окном слышу рев двигателей – у ворот. Вижу колонну знакомых внедорожников.

– Он вернулся.

Натягиваю черный свитер и слаксы, закручиваю волосы в пучок, а потом сбегаю по лестнице вниз – доказать Пенни, как она не права.

Внизу, в фойе, Ванесса Стил перебирает пачку бумаг, раздает указания съемочной группе, как расставить свет и декорации. Смотрю на двери, но не вижу Генри. Его нигде нет.

– Где Генри? – спрашиваю я.

Ванесса бросает на меня взгляд.

– На свидании с Лаурой.

Меня никогда не били под дых, но от ее слов хочется согнуться, как от удара. Чувствую, что Пенелопа стоит прямо у меня за спиной, слушает, и эмоции закипают в ней, как лава в вулкане.

– Он говорил с вами? – спрашиваю я у Ванессы.

– Да, мы переговорили коротко, а потом он отправился на прогулку на яхте.

Чувствую, как лицо у меня вспыхнуло, но я стараюсь быть сильной.

– Он говорил что-то обо мне? О телешоу?

Ванесса смотрит на запястье, на свои часики с бриллиантами.

– У меня нет времени на болтовню, мисс Титиботтум – мне еще много нужно сделать для съемок, – смотрит мне за плечо. – Будь готова к вечерним съемкам, Пенелопа. Надень то темно-синее платье – оно тебе очень идет.

Ванесса проходит мимо меня, но я выбрасываю руку вперед, хватая ее за плечо.

Никто не смеет отсылать меня просто так.

Смотрю ей прямо в глаза.

– Вы лжете.

Некоторое время она смотрит на меня, потом вздыхает.

– Как я поняла, Генри считает, что так всем будет проще. Лучше для всех вовлеченных сторон. Он сказал, что поговорит с тобой, когда вернется. Это правда.

Она сбрасывает мою руку и уходит.

Мы вернулись в комнату. Пенелопа буквально кипит – маленькое светловолосое торнадо, жаждущее снести все на своем пути.

– Да пошел он на хрен! Он тебя не заслуживает. Я бы за такое просто убила его!

Пытаюсь набрать Генри на мобильный, но сразу же слышу автоответчик.

– Это какое-то недопонимание. Я не буду паниковать, Пенни.

– Какое, блин, недопонимание? Он обещал, что прекратит съемки, и, очевидно, этого не сделал. Не будь дурой, Сара. Он с тобой отлично провел выходные, как следует тебя оттрахал, а теперь где он? С Лаурой Беннингсон. На яхте. Наверняка говорит ей то же самое, что тебе. Ах, бедный непонятый принц. Он прекрасно знает женщин, Сара. Он знает, что мы всегда сочувствуем тем, кто надломлен, и пытаемся все исправить.

Меня подташнивает, и внутри все сжимается. Впервые я чувствую себя… использованной.

Пенелопа оглядывает комнату, лицо у нее решительное, и я почти чувствую, как шестеренки в ее голове быстро-быстро вращаются.

– Нам нужно уехать. Собраться и уехать, прямо сейчас.

Мой голос звучит безжизненно, словно эхо.

– Ты ведь подписала договор, Пенелопа.

– Да пошел он на хрен, этот договор. Ванесса мне не нужна. Муж сестры Джерри, оператора, – агент в Лос-Анджелесе. Джерри уже отправил ему несколько моих портретных фото и пару видео и хочет, чтобы в следующем месяце я туда полетела, – Пенелопа берет меня за руку. – А даже если это не так – ты мне гораздо важнее, чем все это.

Моя спина напряжена.

– Я не буду сбегать. Если чувства Генри ко мне изменились – пусть хотя бы скажет об этом прямо, мне в лицо, как подобает.

– В нем нет ничего подобающего! И это – не побег. Это – способ сказать ему, чтобы он катился к чертям! Что он не может обращаться с тобой, как с влюбленной идиоткой. Может, он тебе и сорвал целку, Сара, но гордость-то осталась при тебе. Поехали, Сара. Будь сильной.

А что значит быть сильной? Не уверена, что знаю, как это. Для меня это значит – верить Генри, пока он не дал мне повода думать иначе. Я не готова разувериться в нем, и именно это говорю сестре.

Пенни вздыхает, и ее плечи опускаются. Вот уж кто у нас королева драмы.

– Ты приехала сюда из-за меня. Все это – из-за меня. И если тебе будет больно из-за меня, я себе никогда не прощу.

Обнимаю ее.

– Нечего будет прощать. Я – взрослая девочка, Пенни. Я отвечаю за собственный выбор – я и никто другой.

Ну а Генри отвечает за свой.

Ставлю на телефоне Hallelujah Джона Кейла и устраиваюсь в укромном уголке – не читаю, просто смотрю в окно. Жду. Началась гроза. Дождь и ветер обрушились на замок, и морские волны с ревом ударяются о скалы. Пенни засыпает на диване. Вечерние съемки отменили. Один из членов съемочной группы сообщил сестре, что они отвели яхту дальше от берега, чтобы переждать грозу. Меня охватила болезненная тревога при взгляде на волны, яростно разбивающиеся о берег. Надеюсь, с ним все хорошо… Господи, пусть с ними все будет хорошо…

А потом я понимаю, что в молитве сказала «с ними», и меня охватывает совсем другая тревога – ведь Генри не один на той яхте. Он там с Лаурой – с великолепной, веселой, милой Лаурой. И несмотря на все то, что я говорила Пенни, я ведь не дура.

Он не должен был быть на той яхте. Он обещал мне. Почему же он поехал?

Красивая песня повторяется, а я думаю обо всем том, что произошло за эти несколько дней. Так много перемен.

И чувствую, что все-таки падаю… словно кто-то подрезал мне крылья.

Я боюсь, и я ни в чем уже не уверена. Дело не только в Генри. Я скучаю по своей квартире, по библиотеке, по простым радостям общества моих книг. Я скучаю по стабильности, по уверенности в завтрашнем дне. Я отчаянно желаю вернуться к этому, как черепашка хочет вернуться под защиту своего уютного панциря.

Ночь проходит быстрее, чем я думала. А когда солнце поднимается над горизонтом, голос Джона Кейла смолкает. Утираю слезы и умываюсь.

«Пришел черед взрослой девочки».

Вот же, блин, ночка выдалась, а! Оказаться на гребаной яхте в бурю, наедине с женщиной, которая чем-то отравилась и которая к тому же блюет из-за морской болезни и все это время умоляет, чтобы я подержал ей волосы и чтобы все уже кончилось.

Подвинься-ка, Стивен Кинг – теперь я тут настоящий мастер ужаса.

Когда мы, наконец, проезжаем ворота замка, все, о чем я могу думать, – это горячий душ и гребаная кровать. Идеально. И чтобы ко мне прижималась Сара, теплая, голая.

Помогаю Лауре выбраться из машины. Она еле держится на ногах, измученная. Но в замке меня ждет настоящий хаос. Члены съемочной группы носятся и орут, а еще тут… Уиллард.

Какого черта тут делает Уиллард?

