Что происходит, когда реальность превращается в кошмарный сон от которого нельзя проснуться?
Для обычной питерской студентки Миры прогулка с подругой по набережной обернулась неожиданным погружением в мир Азара. Против её воли Мира оказалась втянута в странную и зловещую игру.
Правила игры — абсурдны, шансы на выживание — нелепы, но цена ставки — собственный разум, жизнь и любовь.
По реке Мойке плыл речной трамвайчик. На верхней палубе теснились туристы в солнцезащитных очках и одинаковых зелёных кепках. Увидев Миру и Алю, некоторые замахали руками и защёлкали фотоаппаратами, раздались крики «Che bella vista!».
Мира представила, как зелёнокепочные вернутся в солнечную Италию и будут показывать домашним фотографии: справа колоннада Юсуповского дворца; слева желтый с белым фасад усадьбы Ломоносова; впереди на фоне безоблачного неба купол Исаакиевского собора; на Почтамтском мосту две девушки двадцати с небольшим лет. Обе худенькие, в джинсах, футболках и мокасинах. Темноволосая Мира, с короткой стрижкой и пирсингом в брови, сидела на перилах; Аля — миловидная крашеная блондинка — стояла рядом.
Трамвайчик уплыл под мост, и только невесть откуда взявшийся жирный селезень флегматично покачивался на поднятой волне.
— Мокрозявы не хотят кукрить, — внятно произнёс за спиной Миры женский голос.
Девушка обречённо сжалась: вот оно, опять! Можно не оборачиваться, она и так знала, что за спиной никого нет. Это у неё крыша поехала. Сумасшествие у всех разное. Мирино — мокрозявное.
Сегодня утром она проснулась оттого, что кто-то громко сказал над ухом:
— Мокрозявы не хотят кукрить.
Открыв глаза, Мира оглядела пустую комнату. В ушах ещё звучал неприятный, вязкий голос.
— Ерунда какая-то! — пробормотала она и пошла варить кофе.
В квартире было непривычно тихо, значит, соседи, как собирались, свалили за город. Отлично! Мира терпеть не могла разговаривать с кем-либо по утрам. Сколько страшных казней она придумала, слушая за завтраком соседку, которая не замолкает даже когда жуёт.
Стоя у плиты и глядя, как языки пламени облизывают дно турки, Мира вспоминала, как печалилась вчера, что осталась без работы. Снова предстояло пройти квест по собеседованиям, отвечать на вопрос «Почему мы должны выбрать именно вас?» или выполнять дурацкие психологические тесты, ответы на которые есть в интернете. И если, (о Боже!) она пройдёт, то будет по двенадцать часов торчать за кассой в блинной, потеть от жара печей и глядеть на бесконечную череду жующих морд.
Как-то на собеседовании Мира сказала, что выбрать именно её нужно потому, что все, кого выбрали раньше, уже уволились. Персональщица — девчонка не многим старше Миры, всерьёз считающая себя вершительницей судеб — растерянно поморгала, а потом свернула собеседование словами: «Мы вам перезвоним». И, конечно же, не перезвонила.
Но мрачные мысли остались во вчерашнем дне, а сегодня за окном светило июльское солнце, и сама мысль о поиске работы казалась нелепой. Куда лучше забраться на крышу и чилить, глядя в бездонное знойное небо.
Кофейная пенка начала лениво подниматься к горлышку турки.
— Мокрозявы не хотят кукрить, — строго напомнил за спиной женский голос.
Взвизгнув, Мира обернулась: кухня была пуста. Может, с улицы раздалось? Она метнулась к окну: узкий переулок был безлюден и пылен. В окне дома напротив умывалась рыжая кошка. Прервав утренний туалет, она вопросительно уставилась на Миру.
— Мокрозявы не хотят кукрить, — сообщила девушка.
Кошка широко зевнула, словно говоря: их половые трудности. И продолжила умываться.
Открыв раму, Мира высунулась, как могла далеко, и окинула взглядом переулок: вдалеке виднелась удаляющаяся женская фигура.
— Вот она и сказала, — успокоила себя Мира.
Сразу стало легче. Оказывается, очень страшно, когда что-то накатывает, а ты ничего не можешь с этим поделать. Воняло подгорелым кофе.
«Кто-то не уследил», — подумала Мира и тут же поняла, что этот «кто-то» она. Чертыхнувшись, метнулась к плите: кофе залил панель и потушил огонь. От солнечно-безоблачного настроения не осталось следа.
Позже, оттирая плиту от бурых потёков, она думала о том, что голос не мог раздаться с улицы, ведь он прозвучал так, словно говорящий стоял за спиной. Кроме того, до конца переулка метров двести. Женщина просто физически не смогла бы так быстро добежать туда.
«Проклятые мокрозявы! Что вообще за дурацкое слово?! Какая-то смесь из кракозябр и мокриц. Где я могла его услышать?»
Бросив губку в раковину, Мира вытерла руки о халат, взяла с подоконника сотовый и спросила у гугла, кто такие мокрозявы. Гугл не знал. Оказывается, и такое бывает. Тогда она задала «кракозябры». Появилась отсылка к Википедии, из которой Мира узнала, что по-японски аналог кракозябр называетсямодзибакэ. Ну… уже ближе. Похоже, пора завязать с чтением манги. Разобравшись с мокрозявами, Мира перешла к изучению этимологии глагола «кукрить». На этот раз гугл предложил на выбор «курить», трио советских карикатуристов Кукрыниксов и традиционный нож непальских гуркхов — кукри.
— О непальских гуркхах я и знать не знала, — пробормотала Мира.
Тут же она поймала себя на том, что всё это время прислушивается к звукам на улице. Так, зная об утихшей на время зубной боли, всё равно ждёшь, что она вот-вот себя проявит.
К счастью, первая половина дня прошла спокойно, потом Мира встретилась с Алькой и думать забыла о мокрозявах. А сейчас на мосту опять: тот же мерзкий, настойчивый женский голос. Не хотят они кукрить, видите ли. А она-то здесь причём?!
— Ты меня слушаешь? — легонько пихнула её в бок Алька.
— Что? — растерянно спросила Мира. — Нет.
— Вот тебе, здрасьте! Я стараюсь, расписываю в красках, а она даже не слушает! О чём ты вообще думаешь?
Мира хотела было рассказать, но не стала. Аля конечно хорошая девчонка, но такая… стандартная, что ли. Узнав про мокрозяв, она испуганно округлит глаза и отправит Миру к психиатру.
— Поди, о работе думаешь? — предположила Алька.
Мира фыркнула:
— Чего о ней думать? Официантки нужны в каждую забегаловку. Ну, если не в каждую, то через одну.
Аля посмотрела на неё исподтишка и, помедлив, спросила:
— В ИТМО восстанавливаться будешь?
Мира поморщилась:
— Нет. Какой из меня инженер? А закончить только ради диплома — не для меня. Я хочу получить профессию, которая станет делом всей жизни. Поэтому, я уже всё решила: пойду с осени на курсы, буду усиленно заниматься, а через год поступлю.
— Куда?
Мира мечтательно улыбнулась:
— На журналистику.
Аля скептически скривилась, хотела что-то сказать, но Мира запальчиво перебила:
— Ты только представь, как это круто — я буду встречаться с интересными людьми, писать про их судьбы! Постоянно разъезды, встречи! А сидеть в офисе с девяти до шести — это же тоска смертельная! Я — свободный художник!
— Но ты потеряешь три года! — в глазах подруги стояло искреннее непонимание. Вот поэтому ей и не стоило рассказывать о мокрозявах!
— Что такое три года в сравнении с целой жизнью? — презрительно усмехнулась Мира.
— Ну, не знаю, — внезапно Алька порывисто сжала её руку: — Смотри, какой кадр!
Повернув голову, Мира увидела идущего по мосту мужчину лет тридцати пяти. На плече у него сидела большая жаба. Не, не так: очень большая жаба! Мира даже не знала, что в природе существуют такие громадины. В позе жабы было столько барской важности, словно это не мужчина вышел с ней на прогулку, а она на нём выехала. В незнакомце было что-то нездешнее. Да и одежда тесновата, будто мужчина из неё вырос или снял с кого-то в переулке.
— Прикольно, да? — шепнула Аля.
— Каких только чудиков в центре не увидишь, — подтвердила Мира, щурясь от солнца. Поравнявшись с девушками, незнакомец остановился и перевел взгляд с одной на вторую и обратно. Возникла неловкая пауза.
— Садитесь, — кокетливо улыбнулась Аля и похлопала по перилам.
— Девушке вашей тоже места хватит, — подхватила Мира. Алька хихикнула.
Жаба уставилась на Миру выпученными глазищами, будто говоря: «За базар-то ответишь».
— Премного благодарен, — произнёс незнакомец мягким тенорком. — Но вынужден отказаться.
— Скажите, лягуха настоящая? — перебила Аля.
— Не лягуха, а жаба, — неожиданно ответила за мужчину жаба. — Конкретнее: bufo marinus. И, между прочим, понастоящее некоторых буду.
У неё был тот самый голос, что преследовал Миру с утра. От ужаса у неё перехватило дыхание. Вцепившись в перила, она смотрела на жабу. Как не дико это прозвучит, Мире показалось, что земноводная подавила удовлетворённую улыбку.
Алька ничего не замечала. Наверняка, думала, что мужчина чревовещатель.
— Класс! — воскликнула она. — Как вы это делаете?
Оставив вопрос без ответа, мужчина посмотрел на Миру в упор и сказал:
— Мокрозявы не хотят кукрить.
Она поняла, что надо бежать. Быстрее и как можно дальше. Но не могла заставить себя не то, что сдвинуться с места — даже пошевелиться. Всё тело налилось тяжестью. Алька что-то говорила, но Мира неожиданно перестала её понимать. Зато слова мужчины разобрала отчётливо:
— Это она, — сказал он, обращаясь к жабе.
Она кивнула, глядя на Миру так равнодушно, как только способна смотреть жаба.
— Чего мы ждём? — спросил он.
Вместо ответа жаба сорвалась с плеча и прыгнула на девушку. Время замедлилось: Мира отчётливо видела, как на неё летит жабья туша с вытянутыми лапами, и даже успела подумать: «Смогу увернуться!»
Но в следующее мгновение жаба врезалась ей в грудь с такой силой, будто Миру лягнула лошадь. Всё перевернулось, мелькнул уголок неба, мост оказался сверху, в глаза хлынула вода. Зажмурившись, она молотила руками и ногами, пытаясь выплыть. Внезапно тело сковала неподвижность — будто Миру связали по рукам и ногам. Её охватила паника. Изо всех сил Мира напрягала мускулы, но всё было тщетно: она камнем опускалась на дно. Лёгкие горели огнём без воздуха, в глазах потемнело. Мира ударилась ногами обо что-то твёрдое, пробила его, словно лёд. В тот же миг вернулась подвижность. Вода резко стала ледяной. Мира заработала руками и ногами, как могла сильно. Наверху появился слабый свет. Ещё немного, и она вырвалась на поверхность. Высунув голову, судорожно вдохнула холодный воздух. Перед глазами покачивались радужные круги. Холодно-то как!
Оглядевшись по сторонам, Мира в изумлении увидела бескрайнюю гладь тёмной воды и низкое, затянутое сизыми тучами небо. А где набережная? Где мост, Юсуповский дворец, купол Исаакия? Где Питер? Питер где?!
Её охватил истерический смех. Барахтаясь в воде, Мира тряслась от смеха и холода, щёки обжигали слёзы.
Слева раздался скрип и шлепки по воде. Повернув голову, она увидела, что к ней приближается вёсельная лодка, которой управлял бородатый мужик лет пятидесяти в тёмном плаще.
— Помогите! — всхлипнула Мира, держась на воде из последних сил.
Лодка остановилась неподалёку. Бородач протянул Мире весло, и она вцепилась немеющими от холода руками. Мужчина подтянул весло к лодке, наклонился, обхватил Миру и потащил наверх. Отчего-то показалось, что бородач сейчас выпустит её, она снова упадёт в воду и теперь уж наверняка утонет. Мира попыталась уцепиться мужчине за плечи, но руки скользнули по гладкому плащу. Тогда она схватила лодочника за чёрную с проседью бороду.
— Отпусти, дура! — рявкнул тот.
Мира только сильнее сжала бороду.
Лодочник перетащил её через борт и положил на дно лодки. В ноздри ударил исходящий от мужчины тяжёлый запах пота.
— Пусти, говорю! — приказал мужчина.
Мира с трудом разжала заиндевевшие пальцы.
— Так-то лучше.
Выпрямившись, он оглядел Миру с головы до ног. Впрочем, голова, в отличие от остального, его мало заинтересовала. Мира подумала, что белая футболка прилипла к телу и просвечивает, и торопливо села, обхватив себя за плечи.
— В-вёсла не потеряйте, — зачем-то огрызнулась она. От холода зубы выбивали дробь.
— Не волнуйся, с вёслами всё в порядке, — ответил он, явно насмехаясь над её смущением и
поднял с большого ящика старый потёртый плащ, вроде своего. Кинул ей на колени. Воняло от плаща так, будто на него разом нагадили все питерские коты. Задержав дыхание, она закуталась в одёжку. Стало теплее, но зубы по-прежнему стучали. Ох, понять бы, что происходит!
— С-спасибо, — выдавила Мира и попыталась закутаться ещё плотнее, но было уже некуда.
— Пожалуйста, — буднично ответил мужчина. Он вёл себя так, будто по несколько раз в день вытаскивает из воды тонущих.
Мира ещё раз огляделась в поисках признаков города. Но вокруг была только вода. Вода, вода и снова вода. Непонятного оказалось так много, что Мира даже не могла сформулировать вопросы. Она сама была одним сплошным вопросом. Твёрдо понимала лишь одно: человек не может стоять на мосту в центре Петербурга, а через пару минут оказаться за городом. Вот не может и всё.
— Скажите, мы от Питера д-далеко? — простучала она зубами.
— Далеко, — ответил мужчина и налёг на вёсла. Лодка заскользила по реке.
— Очень далеко?
— Очень.
— Это Ленобласть или уже…?
По его лицу скользнула улыбка:
— Уже.
— А сколько километров от Питера?
— Много.
«Может, я потеряла память? — подумала Мира. — И на самом деле после моего падения прошло несколько месяцев? Потому и погода так поменялась. Но я всё в той же одежде, в какой стояла на мосту. Нужно позвонить Альке».
Она поразилась тому, что эта очевидная мысль до сих пор не приходила в голову. Другое дело, что здесь, скорее всего, сеть не ловит, да и плавание вряд ли пошло телефону на пользу, и всё же… Мира ощупала карманы джинсов, куда обычно убирала мобильник. Телефона не оказалось. Чёрт! Утопила.
— Простите, у вас телефон есть? — неуверенно спросила она у лодочника.
— Нет, — ответил он, не глядя в её сторону и всем видом демонстрируя нежелание поддерживать беседу. Нос с горбинкой придал его профилю хищное выражение. Мира подумала, что в другой ситуации ни за что бы с ним не заговорила. Но сейчас на километры вокруг больше никого не было. Несколько минут плыли в молчании, тишину нарушал только скрип уключин и шлепки вёсел по воде. Мира отметила, что бородач моложе, чем ей показалось сначала. Ловкость и быстрота движений, широкие прямые плечи и сила, с которой он гнал вперёд лодку, доказывали, что лет десять надо скинуть.
— Меня Мира зовут, — сказала она. — А вас?
— А я сам прихожу.
Мда, бородатая шутка от бородатого мужика. Ладно, не хочет представляться, не очень-то нужно. Зайдём с другой стороны.
— Как называется эта река?
— Мёртвая.
Мёртвая? Мира о такой даже не слышала.
— А какой город поблизости? Или посёлок?
— По левому борту Элсар, по правому Сухири.
Эти названия она тоже слышала впервые.
— Простите, вы, — она запнулась, но договорила: — Можете со мной поговорить?
— Мы и так говорим.
— Не так, по-человечески.
Мужчина бросил на неё косой взгляд.
— Возможно, я веду себя как идиотка, но я совсем не помню, как оказалась здесь.
Он молчал.
— Понимаете, мы с подругой стояли на Почтамтском мосту, это в центре, недалеко от Дворцовой. Затем я упала в воду. Вернее, меня столкнули, но сейчас это неважно, — она судорожно сжала под плащом руки: — Я стала тонуть, а выплыла уже здесь. Но ведь я не подводная лодка, чтобы проплыть такое расстояние!
Она замолчала, подумав: «Что я перед ним распинаюсь? Всё равно не ответит».
Но мужчина неожиданно спросил:
— Кто тебя сбросил в воду?
Не рассказывать же ему про жабу! Решит, что совсем крезанулась.
— Это неважно, — отмахнулась она.
— Важно, — перебил лодочник и впервые посмотрел на неё в упор. Мира попыталась выдержать его взгляд, не смогла и отпустила глаза.
— Так, мальчишки по мосту шли, — торопливо заговорила она. — Один другого пихнул, тот свалился на меня, а я сидела на перилах, не удержалась и упала в воду. Только не надо говорить, что сидеть на перилах не хорошо.
Лодочник перестал грести и подался вперёд, вглядываясь в её лицо. У него были тёмно-карие, даже какие-то чернильные глаза: под цвет воды в реке. У Миры появилось противное ощущение, что он читает её мысли.
— Накануне с тобой ничего странного не происходило? — спросил лодочник.
— Н-ничего, — пробормотала она. — А что должно было?
— Мало ли, — он взялся за вёсла.
Мира с досадой отметила, что из его взгляда исчезла заинтересованность и поняла, что продолжения разговора не будет. Они вернулись к исходной точке. Но это же бред! Какая разница, кто её скинул?! Она здесь — вот что важно!
— Гвоздь из головы вытащи, — неожиданно сказал мужчина.
— Какой гвоздь? — растерялась Мира.
Лодочник указал на её правую бровь с пирсингом.
— Это пирсинг, — сказала она и, предваряя вопрос, зачем он нужен, добавила: — Для самовыражения.
— Да по мне хоть пенис, — произнёс лодочник. — Всё равно вытащи. Здесь так не принято.
Мира опешила от его остроумия.
— Где здесь? — неуверенно спросила она через пару минут.
Он не ответил.
— Понятно: между Элсаром и Сухуми, — ядовито сказала она.
— Сухири, — поправил лодочник с улыбкой и, помолчав, приказал: — Давай-давай, вытаскивай. Я не шучу.
— У меня руки замерзли. Вот согреюсь, руки помою, тогда и вытащу.
— Сейчас, — потребовал он.
Далась ему эта пирса!
— А если не вытащу?
— Утоплю.
— Вы же меня только что спасли, — возразила она. — Не логично.
— Не переживай, ещё раз спасу, — он широко улыбнулся: — Люблю спасать. Успеваю не всегда.
Мира молча вынула пирсу, демонстративно показала лодочнику и засунула в карман джинсов.
— Так-то лучше, — одобрил он.
— Теперь ваша очередь. Куда мы плывём?
— Ты меня обманула, когда сказала, что накануне ничего странного не произошло.
Мира поёжилась. Вновь возникло противное ощущение, что он всё знает: и про мокрозяв, и про парня с жабой.
— С чего вы это взяли? — спросила она дрогнувшим голосом.
— Иначе бы ты не выплыла, — спокойно ответил он. — Лежала бы сейчас на дне хладным трупом.
Она ощутила во рту сухость. Вдруг вспомнилось, как не могла пошевелиться и камнем опускалась всё глубже.
— Я не понимаю, — призналась Мира. — Какая связь одного с другим?
Он поморщился, будто заранее сожалел о том, что будет сказано, и ответил:
— Это место называется Азар. Его нет ни на одной из известных тебе карт, он находится в другом измерении.
В другом измерении… Ну, конечно…
Она неуверенно улыбнулась, думая, что это шутка, но лодочник был предельно серьёзен.
Мира поняла, что перед ней психически больной человек. Волной накатил страх: дикий, иррациональный. Она огляделась по сторонам: никого. Только они вдвоём и вода. Без конца и края.
«А ведь он и правда может меня утопить, — подумала она. — И ему ничего не будет. Никто даже не узнает».