Краем глаза замечаю Ванессу Стил – она подает оператору знак, чтобы начинал съемку. Но прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, появляется миниатюрная Пенелопа фон Титиботтум и пытается меня ударить, со всей силы.

– Ну ты говнюк!

Успеваю отступить, уклониться, но едва.

Следом по ступенькам спускается Сара, маленькая и хрупкая. На плече у нее висит сумка… с книгами.

– Сара… Что происходит?

Она вся бледная, смотрит на меня своими большими темными глазами.

– Ты вернулся. Ты в порядке? Кто-то пострадал? Я очень тревожилась из-за шторма.

– Все в порядке. Мы все в порядке.

В тот момент она меняется в лице.

– Ты сказал, что не поедешь. Ты сказал, что прекратишь участие в телешоу. А вместо этого ты уехал на всю ночь… Думаю, я заслуживаю хоть каких-то объяснений.

Потираю лоб.

– Я собирался прекратить, да… но так проще. Осталось всего несколько дней, Сара. Так правда будет лучше – поверь мне.

– Лучше для кого? – ее глаза наполняются слезами, и мне хочется сдохнуть. По ее голосу слышу – она чувствует себя преданной. – Я ждала тебя. Я верила тебе, как дура. А ты всю ночь был с Лаурой, и кто знает, чем вы там занимались…

– Ничем не занимались! – рявкаю я в ответ, потому что – ну какого хрена! – Между нами с Лаурой ничего не было.

Ну и конечно же, именно в тот момент воцаряется тишина, и до нас доносится тихий голос Лауры, которая говорит Корделии:

– Генри просто чудесный. Он всю ночь меня обнимал.

Сара бледнеет и снова смотрит на меня обвиняюще.

– Пока ее выворачивало наизнанку! – ору я. – Прямо на меня! Вот, понюхай – я пахну рвотой, а не чужой киской.

В тот момент мы слышим громкий возглас. Мы с Сарой оборачиваемся и видим, как Лаура, пошатнувшись, падает без чувств. К счастью, рядом оказывается Уиллард – он успевает подхватить девушку прежде, чем она ударяется о землю. Медленно он опускается на колени, с ней на руках. Лаура открывает глаза, видит его.

– Вы меня поймали.

– Ну да, – мягко отвечает Уиллард.

– Я – Лаура.

– А я – Уиллард. Можете падать ко мне в объятия в любое время.

Лаура прикрывает рот ладонью.

– От меня ужасно пахнет.

Он окидывает ее взглядом, уже совершенно очарованный.

– Ничего страшного.

Пенелопа нарушает эту нежную сцену, становится рядом с Сарой, уперев кулаки в бока.

– Ну? Он прервал участие в шоу?

Голос Сары звучит как набат.

– Нет.

Из глаз Пенни буквально сыпятся искры – причем нацеленные аккурат мне в лоб.

– И похоже, не собирается, да? Так и собирается мутить с другими девицами?

– Да ни с кем я не собираюсь мутить, какого хрена, – возражаю я. – Все совсем не так.

Но, похоже, Сара думает, что все именно так.

– Да.

– Я так и знала, – Пенни качает головой. – Хорошо, что я успела позвонить Уилларду. Пошлем кого-нибудь из персонала за вещами. Пойдем, Сара.

Хватаю Сару за руку.

– Клянусь, все совсем не так. Я все могу объяснить.

Она явно с усилием восстанавливает дыхание.

– Нет, я думаю… думаю, Пенни права. Мне… нужно обо всем подумать. Слишком много всего. И я не останусь здесь, если ты собираешься… – она осекается, отводит взгляд. – Мне нужно быть подальше отсюда. От всего этого.

От меня – вот что она имеет в виду. И «подальше» – просто еще одно слово, означающее изгнание. На миг я буквально теряю голову.

– Да какого хрена! – пинаю столик, стоящий у подножия лестницы. Хрустальная ваза падает прямо на пол, разбивается на тысячи осколков.

Прекрасное лицо Сары становится мертвенно-бледным, взгляд затуманивается, и все тело замирает.

Моя грудная клетка сжимается так, словно вот-вот рассыплется в крошку.

Ее нет… она там, в том аду, который создал ее отец…

– Сара… нет… – с болью шепчу я.

Но прежде чем я успеваю обнять ее, Пенни оттаскивает ее прочь и кричит:

– А ну прочь от нее! Пошел прочь!

Взгляд Пенелопы совсем дикий, и она скалится, готовая вцепиться в любого, кто приблизится к ее любимой сестре.

Мы все замерли на каких-то несколько секунд, но кажется, прошло намного больше времени. А потом тот ужасный хрип вырывается из груди Сары, и она приходит в себя, в панике хватая ртом воздух, цепляясь за Пенни. Подняв голову, она вдруг смотрит на меня.

Я хочу приблизиться, но она отшатывается, тащит за собой Пенелопу, вскидывает руку.

– Нет, не надо.

Все просто, мать мою, отвратительно. Как такое вообще возможно? Как может что-то настолько совершенное – самые совершенные мгновения моей жизни – вдруг пойти крахом?

Стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, ровно.

– Сара, прошу… просто… пожалуйста.

Сам не знаю, о чем прошу.

– Нет, держись… держись от меня подальше.

Напоследок бросив на меня взгляд, полный боли, она разворачивается и направляется к дверям, вместе с Пенни. Иду за ними, но спотыкаюсь и сам не понимаю, как падаю на колени.

Может быть, от изнеможения. А может быть, от осознания, что единственные отношения в моей жизни, когда я думал, что все наконец-то сделаю правильно. А единственная женщина, которую я действительно люблю, ради которой готов вырвать из груди свое гребаное сердце… не хочет быть со мной даже близко.

Лаура уже поднялась на ноги, отошла в сторону, и я вижу, как Уиллард направляется к дверям, вслед за Сарой.

– Уиллард! – зову я. – Подожди.

Взгляд его карих глаз мягкий, почти сочувственный.

– Извини, приятель. Она – мой лучший друг. Может… просто дай ей небольшую передышку, ладно?

И он тоже уходит.

Не знаю, сколько я сижу вот так, на коленях, уронив голову на руки. Чувствую, что люди ходят вокруг, слышу их шепот, а потом вдруг порыв прохладного воздуха проносится через двери. И сквозь дымку, охватившую мой разум, прорывается четкий яростный голос, который я слишком хорошо знаю.

– Ради всего святого, что здесь происходит?

А вот и бабуля.

Ну твою мать…

Поднимаю голову, вижу, как она приближается ко мне – словно божество грома, молний и смерти. Но в центре фойе ее перехватывает Ванесса Стил.

– Королева Ленора, я надеялась, что мы встретимся. Для меня огромная честь познакомиться с вами.

Ванесса протягивает руку.

Большая, большая, просто огромная ошибка.

Королева вскидывает голову и смотрит на протянутую руку Ванессы сверху вниз. Ее взгляд такой острый, что удивительно, как этот взгляд не отсекает руку начисто.

– Девочка, ты знаешь, кто я?

– Эм… да… Вы – королева Весско.

Королева говорит очень четко, и в ее голосе звучит яд:

– Нам не принято пожимать руку. Нам принято кланяться.

И как многие даже очень сильные личности до нее, продюсер отступает… и кланяется. Бабушка проходит мимо, не обращая на нее внимания – направляется прямо ко мне.

Но вот что странно… я не чувствую ни стыда, ни трепета. Внутри словно застряла пуля, которая вращается, разрастается. И хотя я крупно облажался, у меня нет никакого желания объясняться – не сейчас. Даже перед королевой.

Мне хочется уединиться, как следует обдумать, как исправить весь это бардак. В общем, бабушке придется подождать.

– Генри, что проис…

Встаю и поднимаю ладонь.

– Я скоро все расскажу вам, Ваше Величество.

Глаза ее распахиваются, а грудь вздымается, когда она делает вздох, словно дракон, готовый выдохнуть пламя.

– Скоро?! Нет, ты объяснишься…

Я смотрю ей в глаза и говорю не терпящим возражений тоном, как никогда не позволял себе раньше:

– Не. Сейчас.

Она так ошеломлена – кажется, я лишил ее дара речи и хорошо, если не довел до инфаркта, – что закрывает рот. Разворачиваюсь, направляюсь в библиотеку и запираюсь там.

Последующий час или два я сижу в кресле у камина, наблюдая, как танцуют языки пламени, облизывая камни, окружающие их.

И я размышляю, обдумываю – наверное, впервые в жизни. Да, размышления помогают.

Я вижу все так ясно, как будто читаю карту – каждую ошибку, каждый неверный поворот. Но сделанные ошибки не заставляют меня увязнуть. Я просто отказываюсь тонуть в жалости и отвращении к себе, в сомнениях или сожалениях. Ни в этот раз, никогда более.

Таков был старый Генри, а я больше не он.

Каменистое дно в самом деле меняет тебя. А один-единственный взгляд на небеса меняет тебя даже больше.

Я коснулся самого совершенства, держал в своих объятиях… а потом она ускользнула. Она существует, просто я не могу дотянуться. Ждет, пока я подниму свою задницу и разберусь со всем дерьмом. Докажу, что могу стать тем мужчиной… и королем… которого она заслуживает.

Глядя в огонь, я клянусь себе самому и моим родителям, Богу и – чтоб меня – даже самому дьяволу, что не подведу ее.

– Генри.

Я не слышал, как вошла бабушка. Она стоит у моего кресла, глядя на меня, но в ее серых, как грозовое небо, глазах – не гнев, не разочарование, а нечто совсем иное. Забота, возможно. Любопытство?

– Нам нужно обсудить, что здесь происходит. Что ты сделал, мой мальчик?

Я рассказываю ей всю правду, не пытаясь защититься или оправдаться.

– Бабушка, я натворил много всего, но… больше я так делать не собираюсь.

Несколько мгновений она изучает меня, потом тихо отвечает:

– Хорошо.

– Я женюсь на леди Саре Мирабелле Цинии фон Титиботтум.

Эти слова я говорю тихо, но искренне. Земля круглая. Небо синее. Я женюсь на Саре.

Она об этом еще не знает, но… не все сразу.

– Насколько я знаю, она немного застенчивая, но с этим можно поработать. Она очень милая девушка.

– Да, – снова смотрю в огонь. – Когда мы встретились, она была девственницей. Больше нет.

Бабушка скрещивает руки.

– Понятно. Ну, эту часть законов всегда можно было обойти. Данное под присягой заявление личного врача – этого обычно достаточно.

Говорю тихо, но твердо.

– Я не хочу обходить закон. Я хочу изменить его. И мы не поженимся, пока мне это не удастся.

– Почему это тебе так важно?

– Это важно для Сары… значит, важно и для меня. Когда я надену ей на палец мамино кольцо, я хочу, чтобы мир знал – я сделал это потому что я выбрал ее. Не потому что она подходит под какие-то там критерии, а потому что она великолепная. Потому что мне так повезло, что она согласилась быть со мной.

Бабушка фыркает.

– Что ж, на изменение законов требуется время. И за это должен проголосовать Парламент. А значит… придется заняться политикой.

– Знаю. Я надеялся, ты научишь меня. Ты поможешь мне, бабушка?

Она смотрит на меня так, словно видит меня впервые, и впервые в ее взгляде – облегчение, благодарность к тому, что она наконец видит во мне.

– Да. Да, я помогу тебе, Генри.

Я накрываю ладонью ее руку и чуть сжимаю. Это не объятие, но уже начало.

– Благодарю тебя.

Чуть позже, после того, как я все объяснил королеве, пришло время как следует прибраться. Я нахожу Ванессу в библиотеке, где она перебирает какие-то бумаги. И впервые вижу ее такой замотанной.

Говорю тихо, но в моем голосе отчетливо слышен металл.

– Что ты ей сказала?

Ванесса вскидывает голову.

– Ни слова лжи.

Расправляю плечи, требовательно глядя на нее.

– Что конкретно ты ей сказала?

– Да ладно тебе, Генри. Ты же знаешь, как все это работает. Драма хорошо продается. А то, что ты замутил с сестрой? Это как раз отличная первосортная драма.

– Ты думаешь, это все игра? Шоу? Это – моя жизнь.

Она скрещивает руки на груди, твердая, уверенная.

– Ты – принц. Вся твоя жизнь – это шоу.

– Больше нет, – качаю головой. – С меня хватит. И нашим договоренностям конец. Можешь забирать свои записи и делать, что хочешь. Хочешь выпотрошить меня на потеху публике, на телевидении? Что ж, действуй, – подаюсь вперед. – Но предупреждаю, и это будет единственным моим предупреждением… если вздумаешь навредить Саре, если хоть попробуешь оклеветать ее – я разрушу всю твою жизнь. Я использую все мои ресурсы – а за мной стоит целая гребаная страна – и уничтожу все, что с тобой связано. Я понятно излагаю, мисс Стил?

Ее взгляд изучает мое лицо, мою уверенность и искренность моих слов. Ванесса, может, и не самый приятный человек, но она никогда не была глупой.

– Я хочу эксклюзив.

– Что?

– Если у вас с твоим книжным червячком все выгорит, это будет история века, и я хочу иметь к ней доступ. Я сама буду вести съемки, а когда вы провозгласите о помолвке, я сделаю документалку, – она поднимает взгляд, словно уже видит заголовки. – Это же будет чертова сказка. Про то, как принца приручила тихоня. Как он, перебрав десятки перин, наконец нашел свою идеальную горошинку. И я хочу интервью – с тобой и Сарой.

Прокручиваю это предложение в голове, взвешивая варианты.

– Я дам тебе интервью, но не могу обещать за Сару. Если она захочет поучаствовать – хорошо, если нет – тебе придется удовольствоваться мной одним.

– Согласна.

– И я хочу посмотреть на финальный материал, – наставляю на нее палец. – Ты не должна даже секунды этой записи выпускать в эфир, пока я не посмотрю все целиком и не одобрю.