— Что же ты больше ни о чём не спрашиваешь? — усмехнулся он. — Вопросы закончились?
«Главное, не злить его! — мелькнуло в голове. — Когда-нибудь чёртова река закончится, и мы пристанем к берегу. Там будут люди, и можно будет убежать».
— Я не знаю, о чём спросить. Вы меня совсем запутали. Даже больше, чем раньше.
— Ты читала фантастику? Уэллса, Дика, Стругацких, Брэдбери?
Она кивнула. А сама гадала, как же получилось, что они оказались вдвоём на реке? Вспомнились его слова: «Не переживай, ещё раз спасу. Люблю спасать». Тогда она приняла их за шутку, но что если он на самом деле уже «спасал» её? Может, после падения с моста она каким-то образом оказалась у этого человека? Он похитил её, увёз к себе в Тьмутаракань и держит здесь уже несколько месяцев. При такой версии многое объяснялось: и резкое похолодание, и уединённость места. Возможно, она уже пыталась от него убежать, а он ловил. Конечно, странно, что она всего этого не помнит, но, с другой стороны как-то Мира читала статью, что бываю такие амнезии, когда время делится на фрагменты и получается: тут помню, тут не помню. Правда, это не объясняло галлюцинации с мокрозявами, но…
«Может, он пичкал меня наркотой?» — подумала Мира. Выпростав руки из-под плаща, она будто невзначай взглянула на сгибы в локтях: нет ли там следов от уколов. Следов не было, но спокойнее от этого не стало. Хотелось броситься в реку и плыть, плыть, плыть, пока силы не иссякнут. Она вцепилась в края доски, на которой сидела.
«Надо успокоиться, — мысленно приказала она себе. — Я жива, ещё жива, а значит, что-нибудь придумается. Как-нибудь спасусь».
Лодочник в это время что-то говорил. Но теперь его долгожданное красноречие не радовало. Мира через силу заставила себя прислушаться: вдруг начнёт задавать вопросы, хорошо ли она усвоила материал?
— …а теперь представь, что всё это не придумано, существуют другие миры, и ты прыгнула в один из них. Точнее, заплыла, — завершил он свою речь.
— То есть, я попаданка? — вырвалось у неё.
— Попаданка, — повторил лодочник, улыбнулся: — Да, это ты правильное название придумала.
Он что, на самом деле не знает, что это целое направление в фэнтези?! Или притворяется?
Нужно сделать вид, что поверила в его бред с попаданством в Азар. Да что попаданство, даже если он станет утверждать, что у него в роду все были эльфы, а в полях пасутся стада единорогов, она готова согласно кивать. Нужно разговорить его и подробно разузнать о месте, в котором они находятся: далеко ли отсюда до Питера или другого большого города.
— Какой там сейчас год? — спросил лодочник.
— Двадцатый, — она помолчала и для чего-то поправилась: — Две тысячи двадцатый. А вы давно здесь?
— С восьмидесятого, — ответил он.
— Омм, — только и смогла выдавить Мира.
— Не смотри на меня так, я не из роддома сюда попал. (Мира поспешно опустила глаза). Здесь время течёт в четыре раза медленнее.
Кажется, она придумала, как выяснить, где они находятся. Если спросить, откуда он родом, возможно, лодочник назовёт то самое место, где живёт в реале. Конечно, не факт, что сработает, но попробовать нужно.
— Вы откуда сюда попали? — осторожно спросила Мира. — Тоже из Питера?
— Не помню, — сухо ответил он.
Её красивое расследование рассыпалось на глазах.
— Я вам не верю! — вырвалось у неё. — Как можно, год помнить, а место жительства забыть?
— Можно, если очень постараться. И тебе советую также поступить. Возьми себе новое имя, забудь обо всём, что было прежде, и будет тебе счастье.
— Но вы же помните, с какого здесь года, — возразила она.
Лодочник пожал плечами:
— Я ещё на пути к абсолютной нирване.
Насмехается.
— Понятно, — буркнула она и отвернулась к носу лодки.
Её внимание привлекла тёмная полоса на воде. Это было похоже на сушу. У Миры перехватило дыхание. Хоть бы там были люди!
— А там что? — спросила она, как можно непринуждённее.
— Остров Серой Хмари.
— Какой Хмари? — переспросила она, вглядываясь в полоску суши. Ничего похожего на жильё на берегу не наблюдалось.
— Серой. Это что-то вроде проказы, только инкубационный период короче.
Мире сразу расхотелось туда плыть.
— И что там все больные?
— Сейчас уже нет, эпидемия закончилась, но название к острову прицепилось.
— И кто там теперь живёт?
— В основном изгнанные. И есть немного выживших после эпидемии.
— За что изгнанные?
— Так, за разное, — уклончиво ответил он.
«Заразное», — мысленно повторила Мира и вдруг поймала себя на том, что всерьёз обсуждает с лодочником его глюк. Ведь Серая Хмарь такой же бред, как Азар с его Элсаром и Сухими!
Она и тряхнула головой, отгоняя наваждение.
Между тем, они подплывали всё ближе, и стало видно, что на острове их встречают люди.
Их было человек сорок — взрослые и дети. Все, как один, угрюмые, плосколицые, с редкими сальными волосами, одетые в серые балахоны, похожие на картофельные мешки с прорезями для головы и рук. Один из детей, пацан лет пяти, увлеченно сосал большую желтоватую кость. Никто не рванулся им навстречу, не выразил радости.
— Когда пристанем, из лодки не выходи, — сказал лодочник.
— Угу, — буркнула Мира.
Под днищем заскрипела галька. Спутник выпрыгнул и вытянул нос лодки на берег. От компании в картофельных мешках отделился мужчина с всклокоченными, рыжими как у клоуна волосами. Сказав что-то остальным, он приблизился к лодке странной походкой: будто кто-то невидимый толкал его в спину. Половина лица рыжего была точно присыпана пеплом, губы выворочены. «Вот как она выглядит, их серая хмарь», — подумала Мира.
Она чувствовала исходящую от толпы угрозу. Все, как один, почему-то смотрели только на неё с выражением не предвещающим ничего хорошего. Искать у них спасения от лодочника расхотелось окончательно.
— Вам обязательно сюда? — спросила она у лодочника.
— Обязательно, — бросил он через плечо и, прихватив весло, направился к толпе.
Рыжий приблизился, на лице была написана мрачная решимость, рот нервически дёргался. Совсем не смешной клоун. Мира подтянула к себе весло. Уверенности, что сможет им ударить, не было, но всё же так надёжнее.
— Вода — жизнь! — торжественно произнёс рыжий, встав напротив лодочника.
— Вода — жизнь, — небрежно повторил тот.
— Привёз? — спросил рыжий и покосился на Миру. Она сильнее сжала весло.
— Сначала расчёт.
— Расчёт само собой. Но я хотел с тобой ещё кое-что обсудить.
— Что?
Рыжий покосился на своих:
— Давай отойдём, — он хотел взять лодочника за рукав, но тот брезгливо отстранил его руку.
— Ладно, — помедлив, согласился лодочник. — Давай поговорим.
Рыжий даже руки потёр от удовольствия. Они отошли от воды к гряде камней. Мира осталась стоять в лодке с веслом наперевес — точно памятник.
— Гай, ты нам в прошлый раз привёз гнилых карупков, — крикнул им вслед один из островных.
Рыжий показал ему за спиной кулак.
— Нормальные карупки были, — бросил не увидевший этого лодочник. — У вас тут кто угодно сгниёт.
Слушая их, Мира с тоской осмотрелась: впереди нагромождения камней, слева — толпа неадекватов в картофельных мешках, за спиной Мёртвая река. Бежать некуда. Да и не к кому.
— У тебя ведь ещё товар, — донёс ветер голос рыжего. — Понимаю, гораздо дороже, но мы можем заплатить.
Гай взглянул на него с удивлением.
Толпа полукругом обступила лодку. Все смотрели на Миру с выражением, от которого она чувствовала себя едой, и тихо переговаривались. Мира силилась услышать, что они говорят, но не могла выделить ни одного внятного слова. Плащ упал на дно лодки, мокрая одежда задубела от ледяного ветра, и Миру трясло от страха и холода. Что нужно от неё этим людям? Из толпы вышла тётка, выглядевшая, как после химиотерапии: лысая и очень худая. Незнакомка жутко улыбнулась и сказала:
— Иди сюда!
— Щас, метнулась карасиком, — буркнула Мира.
Она посмотрела на Гая с рыжим. Те как будто о чём-то спорили. Может, самое время удрать? Но для этого нужно вылезти из лодки и оттолкнуть её от берега, а компашка в картофельных мешках вряд ли будет молча наблюдать. Как пить дать, позовут лодочника, прежде чем она отплывёт.
— Олына! — крикнул рыжий.
Жуткая женщина повернулась к нему всем туловищем.
— Принеси беляки!
Со странными прискоками она подбежала к рыжему, сняла с пояса висящий на верёвке туго набитый маленький мешочек. Рыжий высыпал на ладонь горсть белой гальки с таким видом, будто это бриллианты. Гай смотрел на гальку с самым серьёзным видом. Впору было рассмеяться над этим театром абсурда, только Мире совсем не смеялось.
Олына вернулась к толпе и снова уставилась на Миру запавшими, обведёнными чёрными кругами глазами.
— Выходи на берег, — сказала она уже вовсе по-хозяйски. — Ты теперь наша, мокрозява.
Миру будто током ударило. Мокрозява? Почему мокрозява? Откуда они знают? Она почувствовала слабость в ногах и оперлась на весло.
— Живо выходи! — нетерпеливо прикрикнула Олына.
Мира отступила, лодка покачнулась, и она схватилась за лавку. Взгляд упал на мальчика с костью. Тот по-прежнему обсасывал её с таким наслаждением, будто это леденец на палочке. Происходящее напоминало безумную фантасмагорию.
— Нет, так не пойдёт, — донёсся до неё голос Гая.
Посмотрев в его сторону, Мира увидела, что он направляется к лодке. Рыжий бежал рядом, стараясь быть с ним наравне.
— Подожди, Гай, — заискивающе говорил рыжий. — Ну, подожди! Какая тебе разница?
— Я работаю на Башню. Если отдам вам, что скажу хранителям?
— Ну, придумай что-нибудь, — Рыжий опять достал мешочек с камнями: — Мы заплатим больше хранителей!
Они приблизились к толпе.
— Мокрозява не выходит! — капризно пожаловалась Олына. — Пусть Гай вытащит её на берег.
Толпа одобрительно загудела. Лодочник обвёл людей угрюмым взглядом и резко сказал:
— Я не говорил «да».
На лицах людей появилось негодование.
— Ты вступил в переговоры, — прошипела Олына, глядя на Гая с ненавистью. — Отдавай мокрозяву.
— А губозакаточную машинку тебе не присуропить? — скривился лодочник.
— Так не пойдёт! — раздалось из толпы.
— Обратного хода нет!
— Отдавай мокрозяву! Ты ей не хозяин!
Рыжий развёл руками и сказал скрипучим голосом:
— Гай, тебе уже пора знать: на Азаре так не делается. Ты вступил в переговоры, считай, что согласился.
— С каких это пор начать переговоры, значит согласиться? — спросил Гай.
Он сделал шаг к воде, но дорогу ему перекрыли островные. Ещё несколько обходили, беря в кольцо.
— Считай, с сегодняшнего дня, — ответил рыжий. Островные заухмылялись.
— Олына, вытаскивайте её! — приказал рыжий, кивнув на Миру.
Женщина замешкалась, переводя испуганный взгляд с носа лодки на реку.
— Прыгай в воду! — крикнул лодочник Мире.
В воду? Какой смысл? Тут мелко.
— Прыгай, кому сказал! — рявкнул Гай.
Мира спрыгнула и остановилась, чувствуя себя преглупо. Вода даже до колен не доходила.
— Не поможет, — сказал рыжий с кривой усмешкой. — В последний раз предлагаю: давай решим всё полюбовно. А то ведь мы можем передумать отдавать за неё камни. И ты ничего не можешь сделать, мокрозяв.
Он издевательски рассмеялся.
Лодочник обвёл толпу взглядом, нехорошо улыбнулся.
— Значит, хотите по-азарски? — произнёс он.
После чего размахнулся и ударил рыжего веслом по голове. Раздался глухой стук, рыжий упал, как подкошенный. По камням потекла кровь. Островные замерли, глядя на Гая с суеверным ужасом. Он сшиб двух с ног, бросился к воде. Забежал в реку. Никто не стал его догонять. Наоборот, отступили. Бешено оскалившись Гай стал махать веслом, поднимая брызги. Люди кинулись прочь от реки, давя друг друга. Пацан с костью открыл рот и завопил на одной ноте, испуганно глядя на взрослых. Одна из женщин подхватила его на руки и, спотыкаясь, побежала к камням. Это было похоже на массовое помешательство.
Продолжая поднимать брызги, Гай добрался до лодки.
— Отгоняй их, пока я затащу её на глубину, — приказал он Мире.
— А? — она с трудом отвела взгляд от островных.
— Веслом работай!
— А, ок.
Она попыталась махать веслом также, как Гай, но оно скользило в ладонях. И вода казалась слишком плотной — Мира только гнала небольшую волну и взметала редкие брызги.
— Ииии! — завизжала Олына.
Она бросилась к лодке, легла грудью на нос, обхватив его руками.
— Отпусти! — рявкнул на неё Гай.
Олына подняла голову, посмотрела на него безумными глазами, прохрипела:
— Не уйдёте!
Гай скрипнул зубами, рывком подтянул лодку на глубину. Половина туловища и ноги Олыны оказались в воде. Они тут же покрылись ожогами, будто их облили кислотой. Женщина издала дикий вопль, лицо перекосилось от боли.
Кажется, Гай что-то ей кричал, но Мира не понимала слов. Всё вокруг заполнили вопли Олыны, её полные ужаса и боли глаза, скорчившееся в судорогах тело. Разжав руки, женщина полностью сползла в воду.
Гай отобрал у Миры весло и за шкирку, точно котёнка, затащил в лодку. Она села на дно, зажмурилась, но это не помогло. Перед глазами всё равно стояло лицо Олыны, к горлу волнами подкатывала тошнота…
Она не сразу поняла, что они плывут. Подняв голову, сквозь сероватую пелену увидела, что от острова их теперь отделяет широкая полоса воды. На берегу сгрудилась толпа людей. Они что-то кричали им вслед, потрясали на головами кулаками, но их голоса сливались в один сплошной гул. Мира перевела взгляд на Гая. Он грёб, хмуро глядя на воду.
С каждый взмахом вёсел страшный остров становился всё дальше.
Порой, обкурившись порошком из грибов, что росли на Больших кочках, Найра представляла, как её полюбит господин из Великого Дома. Но судьба жестока, и не могут быть вместе безродная шлюха и благородный рыцарь — однажды ночью, когда купол над Элсаром будет чёрен, расхлябанная дверь её комнаты рухнет, и к Найре ворвётся прекрасный господин.
— Этот мир не для нас! — закричит он с порога. — Я забираю тебя отсюда! Мы помчимся в края, где вся вода будет откукрена! В том чудесном мире я назову тебя своей Дамой!
С этими словами рыцарь выхватит из ножен сверкающий меч и проткнёт им сначала Найру, а затем себя.
Слепой Том, при звуках голоса которого сладостно щемит сердце, сложит об их любви песню. Слушая её, азарцы будут рыдать и обниматься. Мечтая о такой смерти, Найра, и сама заливалась слезами горя и восхищения, а в дымке от самокрутки ей виделась фигура благородного господина.
Оттого, умирать сейчас от руки островного было особенно горько. Островные — дикие, отверженные, пропахшие тиной и гниющие на своём Каменном острове. Никто из горожан в точности не знал, как они там выживают, ни одного из островных ни разу не видели в Городе. А теперь, один из них, медленно и неумолимо убивал Найру. Почти что в самом центре Города, недалеко от базарной площади.
Придушив Найру так, что она теряла сознание, мужчина ненадолго оставлял её, а когда она приходила в себя, начинал мучить снова.
Сейчас Найра в очередной раз очнулась. Нестерпимо болело горло, каждый вдох причинял боль, мешал засунутый в рот кляп; саднили запястья и лодыжки, за которые Найра была привязана к кровати; невыносимо хотелось пить; к потному лицу прилипли пряди волос.
Она прислушалась: тихо. Приподняв голову, Найра оглядела комнату: стол, стул, в углу большой, окованный железом сундук. Мучителя не видно. Может, ушёл в нужник?
Ей казалось, что она прожила в этой комнате целую жизнь. Несколько жизней. Внизу заливисто хохотала подруга Сьюзи, стучали о столы кружки с брагой, и никому не было дела до того, что наверху умирает Весёлая Найра.
«Сьюзи! — закричала бы она, если бы могла. — Притихни хоть ненадолго и послушай, что происходит наверху. Меня убивает островной! Месяц назад к ним приплывала лодочница с откукренной водой. Сам островной был в шахте, его жена обменяла бусы из маревых камней на воду, но та оказалась проклятой. Вернувшись домой, островной увидел, что жена и дочь мертвы. Соседи, видевшие лодочницу, сказали, что у неё ярко-рыжие волосы, а на шее широкая цепочка, внутри которой металось пламя. Похоронив близких, островной поклялся найти рыжеволосую лодочницу и предать её медленной смерти. Одной Праматери известно, как ему удалось выбраться с Острова Серой Хмари. Он искал рыжеволосую лодочницу в обоих Городах, в Лесу и даже на Болоте, пока не нашёл меня. Но я не лодочница! Ты же знаешь, Сьюзи! Все знают! Просто какой-то толстухе, чей муж ходит ко мне в Весёлый дом, захотелось расквитаться, и она меня оговорила. А островной слишком обезумел от горя, чтобы долго разбираться. Если бы только он позволил мне оправдаться! Если бы хоть ненадолго вытащил кляп! Разве так можно — обвинять и не давать оправдаться?!
Я бы рассказала, что неоткукренная вода для меня такая же смерть, как для его жены и дочери. А цепочка — память о Фриде. Ведь ты, Сьюзи, знаешь — я поклялась отомстить за Фриду и ношу цепочку, никогда не снимая. Это знают все, кому я плакалась, а плакалась я всем.
Но островному не нужны мои оправдания. Он нашёл рыжеволосую женщину с цепочкой, в которой мечется пламя, и ему довольно. Может, потом, когда он найдёт настоящую лодочницу, ему будет горько и страшно. Он вспомнит, как мучил меня в запёртой комнате, а внизу хохотали клиенты Весёлого Дома.
Справа стукнула дверь, раздались тяжёлые шаги. Островной вернулся.
От страха у Найры похолодело в животе, а сердце забилось часто-часто. Она замотала головой, пытаясь освободиться от кляпа, замычала, дёрнулась вверх. Связанные руки и ноги тут же пронзила острая боль.
Островной — грузный, низкорослый — вошёл в комнату, остановил на Найре взгляд. На заросшем до глаз чёрной щетиной лице появилось удовлетворение. Устав от попыток освободиться, Найра затихла, наблюдая за тем, как мужчина подошёл к столу, взял со стола бутылку с брагой, со скрипом отвинтил крышку и, запрокинув голову, сделал несколько глотков. Кадык на его шее ходил вверх-вниз, словно один из механизмов, собранных в коморке у дядюшки Кларка.
Найра думала, как было бы хорошо, если бы он сейчас умер. Вот бы брага оказалась из неоткукренной воды, островной, сделал глоток и отправился в Закуполье вслед за женой и дочерью. За всю свою недолгую жизнь Найра желала смерти лишь одному человеку. Теперь их стало двое. Она обвела взглядом комнату, остановилась на лежащей в углу цепочке. Её швырнул туда островной.
Мужчина со стуком поставил бутыль на стол, повернулся к Найре, глядя на неё сверху вниз мутными глазами.
— Ну что, все грехи вспомнила? — прогудел он.
«Сейчас прикончит», — с ужасом подумала она. Всё внутри задрожало, сердце лихорадочно билось о рёбра, глаза выедал горячий пот. Найра чувствовала, что на этот раз не придёт в себя. Слишком мало осталось сил.
«А как же Фрида? — обожгло её. — Что с ней без меня будет?!»
Перед глазами возникла чёткая картина: бледная, исхудавшая сестрёнка на кровати в лечебнице.
«Я не могу умереть!» — подумала Найра и забилась из последних сил.
— Тише ты, не рыпайся, — недовольно проворчал островной, подошёл к кровати и придавил Найру тяжёлыми руками так, что у неё перехватило дыхание.
Это конец… Фрида… Угасающим взглядом она увидела лежащую на полу порванную цепочку.
Кажется, Найра нашла её много жизней назад. Теперь они все утекали сквозь пальцы убийцы, словно вода. Цепочка, клятва отомстить за Фриду. Кто теперь исполнит? Как всё бессмысленно…
Неожиданно цепочка шевельнулась, словно очнувшееся ото сна животное. В следующее мгновение она, извиваясь по полу, быстро поползла к кровати. Обвила ногу островного, сдавила. Мужчина испуганно вскрикнул, перестал душить Найру, опустил голову.
— Что ещё за напасть Вила?! — пробормотал он, разглядывая цепочку. Подрыгал ногой, пытаясь скинуть её, затем наклонился, подцепил рукой. Цепочка мгновенно разомкнула кольцо и перебралась на его руку.
— Э-э-э! — закричал островной в испуге, затряс рукой.
Блестя боками, цепочка заползла на его плечо, оттуда на грудь. Островной хватил её, но цепочка, проткнула насквозь его ладонь. Мужчина заорал от боли, с ужасом глядя на торчащую с другой стороны ладони блестящую полоску металла. Пройдя сквозь его руку, цепочка заползла островному под рубаху. На мгновение поднялась в половину роста и ударила его в грудь, точно стрела. Островной рухнул на пол, словно подкошенный.
Найра судорожно вздохнула. В грудь с болью ворвался воздух. Когда душил, островной случайно вытащил у неё изо рта кляп, однако облегчения это не принесло. Казалось, с каждым вдохом в горло втыкаются десятки ножей, но Найра всё равно дышала. Коротко, жадно.
Немного придя в себя, она подняла голову и посмотрела на островного. Тот лежал между столом и кроватью, на лице застыло выражение ужаса.
Одежда на его груди зашевелилась, из-под ворота выползла цепочка. Спустилась на пол; шурша о доски, подползла к кровати, исчезла из поля зрения, но вскоре появилась вновь уже у ног Найры.
«Зачем она забралась ко мне? Что ей нужно?» — в ужасе подумала Найра.
Правой ноги коснулось холодное, металлическое. Найра в ужасе дернула ногой и тут же застонала от боли в стёртой лодыжке.
Цепочка остановилась, свернулась кольцами и замерла, точно зверь подле хозяина.
…
Однажды, в трактире Найра слышала от одного из лодочников историю, будто в Лесу живут твари, обречённые богами носить на спинах собственные дома. Ростом они с кабана-трёхлетку, шеи безволосые, морщинистые, на лапах огромные крепкие когти. Попадись к такой твари — отхватит ногу и сожрёт мощными челюстями. Но если тварь перевернуть на спину, она станет совершенно беззащитна.
Завсегдатаи трактира, слушая рассказ, недоверчиво усмехались, а кухарка Нора тихонько охала, сжимала оберег и таращилась на окно, точно ожидала, что оттуда как полезут, полезут.
Сейчас Найра чувствовала себя перевёрнутой на спину тварью. В замочной скважине торчал ключ. Девушка отчётливо видела его фигурную головку, затёртую до блеска пальцами постояльцев. Поверни и дверь откроется. Только как до неё добраться?
Поорать бы, как следует, чтобы все внизу подскочили и прибежали её спасать. Ладно, пусть не все. Одного-двух вполне достаточно, лишь бы поторопились. Но при попытке закричать, горло пронзила острая боль. Найра так испугалась, что даже пытаться больше не стала.
Что если она никогда не сможет говорить? Вдруг островной сломал ей что-нибудь в шее? Как жить дальше?! Матерь всех живущих, спаси и сохрани!
Нет, такого не может быть. Столько ужасов на неё одну — это слишком.
Всё будет хорошо. Скоро кто-нибудь зайдёт в комнату и освободит её. Шея срастётся и голос появится.
Краем глаза Найра видела неподвижное тело островного: люди обязательно захотят знать, отчего он умер. Говорить правду опасно: могут заложить агентам Хранителей и, здравствуй виселица. Надо что-то придумать. Она покосилась на лежащую у ноги цепочку. Так выглядела настолько обыкновенно, что Найру взяли сомнения: оживала ли она? Может, всё привиделось? Но отчего же тогда умер островной?
Снизу раздался дружный гогот.
«Им там хорошо, — с тоской подумала Найра. — А я так и помру здесь!»
Глаза защипало от слёз. Боль в связанных руках и ногах стала невыносимой. Девушка вновь покосилась на цепочку.
«Что же ты не оживаешь? Раз начала помогать — доведи до конца! Видишь же, как мне плохо!»
Та лежала без движения.
Осталось одно: обратиться за помощью к Праматери. Она всё видит и всегда защищает обездоленных и страдающих.
— За что мне это, Матерь?! — беззвучно прошептала Найра. — Да, знаю: воровала, обманывала. Но ты же знаешь, ты всё про меня знаешь! Я не плохая, я просто жить хочу! Никто мне ничего просто так никогда не давал. Только Фрида, но, может, с ней из-за этого и случилось…
Кажется, скрипнула лестница. Неужели к ней идут?
Найра задержала дыхание, боясь вспугнуть спасителя. Нет, всё по-прежнему. Показалось. Только гул голосов снизу, да стук бутылок. Чтоб они все упились до смерти!
Её прошиб холодный пот:
— Ой, что я такое пожелала! Нет, нет, Матерь! Я не хочу никому смерти. Пусть напиваются на здоровье. Пусть облюют всё на благо… Только спаси меня, Матерь! Ну, пожалуйста! Знаю, ты помогла мне в прошлый раз, а я не исполнила, что обещала… Но ты же знаешь, почему: мне нужно платить за лечение Фриды. Где я ещё возьму камни? Но теперь — обещаю, я точно изменюсь. Буду делать только добро, выйду замуж, рожу детей, буду верной…
Она задумалась: что бы ещё такого благочестивого придумать?
Но ничего не придумывалось. Да и Праматерь не спешила на помощь. Наверное, обиделась на прошлый обман…
Время текло, как ему хотелось. Никуда не торопилось, ничего не хотело, ни о ком не грустило. За окном светлел купол, перед глазами от жажды мелькали точки, как будто кто-то сыпал песок. Найре стало казаться, что она не в комнате Весёлого дома, а вновь в пещере на краю скалы, где стоял Элсар. В той самой пещере, которую нашла Фрида. И с потолка, как в тот день, сыпется песок. Забивается в ноздри, выедает глаза, першит в горле. Найра повернула голову налево: вот и Фрида рядом. Лежит на земле, в свете догорающего факела видно, что её ноги скрыла гора из камней. О нет! Ведь они выбрались! Найра стёрла в кровь пальцы, пока копала проход найденной в пещере ржавой тарелкой.
Или не выбрались? Она огляделась по сторонам: неровный низкий потолок, чадящий факел, справа стена, слева стена, впереди и за спиной нагромождения камней. Оказывается, ничего не закончилось. Они с сестрой по-прежнему замурованы под землёй.
— Пить! — прошептала Фрида потрескавшимися губами.
Её лицо исказилось от муки. Найра потянулась к факелу, желая потушить его. Лучше пусть наступит мрак, чем смотреть на лицо сестры; видеть, как она страдает, и быть не в силах помочь.
— Что… ты… делаешь? — едва слышно спросила Фрида.
— У меня болят глаза от света, — соврала Найра.
— Нет… я хочу… видеть… — сестра не договорила, прикусив губу.
Поколебавшись, Найра сдалась.
Некоторое время молчали. Найра знала, что Фрида думает о Хадаре, о том, как он бросил их здесь умирать. Найра и сама о нём думала.
Они пришли сюда втроём. Фрида, обладающая юркостью и гибкостью ласки, первой поднялась по скале, перепрыгивая с выступа на выступ, и исчезла в тёмном проходе пещеры. Найра с Хадаром зашли следом. Длинный узкий коридор, где не смогли бы разойтись два человека, внезапно расширился настолько, что Найра потеряла стену справа. Хадар зажёг факел, и всё вокруг заискрилось от покрытым блестящим жёлтым металлом стен. Девушки в страхе и восторге завизжали, прикрыли глаза руками.
Чуть погодя, Найра убрала ладони и увидела, что они находятся в небольшой комнате, примерно восемь на восемь шагов. Вдоль стен стояли большие сосуды, окованные железом сундуки, посередине — каменный ящик, в котором мог поместиться взрослый человек.
— Хадар! — задыхаясь от восторга, прошептала Фрида. — Ты видишь это?!
Не дожидаясь ответа, она бросилась любимому на шею, потом отстранилась и стала целовать: жадно, торопливо.
— Подожди, сумасшедшая. Я факел уроню, — Хадар со смехом отстранил девушку. Свет факела метался по сторонам, отбрасывая брызги света от блестящих сосудов из неведомого металла.
Найра подошла к одному из них и заглянула внутрь. Сосуд оказался запечатан. Тогда она подняла крышку стоящего рядом сундука. Он был доверху наполнен «беляками»[Беляки — обработанный скоцелит. Добывается в каменоломне и служит самой высокой денежной единицей на Азаре.]. От волнения у девушки ослабели ноги. Опустившись рядом с сундуком на колени, она захватила пригоршню и прижалась к ним пылающим лбом. Богаты! О, Матерь, мы богаты! Теперь она станет хозяйкой Весёлого дома. Найра живо представила свой дом — в три этажа, самый высокий в Элсаре, с коврами работы мастериц Леса, винтовой лестницей, тяжёлыми бордовыми портьерами с кистями и широкими ложами, на которых возлежат девушки в прозрачных одеждах. А ещё в окнах обязательно будут цветные стёклышки, какие Найра видела в доме одного богатого торговца. От предвкушения таких радостей в животе стало щекотно, а на глаза навернулись слёзы.
Рядом, точно дети, веселились Хадар и Фрида. Они зачерпывали пригоршни беляков, просеивали их сквозь пальцы или бросались друг в друга.
У Найры закружилась голова. На какой-то миг ей показалось, что сейчас она умрёт от счастья. Даже сердце замерло. Она испуганно высыпала камни обратно в сундук, поднялась с колен и приблизилась к каменному ящику. На его боках были выбиты всевозможные закорючки и кружочки. Найра была безграмотной, но всё же заметила, что буквы отличаются от тех, которые рисовал Хадар. Уж он-то грамотей. Недаром служил писарем в великом доме.
На крышке ящика лежала широкая цепочка из блестящего металла, внутри неё горел слабый огонь. Будто кто-то ушёл, забыв потушить костёр, а он тлеет, и при порывах ветра по углям пробегают красные всполохи. Странно…
…
— За что он… так… с нами? — голос сестры вернул её из воспоминаний. Найра посмотрела на Фриду: по серым от пыли щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки. На её ноги, скрытые под горой камней, Найра старалась не смотреть — чересчур страшно.
— Не знаю, — прошептала она в ответ. На зубах хрустнул песок.
— Я думаю, ты… ошиблась, — простонала Фрида. — Он нас не бросил. Он ушёл за помощью.
Найра не стала спорить. Если сестре так легче, пусть думает, что Хадар хороший, пусть ждёт.
Хотя как ещё понимать удар, которым он отбросил Найру в пещеру, прежде чем завалить за собой выход, как не предательство? Да и сам обвал, скорее всего, случился не просто так.
— Он придёт, — прошептала Фрида.
— Придёт, — как эхо повторила Найра.
Сестра всхлипнула.
Дышать стало тяжелее. Факел почти догорел — и гасить не надо.
Найру охватил приступ ярости. Нет, они не умрут здесь, как бы этого не хотелось Хадару! Они выберутся, и она сама выцарапает его лживые глаза! А Фриде найдёт хороших врачевателей, которые спасуют её ноги. Сестрёнка опять будет танцевать.
Если бы можно было вновь попасть в залу с сосудами! Драгоценности из них можно выбросить, а сами сосуды использовать для расшатывания перекрывших вход валунов. Но туда не вернуться. Валуны завалили все входы и выходы, оставив сестрам крохотный пятачок, где ни встать в полный рост, ни ноги не вытянуть.
Найра стала обшаривать пол, погружая руки в песок и надеясь наткнуться на какой-нибудь черепок, которым можно копать.
В этот момент сверху раздался скрежет, точно великан раскусил орех. Подняв голову, Найра увидела, что по потолку ползёт трещина. Она росла, изгибаясь и ширясь, а потом сквозь неё хлынула мутная вода. Она обрушилась на голову, залила глаза, рот, нос.
«Наконец-то Фрида напьётся!» — подумала Найра и очнулась.
Она лежала на кровати в комнате Весёлого дома, и над ней склонились встревоженные люди. Много людей, целая комната. Ближе всех Хозяйка, рядом с ней кухарка, из-за юбки которой выглядывал щедро усыпанный конопушками внук.
— Слава Праматери! Ожила! — воскликнула кухарка.
Все сразу загалдели, заходили, от мельтешения лиц и рук у Найры закружилась голова. Хозяйка требовала принести полотенца и мазь, кухарка бестолково кудахтала, мальчишка носился туда-сюда, спрашивая: «Где мазь? Где полотенца?»
Чей-то мужской голос предлагал накрыть мёртвого островного, другой — раздеть и осмотреть; одни говорили: «Надо вынести его вон», им сейчас же возражали: «Пусть лежит до прихода хранителей»…
Почувствовав прикосновение к ноге чего-то шершавого, Найра опустила глаза. Женщина, лица которой не было видно из-за густых рыжих волос, зажала в изящной руке цепочку Найры. Мгновение, и цепочка исчезла в широком рукаве её тёмного платья.
В другой раз Найра вскочила бы и закричала:
— Держите воровку!
Но сейчас от слабости не могла даже пошевелиться.
А рыжая уже потерялась в толпе. Её высокая фигура появилась на миг возле двери и исчезла насовсем.
Мира не сразу поняла, что они плывут. Оглянувшись, сквозь сероватую пелену увидела, что от острова их теперь отделяет широкая полоса воды. На берегу сгрудилась толпа людей. Они что-то кричали им вслед, потрясали над головами кулаками, но голоса сливались в один сплошной гул. Мира перевела взгляд на Гая. Он грёб, хмуро глядя на воду.
С каждый взмахом вёсел страшный остров становился всё дальше, пока не превратился в узкую тёмную полоску, людей стало не различить. Вокруг вновь была вода, вода и вода. А сверху небо: низкое, сизое, дождливое. И ни одной птицы. Жуткий мир, мёртвый. Перед глазами по-прежнему стояло искажённое от боли лицо Олыны. Мира понимала, что теперь это будет с ней навсегда.
Гай продолжал грести, делая вид, что он в лодке один. В памяти Миры вертелся его разговор с рыжим.
Гай: Я работаю на Башню. Если отдам вам, что скажу хранителям?
Рыжий: Ну, придумай что-нибудь. Мы заплатим больше хранителей!
Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она попала к работорговцу, который везёт её к каким-то хранителям. И, убив рыжего, Гай защищал не её, а свои деньги. А она, дура, сперва считала его спасителем! Но кто такие, эти хранители? И что с ней сделают?
— Раньше здесь всё было не так, — произнёс Гай.
Мира вздрогнула от неожиданности и тихо спросила:
— Как не так?
— Прежде всего, река звалась не Мёртвой, а Великой. Со всеми вытекающими.
— А потом что случилось? — спросила Мира, подумав, что нужно узнать об Азаре как можно больше.
Как известно, знания — сила; а незнание — потерянные возможности. Например, знай, она раньше, что бывает с островными от воды, попыталась бы убежать, пока Гай разговаривал с рыжим. Но в тот момент Мира была уверена, что они не дадут ей отплыть и затащат обратно на берег. Теперь оставалось только кусать локти и жалеть об упущенном шансе.
— Если вкратце, — говорил лодочник, — несколько поколений назад здесь велась война между двумя Великими домами: властителями Элсара и Сухири. Элсарцы проигрывали, и тогда их маги отравили воду Сухири. Но что-то пошло не так, и мёртвой оказалась вся вода в реке. Мелкие города полностью вымерли, крупные на три четверти обезлюдели. Воду выдавали из старых запасов по каплям, но все понимали, что даже при самом экономичном использовании она скоро закончится. Тогда же выяснилось, что проклятие не действует на пришлых из других миров, которые каким-либо образом попали на Азар. Естественно, их способность решено было использовать. То был период примирения азарцев. Великие дома даже породнились, вместе они выловили всех чужаков и пробовали на них разные способы очищать воду. Первым повезло магам Элсара. Так появились мокрозявы. Дом Элсара, естественно, сразу же объявил изобретение своей собственностью и перемирие закончилось. С тех пор, все озабочены лишь тем, где взять денег на откукренную воду. Ну и, конечно, мечтают, как бы раздобыть секрет кукрения.
— Что значит кукрить?
— Делать воду безопасной для азарцев.
Безопасной. Она вновь вспомнила покрытое ожогами тело Олыны.
— Как это происходит технически? Ну… как кукрят?
Он поморщился:
— Об этом тебе расскажут хранители.
— Почему хранители?
— Потому что я не хочу.
Мира бросила на него угрюмый взгляд:
— На острове вас тоже называли мокрозявом.
— Называли, — нехотя подтвердил Гай.
— Значит, вы такой же, как я. Тогда почему не хотите рассказать? Я ведь ни о чём вас больше не прошу!
По лицу лодочника скользнула усмешка, будто он хотел возразить: «Пока не просишь». Но промолчал. Мира решила не отступать.
— Пожалуйста, расскажите, что меня ждёт, — она подалась вперёд, коснулась его холодной и шершавой руки, заглянула в лицо. — Ведь вы тоже мокрозяв!
— Я лодочник, а не мокрозяв, — сказал он таким тоном, что Мира отпустила его руку.
— А в чём разница? — резко спросила она. — В лодке?
— В том числе. Ещё в инструкции.
Она опешила:
— Какой инструкции?
— По которой я не должен с тобой разговаривать. Забрал, доставил, всё, — он сплюнул за борт.
Мира нервно рассмеялась:
— Какая может быть инструкция посередине реки?! Кроме нас двоих об этом разговоре никто не узнает.
Он усмехнулся:
— Сразу видно, что ты не служила в армии.
— Да, представляете, такая вот аномалия: не служила.
Она ожидала, что он скажет: ещё послужишь. Но Гай промолчал. Наверное, тоже следовал какому-то пункту инструкции. Её жгло разочарование: какой же он оказывается солдафон! Тупой исполнитель приказов! Мира всю жизнь ненавидела таких вместе со всеми их инструкциями. Жить нужно, следуя порывам души. Только тогда человек может называться человеком. Чувствуя, как пылает лицо, Мира перегнулась через борт и, набрав пригоршню воды, умылась. Она ощущала на себе взгляд лодочника, но когда подняла голову, он смотрел мимо неё, на реку. Нужно успокоиться. Психозами и истериками от этогомужика ничего не добьёшься.
— Хотя бы где находятся эти хранители, вы сказать можете? — спросила она, не рассчитывая на ответ, но Гай произнёс:
— В Башне.
— Как она выглядит?
— Большая дура. Хорошо охраняемая. Рабочие мокрозявы содержатся на нижнем этаже с пятью уровнями охраны.
Миру покоробило словосочетание «рабочий мокрозяв». От него несло предопределённостью судьбы и металлическим запахом простейших механизмов.
— И много нас там?
— Не знаю, не пересчитывал.
Скорее всего, их система здесь построена, как у неё дома: сначала становишься мокрозявом и кукришь, что бы это не значило, потом за какие-то заслуги можешь дослужиться до лодочника. Тебе выдадут лодку, станешь таким вот бородатым вонючим уродом, будешь плавать по реке и плевать за борт. В черничной мгле реки промелькнуло нечто большое. Мира напрягла зрение, но больше ничего не увидела. Показалось — река же Мёртвая.