Она обдумывает это, потом протягивает мне руку.

– Договорились.

Пожимаем друг другу руки.

Что ж, а не такой уж я дерьмовый политик.

Через час она приносит мне новые договоры. Подписываю и возвращаю ей бумаги.

– А теперь собирайте оборудование и валите из моего замка.

Позже, когда Фергус закрывает дверь замка, бабушка стоит рядом со мной в фойе, потирая руки, словно стряхивая с них пыль.

– Ну что ж. Я рада, что с этим покончено. Составишь мне компанию в библиотеке на стаканчик шерри?

– Конечно. Нам многое нужно обсудить, – смотрю ей в глаза. – И боюсь, тебе это не понравится.

Она просто кивает, спокойная, непоколебимая, как всегда.

– Я велю Фергусу принести бокалы побольше.

Три недели…

На протяжении последующих семи дней моя жизнь просто идеальна, ведь я с легкостью стал частью жизни Сары. Она все так же ходит на работу в библиотеку – я уже познакомился с ее начальником, мистером Хаверстромом, и сволочным сотрудником, Пэтом. Я обсуждаю футбол с Джорджем, холостяком-пенсионером, и флиртую с Мод, пожилой близорукой вдовой-волонтером. Но в основном, пока я в библиотеке, просто наблюдаю за Сарой, любуюсь ею, когда она в своей стихии, впитываю каждую улыбку, смех.

Я трахаю ее между полками, поздно ночью, после закрытия, и черт, это так круто – прямо как я и представлял, непристойно и сногсшибательно, задрать юбку сексуальной библиотекарше, прижать ее к шкафу с книгами, слышать, как наши стоны разносятся под сводами залов, словно эротическая симфония.

Мы с Сарой занимаемся любовью у нее в душе, и она седлает меня на полу в гостиной. Я беру ее в ее крохотной кухоньке, сзади, уложив на столешницу, и она встает на колени в коридоре, сосет, сводя меня с ума, пока я удерживаю ее за голову, засовывая член в ее горячий ласковый ротик.

Сара готовит нам ужин, пока я целую ее и чуть покусываю… и у меня встает, когда она краснеет или откалывает непристойные шуточки, пока я мою посуду после. Я играю ей на гитаре, а перед сном она напевает мне свои тихие песенки или читает мне вслух, когда я кладу голову на ее мягкую грудь.

Я знакомлюсь с интересной матерью Сары, и мне удается вернуть расположение Пенни. Я ей снова нравлюсь, и это просто отлично, ведь скоро она уезжает в Штаты – в Лос-Анджелес, чтобы построить карьеру актрисы.

Как-то субботним вечером мы пробуем, насколько крепкая спинка у кровати Сары, трахаемся жестко и громко, обливаясь потом, а потом нежно обнимаемся и перешептываемся. По радио начинает играть Little Wonders Роба Томаса, и Сара вздыхает.

– Обожаю эту песню.

Провожу ладонью по ее животу.

– А я обожаю твои сиськи.

Сара со смехом дает мне подзатыльник. Но когда я накрываю ртом ее сосок, посасывая, облизывая, ее смех быстро превращается в стон.

– Рад, что тебе так нравится эта песня, дорогая.

Все так чудесно… но часики тикают, словно маленькая бомба замедленного действия, и мне столько нужно ей сказать – я просто не могу ждать дольше. На следующий день, в воскресенье, я завариваю нам мятный чай и сажусь в кресле в гостиной, стараюсь сформулировать все настолько мягко, насколько возможно.

– Я должен тебе кое-что сказать. Боюсь, тебе это не понравится.

Она прищуривается за стеклами своих очков и осторожно отвечает:

– Хорошо.

Поднимаю ее на руки, устраивая ее задницу у себя над промежностью, так, что ее ноги свешиваются, и крепко обнимаю за талию.

– Я продлил контракт на военную службу.

– Но ты же наследник престола… Ты не можешь…

– Так уж вышло, я много чего могу, если задамся такой целью.

– А королева…

– …не слишком мной довольна, но она понимает, что я должен сделать это. На этот раз я отправлюсь на реальную базу, в обычный отряд. Меня зарегистрируют под вымышленным именем, чтобы мое присутствие не ставило ничьи жизни под угрозу, – чуть сжимаю ее и пытаюсь шутить. – Помоги мне выбрать подходящий псевдоним. Например, Финли Большойчлен. Или Джон Томас Длинныйрог.

Она не смеется и даже не улыбается.

– Прессе сообщат, что я отправился в Африку на сафари, а потом забирался на Эверест, ну и наконец отправился в исследовательскую миссию в джунгли. Меня изобразят героичным, настоящим искателем приключений. Но ты никому не должна рассказывать правду – ни Пенни, ни Уилларду, ни Энни, ни даже маме. Никто не должен знать.

Сара смотрит на меня, и от ее взгляда у меня сжимается сердце.

– Зачем тебе все это?

Я отвожу ее мягкие волосы с лица, надеюсь, что она сможет понять меня.

– Потому что я стану королем, а для этого мне нужно научиться вести за собой других. Думаю… думаю, у меня в самом деле получится.

Она гладит меня по груди, словно хочет убедиться, что я все еще здесь, рядом с ней.

– Куда тебя направят?

– Пока не знаю. Узнаю, как только прибуду для прохождения службы… через две недели.

– Две недели? Почему же ты не рассказал мне раньше?

– Не хотел, чтобы ты думала, что я манипулирую тобой. Не хотел, чтобы ты сочла, что так я пытаюсь на тебя надавить, заставить принять меня.

Она фыркает.

– Ну ты и время выбрал, Генри, чтобы проявить благородство.

– Знаю, – усмехаясь, качаю головой по поводу всего безумия происходящего. – И… прости. Я понимаю, ты этого не хочешь… но я должен.

– Надолго? – тихо спрашивает она.

– На два года.

Она морщится, и я поспешно рассказываю остальное.

– Будут предприняты дополнительные меры, чтобы сохранить мое местоположение в строжайшем секрете. У нас не получится ни связываться по «Скайпу», ни звонить друг другу. Это вопрос моей безопасности… ты ведь понимаешь?

Ее голос полон печали, но она кивает.

– Да.

Провожу ладонью по ее лицу, чувствую ее пульс под кончиками пальцев. А потом хрипло обещаю ей:

– Я буду писать. Буду писать тебе каждый день. Целые страницы нежных слов и непристойных мыслей.

Сара улыбается, хотя по ее щеке скатывается слеза.

– Ты будешь писать мне письма? Настоящие письма, которые я смогу держать в руках и прижимать к груди?

– Настоящие письма, – притягиваю ее еще ближе к себе и шепчу: – Чернилами по бумаге. Говорят, ничто не сравнится с настоящими письмами.

Через три дня я просыпаюсь в постели Сары один. Еще рано, и на улице серо – зимнее солнце еще не успело взойти. У меня не запланировано никаких дел, так что беру гитару и наигрываю пару аккордов.