— И что, все мокрозявы потом становятся лодочниками? — спросила она.
— На всех лодок не хватит, — ответил Гай.
Всё выходило, как она и предполагала.
— И за какие заслуги можно стать лодочником?
Он не ответил.
Мира склонилась над водой, думая, как построить разговор дальше. Всё же, на какие-то вопросы лодочник отвечал. Значит, нужно придумать те самые, правильные. Больше всего её интересовало, как попасть домой. Но спрашивать о таком у работорговца, априори обречено на провал.
«А если пригрозить, что расскажу в Башне о том, что он нарушил инструкцию? — подумала Мира. — Хотя нет, с этим кренделем шантаж не прокатит. Не исключено, что никакой инструкции на самом деле не существует. Выставлю себя дурой и ничего больше».
Но если не шантажом, то как?
Что ценят работорговцы больше всего? Конечно же, деньги.
— Вам за меня островные много хотели заплатить? — осторожно спросила она.
— Для них — много; для меня — мало.
— А если я заплачу больше, вы меня отпустите?
Гай перевёл на неё тяжелый взгляд:
— Нет.
— Но почему?! Я заработаю, клянусь! И сразу же верну. С процентами.
— Нет! — оборвал он. — Я должен привезти тебя в Башню. И баста.
От злости у Миры задрожали губы, и на глаза навернулись слёзы.
— Но я могла утонуть! Вы же можете сказать, что не успели меня выловить.
— Я не мог не успеть.
Надо же, какое самомнение!
— Если не отдам в Башню я, тебя всё равно найдут агенты, — сказал он мягче.
Агенты… Это ещё кто?
— Я притворюсь азаркой! — с жаром возразила Мира. — Не буду пить неоткукренную воду…
— Тебя раскусят. Поверь мне, у них в таких делах большой опыт.
Она подалась вперёд и, сжав его кулак в своих ладонях, попросила:
— Так научите, как нужно, чтобы не раскусили!
Его рука двигалась, толкая весло. Вперёд-назад, вперёд-назад. Плащ сполз с плеч Миры, холодный ветер пробирал насквозь.
— Пожалуйста. Я заплачу! — сказала она.
Гай поморщился:
— Что ты заладила: заплачу, заплачу. Богачка нашлась. Я должен привезти тебя в Башню. Всё.
Она покусала губу. Может, попробовать соблазнить его? Вспомнился взгляд, которым Гай окинул её, когда только выловил.
Миру охватила внутренняя дрожь: сорокалетних мужиков ей соблазнять не доводилось. Если уж совсем честно, именно соблазнять, не доводилось в принципе никого. Всё было с точностью до наоборот: влюбляясь, Мира каждый раз боялась быть отверженной и осмеянной. Поэтому первым делом, начинала высмеивать, дерзить и хамить объекту влюблённости. В душе она мечтала, чтобы возлюбленный пробил брешь в стене её насмешек, и Мира с радостью сдалась на милость победителя. Но, то ли стена была слишком толстой, то ли рыцари перевелись…
Чтобы не грустить в одиночестве у заплаканного окошка, она заводила романы с парнями, которые ей не очень-то и нравились, но которым нравилась она. Через какое-то время отношения с ними наскучивали, и Мира говорила «прощай» без сомнений и сожалений.
Она исподтишка взглянула на лодочника — абсолютное несовпадение с тем, что она любит. Ей нравились гладковыбритые голубоглазые блондины — и чтобы подбородок с ямочкой, как свидетельство твёрдого характера. А не такой косматый зверь.
Мира сдержанно вздохнула: надо перешагнуть через себя и работать с тем, что есть.
«Рассуждаю, как проститутка, — подумала она с мрачной улыбкой. — Но, что поделать, если так прижучило. Надо найти в нём хоть что-нибудь привлекательное. Например, представить, что под спутанной неровной бородой спрятался подбородок с ямочкой. А если его подстричь, побрить, отмыть, то глядишь и за симпатичного сойдёт… Вот, нашла: он сильный. Одним ударом весла дух вышибает. Целое племя островных напугал».
Мира тяжело вздохнула: как хорошо было бы не встречать его никогда!
В этот момент Гай, даже не подозревающий насколько непростые решения на его счёт принимаются, сказал:
— А вон конечный пункт нашего путешествия.
Он вгляделась вдаль: впереди из воды поднималась гора, напоминающая купол огромного цирка. Значит, времени на соблазнение осталось совсем мало. Мира сжала под плащом руки: надо решаться.
— Какой это город? — спросила она, чтобы завязать разговор.
— Элсар. Сухири будет поскромнее. Монополиста видно сразу.
— Он как будто под куполом, — неуверенно произнесла Мира.
— Так и есть. Круговорот воды в природе никто не отменял и здесь идут дожди. Для азарцев они кислотные. Поэтому над городами воздвигли купола.
— А как же те, на острове?
— Прячутся под землёй. У них там большая система бункеров, на поверхность выбираются редко.
— Ужас! — выдохнула Мира.
«Пора», — приказала она себе, потянулась к нему и, коснувшись щеки, спросила:
— И вы не будете вспоминать, как мы плыли вдвоём по бесконечной реке?
Голос дрожал, хотелось выпрыгнуть из лодки. Но она заставила себя кокетливо улыбнуться и придвинулась ближе, прижала колено к его бедру. Гай скользнул взглядом по её обнажённому плечу.
«Надо», — мысленно повторила Мира и взялась за край футболки, чтобы снять её.
Гай отпустил вёсла, сжал её запястья и спокойно сказал:
— Надень плащ, не то простудишься. А на лекарства ты ещё не заработала.
Мира почувствовала себя ужасно глупо. У неё загорелись щёки, а на глаза навернулись слёзы. Прикусив губу, чтобы не разреветься, она угрюмо натянула на плечи плащ и отодвинулась к борту, чтобы ненароком не соприкоснуться с лодочником коленями. Дальнейший разговор был бессмыслен.
Внезапно лодка закачалась с такой силой, что стала черпать бортами воду. Мира схватилась руками за лавку.
— Ложись! — крикнул Гай.
Но Мира и так уже сползла на дно. В нескольких метрах от лодки из воды появилось огромное червякообразное чудовище с выпуклыми рыбьими глазами, жабрами и зубастой пастью. Оно выросло, точно огромный столб. Под тонкой, лысой кожей кольцами перекатывались мускулы. Гай схватился за лежащий под лавкой топор, но чудовище стремительно наклонилось над лодкой, сцапало мужчину зубами и выбросило из лодки. Они скрылись в бурлящей воде. Несколько секунд Мира тупо смотрела на лавку, где только что сидел лодочник. На днище валялся оброненный им топор.
«Сейчас оно убьёт Гая и доберётся до меня!» — обожгла Миру мысль.
Она дрожащими руками взялась за вёсла. Лодку немного отнесло от места борьбы, и теперь можно было не бояться, что перевернётся. В висках стучало: «Уплывай!» Внезапно из воды показалась голова Гая и его рука с окровавленным ножом. Он схватил широко открытым ртом воздух, огляделся, встретился глазами с Мирой. Она до боли в пальцах сжала вёсла, взглянула на купол. Он тускло отливал металлическим блеском.
«Если я помогу ему, он отвезёт меня в Башню и отдаст хранителям», — подумала она.
Вновь вспомнилось, как Гай убил рыжего. Он защищал свои деньги. Только свои деньги.
«Я должна бросить его. Это единственный шанс скрыться в городе, затеряться среди местных».
Отвернувшись от Гая, Мира начала грести к городу. Вёсла скользили в ладонях, лопасти плашмя били по воде, лодка была тяжёлой и неповоротливой. Казалось, она увязла в болотной трясине и стоит на одном месте.
— Ми…А-а! — раздался за спиной отчаянный крик.
Она зажмурилась и стала грести с удвоенной силой, шепча:
— Я не могу ему помочь, не могу помочь, немогупомочьнемогу…
Поймав течение, Мира отплывала всё дальше, поглядывая в воду по обеим сторонам лодки — не гонится ли за ней речное чудище? Но река вновь стала спокойной и безжизненной, сгустился туман, сверху нависало хмурое небо. Даже не верилось, что меньше часа назад они плыли здесь вдвоём, был ужас смерти и — её выбор.
Из тумана раздались шлепки, будто кто-то догонял лодку вплавь. Сердце подскочило, в груди заломило, будто от удара. Страшась и одновременно надеясь увидеть Гая, Мира всмотрелась в туман. Никого. В воздухе висела живая, давящая тишина.
— За мной гонится совесть, — прошептала Мира.
Она привыкла считать себя хорошей, доброй, отзывчивой, даже самоотверженной. Теперь нужно было учиться жить с новой собой.
— Я не могла ему помочь, — уже в который раз повторила она. — Если бы осталась, чудовище сожрало бы нас обоих. Наверняка Гай поступил бы так же, и уж точно не переживал. Сейчас у меня задача не попасть в Башню. Всё остальное потом.
При осмотре лодки, она обнаружила посередине в ящике ёмкость с водой (наверное, откукренная), под скамьёй Гая тощий мешок, в котором лежали остатки сухарей, верёвка, фляжка с какой-то дурно пахнущей жидкостью и крохотный мешочек, перевязанный тесьмой. Развязав его, Мира высыпала на ладонь горстку испачканных в земле камней. Местная валюта? Ещё раз перебрав обнаруженное богатство, Мира пришла к выводу, что верёвка предназначалась для более сильных пленников. Тёмная жидкость — хэзэ что и зачем, возможно тоже для одурманивания пленников. Мешочек с камнями она сунула в карман джинсов. А сухари съела, хотя особого голода не испытывала. Сухари на вкус оказались пресными и воняли плесенью, но Мира заставила себя сжевать их — неизвестно, когда ещё кусок чего съедобного перепадёт. Напившись воды из реки, она уставилась на громаду купола.
Как Мира ни старалась, не могла определить, из какого материала он сделан. Да и вообще название купол, было для него не самым подходящим, скорее он напоминал серое, шершавое осиное гнездо, что крепилось на высокой каменной горе.
Вдруг вспомнилось, как в один год даче у бабули завелись осы. Они бесцеремонно залетали в дом, с хозяйским видом ползали по окнам, цеплялись за капроновые занавески; шевеля полосатыми телами, теснились на краях вазочек с вареньем. Миру осы не напрягали, а вот бабулю от них бомбило.
— Витя, сделай же что-нибудь! — кричала она Мириному отцу. — Они покусают ребёнка!
Однако, найти гнездо оказалось не просто. Были осмотрены все карнизы и чердак дома, но всё безрезультатно. Осы прилетали неизвестно откуда и улетали непонятно куда. Чем дольше Мира за ними наблюдала, тем больше ей казалось, что специально скрывают, где живут. Когда она сказала об этом бабуле, та лишь отмахнулась:
— Вечно ты выдумываешь всякую ерунду.
А потом папа поймал одну из ос. Оглушив пленницу ударом газеты, он обвязал её брюшко красной ниткой и положил на стол. Оса не двигалась: лежала, согнув лапки и распластав прозрачные крылышки.
— Она умерла? — со страхом спросила Мира.
— Нет, просто спит.
Подперев голову кулачками, Мира ждала пробуждения пленницы. Даже подула на неё, но та не шевелилась.
— Пап, а зачем ты привязал нитку?
— Сейчас она очухается и приведёт нас к своим.
— А если она не захочет?
— Не захочет, поймаем другую.
— Но это нечестно! Мы обманывает её! — Мира ударила кулачками по столу, краем глаза уловила устремлённый на себя взгляд отца.
Тут оса шевельнулась, встала на лапы и, трепеща крыльями, закружила на месте. Наверное, ей, такой маленькой, стол казался бескрайним полем. А, может, целой планетой. Волоча за собой нитку, она добежала до края стола, помедлила и перелетела на окно. На занавеске сидели две другие.
— Сейчас они скажут ей про нитку! — ахнула Мира. — Пап, сейчас они всё ей расскажут!
— Не расскажут, — улыбнулся он.
Затаив дыхание, Мира наблюдала за осами. Ничего необычного не происходило: «меченая», как ни в чём не бывало, ползала по раме, волоча за собой нитку. Даже снять её не пыталась! Дурочка!
— Пап, почему она не снимает нитку?
Тот улыбнулся:
— Наверное, нравится. Она теперь самая красивая.
А потом оса «привела» Миру с отцом к гнезду. Он оказался у летней кухни, под оставшимся после ремонта строительным мусором. Дом был странный и напоминал поделку из папье-маше: серый, круглый, вытянутый, словно яйцо, с дыркой снизу. По яйцу ползали несколько ос.
— Так вот где они живут! — воскликнула Мира, дёргая отца за руку. — Посмотри, как красиво!
Осиный дом поразил её воображение. Никогда прежде она не видела ничего подобного.
Отец перевёл на неё взгляд, после паузы сказал:
— Да, очень.
За обедом Мира рассказывала бабуле про осиный дом, о том, какой он красивый и как осы там дружно живут. Бабушка только хмурилась, жевала и что-то бормотала. А вечером они уехали в город. Уже выходя за калитку, Мира обернулась, чтобы помахать рукой дому и увидела на крыльце папу. Он был в верхонках до локтей и каким-то баллоном.
Всю неделю в садике Мира рассказывала детям, воспитателям и нянечкам об осином доме, а когда вновь приехала на дачу, первым делом побежала к летней кухне. Так хотелось увидеть свою осу, узнать, носит ли та красную нитку. Площадка за кухней была очищена от мусора, а стена пуста. Совсем — будто и не было на ней никогда гнезда.
— Бабуля! — в ужасе закричала Мира, побежала обратно к дому, запнулась, упала, разбив коленку, но сейчас же вскочила. Тут не до боли — домик исчез! Домик с её любимой осой!
Прихрамывая, поднялась на крыльцо, распахнула дверь. Навстречу уже спешила бабушка.
— Что случилось? — запричитала она, торопливо оглядывая девочку. — Где упала? Что с ножкой?
— Оса! — закричала Мира.
— Укусила?!
— Они пропали! И домик! — Мира заревела, размазывая грязными руками по щекам слёзы.
— О, Господи! — облегчённо выдохнула бабушка. — Я уж думала, серьёзное что случилось.
Мира заревела ещё горше. Бабушка обняла её, прижала к юбке, приговаривая:
— Не плачь, доченька! Они просто улетели. Как уточки.
— А домик? — прогнусавила Мира.
— Так с домиком и улетели. Надо же им где-то жить.
Девочка уставилась на бабушкин карман. Он был как раз на уровне глаз и из него торчал синий колпачок ручки.
— Ты точно знаешь, что они улетели? — недоверчиво спросила Мира.
— Конечно, — бабушка погладила её по голове.
— Они вернутся? Как уточки?
— Обязательно, милая. Как весна наступит, так сразу же.
Мира улыбнулась сквозь слёзы, представив, как осы летят над полями со своим домиком. Потом она ждала их возвращения… Долго-долго, неделю или две.
Почему-то сейчас, глядя на купол, под которым спрятался город, Мире вспомнилась наивная история из детства. Так чётко, будто произошло это не семнадцать лет назад, а лишь вчера. Даже нагретое солнцем крыльцо вспомнилось и запах того лета. Лета, которого никогда не вернуть.
…
Город приближался, заслоняя собой небо. Теперь, чтобы увидеть его, нужно было задрать голову. И всё равно самый верх не увидишь. Внизу о камни крутого берега бились волны.
«Как же я попаду в город? — со страхом подумала Мира. — Даже если получится забраться по горе, как забраться внутрь?»
Её охватило отчаяние. Представилось, как дни идут за днями, а она всё плавает вокруг города. Пока не умрёт от голода или не станет добычей какого-нибудь чудовища. Но Гай же как-то попадал сюда! И уж точно не забирался на гору с лодкой на плечах. Значит, должна быть бухта или вроде того. Надо проплыть вокруг горы и найти её. А там, может, и ворота в город найдутся.
Она налегла на весла, направляя лодку вдоль берега. Ладони защипало. Посмотрев на них, Мира увидела вздувшиеся водяные пузыри.
«А я-то всё думала, чего мне не хватает для полного счастья? Конечно же, мозолей! — мрачно усмехнулась она. — Пластырь бы наклеить бактерицидный. Где тут может быть аптека: за тем валуном или за следующим?»
Повздыхав, поохав и подув на пузыри, Мира снова полезла в мешок Гая и нашла тряпицу, в которую были завернуты сухари. Стряхнув крошки, перевязала правую руку, где мозоли были посильнее. На левую перевязки не хватило. Мира посмотрела на свою футболку, думая, рвать её на ленточки или нет, но решила, что остаться в плаще на голое тело — совсем неприятно.
Что же, осталось придумать, как попасть в город, чтобы сразу не отвели в Башню? Прикинуться обычной азаркой уже не получится — мало того, что по реке приплыла, так и в целом маскировка не очень. Лучше выдать себя за лодочницу, которая возвращается… Да от островных и возвращается.
…
Она заметила большую, в человеческий рост решётку в камнях. Не так ли лодочники попадают в город? Подплыв ближе, Мира осмотрела решётку внимательнее. Частые прутья были покрыты ржавчиной, и выглядела она совершенно неприступной. За решёткой гулко плескалась чёрная вода, видимо там была пещера.
— Эй, на лодке! Откуда будешь? — раздался сверху мужской окрик.
От неожиданности Мира выпустила весло. Вскинув голову, увидела над собой несколько круглых окон. Из одного выглядывал мужик с вислыми усами и в нелепой шапочке блином.
Все здравые мысли исчезли, в голове поплыл туман, сквозь который прорывалось паническое: «Я пропала!»
— Чего молчишь? — крикнул мужик. — Языка нет?
А это спасение: прикинуться немой. Можно никому ничего не объяснять. Но тогда и о том, как попасть в город, не спросить. В соседнем окне появился второй мужик: безусый, но в такой же шапочке.
— Смотри-ка, — крикнул он напарнику. — Это же лодка Гая.
Миру совсем тоска взяла — как они узнали лодку? Что в ней такого особенного?
Надо что-то говорить. Очень, очень нужно. Что сказал бы им Гай? Да кто ж его знает, наверняка нашёл бы, а не стоял столбом, как она.
Усатый исчез, но вскоре опять появился с луком в руках. Наложенная на тетиву стрела была направлена на Миру.
— Не надо! — вскрикнула та.
— О, сразу заговорила, — рассмеялся усатый. — А если к начальнику стражи отвести, запоёшь, поди.
— Не надо к начальнику! — пробормотала она. — Ни к кому не надо…
— Кто такая и откуда приплыла? — с угрозой спросил усатый.
А, была, не была!
— С острова Серой Хмари! — крикнула она срывающимся голосом.
Лук в руках усатого качнулся.
— Почему в лодке Гая? — спросил безусый.
— Он мне одолжил.
Мужики расхохотались. Даже лук в руках усатого задрожал, будто его тоже сотрясал смех.
— Нет, ты слышал? Одолжил! — сказал усатый. — Сам-то, небось, так плывет. Ну-ка, Ной, посмотри: не видишь ли Гая?
Безусый, подыгрывая, приложил ладонь ко лбу, всмотрелся вдаль.
— Да, вон вижу. Быстро загребает! К утру здесь будет, — воскликнул он.
Они опять расхохотались.
Мира поморщилась: знал бы ты, дядя, насколько прав. Внезапно ей вспомнилось приветствие, которым обменялись Гай с рыжим на острове. Вода — жизнь. Чёрт! Вот с чего нужно было начинать!
«Спалилась, — с тоской подумала она. — Как есть, спалилась. А ведь Гай предупреждал».
Усатый перестал смеяться и, резко посерьёзнев, сказал:
— Ну что, надо звать Рейна. Будем доставать её и на допрос.
Наконечник стрелы вновь смотрел в сторону Миры.
Почувствовав слабость в ногах, она опустилась на лавку. Всё без толку. Будь, что будет. У неё не осталось сил выкручиваться.
— Ну-ка, пустите посмотреть, — раздался сверху сиплый женский голос, и из-под руки усатого показалась голова с всклокоченными волосами.
— Куда лезешь? — зло прикрикнул он. — Тебя не должны…
— Да будет тебе… Ой, какой тут ветер!
В окне появилась рыжеволосая девушка лет восемнадцати. Корсаж её платья был распахнут, из него едва не вываливались полные груди, на шее чернели овальные пятна, неубранные длинные лохмы развевались во все стороны. Увидев Миру, незнакомка радостно прохрипела:
— Так это же Долли! Привет, шалава! Не признала, что ль? Это же я, Весёлая Найра!
Мира вспыхнула: неужели это шанс? Она готова была стать хоть конём в пальто, лишь бы спастись.
— Найра! — завопила Мира с такой агрессивной радостью, что рыжеволосая растерянно отпрянула.
Надо добавить что-то дружеское, обыденное, чтобы стало понятно, что они на самом деле давно знакомы.
— Ты простыла, что ли? — крикнула Мира, надеясь, что Найра не всегда хрипунья.
— Неа! Меня немножко убили, — беззаботно откликнулась та.
— Меня там не было, — добродушно усмехнулся за её спиной усатый. — Уж я бы долго не растягивал. Свернул шею и всех делов.
Найра что-то неразборчиво ответила, и все трое рассмеялись.
Мира вновь взглянула на чёрные пятна на шее девушки. Он бы не растягивал… Добрые они тут — как волки.
— Что будем с ней делать? — спросил безусый у напарника.
— Тут и думать нечего: поднимай решётку, — ответила за него Найра.
— Помолчи! — прикрикнул усатый. — Раскомандовалась. Хватит того, что нас со шлюхой застанут. А мы на посту.
— Зачем же делать так, чтобы застали, дурачок? — улыбнулась Найра, игриво дёргая его за ус. — Мы с Долли никому ничего не расскажем.
«Честное пионерское!» — едва не поддакнула Мира, но вовремя спохватилась. Пора забывать шуточки старого мира.
— Давай, запустим, — после паузы предложил безусый. — Раз Найра её знает.
Усатый хмурился, но лук опустил.
— Запустим, — проворчал он. — А последствия? В реку окунуться захотелось?
Безусый промолчал.
— Откуда у тебя лодка Гая? — спросил усатый.
Мира устало вздохнула:
— Говорю же, подарил.
— Рассказывай! С какой это стати он стал бы тебе такие подарки делать? За лодку рассчитываться надо полжизни.
— Так он её наставником был, — перебила Найра. — На состязании мокрозяв.
— Вот именно! — подхватила Мира, решив во всем положиться на рыжую. Попутно отметила про состязание мокрозяв. Надо будет при случае разузнать о нём побольше.
— И что с того? — упёрся усатый. — Впервые слышу, чтобы наставники ученикам лодки дарили. Мутите вы, девчонки, как я посмотрю.
Мира с надеждой посмотрела на рыжую: «Придумай что-нибудь!»
— Нет, Долли, ты слышишь: мы мутим! — возмущению Найры не было предела. — Я сама была с Кривым Фремом, когда он врезал Гаю за то, что тот обещал лодку ему, а отдал ей. Ну и веселуха тогда была!
— Я слышал о том, что Кривой Фрем Гаю врезал, — вставил безусый. — Оказывается, вон из-за чего.
— Понял?! — захрипела Найра, торжествующе глядя на усатого.
«Ещё появиться не успела, а уже отжигаю», — мрачно подумала Мира.
В устремлённых на себя взглядах стражников, она видела явное недоумение от вкуса Гая. Да, что есть, то есть — в огромном плаще до пят и с перевязанной рукой, она не сэкси.
«А вот да! Взял и отдал лодку мне!» — мысленно заявила Мира и прямо встретила взгляд усатого.
— Так вы меня запустите? — крикнула она.
— Давай пропустим, — предложил безусый. Было видно, что ему хочется поскорее закрыть этот вопрос.
Он по пояс высунулся из окна, обшарил глазами лодку.
— Говоришь, у островных была?
— Да, — ответила Мира, понимая, куда он клонит. Похоже, взяточничество и здесь в ходу.
— Много наторговала?
Ну вот, пожалуйста, вам! Мира достала из кармана джинсов мешочек с камнями и показала стражникам.
— Не густо, — заметил усатый.
— Давай уже запустим, — повторил безусый и, бросив взгляд себе за спину, добавил. — Скоро смена караула.
Усатый махнул рукой: мол, уговорил.
Безусый скрылся из окна, и вскоре решётка с громким, противным скрежетом начала медленно подниматься.
Миру пробрала нервная дрожь:
Стоя наверху, Найра наблюдала за тем, как девчонка неловко гребёт, заплывая в гору. Вокруг неё — то опережая, то отставая — вертелся страх.
Некоторые думают, что страх можно только в глазах человека, в дрожи рук, сведённых плечах. Не-е-ет, милейшие. Страх — живой. Точно потерявшийся пёс, он рыскает по улицам Города, жмётся к стенам домов, заглядывает в глаза каждому прохожему — не его ли это хозяин. И, лишь почувствовав отклик, пристаёт так, что уже не оторваться.
Впервые Найра увидела страх, когда ей было пять. Он ворвался в коморку, где они жили, вместе со стуком окованных железом сапог хранителей. Мама вскочила с топчана и закрыла собой Найру с малышкой Фридой. Страх по-хозяйски прошёлся по крохотной комнате, смахнул со стены зеркало. Оно упало на пол, разлетелось на осколки, и в каждом из них отразилась комната, наполненная чужими людьми. Много-много комнат. Гай рассказывал, что в Башне тоже много комнат — снизу вверх, справа налево. Настоящий улей. Вообще никто из лодочников не любил рассказывать про Башню, да и Гай лишь раз проговорился, когда вместе грибы курили. Сказал и тут же замкнулся, стал угрюмым, и уже ничто не могло его развеселить. Даже когда Найра стала задницей раговаривать. Все обычно катались от смеха, а он вдруг вскочил, схватил её, распрямил, развернул к себе лицом и, глядя в глаза, отрывисто сказал:
— Никогда так больше не делай.
— Не хочешь, не буду, — сконфуженно пробормотала она, одёргивая юбку.
— Не только со мной. Ни с кем не делай. Нельзя так себя опускать, понимаешь?
— Хорошо, хорошо, не злись, — она попыталась погладить его, но Гай перехватил её руку и сказал:
— Вот, послушай:
Он говорил ещё про саблю и какого-то шляхтича, Найре запомнилось только начало. Странное. И сам он был странный. Найра до сих пор нет-нет, да вспоминала тот вечер. Разговаривать задницей конечно не перестала: клиентам шибко нравилось, некоторые только за это и платили, но теперь каждый раз, будто что-то сдерживало, и гордости, что ничья задница не разговаривает лучше — уже не было.
А теперь с Гаем что-то случилось, не зря чужачка на его лодке приплыла. Про то, что наставники отдают лодки ученикам, Найра, конечно, наврала. Гай за свою убил бы. Лодка у него главное богатство. Про наставничество Найра тоже приврала. Вернее, наставники-то были, про это все знали, хотя последний турнир между мокрозявами не проводили уже Вилл знает сколько лет. А раньше, как рассказывали, победивший на состязаниях мокрозяв получал свободу, после чего мог стать лодочником или агентом. Найра слышала, что только надеждой на это мокрозявы и жили: победить в состязании, вырваться из Башни. Потом уже победивший, мог стать наставником у мокрозява и подготовить его. Только Гай никогда ни у кого наставником не был. Он что-то объяснял, но это было для Найры слишком непонятно, как с теми шляхтичами.
Всё-таки жалко, если он умер. Славный он был, щедрый, хоть и непонятный.
Найра представила, как опечалится Сьюзи. Гай был её любимым клиентом. Помнится, однажды он заказал Сьюзи, а потом с чего-то передумал и сказал, что выбирает Толстую Бетти. Сьюзи так разозлилась, что заперла Бетти в комнате и выбежала к Гаю сама.
Сьюзи — она такая. Если чего захочет, не остановится.
…
Найра ждала чужачку наверху лестницы, что вела в бухту. Видела, как та привязала лодку возле причала, рядом с другими; отдала стражникам мешочек с камнями.
Преодолев последнюю ступень, чужачка остановилась, упершись ладонями в колени и тяжело дыша. Низкорослая, в огромном плаще, доходящим до пят, с взъерошенными короткими волосами.
— Тут что, раньше великаны жили? — спросила она, отдышавшись. — Для кого такие огромные ступени?
Найра настолько удивилась, что в первое мгновение даже не знала, что сказать. Город всегда был таким, как есть: с древним куполом, Башней, площадью, рынком, трактирами, тюрьмой, Весёлыми домами и огромными ступенями, уводящими в Мёртвую реку.
— Это у дядюшки Кларка надо спрашивать, — ответила она, наконец.
— Здешний краевед? — спросила девчонка, щурясь от несуществующего солнца. Её взгляд остановился на шее Найры, где чернели следы от пальцев островного. Чужачка смущённо отвела глаза, уставилась было на ссадины на запястьях Найры и, окончательно сконфузившись, упёрлась взглядом в камни под ногами.
А Найра впервые со всей отчётливостью осознала, что ей нужно будет провести девчонку по улицам, а потом через запруженную людьми Площадь. Найру обязательно кто-нибудь опознает, заинтересуется, с кем она. А вдруг, их раскроют?! Найре стало очень страшно.
Несколько раз она ходила на водяные казни. Человека обвязывали верёвками из Жгучего дерева и оставляли на всю ночь мучиться, а утром медленно опускали в реку.
А уж как они бедные вопили, когда их погружали, как корчились от боли попадая в воду. Казалось, чуть-чуть, и разорвут верёвки, но нет — никому ещё не удавалось. Найру замутило от страха.
— Слушай, спасибо тебе огромное, — подала голос чужачка. — Но давай уже пойдём отсюда.
Найра бросила на неё злой взгляд.
«Сьюзи никогда бы такую глупость не сделала! — подумала она. — А я вечно вляпываюсь в неприятности. Всё из-за её любопытства. Тогда в пещеру проклятую полезла, теперь за девчонку заступилась: интересно же узнать, откуда у неё лодка Гая. Вернее, было интересно. Теперь уже нет.
— Накинь капюшон на голову, — грубо сказала она. — Мы не стрижём волосы так коротко. Говорят, только в Башне. Ты оттуда?
— Нет, — чужачка стрельнула в Найру светлыми глазами и натянула капюшон. Тот скрыл её лицо до носа. — Так мы можем поскорее уйти отсюда? Или ждём кого?
— Сейчас на улицах слишком много людей, — нехотя сказала Найра. — Если нас увидят…
— Здесь нас тоже увидят, — перебила чужачка. — Эти двое сказали, что скоро смена караула. — Она помолчала и с досадой добавила: — Я думала, у тебя есть план.
Плана у Найры никогда не было. Она считала, что главное удачно начать, а дальше Праматерь поможет. Часто так и бывало: Найра будто ловила невидимую волну и неслась на ней стремительно и свободно, что даже дыхание перехватывало. Это пьянило лучше всякой браги. Но сегодня она чувствовала, что потеряла волну. Ещё у окна дозорной она была, и вдруг не стало. Неожиданно чужачка вцепилась ей в руку ледяными пальцами и потащила вдоль стены.
Найра так растерялась, что послушно сделала несколько шагов, потом затормозила.
— Куда?! — воскликнула она.
— За Кудыкины горы! — гневно откликнулась чужачка. — Я не собираюсь торчать здесь и ждать, пока меня найдут вохровцы. Не для того я переплыла эту гребаную реку! Не для того, — она запнулась и лишь гневно махнула рукой.
Найра смотрела на неё с изумлением: маленькая, ей по плечо, такая щуплая, что, кажется, её и нет под плащом, только шея торчит из огромного ворота. А взгляд дерзкий и давящий. Найра не любила, когда на неё давят; ей нравилось, когда вокруг легко и весело. Как только на неё начинали давить, Найре хотелось выскользнуть и сбежать или сдаться.
— Ты можешь спрятать меня ненадолго? — спросила девчонка.
— Ну, если ненадолго, — замялась Найра, стараясь не смотреть ей в глаза.
— Я заплачу. Заработаю и заплачу. Только давай поскорее уйдём отсюда!
— Хорошо.
Они пошли по улицам, Найра впереди, чужачка на шаг дальше. Временами оборачиваясь, она видела, как девчонка, приподняв капюшон, обшаривает всё вокруг любопытным взглядом.
Найра специально выбрала путь через самую узкую, грязную улицу. Цеплюч здесь никто не выводил, разве что на окнах, да на дороге — ровно настолько, чтобы можно было пройти. Так что, дома с порога до трубы опутывали белые шершавые стебли с шариками-колючками. Зато была надежда не встретить здесь агентов Хранителей, которым не нравилось рвать о цеплюч плащи. Хотя, конечно, агенты есть везде. Шагу нельзя ступить, чтобы не ощутить на себе их цепкие взгляды.
— Что это за растение? — спросила идущая за спиной чужачка.
Найра обернулась. Девчонка показывала на цеплюч, опутавший дом, мимо которого они проходили.
— Цеплюч.
— Трындец! — с чувством сказала чужачка. — Не дом, а кокон. С ним можно что-нибудь сделать?
— Полить выводилом. Только это ненадолго. Выведут вечером, он утром вырастет. Выведут утром — вечером вырастет.
— Сразу такой гигантский?
— Нет, конечно, но ходить мешает. На самом деле, он такой только в этом квартале, на других улицах получше, сама увидишь.
— А тут ботаники-маньяки живут?
Найра бросила на неё косой взгляд. Сразу видно, не здешняя, разговаривает странно.
— Это квартал выводителей цеплюча, — ответила она. — Они с утра до вечера выводят его на Площади и больших улицах. На свои дома уже времени не остаётся.
— Понятно: сапожники без сапог.
Чужачка подошла слишком близко к стене, и цеплюч не преминул этим воспользоваться. Несколько стеблей тут же потянулись к ней, словно обнюхивая. Затем осторожно захватили край плаща, скрутили его в узел.
Увидев это, девчонка взвизгнула, отбежала и поволокла за собой длинные стебли.
— Постой! — окликнула её Найра.
— Убери его с меня!
— Не дёргайся.
Найра достала из кармана юбки бутылочку с выводилом и капнула на стебли. Раздалось тихое шипение, те развалились пополам, обожжённые концы уныло упали на дорогу. Оставшись без родного стебля, прицепившиеся к плащу колючки сразу побурели и отвалились.
— Зверские цветочки! — пробормотала чужачка, отряхивая плащ, хотя на нём уже ничего не осталось. — А в дома он не забирается?
— Если смазывать рамы, двери и дымоход выводилом — нет.
Девчонка тяжело вздохнула:
— Господи, как вы тут живёте? Черви, вода проклятая, теперь ещё цеплюч. Слушай, а почему его на причале не было?
— Цеплюч боится неоткукренной воды. Прямо как мы.
Они пошли дальше. Неожиданно о чём-то вспомнив, чужачка сняла с плеча мешок, порылась в нём и достала бутылочку с выводилом.
— Смотри, у меня такая же есть! А я гадала, для чего эта бяка нужна?
— Кто его тебе дал? — спросила Найра.
Чужачка помрачнела и убрала бутылочку обратно в мешок.
— Гай, — неохотно ответила она. — Только не понимаю, зачем он ему, если цеплюч можно убивать неоткукренной водой.
— Может, вёз кому-нибудь, — Найра помолчала, а потом тише спросила: — Так что случилось с Гаем? Почему ты приплыла в его лодке?
Чужачка бросила на неё взгляд исподлобья:
— Съели вашего Гая.
Найра испуганно остановилась:
— Кто?!
— Мы плыли, когда появился огромный червь, — у девчонки задрожали губы. — Он Гая прямо из лодки выбил. Я даже сделать ничего не успела. Всё так быстро…
Ой, тогда ничего страшного. Уж с червями Гай обращаться умеет, на то и лодочник. Странно, что подпустил настолько близко к лодке, что самого в реку сбросили.
— Ты уверена, что он погиб? — спросила Найра.
— Ну, знаешь, когда на тебя нападает такой монстр, вариантов не остаётся.
— Так ты видела, как он умер или нет?! — разозлилась Найра.
— Я видела, как червь утащил его на дно. И как вода бурлила, и кровь. Этого достаточно?
— Нет.
— Да ладно?! — чужачка истерически хохотнула. — Может, надо было, чтобы червь продемонстрировал мне его по частям?
— Гай знает, как их убивать.
Чужачка посмотрела на неё со страхом и, помолчав, угрюмо произнесла, будто повторяла заклинание:
— Он погиб. Я ничем не могла ему помочь.
Некоторое время шли молча.
— Как тебя зовут? — спросила Найра.
— Мира.
— Откуда ты?
Чужачка грустно усмехнулась:
— Издалека. Меня к вам жаба забросила. Я думала, что утонула… — она помолчала, потом, решившись, добавила: — Говорят, что я мокрозява. Только я не очень понимаю, что это значит… Честно говоря, я тут вообще ничего не понимаю.
«Мокрозява, — подумала Найра. — Значит, Гай вёз её в Башню. Теперь девчонку будут искать, а ищут Хранители быстро. Достаточно узнать, кто был в карауле, допросить их и узнать, что мокрозяву увела я».
Перед глазами возникла отчётливая картина: Мёртвая Река лениво, будто нехотя принимает в себя её тело, обхватывает со всех сторон, прожигает насквозь.
«Праматерь, что я наделала! Может, убежать? Толкнуть мокрозяву к стене, так, чтобы цеплюч обхватил её за руки и ноги, и поскорее бежать отсюда в Весёлый дом. Сделать вид, что ничего не было. Придумалось, приснилось».
Она бросила взгляд на стену дома.
«Толкнуть. А если Хранители всё равно придут? Сейчас мокрозяву можно им отдать, а как сбежишь — даже сказать нечего будет? Да слова уже не помогут. О, Праматерь, подскажи, что делать!»
Она до хруста сжала пальцы.
— Нам ещё долго идти? — спросила мокрозява.
— Нет. Уже скоро к Площади выйдем, за ней дом.
— Если боишься вести к себе, скажи, куда я могу пойти, — вдруг отчётливо произнесла Мира.
Найра вздрогнула, бросила на неё взгляд. Уж не читает ли мысли?!
— Не боюсь, — буркнула она. — С чего ты взяла?
— Лицо у тебя такое, говорящее, — усмехнулась мокрозява.
— Лицо, как лицо, — поморщилась Найра. — Ты зачем капюшон сняла? Сейчас на Площадь выйдем, нельзя чтобы твои короткие волосы увидели.
Мира покосилась на её небрежно заплетённую косу, натянула капюшон.
— Так-то лучше, — одобрила Найра.
«Надо рассказать о ней Сьюзи, — подумала она. — Сьюзи умная, обязательно придумает, что делать».
Сразу стало легче, будто груз с плеч упал.
А тут и улица вывела их к Площади. При входе, в арке сидели нищие. Они тянули тонкие, иссушенные руки ко всем проходящим мимо, пытались схватить за край одежды. Найра увидела, что мокрозява приостановилась, оглядывая их. К ней тут же, стелясь по земле, подковыляла нищенка, попыталась схватить за руку. Воспалённые слезящиеся глаза заглядывали в лицо Миры.
— Пить! — попросила нищенка тонким голосом. — Ради Праматери, хоть полглотка!
Она крепко вцепилась в край плаща мокрозявы. Девчонка в замешательстве попыталась вырваться, но не тут-то было. Найра тяжело вздохнула: хуже ребёнка! То в одно вляпается, то в другое! Попасть в руки к нищенкам страшное дело. Они же без Вила в голове, кроме жажды не осталось ничего. Вспомнился услышанный недавно рассказ о горожанке, попавшей в руки нищим. Её разорвали на части и выпили кровь.
— Ты же спасёшь меня от смерти? — причитывала нищенка, а сама поднималась всё выше, не отводя глаз от пульсирующей на шее мокрозявы жилки.
Мира залилась краской смущения, попросила у Найры:
— У тебя случайно нет воды?
— Ага! Ношу с собой полный кувшин, — огрызнулась та.
Схватив плащ, она стала вырывать его из рук нищенки, приговаривая:
— А ну отпусти сейчас же!