Вскоре на пороге появляется Сара – ее волосы растрепались от ветра, и это так восхитительно. Глаза у нее блестят, а кончик носа порозовел от холода – так и хочется куснуть. Да и много других мыслей появляется на тему того, где еще бы ее куснуть… Откладываю гитару, а она прыгает в постель. Стягиваю с нее холодное, как лед, пальто – слишком уж много на ней надето.

– Я кое-что сделала, – восторженно сообщает она. – И тебе это не понравится.

– Все, что вызывает у тебя такую восхитительную улыбку, мне определенно понравится.

– Сомневаюсь.

Она передает мне целую пачку бумаг. Просматриваю их, и моя собственная улыбка сразу же гаснет. Да, она была права – мне это совсем не нравится.

– Нет.

– Генри…

– Какого хрена! Нет, конечно!

Ассоциация Синих Плащей – это эквивалент Красного Креста в Весско. Волонтеры отправляются в горячие точки или места катастроф, отвозят туда продукты и медикаменты, помогают строить дома – все, что нужно населению. Полгода назад один из офисов ассоциации по ошибке взорвали свои же. Тридцать два человека погибло.

– Я разрабатываю для них программу для чтения. Они просто в восторге. Буду учить детей в лагерях чтению и организовывать сбор пожертвований для библиотек. Начну с Конкордии, но надеюсь, что программа будет расширена для библиотек по всему миру.

Стискиваю челюсти и качаю головой.

– Нет, ты этого не сделаешь, Сара.

– Я уже заключила договор.

– Тогда я его отменю.

Она поджимает губы, и ее взгляд становится жестким.

– Я не спрашивала у тебя разрешения и сейчас тоже не спрашиваю.

Чувствую, как внутри разливается горечь. И страх.

– Я – твой будущий король.

– Но пока ты не мой король.

– Я – твой будущий муж.

Она поднимает руку, демонстрирует мне.

– О, посмотри-ка – кольца нет. А даже если бы и было, если ты считаешь, что я принесу тебе клятву в соборе Святого Георга всю жизнь тебя слушаться – ты не очень хорошо меня знаешь.

Я не хочу, чтобы она сомневалась в себе, но мое отчаяние слишком велико, и я не выдерживаю.

– Будут взрывы. Громкие звуки. Ты… тебе будет сложно.

Ее взгляд потухает – в этот момент я себя просто ненавижу.

– Я объяснила им всю ситуацию. Они готовы помочь мне проработать это. Создать для меня все необходимые условия.

Зажимаю ее лицо между ладонями, с усилием говорю:

– Это опасно.

Она берет меня за запястья.

– Но я хочу быть смелой. Для тебя.

Что-то во мне надломилось, в глазах защипало, и взгляд затуманился. Я ведь уже терял любимых людей – я знаю, как это происходит… знаю, что при этом чувствуешь.

Я просто не могу потерять ее.

– Я не хочу, чтобы ты была смелой… хочу, чтобы ты была в безопасности. Хочу запереть тебя в башне, как в одной из твоих книг, чтобы никто не смог навредить тебе. Хочу, чтобы ты была в безопасности, была счастливой… и моей.

Она нежно гладит большими пальцами мои запястья.

– Только злодеи запирают дам в башнях.

– Что ж, значит, мне придется стать злодеем.

Она закусывает губу, думая над ответом. Она прошла такой путь с нашей первой встречи… и уже одна из самых смелых людей, которых я только знаю. И самая сильная. И хотя весь этот разговор чертовски меня напугал, часть меня гордится ею – за то, что она приняла решение и не сдалась даже под моим натиском. Особенно – под моим.

– Спроси меня «зачем», Генри.

– Да мне по хрену зачем.

– Неправда, не по хрену.

Горло у меня сжимается.

– Зачем?

Темные глаза Сары блестят. С улыбкой она отвечает… и ее слова так прекрасны:

– Я ведь стану королевой, и я должна научиться быть голосом всех тех людей, которые не могут говорить сами за себя. Должна уметь утешить их, быть их другом, защитником. Я хочу менять этот мир вместе с тобой, Генри. Хочу использовать все, что умею, все, что мне дано, чтобы помочь там, где могу, – она моргает, и слезинка скатывается по ее мягкой щеке. – И я думаю… думаю, у меня в самом деле получится.

Чертыхнувшись, притягиваю ее к себе, крепко прижимаю.

– Ты потрясающая. У тебя все получится.

Через некоторое время я отстраняюсь, смотрю ей в глаза.

– Если с тобой хоть что-то случится, я сдохну. И я сейчас не преувеличиваю, – мой голос звучит хрипло, а в глазах стоят слезы, но сейчас мне абсолютно по хрену. – Ты вплетена в саму мою душу, обнимаешь само мое сердце. И если что-то случится с тобой, моя душа увянет, погибнет, и ничто уже не будет важно.

– Для меня также, – она нежно касается моего лица. Моя прекрасная нежная девочка. – Думаю, нам обоим надо постараться, чтобы с нами ничего не случилось.

Все еще в ужасе, притягиваю ее к себе. Но моя любовь к ней достаточно велика, чтобы я позволил ей это.

– Да уж, ну мы и парочка.

Она вскидывает голову и целует меня:

– Идеальное совпадение.

Через пару дней мне чертовски захотелось набить новую татуировку. В Каслбруке нет тату-мастера – ничего удивительного, – поэтому мы с Сарой отправляемся в путь, едем часа три, ближе к столице. На мне кепка и солнечные очки, чтобы меня никто не узнал, но моя охрана, столпившаяся у тату-салона, выдает нас. К счастью, когда мы приезжаем, тут безлюдно.

Показываю мастеру несколько фото на мобильнике – хочу набить портрет Сары. Я сфотографировал ее пару дней назад, на балконе. Вставало солнце, а мы были чертовски заняты – не до сна. Она все отворачивалась от фотоаппарата, и на ней были очки, а ее волосы были так здорово взъерошены после постели. С тех пор только этот ее образ мне и вспоминался, и такой я хочу набить себе на правом предплечье – чтобы смотреть на нее, пока мы вдалеке друг от друга.

В зоне за черными занавесями мне набивают тату, а Сара ждет снаружи, читает. Она не знает, что мне набивают. Она такая красивая, когда удивляется.

В общем, я не был разочарован ее реакцией. Сара ахнула, увидев собственное лицо, выбитое на моем теле, и накрыла ладонью рот. Мой член тут же отозвался, затвердел, тоскуя по ней.

А еще я набил пару новых деталей на свои татуировки на левой руке.

– Эти слова теперь в самом деле имеют для меня значение, – говорю ей я, когда она прижимается к моему плечу, и ее щеки пылают, а глаза блестят. Кажется, ей и в самом деле нравится.

«Долг» – написано над королевским гербом. «Честь» – рядом с военным гербом. А под портретом Сары – «Любовь».

– Долг, Честь, Любовь, – повторяю ей я. – Но самое важное из этого – любовь. Так и в Библии написано.

– Вообще-то в Первом Послании к Коринфянам сказано: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Пожимаю плечами.

– Ну, я немного поправил обращение.