— Шлюха! — завопила нищенка с неожиданной силой. — Тебя с рождения прокляли боги! Чтоб ты сдохла! Чтоб ты упала в реку! Чтоб пропала в болотах Леса, и тело твоё покрылось язвами.
Остальные нищие не ввязывались и следили за своей со злорадством. Чуть поодаль остановилась пара горожанок.
Несколько мгновений мокрозява потрясённо переводила взгляд с одной на другую, потом тоже схватилась за свой плащ, и стала вырывать его из рук нищенки. Вместе с Найрой они быстро справились. Нищенка упала на землю и стала бить по ней кулаками, крича:
— Шлюхи! Шлюхи! Чтоб вы сдохли!
Схватив мокрозяву за локоть, Найра потащила её через Площадь. Вопреки ожиданиям, здесь было не так людно, как обычно. Ну да, рано ещё. Выводители ходили каждый по своему участку, выжигая лезущий между камней цеплюч; скучали у своих лавок торговцы, да посередине площади плотники сколачивали помост: близился праздник Праматери с казнью преступников и последующими народными гуляниями. По традиции, в этот день Праматерь прощала одного из шестерых приговорённых, отдавая взамен одну из своих дочерей. Под взволнованный шёпот толпы с Купола спускалась белая птица с окровавленными крыльями. Сделав несколько кругов над притихшей в ожидании толпой, она садилась на плечо помилованного, и с него падали оковы. После чего птица срывалась с его плеча, со всего размаха билась о столб виселицы и падала замертво. Площадь взрывалась воплями — никто не оставался равнодушным. Найра каждый раз урёвывалась от жалости и преклонения перед жертвенностью Праматери. В тот момент помилованного все любили, как брата. А оставшиеся пятеро окончательно смирялись со своей участью: ведь так решила Праматерь. Бывали, правда, исключения. Иногда приговорённые, несмотря на оковы, пытались поймать птицу, будто это могло что-то изменить. Одному даже удалось схватить её за хвост. В тот же миг воздух разорвал вопль «счастливчика»: его рука обуглилась, точно он засунул её в пламя.
Мокрозява схватила Найру под локоть и прошептала:
— Там справа: это и есть Башня?
Башня стояла за улицей плотников, но с Площади её было хорошо видно. Высокая, опутанная цеплючом, грозная. В особо ветреные дни стебли цеплюча шевелились, отчего Башня казалась живой.
— Да, — ответила Найра.
— В ней этажей пять, не меньше, — тихо, будто сама с собой, пробормотала чужачка и тут же снова сжала её руку: — А вы что, собак едите?
Она показала на лавку мясника. На штанге перед входом были развешаны ещё не освежёванные тушки.
— Конечно, — ответила она и недоумённо добавила: — А что с ними ещё делать?
Чужачку передёрнуло.
— Ненавижу этот мир! — прошептала она.
— Эй, Найра! — раздался справа мужской окрик. — Куда спешишь? Заходи ко мне, с подружкой познакомь.
Она почувствовала, как напряглась рука Миры. Мокрозява опустила голову, так что лицо полностью скрылось под капюшоном. Найра повернула голову — окликал Том Оружейник. Он сидел на большом чурбане перед своей лавкой и щерил редкозубый рот.
— Потом! — весело крикнула Найра. — Мы тебя ещё пощекотим. На пару.
Торговцы соседних лавок ухмылялись.
— Идём быстрее, — Найра прибавила шагу.
— А кошек вы тоже едите? — неожиданно спросила мокрозява.
Ну и вопросы её интересуют!
— А кого нам, по-твоему, есть? — раздражённо откликнулась Найра. — Нищие вон друг друга едят. Или таких дурочек, как ты. Видано ли, останавливаться около нищих!
— Престань любить мне мозги! — огрызнулась Мира.
— Что делать? — удивилась Найра.
Мокрозява промолчала. Вот и хорошо, а то уже замучила глупыми вопросами. Но вскоре девчонка опять заговорила.
— А коровы, овцы у вас есть? — спросила она.
— Коровы? Кто это?
— Такие большие с рогами и выменем, мычат.
— Все большие остались в Реке и в Лесу. Но они не съедобны. А у нас живут те, кому надо мало воды.
— Понятно, — буркнула чужачка и до Весёлого дома, слава Праматери, ни о чём не спрашивала. К счастью, при входе им никто не встретился. Даже обычно ошивавшийся здесь внук кухарки куда-то запропастился. Пробормотав молитву благодарения, Найра быстро провела Миру по лестнице наверх. Проходя мимо комнаты Сьюзи, заметила, что дверь едва приоткрыта; голос подруги выводил печальную песню о несчастной любви. Надо быстрее рассказать ей про мокрозяву, пока Сьюзи не убежала по делам. Подведя Миру к своей комнате, Найра открыла дверь.
— Ты заходи, раздевайся, а мне надо тут ненадолго, — скороговоркой сказала она.
Девчонка посмотрела на неё со страхом и подозрением.
— Не бойся, я тут, рядом, — она указала на сундук у стены: — Можешь пока выбрать себе что-нибудь из моих тряпок. И если кто будет стучаться, даже голос не подавай.
Мокрозява кивнула и вошла в комнату так осторожно, словно боялась провалиться сквозь пол.
Закрыв дверь на ключ, Найра побежала к Сьюзи.
Подруга — в прозрачной нижней сорочке и с собранными наверх кудрявыми чёрными волосами — выводила цеплюч на окне. Капнув на стебель, она с удовольствием наблюдала за тем, как он жухнет, а потом лопаточкой растирала его в пыль. При появлении Найры, подруга занятие не прервала, разве что петь перестала. Закрыв дверь, Найра воскликнула:
— Сьюзи, мне нужна твоя помощь!
— А? — переспросила та, сжигая очередной стебель.
— Даже не знаю, как сказать… В общем, у меня в комнате мокрозява!
Рука подруги замерла в воздухе.
— Откуда? — ошеломлённо спросила Сьюзи.
— Так вышло. Гай её выловил, вёз в Башню, а… — Найра подумала, что Сьюзи не нужно знать про смерть доходного клиента. — Она от него сбежала.
— И сразу к тебе в комнату? — подруга прищурила красивые тёмно-карие глаза.
— Да нет же! Это долго рассказывать. В общем, я теперь не знаю, что с ней делать.
— Выгнать, конечно! — Сьюзи поставила бутылёк с выводилом на стол.
— Нет. Придумай что-нибудь другое.
Найре показалось, что в коридоре раздался приглушённый стук. А вдруг мокрозяву уже нашли? Найру прошиб горячий пот.
— В общем, ты это… Думай и заходи ко мне, — торопливо сказала она. — А я пойду. Нельзя оставлять её надолго одну.
Не успела Сьюзи ответить, как Найра выбежала из комнаты. Слава Праматери, коридор был пуст, дверь комнаты закрыта. Открыв её, Найрав растерянности замерла на пороге: мокрозявы не было.
— Мира? — растерянно позвала Найра, заходя в комнату.
— Здесь я, — раздался голос из-за двери.
Закрыв её, Найра увидела чужачку. Та стояла, прижавшись к стене. Плащ она сняла и бросила рядом с собой на пол, оставшись в мужицкой одежде: штанах и белой рубашке без рукавов.
— Боялась, вдруг не ты, — объяснила Мира со смущённой улыбкой.
— А… Это правильно, — одобрила Найра. — Не скучала без меня?
— Не успела, — девчонка подняла плащ, хромая и морщась при каждом шаге, подошла к разобранной кровати.
Только сейчас Найра заметила, что мокрозява босая.
— Ты что, ноги натёрла? — удивилась она.
— Угу. Пока шли, было терпимо, а как села: писец котёнку, — положив плащ на край кровати, она села рядом, вытянув ноги и ссутулившись. Короткие волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли чёрные тени. Тощая, с выступающими ключицами и маленькими сиськами: такую даже к клиентам не выпустишь, только опозоришься.
— Скажи ещё, что тебе больно, — заметила Найра, кивнув на её ноги.
— Нет, щекотно! — поморщилась та.
— Мокрозявам не бывает больно, — поучительным тоном сказала Найра. — Поэтому либо ты врёшь, либо не мокрозява.
— Да ладно!
Пропустив её возглас мимо ушей, Найра продолжала рассуждать:
— Но если Гай сказал, что ты мокрозява, значит так и есть. Он в таком деле ошибиться не может. Получается, ты мне врёшь! — радостно закончила она.
— Здравствуйте, Капитан Очевидность! — ядовито воскликнула Мира. — Блин, голимая дискриминация! И откуда же такая уверенность, что мокрозявам не бывает больно?!
— Это все знают.
— Кто все?
— Все! Весь Город, Островные, и в Лечебнице, и на Руднике. В Лесу наверняка тоже знают, но я от них не слышала.
Мира смотрела на неё исподлобья.
— Любому живому существу бывает больно, — сказала она.
— Так то живому! — фыркнула Найра. — А то мокрозявам.
Чужачка невесело рассмеялась:
— Вот так. Говорили, говорили и договорились. Значит, мокрозявы это ваши ожившие покойники? Зомби?
— Нет, покойники — это покойники. А мокрозявы — это мокрозявы.
Видимо её уверенность подействовала на чужачку. Некоторое время она внимательно смотрела на Найру, потом кивнула своим мыслям и сказала:
— Значит, я не мокрозява. Потому что мне больно. Я на ноги наступить не могу.
Найра в раздумии покачала головой: странно, конечно, но может, Гай ошибся?
— Он выловил тебя из Мёртвой Реки? — спросила она.
— Из какой-то реки он меня точно выловил. Уж не знаю, мёртвая она или при смерти.
— У нас нет Реки Присмерти, — сказала Найра.
Чужачка скривила губы в усмешке:
— Чувства юмора у вас тоже нет.
Найра поняла, что ноги девчонке всё-таки нужно вылечить. Вздохнув, она достала тряпку, бутылку с уже использованной водой. Ещё раз вздохнув — одёжку ей дай, водой поделись — намочила тряпку и протянула Мире.
— Протри ноги, — сказала она.
Девчонка села, морщась, вытянула ноги, и Найра увидела, что они покрыты кровавыми мозолями. Может, у неё какой-то особый вид мокрозяв? Подняв голову, она встретилась взглядом с Мирой.
— Ничего, смажем лечебной мазью и будут, как новенькие, — сказала Найра.
— Меня в принципе и старенькие устраивали, — откликнулась мокрозява.
Они одновременно улыбнулись, и Найра почувствовала, что в комнате, будто бы стало теплее.
— Протирай давай, — повторила она.
Мира подчинилась и потом, когда Найра смазывала ей ступни мазью, не ныла, хотя мазь жжётся. Уж кому, как не Найре знать — после нападения островного именно ею и лечили.
Порывшись в сундуке, Найра нашла две большие тряпки и кинула на колени мокрозяве:
— Оберни ноги.
Бросив взгляд на окно, поморщилась: «Эх, цеплюча наросло. Надо срочно выводить, не то скоро свет закроет».
— Я так понимаю, ты много знаешь о мокрозявах, — подала голос Мира.
Найра пожала плечами:
— Не больше других.
— Кто-нибудь из них возвращался домой? — голос девчонки задрожал.
— Куда? — удивилась Найра.
— Домой! Откуда меня закинули в ваш дебильный мир! — кажется, она готова была расплакаться.
Что такое «дебильный мир» Найра не знала, но судя по интонации мокрозявы, ничего хорошего. Решила, что самое верное в таком случае, оскорбиться.
— Город, как город, — сухо сказала она. — Не нравится, плыви в Сухири. Только лучше тебе там не будет. У них даже мокрозяв своих нет, они всю воду у нас покупают. А если получится, мокрозяв воруют. Лодочники рассказывали, что их там в ужасных условиях держат. Заставляют кукрить без отдыха.
Кажется, девчонка испугалась.
— Как это воруют?
— Подкупают лодочников. Несколько годин назад у нас одного лодочника на Площади казнили за то, что мокрозяв продавал Сухири. Но тогда мокрозяв много появлялось. Хранители не могли за всеми уследить. Сейчас гораздо меньше. В любом случае, тебе повезло, что тебя Гай выловил. Он только на Башню работает.
Миру передёрнуло. Кажется, она хотела сказать что-то резкое, но в последний момент сдержалась и глухо спросила:
— И что с ними… с нами делают в Башне?
— Не знаю. Тебе лучше кого-нибудь из мокрозяв расспросить.
— А лодочники что, не рассказывали? Я так поняла, они бывшие мокрозявы, которые перешли на более высокий уровень. Типа сделали успешную карьеру.
Опять она говорит непонятными словами!
— Лодочники не мокрозявы, — поморщилась Найра. Мира уже порядком утомила её странными вопросами.
— Но ведь они не боятся воды. Значит, мокрозявы.
Найра вздохнула: о, Праматерь, как можно быть такой глупой?
— Лодочники не могут кукрить, — ответила она таким тоном, словно разговаривала с ребёнком.
Мокрозява поднялась с кровати и в задумчивости прошлась по комнате от окна к двери и обратно.
— Получается, лодочники: это бракованные мокрозявы, — сказала она. — Бесполезные ошибки природы, — она усмехнулась: — Наверняка, в Башке мокрозяв тестируют на профпригодность. Тех, кто может кукрить, оставляют, а никчёмные становятся лодочниками. Только и могут, что плавать в своих деревяшках и вылавливать нормальных людей, — последнее она сказала с особенным удовольствием.
— Нет, лодочниками становятся мокрозявы, победившие в турнире. Только кукрить после этого они уже не могут.
— Что за турнир? — девчонка уставилась на неё в упор светлыми глазами.
— Ну… — Найра смутилась, так как в точности не знала. — Выбирают, кто лучше. Тебе лучше с лодочниками поговорить, только они ненавидят рассказывать о том, что было в Башне.
Мокрозява сделала ещё один круг по комнате и спросила:
— А как они это делают? Кукрят.
На это Найра совсем не знала, что ответить. Её никогда не интересовало, как именно мокрозявы кукрят. Это тоже самое, как интересоваться, как плавает червь Ооно или бегают крысы. Бегают и бегают. Да и никого из её знакомых это не заботило. Гораздо важнее, где найти камни на откукренную воду.
— И что, лодочники только и делают, что ловят мокрозяв и отвозят в Башню?
— Не только. Кроме них ведь никто реку переплыть не может. Так что, чем они только не занимаются.
— Всё равно я не хочу, — угрюмо сказала девчонка.
— Чего не хочешь?
— Ничего. Ни кукрить, ни в лодке плавать.
Найра зевнула.
— Хочу, не хочу, — сказала она. — Ты для этого рождена. Как я рождена быть шлюхой. И что толку об этом говорить.
На лице Миры появилось такое выражение, как будто ей дали подзатыльник.
— Ты это серьёзно? — спросила она. — Ты рождена, чтобы стать шлюхой?!
— Да, — Найра не понимала, что так поразило мокрозяву.
— Охренеть! Тебе что, мама так говорила? — девчонка смотрела на неё во все глаза.
— Нет. Я очень рано потеряла маму и меня взяла к себе Хозяйка. Я выросла в Весёлом доме. Все девочки, которые здесь растут, становятся шлюхами. Потом, если накопить камней и подойти к делу с умом, можно завести свой Весёлый дом.
— У меня просто нет слов! — с чувством сказала Мира. — Настолько слепо следовать чьему-то желанию и даже не попробовать что-то изменить! Не пытаться избрать другую судьбу.
Найра поняла, что они никогда не договорятся. Эта девчонка говорила странные вещи, они напоминали ей стихи Гая про непозволям. Найре не хотелось это обсуждать. Когда она пыталась об этом думать, её охватывала тоска и в голове, словно всполохи на Куполе, вспыхивали непонятные мысли, которые она не могла выразить словами.
— Ты просто недавно у нас появилась, — терпеливо сказала Найра. — На Азаре так: если родилась в семье выводителей цеплюча, будешь выводить цеплюч, как твои родители, деды и прадеды; если в семье плотников, то будешь плотничать. А я шлюха и буду ей, пока мужчины хотят платить.
— Твоя мама тоже была… — неуверенно начала Мира.
— Я не знаю, кем была мама. Я очень рано её потеряла.
— Вот видишь! — радостно подхватила девчонка. — Значит, ты не рождена шлюхой. Тебя ею сделали. Может, ты была из семьи плотников или…
Найра почувствовала, как на неё вновь накатывает тоска, от которой она всегда пыталась убежать. Слова Миры делали её беззащитной перед вопросами, на которые она не могла ответить.
— Твои ноги зажили, — проворчала она, желая сменить тему.
Девчонка удивлённо уставилась на свои обмотанные тряпками ноги.
— В самом деле, — поражённо прошептала она. — Я даже забыла о боли. А ведь раньше наступить не могла. Хоть что-то у вас есть хорошее!
Мира ещё раз прошла по комнате, теперь прислушиваясь к ощущениям.
— Волшебная мазь! — воскликнула она, встретившись взглядом с Найрой.
— Не такая волшебная, как хотелось бы, — с горечью сказала та. Перед глазами возникло искажённое мукой лицо сестры.
Мира бросила на неё пытливый взгляд, хотела что-то спросить, но сдержалась. Возникла неловкая пауза.
— Ты, поди, голодная? — спросила Найра.
— Не откажусь.
— А чего молчишь? Садись за стол.
Она достала из маленького сундучка сушёную мясо, хлеб и бутылку с водой.
— Это чьё мясо? — подозрительно спросила девчонка.
— Крыса.
Мира закрыла рот рукой и, помедлив, сказала:
— Нет, спасибо. Я обойдусь хлебом. Надеюсь, хоть он у вас не из крыс делается?
— Нет, из…
Тут дверь без стука открылась, и в комнату вошла Сьюзи.
Мира испуганно дёрнулась к окну, но затем остановилась, настороженно глядя на вошедшую.
— Вода — жизнь, — сказала та, пройдя по комнате с хозяйской уверенностью.
— Вода — жизнь, — откликнулась мокрозява.
— Это моя подруга Сьюзи, — поспешила разрядить обстановку Найра. — Сьюзи, это Мира.
Подруга села на кровать, положив ногу на ногу. Она по-прежнему была в нижней сорочке, лишь накинула на плечи большой красный платок, подаренный богатым торговцем из Лесных. Покачивая ногой, Сьюзи с презрением уставилась на Миру. «Какая же ты несуразная», — говорил её взгляд.
Мокрозява неторопливо подошла к столу, шумно выдвинула стул, села и, положив руки на столешницу, с вызовом посмотрела на Сьюзи. Та перестала качать ногой, подалась вперёд, изводя Миру взглядом. В комнате повисло напряжение. Как же Найра всего этого не любила! Почему нельзя всем дружить?
Она поставила на стол еду, неуверенно сказала мокрозяве:
— Ешь.
Та даже головы не повернула, продолжая смотреть на Сьюзи: напряжённая, точно натянутая тетива, подбородок задран кверху. Нет, пора это прекращать, отвлечь Сьюзи. Чем-нибудь, как-нибудь.
— Да, подруга, ты собираешься мне долг отдавать? — спросила Найра, подражая деловитой интонации Хозяйки Весёлого дома.
— Чего? — вскинулась Сьюзи.
Повернувшись спиной к Мире, Найра украдкой подмигнула подруге. Но когда речь заходила о камнях, Сьюзи не понимала подмигиваний.
— Ты что, грибов обкурилась? — взвизгнула она. — Когда это я тебе задолжала?
Она встала, подошла к Найре вплотную, едва не наступая на ноги. Та растерялась: подруга на самом деле была ей должна. Не столько, чтобы требовать вернуть, но раз она даже не собирается возвращать…
— Вот значит, как? — воскликнула Найра. — Не зря мне говорили не одалживать тебе!
— Кто говорил? Толстуха Бетти, небось? Давно я её не запирала.
Мельком взглянув на чужачку, Найра увидела, что та смотрит на них с лёгкой насмешкой. Это напомнило Найре, для чего она вообще затеяла разговор. Схватив Сьюзи за руку, она потянула подругу к двери:
— Пойдём, у меня всё записано.