Она смеется, потом ее взгляд скользит по фотографиям татуировок на стене – примеры и предложения.

– Я тоже хочу татуировку.

– Бабушку хватит удар, – качаю головой. – Ладно еще когда у будущего короля есть татуировки. Но будущая королева – совсем другое дело.

Она распрямляется, полная силы, и говорит тихо, уверенно:

– На дворе двадцать первый век. Что подходит королю, подойдет и королеве. Боюсь, Ее Величеству придется смириться.

Целую ее в лоб.

– Если хочешь татуировку, дорогая, у тебя будет татуировка, одобряет королева или нет. У тебя уже есть идеи?

– Ага, – она восторженно улыбается. – Но тебе придется подождать. И не подглядывать.

Она скрывается за занавесками и что-то обсуждает с мастером яростным шепотом.

А чуть позже она возвращается, и ее правое запястье забинтовано. Схватив меня за руку, она жадно сжимает мою ладонь.

– Хотела набить вот здесь, чтобы смотреть и касаться, когда только захочу, – говорит Сара и снимает повязку.

Рисунок простой – раскрытая книга, страницы которой пусты. В самом начале там набито только одно слово: Генри.

– Моя история пока не закончена, – она протягивает руку, проводит по моему лицу, – но я знаю, что началась она с тебя.

Чтоб меня, я так благодарен ей, в таком восторге… и так сильно люблю ее, что просто не могу вместить в себя все эти чувства. Поэтому я делаю единственное, что могу сделать в благодарность за этот подарок: подхватываю Сару на руки и целую.

Утро, когда я должен явиться на службу, когда мне приходится уехать от Сары, наступает слишком быстро. Я пытаюсь уговорить ее остаться здесь, в тепле под одеялами, но она умоляет, настаивает – хочет проводить меня в аэропорт. В итоге я сдаюсь, потому что хочу провести с ней каждую минуту.

Солнце еще не взошло полностью, и воздух такой холодный. На взлетной полосе, прямо у самолета, который унесет меня прочь, нас встречает Уинстон, глава дворцовой охраны. Я представляю его Саре.

– Сара, это – Уинстон, наш главный «человек в черном». Он приглядит за тобой, пока меня не будет.

Уинстон кланяется ей с уважением.

– Это честь для меня и радость, леди Сара.

Она кивает, улыбаясь очаровательно, немного робко, как всегда, когда знакомится с новыми людьми.

Сжав ее локоть, говорю ей, что мне нужно коротко поговорить с Уинстоном, а потом отвожу ее в сторонку.

– Вы же знаете, что леди Сара планирует вступить в Ассоциацию?

– Да, сэр.

– Вы позаботитесь о ее охране?

– Конечно, принц Генри.

Голос у меня холодный, как воздух этим утром.

– Ваша работа – защищать королевскую семью, обеспечивать будущее монархии, верно?

Он кивает, его взгляд – твердый, непреклонный.

– Да, сэр.

– Хорошо приглядывайте за ней, Уинстон. Потому что без нее у нашей монархии нет будущего. Вы понимаете?

Он чуть кланяется.

– Прекрасно понимаю, сэр.

– Я хочу, чтобы за ней приглядывали лучшие ваши люди. Если она будет возмущаться, пусть следуют за ней под прикрытием. Но я хочу, чтобы она всегда была под защитой. В любых обстоятельствах. Это понятно?

Он снова кивает.

– Не беспокойтесь, принц Генри. Леди Сара будет защищена так же хорошо, как сама королева.

Мне становится чуточку спокойнее. Я ведь не идиот. Есть определенные сложности с тем, кто я есть, с тем, что я кого-то так сильно люблю. Своя цена за все. Моя любовь к Саре значит и дополнительное внимание к ней, и даже опасность, которой в ее жизни не было бы, не будь с ней меня. И я могу только воспользоваться всеми своими возможностями, чтобы защитить ее от этой опасности. Такие люди, как Уинстон и Джеймс – все сотни благородных мужчин и женщин, которые положат жизнь, чтобы только защитить меня, моего брата, его жену, нашу бабушку, а теперь и мою Сару.

Похлопываю Уинстона по плечу, и, поклонившись, он направляется к самолету.

Возвращаюсь к Саре, вглядываясь ей в лицо, запечатлевая в памяти каждую ее черточку. Приподняв рукав пальто, снимаю платиновый браслет с гравировкой, кладу в ладонь Сары.

– Пригляди за ним, пока меня нет, ладно? Мне приятно будет думать, что две самые главные для меня вещи – в одном месте.

Она кивает и улыбается. Сначала ее взгляд полон любви… а потом она начинает плакать, крепко обнимает меня, прижимается.

– Прости меня, – говорит она, уткнувшись в мое пальто. – Я не собиралась плакать.

Нежно целую ее волосы, обнимаю ее.

– Плачь сколько хочешь, любимая. Ты плачешь за нас обоих.

В эти последние мгновения мы обнимаемся… а потом я должен отбывать.

Целую ее нежно, глубоко, смотрю в ее прекрасные глаза и вспоминаю слова, сказанные когда-то очень давно. Слова, которые утешали меня, когда мне больше всего нужно было утешение.

Прижимаю ладонь к щеке Сары и улыбаюсь.

– Все будет хорошо, Сара. У нас все будет хорошо, правда?

Она глубоко вздыхает и улыбается в ответ.

– Да.

Генри сдержал обещание. Он писал мне письма каждый день, когда мы были в разлуке, и оказалось, что он просто потрясающий писатель. В основном его письма были романтичными, а некоторые – озорными, непристойными. Как раз такие письма солдаты и пишут своим девушкам, оставшимся дома. От некоторых мое сердце сжималось – когда он описывал, как после очередного боя потерял слишком многих. Некоторые были философскими, когда он словно пытался разобраться в своих мыслях и убеждениях, пересказывая мне. Но все эти письма были полны надежды на будущее – на наше будущее, как и на будущее страны и народа. Он не раз говорил о том, каким лидером хочет стать.

Я отвечала на все эти письма, пытаясь соответствовать ему. Оказалось, что в своих письмах я была еще смелее, еще испорченнее, чем обычно… хотя под руководством Генри я весьма продвинулась на пути непристойностей. Ну а в те моменты, когда ему нужно было утешение, когда словам было не под силу передать то, что он мог бы получить в моих объятиях, я исписывала целые страницы словами «Я люблю тебя» просто потому, что иногда никаких иных слов и не требуется. В других письмах я рассказывала о своей работе, о детях, с которыми встречалась, о том, что дети везде одинаковые, вне зависимости от того, где они живут и на каком говорят языке… Что в них заключен огромный потенциал, надежда, способность любить и быть любимыми. Некоторые мои письма описывали мои мечты – о нас с Генри, о наших детях, о том, как я надеялась, что однажды мы станем источником настоящей силы для нашего народа.

Все наши письма хранятся в личном сейфе в Гатри-Хаус. Как странно было думать, что однажды, много лет спустя, кто-то прочтет их, что они станут частью истории, как переписка Джорджа и Марты Вашингтонов. Для нас это был простой обмен словами между Генри и Сарой – но теперь мы понимаем и принимаем место, которое однажды займем в мире. Мы – те, кто мы есть.

Когда срок службы Генри подошел к концу, он удивил меня – нашел и приехал на одну из баз Ассоциации, где я работала. В глазах других он был потрепанным бородатым солдатом, но я узнала его сразу же. Эти глаза, эта улыбка… я побежала к нему и крепко обняла. В тот миг мы оба поняли, что два года вдали друг от друга сделали нашу страсть, наше обожание только сильнее.

Теперь Генри живет в Гатри-Хаус, работает с Парламентом и королевой на пользу лучшего будущего для Весско. А у меня здесь собственная квартира. Мама навещает меня и каждый раз жалуется на шум и на толпу, но все равно приезжает. Пенни исполнила несколько небольших ролей в шоу разной степени успешности, но самым успешным ее проектом стала реклама пасты для отбеливания зубов. Теперь ее лицо на афишах в Лос-Анджелесе – она примерно раз в неделю шлет мне фотографии, сама до сих пор не может поверить.

Я провожу целые дни в дворцовой библиотеке, как член литературно-благотворительной организации. Мне все еще нелегко в новых местах с новыми людьми, но меня это не сдерживает – как я когда-то сказала Генри, у всех нас свои особенности.

Мы с Генри проводим вместе почти все наши ночи. Здесь это иначе, чем в Каслбруке. Папарацци безжалостны и, кажется, так и жаждут заполучить снимки нас с Генри, когда мы возвращаемся после очередной бурной ночи. Нам приходится хорошенько скрываться.

К счастью, Генри отлично умеет скрываться – пока нас так и не поймали.

Как раз прошлой ночью мы обсуждали его речь, которую сейчас он дает перед Парламентом. Я сказала ему, что если он будет нервничать, он может просто представить меня обнаженной… Он ответил, что хочет немного освежить это в памяти – а потом нам было не до разговоров.

Сейчас я сижу вместе с принцем Николасом и королевой и слушаю речь Генри – он излагает позицию Дома Пембрук касательно военного сотрудничества Весско с другими государствами. Он сам пишет себе речи для выступлений, согласовывая с бабушкой, и как уже говорила… он просто потрясающий писатель. Закончив речь, Генри неспешно обводит взглядом всех членов Парламента.

– Это решение дается мне нелегко. Я видел, какую цену приходится платить за войны, и мне больно за каждого из солдат, которых мы потеряли, словно они были членами моей семьи. Потому что так и есть, – а потом его голос меняется, наполняется силой, находящей отклик в других. – Но мир не всегда серый. В некоторые моменты грань между добром и злом – ясная, ощутимая. И тогда каждый из нас должен сделать выбор. Кто-то сказал, что зло процветает, когда хорошие мужчины и женщины бездействуют. И потому я прошу вас встать рядом со мной сегодня, встать рядом со всеми сыновьями и дочерями Весско и объявить громко, в один голос: мы не станем бездействовать.

Зал наполняется какофонией громовых аплодисментов, и каждый член Парламента поднимается, чтобы встать рядом с Его Королевским Высочеством, наследным принцем Генри.

Позже Генри спускается с подиума и пробирается сквозь толпу членов Парламента, пожимая руки, кивая по пути. Как только он приближается к нам, его брат тут же поднимается – обнимает его и широко улыбается.

– Отлично, Генри. Ты говорил как настоящий политик.

– Нет, – вмешивается королева. – Он говорил как король.

Лучшей похвалы быть и не может, и Генри… краснеет.

Невольно торжествую – мы в самом деле повлияли друг на друга. Любовь к Генри сделала меня дикой и смелой, а его любовь ко мне сделала его спокойным, иногда робким. Мы и правда забавная пара – лучше, чем в любой книге из тех, что я читала. А это – лучшая похвала, которую только могу дать я сама.

Генри поворачивается к Оливии и нежно ее обнимает.

– Ух ты, Оливка, – он смотрит на ее живот, округлившийся под блузкой. – Кажется, мне придется называть тебя Пименто, такая ты стала кругленькая.

Оливия смеется, а потом мы выходим к ожидающим нас автомобилям и возвращаемся во дворец.

После моей речи мы все вместе – Сара, Николас, Оливия, бабушка и я – отправляемся в желтую гостиную на чашечку чая. И я приступаю к обсуждению темы, о которой часто думал в последнее время.

– Я хочу, чтобы после Нового года Сара переехала ко мне в Гатри-Хаус.

Бабушка чуть не подавилась чаем.

– Исключено!

– Почему нет? Она же и так практически живет там. Так пусть живет официально.

Королева изгибает бровь.

– Твое определение слова «официально» и мое весьма различаются.

Пожимаю плечами.

– Закон вот-вот изменят – и больше не будет причин делать вид, что мы не заняты друг другом при любой возможности. В каждой из комнат Гатри-Хаус. После того, как мы с королевой активно лоббировали принятие закона, мы почти набрали нужное количество голосов среди членов Парламента. Надеюсь, закон примут уже в следующем году, максимум – через пару лет, и тогда я и мои будущие наследники будем свободны в выборе пары. Ну а наш с Сарой первый ребенок – неважно, мальчик или девочка – будет следующим наследником трона.

– Слишком много информации, Генри, – язвительно замечает Оливия.

– Спасибо, Оливия, – говорит бабушка. – Я думаю точно так же.

Королева отставляет чашку.

– Нужно двигаться маленькими шажками, мой мальчик. Традиции следует соблюдать, как положено. Честно говоря, сам факт того, что Сара сопровождает тебя, когда ты отправляешься по делам государственным или семейным, еще лет десять назад вызвал бы скандал. Вы же даже не помолвлены.

Отмахиваюсь.

– Это просто формальность.

Николас смеется.

– Ты звучишь чертовски уверенно для мужчины, который пока даже не спросил согласия.

– Я – реалист, – подмигиваю Саре. – Я же знаю, что передо мной не устоять.

Моя красавица закатывает глаза.

– Как бы там ни было, – сухо говорит королева, – мы должны подавать хороший пример молодым леди Весско, – она поглаживает Сару по руке. – Объясни ему, дорогая.

За последний год они очень сблизились. Бабушка взяла Сару под крыло и стала для моей любимой девочки прекрасным учителем.

Совсем не как император Палпатин для Дарта Вейдера.

– О, я право не знаю, королева Ленора, – отвечает Сара. – Я ведь современная независимая женщина. И то, что мы с Генри живем вместе до свадьбы, может служить очень хорошим примером для женщин Весско. Как там говорилось? «Попробуйте перед покупкой».

– Попробуйте… – цедит королева и смотрит на Сару. – Вы меня дразните, Сара фон Титиботтум? – строго спрашивает она.

Лицо Сары становится очень серьезным, но в глазах танцует огонек.

– Да, Ваше Величество. Простите. Ваш внук оказывает просто ужасное влияние.

Это точно.