— Записано? Не смеши меня — ты сроду писать не умела!
— Сроду не умела, а теперь научилась, — с достоинством произнесла Найра.
Мира тихо засмеялась. Подруги посмотрели на неё, затем друг на друга.
— Идём! — скомандовала Сьюзи.
— Мы скоро. Ты ешь пока, — сказала Найра чужачке.
Выйдя в коридор и закрывая дверь, она услышала, как Мира с насмешкой бросила:
— Гопота.
Дверь закрылась.
— Что она сказала? — спросила Сьюзи, когда они отошли подальше.
— Гопота.
— Да слышала я! — раздражённо отмахнулась подруга. — Что это значит?
— Откуда я знаю? Может, магия какая.
— Вот именно! — со значением сказала Сьюзи. — А, может, её уже нет в комнате?
Они одновременно кинулись к двери. Сьюзи успела раньше и прильнула к замочной скважине.
— Ну? — нетерпеливо прошептала Найра.
— Там.
— Ест?
— Нет. В окно смотрит.
Выпрямившись, Сьюзи схватила подругу за руку и быстро повела по коридору, гневно шепча:
— Зачем ты её к нам притащила? Она мокрозява, её место в Башне. Ты знаешь, что с нами будет, если хранители узнают, что мы её прячем?
Найра опустила голову. Говорить при Сьюзи, что помогла девчонке из жалости и любопытства, было стыдно. Наоборот, хотелось показать себя деловой, расчётливой, в общем, такой, какой должна быть Хозяйка Весёлого дома.
— Нужно немедленно вернуть её Гаю, — сказала подруга.
Ох, как раз сделать это сложнее всего.
— Гая долго не будет, — сказала Найра.
— Как это? — удивилась Сьюзи.
— Он уплыл к лесным.
— Уплыл, потеряв мокрозяву? Он что, окончательно мозги прокурил?
Найра пожала плечами:
— Ну, ты, же знаешь этих лодочников.
— Тогда… Тогда… — Сьюзи задумчиво теребила края платка.
— Надо позвать хранителей и отдать её, — неуверенно предложила Найра.
— Позвать и отдать мы всегда успеем, — строго возразила подруга. — Надо продать её.
— Продать? — испуганно прошептала Найра. — Кому?
— Надо подумать. Сама знаешь, мокрозявы нужны всем. Главное — не продешевить.
— Мне кажется, лучше её просто отдать. Представь, нас поймают хранители. Сразу в реку. Или вон на площади помост устанавливают.
— Ты что такая трусиха? — воскликнула Сьюзи. — Если грамотно всё сделать, никто нас не поймает.
— Но меня с ней видели стражники!
— Хм… Кто именно?
— Фрей с Ноем. Я как раз была в дозорной, когда эта приплыла.
Сьюзи поправила волосы. В полумраке её кожа казалась бархатной, глаза блестели.
— Ладно, этих я беру на себя. А ты давай, придумывай, кому мы продадим мокрозяву.
И тут Найру осенило. Даже дыхание перехватило, как в тот раз, когда островной душил.
— Я продам её в лечебницу, где лежит Фрида, — выдавила он.
— Хорошо придумала! Иди туда сегодня же!
Сьюзи радостно обняла её, и Найру обдало жаром тела подруги. Самой же ей было холодно. И мерзко.
— До ночи не успею, а там сама знаешь, река, мост. Я днём-то через него ходить боюсь, а в темноте точно свалюсь.
— Тогда завтра с утра.
— Ладно.
Подруга вдруг стала ей ужасно неприятна. И сама себе Найра тоже. Хотелось придумать, что этого разговора не было. И мокрозявы тоже в комнате нет. Всё идёт, как раньше.
— Значит, пойдёшь к лекарям и предложишь мокрозяву, — давала наставления Сьюзи. — Только не продешеви. Сразу не говори, где она. Пусть половину отдадут, только потом веди их.
— Да, да, — машинально кивала Найра.
— Эй, ты как будто уже передумала, — заметила Сьюзи.
— Нет, нет.
— Подумай о сестре. Ты же задолжала лекарям. А если отдашь им мокрозяву, тебе, может, вообще больше не придётся платить за лечение.
Найра тяжело вздохнула: это правда. После нападения островного, она долго не могла работать и просрочила очередной платёж. Лекари сказали, на первый раз подождут. Но уже приближался срок следующего платежа, а ей так и не удалось собрать нужную сумму. Найра уже подумывала, что бы продать из вещей. А тут шанс сам в руки приплыл. Но всё равно было мерзко, гадко. Хотелось снять с себя платье, нижнюю сорочку, даже кожу — лишь бы стало легче.
Помахав ручкой, Сьюзи спорхнула по лестнице. Красивая, яркая даже без подкрашивания.
Поводив её взглядом, Найра поплелась по коридору обратно к комнате. Открыв дверь, она увидела, что мокрозява спит прямо за столом, уронив голову на руки. Найра на цыпочках прошла через комнату, расшнуровала на груди корсаж, сняла платье и аккуратно положила на край кровати. Затем также на цыпочках подошла к тазу, налила в него воды. Намочив полотенце, стала обтирать себя, водя руку кругами — от плеч к грудям, потом по животу, бёдрам. От холодной воды пробирала дрожь, но привычные движения успокаивали. Казалось, ничего не изменилось и не изменится. Она — Весёлая Найра, любимица мужчин и всем лучшая подружка.
Ожидая приглашения, Хадар остановился на смотровой площадке Башни. Весь город просматривался отсюда, как на ладони: бурые крыши домов, пересохшие ручьи улиц, люди-песчинки. Говорят, когда-то азарцы были свободным, сильным народом. Сейчас Хадар видел лишь напуганных, придавленных нуждой людишек, готовых унижаться за каплю откукренной воды. Мусор, а не люди.
А над ними, словно ядерный гриб, возвышался купол. Хадар ненавидел Азар и его жителей всей душой: за Башню, за пережитые там унижения, за смерть Кадзуки. Он мечтал уничтожить этот мир, бросить в реку и смотреть, как он корчится в муках, как слой за слоем облазит кожа и вытекают глаза. Хадар держал её за руку, когда она умирала, чувствовал, как пульсирует артерия на тонком запястье. Слабо, очень слабо. Кадзуки и сама была такой — застенчивой и робкой. Они познакомились в своём, родном мире: Кадзуки сидела на скамейке под роняющей цвет сакурой и читала книгу, прикрыв глаза рукой от яркого солнца. Ветка касалась щеки девушки, лёгкие розовые лепестки падали на страницы. Хадар подошёл к скамейке и сломал ветку. Увлечённая книгой, девушка вздрогнула от хруста и вскинула на него испуганные глаза.
— Не хочу, чтобы она касалась вашей щеки, — сказал Хадар, кладя ветку на скамейку рядом с девушкой. Она посмотрела на ветку, потом на него и, смущённо спросила:
— Вы поступаете так со всеми, кто вам не нравится?
— Ради вас могу со всеми.
— Вы же меня не знаете, — заметила она едва слышно.
— Что же мы медлим?
Больше они не разлучались, даже в Азар попали вместе. Но Кадзуки оказалась слишком нежной для этого мира, а Хадар не смог её защитить. Единственное, что он сумел для неё сделать, это не отдать в кукры. Больше всего в этом мире она боялась стать одной из них, да что скрывать: все они этого боялись. Даже когда ты мокрозяв, у тебя остаётся некоторая свобода — если не воли, то хотя бы мысли. Кукрам не позволено даже этого. Жизнь кукра можно сравнить с жизнью пылесоса — «включают» только для выполнения работы, а затем вновь «отключают».
Хадар сам влил Кадзуки в рот яд и держал за руку до тех пор, пока не перестала пульсировать артерия на запястье. Все это время они смотрели друг другу в глаза. Смотрели и молчали. Кадзуки уже не могла говорить, а Хадар считал, что слова лгут. Как говорил Лао-Цзы: высказанная вслух истина перестаёт быть таковой.
За спиной раздался шорох лёгких шагов. Хадар обернулся. Уверенная, что приблизилась бесшумно, ученица чуть вздрогнула и залилась румянцем. Она была юной, лет пятнадцать, а, может, и того меньше. Тёмная одежда полностью скрывала тело, открыто оставалось лишь лицо, да тонкая полоска шеи над воротником; сквозь грубое одеяние проступала высокая грудь.
— Господин, Великий Хранитель Элсара ждёт вас, — сказала девушка нежным голоском.
Поблагодарив её кивком, Хадар прошёл к низкой двери, что вела в покои ВХЭ — так он сокращённо называл босса.
Живи ВХЭ на Земле, его возраст перевалил бы за триста лет. В Азаре время текло в четыре раза медленнее, но, тем не менее, даже здесь босс был старым. Ничего, зато охранявшие его кукры всегда молоды — неоткукренная вода им нипочём, а пройти мимо них к старикану невозможно.
Каждый раз, встречаясь с кукрами, Хадар думал, что они — есть венец творения этого больного мира. Совершенное оружие, не знающее жалости, любви и страха. Несчастные, полностью отдавшие себя Азару, утопившие память в его мёртвой воде.
Хадар прошёл по узкой, застеленной коврами и жарко натопленной комнате. Старик сидел за столом, ел булку с изюмом и запивал вином. Специально для ВХЭ и его семьи выращивали настоящую пшеницу и виноград, поливая их откукренной водой. Это вам не мусор из перемолотого цеплюча, каким питались остальные азарцы. Несмотря на духоту, на ВХЭ был тёплый халат, из-под стола выглядывали ноги в вязаных носках. Хадар вспомнил, как увидев старикана в первый раз, подумал, что тот похож на гардеробщика в театре: аккуратный старичок с простоватым лицом, редкими, зачёсанными назад седыми волосами. В своём мире Хадар ходил в театр только за компанию с Кадзуки. Она была заядлой театралкой, знала в лицо всех актёров, могла часами говорить о том, кто выразительнее в той или другой роли. Хадар не любил всё это лицедейство — надуманные страсти, бутафорские кинжалы, смерть напоказ, а после выход на поклон к зрителям.
В этом мире Хадару в театр и ходить не требовалось: он находился в нём постоянно, притом в ненавистном для себя качестве актёра. Сейчас как раз начиналось лицедейство. Старикан любил, чтобы агенты, не доходя до него десяти шагов, бухались на колени и бились об пол головой. В том числе и начальник службы агентов. Биться приходилось громко — старику нравилось прикидываться глухим, хотя всё, что ему нужно, он слышал. Чтобы хоть немного смягчить чувство унижения, Хадар в такие моменты представлял, что это забивают гвозди в крышку гроба босса. Пусть даже на Азаре не хоронили в гробах.
— Вода жизнь, — важно произнёс ВХЭ.
— Вода жизнь, — повторил Хадар, по-прежнему глядя в пол. Поднять голову можно было после разрешения старикана. Тот сегодня медлил. Кряхтя, встал со стула, прошаркал к окну. Приподняв голову, хоть это и противоречило правилам, Хадар увидел, что босс остановился вполоборота, глядя на улицу.
Хадар не уважал ВХЭ. Откровенно говоря, он не уважал всех истинных азарцев. Вымирающий вид, существующий лишь благодаря мокрозявам. Но они не хотели этого понимать, самая последняя потаскушка азарка ставила себя выше мокрозявы.
Если бы не сраные порядки, Хадар сам мог бы стать Великим Хранителем. Ума, хитрости и жестокости у него хватало. Но у победившего на турнире мокрозява было лишь два пути: стать лодочником и таскаться туда-сюда по реке, пока не сожрёт червь или не убьёт ради лодки молодой победитель; либо, как Хадар, стать агентом и оставаться им всегда. Порой его накрывала такая злость, что хотелось крыть всех матом, разбивать кулаки о морды и макать этих недоделков в реку, глядя, как слезает с костей мясо. Тогда старший агент Хадар несколько дней отлёживался дома — обработка будь она неладна.
Но за годы он научился управлять гневом, загонял его в закоулки души и беззвучно говорил себе: однажды всё изменится. Нужно только подождать, набраться сил и найти людей среди азарцев: по-настоящему обозлённых, готовых бороться и умирать. Но таких было мало — от слова очень. Разговоры шёпотом, перемигивания украдкой и проклятая покорность судьбе.
Значит, надо ждать, смирять гордыню и биться головой об пол.
— Встань, — смилостивился, наконец, старикан.
Хадар поднялся в полный рост, подошёл к окну.
— Что в Городе? — спросил ВХЭ. — Как настроения?
За одиннадцать лет, который Хадар бы агентом, он всё же сумел кое-чего добиться: это к нему невидимыми ручейками стекались слухи, доносы и наговоры. Он читал их, как астроном читает пути комет или историю зарождения звёзд: эта все лишь пыль, оставшаяся после взрыва действительно яркой; эта слабая, сгорит в пути; та чуть ярче, но тоже ничего выдающегося. Очень давно не было никого выдающегося. Все смялись, скукожились, стали скучными и серыми. Такие не способны родить ни одной хоть сколько-нибудь выдающейся идеи. Только и могут, что пережёвывать жвачку, вложенную в рот другими и со скотской покорностью работать: день за днём, день за днём. В последнее время Хадар всё чаще грустил по прежним временам, когда в воды Реки вливалась новая кровь. Среди тех мокрозяв были занятные экземпляры, которые сыпали идеями, будто дикари жемчугом — не задумываясь об их цене. Главным было завлечь их в дискуссию. И вот уже они, чужаки, из кожи вон лезут, стараясь доказать ему, представителю власти, какой неправильный у них мир. Ха-ха, будто он сам об этом не знает! Чего он на самом деле ищет, так это возможности сделать его ещё хуже. Разрушить до основания, чтобы волна снесла этого жрущего булку старикана и иже с ним, и дала дорогу Хадару. Однако, до переворота ещё далеко. Да и чтобы занять место на вершине, желательно быть поближе к ней. Поэтому для начала нужно выдвинуться среди агентов, для чего нужны идеи: неординарные, свежие. Например, что делать с захлестнувшими город народными волнениями? У людей не хватало денег на откукренную воду, они роптали, были недовольны Советом старейшин, который правил в городе.
И Хадар вновь шёл за идеями к мокрозявам. Спорил, запутывал, задавал каверзные вопросы, или делал вид, будто под влиянием их доводов меняет мнение, задумывается. Так, в одной из «кухонных» бесед с Вишневским, тот сказал, что избежать людских волнений можно, если занять всех тупым, но необходимым делом, вроде ношения воды в решете. Хадара будто током ударило от предчувствия, что он находится на пороге рождения новой идеи.
«Окститесь, — сказал он Вишневскому, делая вид, что подавляет зевок. — Какое ношение воды? Это нам, мокрозявам, здешняя вода нипочём. А местные от такого занятия передохнут все».
Мокрозяв посмотрел на него, как на идиота, заметил:
«Всегда можно придумать, чем занять людей, — и, помолчав, добавил гениальное: — У вас колючками всё заросло. И никто их не выводит. Придумайте, как выводить, и появятся рабочие места».
Сказал, как выстрелил. И главное: сразу в яблочко. У Хадара уже несколько месяцев сидела в памяти занозой информация, случайно услышанная на площади: две торговки обсуждали, как пойдут к некой Магде за выводилом цеплюча. Но до сих пор Хадар не знал, что с этой информацией делать. А теперь, благодаря Вишневскому, все сложилось в красивую картинку.
Уже на следующее заседание совета Старейшин Хадар пришёл с бизнес-планом: увеличить популяцию цеплюча и тем самым обеспечить азарцев работой по его выведению.
Члены совета сидели за большим круглым столом и смотрели на него с улыбками на сытых, отожравшихся настоящим хлебом мордах, словно он был забавной цирковой собачкой. Даже хуже: вчерашним мокрозявом, забывшим своё место.
— Чем выводить предлагаешь? — спросил вальяжно развалившийся в кресле Тиред: девятилетний сын ВХЭ. У Хадара часто руки чесались от желания свернуть его гусячью шею.
— Выводилом, — ответил Хадар.
— Чем?! — протянул нестройный хор.
— Слышал, в городе живёт колдунья, которая придумала средство для выведения цеплюча. Так и назвала его: выводил. Даёт всем желающим за чисто символическую плату.
В совете уже не улыбались. Неуверенно поглядывали с ВХЭ на Хадара и обратно на ВХЭ, не зная, какие делать выводы. Принимать этого выскочку всерьёз или продолжать потешаться.
— Что за колдунья? — подал голос Начальник городской стражи. — Как зовут? У нас все колдуны наперечёт.
— Она состояла в Ордене, но вернулась, не закончив обучение. Сейчас известна в городе, как травница.
— Гм, — глубокомысленно издал сын ВХЭ.
— Нужно провести перепись жителей, — проскрипел ВХЭ. — Что-то много неучтённых развелось в последнее время. Так и шпионы Сухири могут просочиться.
— Да, конечно, — поспешно заверил Начальник стражи.
— И представь потом отчёт, — с важностью добавил Тиред.
— Непременно, господин, — Начальник стражи поклонился, едва не стукнувшись лбом о столешницу. — Завтра же начнём перепись горожан.
Юнец удовлетворённо откинулся в кресле, мня себя великим государственным мужем.
— Из чего травница делает этот свой выводил? — спросил у Хадара ВХЭ.
— Не могу знать, Великий. Но если дадите разрешение, мы доставим травницу в Башню и всё выясним.
Старик небрежно махнул рукой: разрешаю.
— А что ты сказал о повышении чего-то там? — спросил Тиред, морща низкий лоб.
— Популяции цеплюча, — ответил Хадар. — Нужно, чтобы проблема приобрела бОльший масштаб, чтобы жители славного Элсара вздохнуть не могли. Тогда им будет некогда вести разговоры о смене власти.
Люди за столом напряглись, но Хадар говорил дальше:
— Если наладить производство выводила в промышленном масштабе, подвалы казначейства пополнятся беляками. Народ будет покупать у нас выводил. К тому же, мы обеспечим людей рабочими местами. Выводитель цеплюча. А? Каково?
Члены Совета переглянулись.
— Каким конкретно способом ты предлагаешь повысить популяцию цеплюча? — спросил молчавший всё это время Главный врачеватель.
— Узнать, как он размножается. Никто ведь никогда им не интересовался и не занимался.
Врачеватель опустил глаза, потирая большой палец на одной руке о большой палец на другой. По его губам скользила ироничная улыбка. Из всей компаньи, собравшейся за столом, Хадар сильнее боялся именно этого человека. Именно такими он представлял фашистских врачей, которые проводили в концлагерях опыты над заключёнными. Как-то в разговоре ВХЭ упомянул, что господин Окато принимал активное участие в разработке метода кукрения. И сейчас Хадар видел, что Врачеватель что-то обдумывает.
— О чём задумались, господин Окато? — озвучил его вопрос ВХЭ. — Как вам предложение нашего славного агента Хадара?
— Изучать цеплюч дело хорошее, — ответил Главный Врачеватель тихим, будто надтреснутым голосом. — Сейчас он что: хилое растеньице, не достигающее в высоту и двух локтей. Да, неприятен, рвёт обувь и края одежды, но ничего сверх. Однако, над этим можно поработать, — он улыбнулся, и Хадар почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Но, — продолжал Окато, — сначала нужно найти на него управу. Когда приведёте свою травницу, вызовите меня. Я хочу с ней поговорить.
Он уставился на Начальника городской стражи. По ответному взгляду Хадар понял, что Начальник городских тоже до усрачки боится Врачевателя.
— Д-да, — поспешно ответил он.
— Кстати, эту заразу можно занести на Сухири, — деликатно подсказал Хадар. — Тогда кроме откукренной воды, им придётся покупать у нас выводил.
— И в Лес! — восторженно подхватил Тиред.
За столом воцарилось молчание, юнец стушевался.
— Нет, — отрезал ВХЭ. — Завозить в Лес мы ничего не будем.
Все молчали. С Лесным Владыкой были сложные отношения. Он был слишком силён, чтобы кто-то решался играть против него. Уже одно то, что на Лесном Острове обосновался Орден колдунов, значило много.
— Я думаю, пока рано строить большие планы, — заметил Окато. — Сначала выводил, потом изучение свойств цеплюча, а дальше будет видно…
На том заседание Совета было завершено.