Играю бровями, а Сара делает вид, что хмурится, прежде чем продолжает:

– Но я согласна с вами, Ваше Величество. Я не должна переезжать в Гатри-Хаус до свадьбы. Народ нас так сильно поддерживал, и мы не должны рисковать, не должны обижать более консервативных граждан… какой бы соблазнительной ни казалась эта идея.

Бабушка кивает.

– Хорошо сказано, дитя.

Поджимаю губы.

– Но это так долго! Я не хочу ждать.

Королева безжалостна.

– Тогда предлагаю тебе уже запустить процесс, Генри. Если тебе кто-то так сильно нравится – надевай колечко, – и она гордо добавляет: – Я когда-то сказала то же самое Бейонсе.

Мы все смеемся. Кто бы мог подумать, у королевы и правда есть чувство юмора!

И все же… совет-то хорош.

Сара говорит, все «долго и счастливо» заканчиваются свадьбой. Ну, если вы видели одну королевскую свадьбу, то считайте, что видели их все – глянцевая обложка журнала, прекрасные фотографии сногсшибательного белого платья с кружевными рукавами, лихой жених в военной форме, золото, конные экипажи, толпы народу и очаровательные девочки с цветами.

Настоящая часть истории происходит раньше. Та самая часть, которую увидят немногие.

У нас это происходит в Horny Goat. Сара одета в свое потрясающее темно-сливовое платье. Она по-прежнему не любит выделяться, по-прежнему не любит ярких цветов, но теперь выбор ее одежды более яркий и смелый – как и она сама.

Мне нравится думать, что я на это повлиял.

С нами Николас и Оливия, Пенелопа и энергичная Элли Хэммонд, сестра Оливии. А еще здесь собрались наши друзья – Саймон и Франни, Уиллард и Лаура, Энни, Сэм и Элизабет. Макалистер и Мег стоят за барной стойкой, Джеймс и громила Мик – у дверей, как и два телохранителя брата, Томми Салливан и Логан Сент-Джеймс.

Вся банда на месте.

Сижу на стуле на сцене с гитарой в руках. Постукиваю по микрофону, чтобы все затихли.

– В свободное время отец занимался тем, что собирал пазлы. Такое у него было хобби – сложные пазлы из тысяч фрагментов. Помню, я катал по ковру машинки, а он сидел за столом в своем кабинете, терпеливо собирая фрагмент за фрагментом.

Николас тепло улыбается – он тоже помнит.

– Иногда попадались фрагменты, которые никуда не встраивались. Тогда отец откладывал их в сторонку, а я думал, что с ними что-то не так, что они сломаны или еще что. Но потом… он находил другие фрагменты, с которыми те идеально совпадали, и ты видел, куда они подходили. И как они были важны для того, чтобы сложилась цельная картина.

Обвожу взглядом собравшихся, нахожу мою Сару. Ее темные глаза полны слез, ведь она уже знает, что случится дальше.

– Официально то, что случится сегодня, будет изложено как подобает… в общем, чертовски скучно. Но ничего. Ведь вы здесь, с нами – те, кто нам дороже всего, те, кто знает, какая у нас была история. Однажды давным-давно один паренек повстречался с прелестной робкой девушкой, а вместе они сумели создать что-то… сильное, прекрасное, вечное. И как-то раз он спел ей песню в стареньком пабе – песню, в которой был вопрос. А когда он доиграл эту песню, она сказала «да» тысячу раз, – улыбаюсь. – Ну, по крайней мере, я надеюсь на это.

Наигрываю первые аккорды песни «Выходи за меня» Трейна.

Пропеваю каждое слово – о том, что вечности будет недостаточно, чтобы сказать, как сильно я люблю, и как любовь озаряет путь. Все это время не свожу взгляд с Сары ни на миг.

Она уже кивает, и когда отзвенели последние ноты, я спускаюсь со сцены, останавливаюсь перед ней и опускаюсь не на одно колено – на оба. Я передаю ей мамино платиновое кольцо с безупречным овальным бриллиантом в обрамлении бриллиантов поменьше.

– Я люблю тебя, Сара. Ты это и так знаешь, но я все равно обещаю говорить тебе это и показывать каждый день. Обещаю защищать тебя всегда, чтобы ты никогда не боялась быть смелой… даже когда это чертовски пугает меня самого. Я буду беречь твою нежность, а твоя сила и доброта будут вдохновлять меня. Я обещаю тебе жизнь, полную приключений и веселья, смеха и любви, которых хватит, чтобы заполнить страницы тысячи книг, – улыбаюсь ей, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. – Ты выйдешь за меня, Сара?

По ее лицу текут слезы счастья. Моя прекрасная девочка опускается на колени рядом со мной, нежно обхватывает ладонями мое лицо и шепчет:

– Да, Генри. Да, я выйду за тебя. Да, да, да, да…

Притягиваю ее к себе, и мы скрепляем наши слова долгим поцелуем. Аплодисменты и крики радости тех, кто так хорошо знает нас и любит, наполняют зал.

Слайс – термин из игры в гольф. Разновидность удара, во время которого мяч сначала вылетает прямо, но потом значительно отклоняется вправо – эти действия для игрока с правосторонней стойкой. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Кедди – термин из игры в гольф. Помощник игрока, в чьи обязанности в том числе входит и перенос спортивного инвентаря.

Грин – термин из игры в гольф. Участок поля для гольфа, где вокруг лунки растет самая короткая трава.

Хоул-ин-уан (англ. Hole-in-one) – термин из игры в гольф, «лунка за раз». Попадание в лунку с площадки одним ударом. Случается чрезвычайно редко.

Осмос – самопроизвольный перенос растворителя через полупроницаемую мембрану, не пропускающую растворенное вещество и разделяющую два раствора одного и того же вещества с различными концентрациями, либо чистый растворитель и раствор.

Паб Horny Goat – игра слов. Horn по-английски рог, а horny чаще употребляется не как «рогатый», а как «сексуально возбужденный».

В оригинале, cougar, пума. Это слово в сленге относится также к женщинам средних лет, которые предпочитают более молодых мужчин.

Самый известный трэк альбома Days of Innocence австралийской группы Moving Pictures, 1982.

Simon – популярная игра для развития памяти, создана в конце 70-х.

Цитата из «Ромео и Джульетты» У. Шекспира, в переводе А. Радловой.

«Гамлет» У. Шекспира, в переводе Б. Пастернака.

Дикпик – от англ. dick pic, фотография члена, разновидность чрезмерно откровенного флирта.

Saturday Night Live – популярное в США юмористическое ток-шоу с шутками, в том числе на острые политические темы. В России выходило под названиями «Субботняя лихорадка» и «Суббота. Вечер. Шоу».

Узор пейсли – он же «турецкие огурцы», декоративный орнамент каплеобразной формы.

Джон Хэнкок – американский государственный деятель, один из сторонников революции. В частности, известен тем, что поставил особенно крупную подпись в Декларации независимости.

Wicked: The Life and Times of Wicked Witch of the West – мюзикл и сериал.

Speed-dating, «быстрые свидания». Формат мини-свиданий с целью познакомить людей друг с другом.

Twinkle, twinkle, little star – английская колыбельная.