Сейчас, докладывая ВХЭ о настроениях в городе, Хадар вспомнил тот совет. С тех пор прошло почти десять лет, и цеплюч давно уже не тот хилый низкорослый кустарник, каким был в то время. С тех пор, благодаря стараниям команды господина Окато, он стал настоящим бедствием для Элсара и Сухири. Даже Башня, в стенах которой родилась идея усилить некоторые свойства цеплюча, опутана сейчас его колючими стеблями. Появилась отдельная профессия: выводители цеплюча. Проблема возникла с неожиданной стороны: перебили всех червей Ооно, из крови которых готовят выводил, а найти им замену пока не удаётся.
Так что, перед Советом, в который теперь входит и Хадар, возникла другая проблема: придумать аналог выводилу. А лучше, найти способ контролировать рост цеплюча. Но как добиться того или другого, он не представлял, и не было под рукой человека, вроде Вишневского, который мог бы ему в этом помочь.
— На этом всё, — сказал Хадар в завершении доклада.
Внезапно за спиной раздался мужской голос, один звук которого вызывал у Хадара презрительную ухмылку: сын ВХЭ.
— Почему же ты не рассказал о пожаре на причале Горбатого острова? — спросил он.
Хадар повернулся. С тех пор, как он мечтал свернуть Тиреду гусиную шею, прошли годы. Недоделок вырос, отпустил короткую курчавую бородку и даже пытался управлять Элсаром наравне со стариканом. Несколько раз Хадар пытался через подставных лиц посеять в «святом» семействе вражду, но пока попытки терпели неудачу.
— Господин Тиред, — Хадар склонился в почтительном поклоне, лихорадочно соображая, о каком пожаре идёт речь. Когда он произошёл? Лодочника-осведомителя с Горбатого он не видел уже несколько дней.
— Разогнись, — милостиво разрешил Тиред.
Он подошёл к столу, налил вина в кубок из оникса. Внимательно посмотрел в кубок, будто искал на стенке надпись «неоткукренная», выпил; поставил обратно на стол.
— Кажется, вездесущий начальник агентов не знает о пожаре? — спросил Тиред.
Хадар чувствовал на себе взляд старикана. Что же, его карта бита.
— Когда он был? — спросил он.
— Сегодня утром, — Тиред явно наслаждался ситуацией.
«Смотри, не подавись трумфом», — подумал Хадар. Вслух сказал:
— Признаю, я знаю меньше вас, господин Тиред.
Тот рассмеялся и хлопнул его по плечу:
— Не переживай. О пожаре ещё никому не известно. Я сам узнал совершенно случайно.
— Что за пожар? — спросил, будто каркнул, ВХЭ.
— У Горбатого острова кто-то поджёг лодки, — ответил Тиред.
— Сколько?
— Точно не знаю. Оттуда утром приплыл один спасшийся. Он ранен. Сказал, между лодочниками была драка за уцелевшие лодки. Нескольких убили, — судя по интонации, произошедшее на Горбатом вызывало у Тиреда подростковый восторг.
«Истостосковались наши господа по развлечениям, — усмехнулся Хадар. — Раньше хоть турниры мокрозяв были, а сейчас побил мужик жену на площади: вот и вся забава».
Не зря его любимый писатель Амброз Бирс говорил, что в природе человека лежит стремление убивать.
— Тебя так радует, что мы лишились нескольких лодок, которые нечем заменить? — неожиданно рявкнул на сына ВХЭ.
Улыбка на лице Тиреда съехала набок, а затем и вовсе пропала.
— Может у тебя есть идеи, где нам взять новые лодки? — продолжал ВХЭ. — Или, может, ты готов сам плавать между островами?
Сын молчал, потупившись, словно двоечник у доски. В данном случае Хадар бы полностью солидарен со стариканом. После отравления воды в Реке вся экосистема поменялась. В частности, вырастающие на Азаре деревья стали тонуть, как топоры. И до сих пор ни колдунам, ни обычным азарцам не удалось найти решение этой пролемы. Пока спасались старыми запасами, разобрав корабли и деревянные сооружения из «прежних». Но все понимали, что это решение временное, а время поджимает. Не за горами день, когда старые запасы подойдут к концу. Связь между раскиданными по Азару островами будет потеряна. Была идея построить мосты, но слишком велико расстояние между островами. Нужно насыпать новые острова, и несколько раз такие попытки предпринимались: тех, для кого была не опасна неоткукренная вода, сгоняли на строительство. Однако, ничего из этого не вышло. Как ни удивительно это прозвучит, Река оказалась против мостов и новых островов. Она размывала насыпи, топила людей, с треском разбивала сваи. Так что, даже скептик Хадар был вынужден признать: Река ведёт себя, как разумное существо. Своими действиями она говорила людям: однажды я позволила вам поступать по-своему, и ваша война едва не погубила этот мир. Больше такого не будет. Живите, как живёте: разобщённые, каждый на своём острове. Пока только лодочникам я позволяю пересекать мои воды и то до поры, до времени.
— Где сейчас выживший лодочник? — спросил Хадар. — Я должен с ним поговорить.
— Мне это неинтересно, — ответил Тиред.
— Так поинтересуйся! — раздражённо прикрикнул ВХЭ и махнул рукой в сторону выхода: — Иди, давай. Огорчил ты меня сегодня.
Сын покраснел от гнева, но перечить не решился. Бросив на Хадара яростный взляд, вышел из залы.
— Меня окружают дураки, — с досадой произнёс ВХЭ и, прихрамывая, подошёл к окну. — А ведь я уже не молод. На кого оставить Элсар после смерти? Ведь знаю, развалят всё, в Реку спустят.
Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по голове, точно хотел смести безрадостные мысли, и повернулся к Хадару.
— Пора его женить, — подсказал тот.
— Я вижу для него только одну выгодную партию: дочь Лесного Владыки. Слышал, она уже достигла нужного возраста. Но вот беда: он не рвётся с нами породниться. Видимо ставит на сыновей Вликого Колдуна. Хотя родниться с Колдунами чревато. Не угодит его доченька, и превратят её в червя Ооно, — старик хохотнул.
Хадар солидарно улыбнулся. То, что ВХЭ вдруг стал делиться с ним династическими заботами, говорило о многом. Что он ждёт от Хадара? Предложений? Старик не из тех, кому нужны свободные уши, в которые можно вливать свои заботы.
— Кстати, о Владыке Леса, — продолжал старик. — Тебе нужно отправиться в Лес.
Хадар удивлённо вскинул брови: вот так задание. В Лесу ему бывать ещё не доводилось, да и рассказы побывавших не вызывали желания посетить. Говорили, местами лес и Лесом-то называется по привычке, со времён, когда вода в реке ещё не стала мёртвой.
— С какой целью мне ехать в столь благословенные места? — спросил Хадар.
— Ходят слухи, у дочки Владыки появилась интересная служанка.
Хадар подавил скептическую улыбку: очередное существо, мифы о которых бродили среди азарцев. Будто малые дети они верили, что где-то есть некто способный сделать воду живой. Нужно только найти это чудо. И оно, конечно, находилось с периодичностью лет этак в пять. Однако, все предыдущие нахожки оказались пустышками
— Как это, появилась? — спросил Хадар. — На дереве выросла?
Старикан лукаво улыбнулся:
— Вот ты и выясни.
— Источнику доверять можно?
— Не больше, чем другим.
— Но вы же знаете, в Лес нельзя попасть незамеченным. Я, конечно, съезжу, но вряд ли это принесёт результаты. Поговорим с Владыкой о том о сём — двум умным людям всегда найдётся, что обсудить. Но служанку я, скорее всего, даже не увижу.
— Так думай, как сделать, чтобы увидеть! — старикан раздражённо ткнул ему пальцем в лоб.
Хадар опустил голову, скрывая гнев.
— Хорошо, — покорно сказал он.
— Молодец. И запомни, разыграть лесную партию надо тонко и чисто. Нам нет смысла ссориться с Владыкой.
Стоя у моста, Найра смотрела на противоположный берег, где возвышались белоснежные стены лечебницы. Чтобы попасть туда, нужно перейти через мост. Тридцать шагов по скрипящим, плохо подогнанным друг к другу жёрдочкам. А внизу Мёртвая река. Стиснутая с двух сторон высокими берегами, она бурлила и клокотала, бросаясь на камни. Стоило Найре посмотреть вниз, как у неё слабели ноги, и начинала кружиться голова. Казалось, река притягивает к себе. Уже невесть сколько Найра стояла, вцепившись влажными ладонями в свежеструганные, шершавые перила и не могла заставить себя даже зайти на него.
— Надо решиться, не поворачивать же назад, — убеждала она себя. — К тому же, река далеко, брызги не долетят. Да и мост только кажется хлипким. Выводители цеплюча ходят по нему каждый день.
Она вновь взглянула на опутанные цеплючом стены лечебницы. Найра чувствовала страх перед этим вместилищем боли. Хотя, людям, скрытым за стенами было не в пример легче, чем калекам, просящим милостыню на улицах города. Им не требовалось в жару и холод жаться к стенам домов и показывать всем свои уродливые конечности, чтобы вызвать жалость и получить несколько «серых».
Надо идти.
На тот берег.
Надо.
Идти.
Ради Фриды.
Сейчас.
Выдохнув, Найра сделала несколько шагов. Жёрдочки заскрипели, зашатались. Найра вскинула глаза на Купол. Он был огромен и светел. Где-то там, так высоко, что не сможет увидеть самый зоркий глаз, сидит на тонких, увитых цветами качелях Праматерь. А рядом на лужайке резвятся Братья. Рон-лучник пускает вверх стрелы. Они протыкают небо, и тогда за Куполом идёт дождь. Хлен, вечно пьяный от крепкой браги, горланит песни; Вилл танцует так, что сотрясаются небо и земля. Пять годин назад Вилл так топнул ногой, что на Горбатом острове обвалилась штольня и всех, кто там был, засыпало камнями. Ирима тоже засыпало.
Неправду говорят эти, будто девушки из Весёлого дома никого не любят и все мужчины для них одинаковы. Для Найры никто не мог сравниться с Иримом. Когда он входил в неё, Найре казалось, будто уже не она и он, а что-то другое, новое, сильное, могучее, равное богам за Куполом. Она долго не решалась сказать об этом Ириму. Думала, испугается: как можно сравнивать людей с богами! Или того хуже, рассмеётся. Но однажды не выдержала, поделилась. Лежала на нём, запустив пальцы в курчавые влажные волосы на груди, ощущая, как мерно бьётся его сердце. Она и говорила не ушам его, а сердцу.
Ирим не засмеялся, не испугался, не ушёл. Он снова любил её. Так долго, что Найре казалось: ещё немного, и она умрёт от счастья и изнеможения.
Внизу ревела река.
— Аыыыыыыыы, уууууууу.
В день, когда стало известно об обвале штольни, Найра ревела также. И ничто не могло её утешить. Хотелось быть рядом с ним, лечь на камни, запустить пальцы в россыпь мелких камней и лежать так, слушая тишину, под которой когда-то мерно билось…
И потом, когда они пришли в пещеру с Фридой и Хадаром, она подумала: «Вдруг, Вилл снова станцует. Для меня станцует. Меня засыпет, мы с Иримом будем вместе. Не он и я, а что-то другое, новое, сильное, могучее, равное богам за Куполом».
В следующее мгновение Найре стало страшно от таких мыслей. Но было уже поздно: Боги услышали. Они ведь слышат каждую мыслишку, даже самую короткую. И уже ничего не изменишь.
Потому Найра и ненавидела себя сильнее, чем Хадара. Он — всего лишь камень под пяткой Вилла. В том, что случилось с сестрой, виновата она.
— Найра! — услышала она мягкий мужской голос.
Вздрогнув, девушка опустила голову. Мост, скалы и белые стены закачались, точно отражение в воде. Найра сжала поручни. Когда головокружение прошло, медленно подняла голову.
На берегу стоял Окато — главный врачеватель лечебницы. Плащ из некрашеной ткани почти полностью скрывал его невысокую худощавую фигуру. Лысая голова с пучком седых волос на темени сидела на морщинистой шее, крупные редкие зубы выдавались вперёд так сильно, что когда он улыбался, Найре казалось — врачеватель хочет её укусить.
— Здравствуйте, господин Окато, — пробормотала Найра.
— Всё также боишься высоты? — заметил он.
Найра покачала головой:
— Нет, не высоты. Я боюсь её, — она кивнула на ревущую внизу реку.
— Но она далеко.
Найра уклончиво повела плечами:
— Знаете, когда я у окна в своей комнате — всё понимаю. Но здесь, на мосту, она становится слишком близко.
— Хочешь, я переведу тебя? — спросил Окато и зашёл на мост со своей стороны.
В то же мгновение Найра, будто наяву, увидела, как врачеватель берёт её за руку, и она доверчиво доходит с ним до середины моста. Неожиданно Окато толкает её в грудь. Найра падает на поручень, он с сухим треском ломается, и она летит в реку. В миг, когда её тело погружается в воду, она видит наверху Окато. Он стоит в проломе, скаля жёлтые зубы. Его взгляд полон торжества.
Всё это Найра увидела настолько чётко, словно оно произошло на самом деле.
— Нет! Я сама! — вскрикнула она.
Окато смущённо кашлянул в кулак и вернулся на берег.
Держась за поручень, Найра торопливо пошла по мосту. Ноги дрожали, ей казалось, что мост раскачивается, а река поднялась. К тому времени, когда она наконец-то добралась до Окато, платье на спине взмокло от пота. А ведь ещё предстоит возвращаться.
— Мне известны случаи, когда при взаимодействии с водой люди не только оставались живы, но не получали даже малейших ожогов, — сказал врачеватель.
— Как это?
— Чудеса, — он улыбнулся.
Найра вытерла рукавом мокрое лицо. На первый взгляд, быть такой замечательно. На одной только покупке откукренной воды сколько можно сэкономить! Но — что, если об этом узнают Хранители? Не закончится ли всё Башней? Кстати, о Башне: Найра подумала, что сейчас самый благоприятное время рассказать про мокрозяву.
— Господин Окато, хорошо, что я встретила вас здесь, у моста, — сказала она.
Он сощурился точно от яркого света и окинул её долгим взглядом. В этот момент Найре показалось, что врачеватель и сам обо всем догадался и ей не нужно ничего рассказывать. Но он спросил:
— Почему?
— Я хотела поговорить с вами о сестре и, — она запнулась. Что-то мешало сказать про мокрозяву.
Увидев её замешательство, Окато жестом пригласил Найру идти к лечебнице. Она послушно пошла рядом, подбирая слова.
— О чём ты хочешь поговорить? — спросил врачеватель.
— О воде.
— Воде? — удивлённо переспросил Окато.
— Да. Я хотела узнать, вы покупаете откукренную воду или у вас есть свои мокрозявы?
Врачеватель бросил на неё косой взгляд. Его худая, похожая на птичью лапу рука выпросталась из-под складок широкого плаща, поправила затянутую на узел завязку на шее и вновь скрылась в многочисленных складках.
— Простите моё любопытство, — сбивчиво продолжила Найра. — Но если к вам вдруг приведут мокрозяву. Вы будете бесплатно лечить сестру того человека?
Ей вспомнилось, как Мира стояла, прижавшись к стене за дверью. Напуганная, ожидающая предательства. И как при виде Найры страх в её глазах сменился радостью. Мокрозява доверяла ей. Найра поняла, что не может продолжать. Даже ради Фриды. Нельзя купить здоровье сестры такой ценой. Должен быть другой способ достать деньги.
— У тебя есть мокрозява? — осторожно спросил Окаи.
— Нет, — торопливо ответила Найра.
Врачеватель изумлённо открыл рот.
— Я всего лишь хотела сказать, что очень… Очень вам спасибо! — Она сконфуженно замолчала.
— Где она? — спросил Окато, и в голосе зазвучала жёсткость.
— Кто? — Найра беззаботно улыбнулась. По крайней мере, ей хотелось думать, что улыбка вышла беззаботной.
Окато остановился, и ей пришлось тоже остановиться. Она чувствовала неловкость и смущение, но, в то же время, лёгкость от решения не продавать Миру.
— Ты хотела предложить мне мокрозяву, — сказал Окато, пристально глядя ей в лицо.
— Нет, господин, — смущённо улыбнулась Найра.
— Хотела, — жёстко перебил он. В его лице проступило что-то хищное, алчное. Найре показалось, что, он готов откусывать от неё по куску и заглатывать, не жуя.
Она испуганно отшатнулась и залепетала:
— Нет! Простите, если вам так показалось. Я такая фантазёрка. Как придумаю что-нибудь… И сейчас… Всего лишь представила, как было бы хорошо, окажись у меня мокрозява. Я тогда могла бы не платить за Фриду… Правда же?
Она видела, как меняется лицо Окато. Он старался взять себя в руки, и наконец, это ему удалось.
— Нехорошо отдаваться своим фантазиям, Найра, — произнёс врачеватель.
Его лицо вновь выражало обычную доброжелательность.
— Простите, господин Окато, — смиренно произнесла она. — Я глупа.
Взгляд, которым он окинул её, говорил: «Что есть, то есть».
— На самом деле я хотела сказать, что завтра мне должны вернуть долг. И я смогу заплатить за Фриду. Сразу всё, полностью.
— Ты подошла к обсуждению этого вопроса очень издалека.
— Люблю пошутить! — ощерилась Найра.
Щека врачевателя дернулась, но он промолчал.
— Как… Фрида? — спросила Найра.
— Лучше. Могу сказать, тебя ждёт приятный сюрприз.
Найра взволнованно вскрикнула. Вцепилась в руку Окато, вглядываясь в его лицо. А что если он тоже пошутил?
Но врачеватель был серьёзен.
Тогда она поверила.
— Она ходит? Моя Фрида, — выдавила Найра свистящим шёпотом, глядя на него снизу вверх.
От радости заломило в груди, а в ушах появился шум, словно Найра вновь оказалась у реки. Она без сил опустилась на камни.
Окато взволнованно склонился над ней, что-то сказал, но она не услышала что.
— Ну же, милая, спокойнее. Тебе нельзя так волноваться.
Он выпростал из-под плаща руку и погладил Найру. Рука была сухой и прохладной.
— Фриде правда лучше? — спросила Найра, не узнавая собственного голоса.
— Да.
По её щекам потекли слёзы.
— Не сильно, но лучше, — продолжал Окато. — Вчера утром она смогла пошевелить большим пальцем. Это колоссальный сдвиг. Но тебе всё равно нужно набраться терпения и не торопить события. Полное исцеление может наступить ещё не скоро.
Найра послушно кивала, не слишком вслушиваясь в слова Окато. Важным было одно: Фриде лучше! Сестрёнка опять будет ходить! Сегодня, завтра или через неделю — не важно.
«О, Праматерь! Ты услышала мои молитвы!»
— И самое главное, тебе нужно успокоиться самой, — продолжал Окато. — Сейчас Фриде особенно нужно твоё спокойствие и уверенность в выздоровлении. Ты меня слышишь?
Его лицо оказалось напротив.
— Да, — Найра постаралась сосредоточиться на его словах.
— Спокойствие и уверенность, — повторил Окато. — Не нужно заламывания рук,
закатывания глаз и истерических всхлипов. Позволь всему идти своим чередом.
— Но вы сказали, ей лучше! — перебила Найра, боясь, что неправильно поняла.
— Немного. Да, в сравнении с тем, что было это прорыв, но тебе нужно настроить себя и сестру на то, что она ещё не скоро сможет танцевать.
Нет, то, что он говорил сейчас, Найре решительно не нравилось. Опираясь на руку мужчины, она поднялась, отряхнула от пыли юбку. Дыхание ещё не восстановилось, но боль в груди прошла.
— Я могу увидеть её? — спросила Найра.
— Конечно, пойдем.
Они направились к лечебнице.
Теперь, когда шок от новости об улучшении здоровья Фриды прошёл, на Найру обрушилась забота, где раздобыть камней для оплаты. К завтрашнему дню. Серая хмарь, опять она дала обещание, не подумав, как будет его исполнять. Ну почему у неё всё так бестолково в жизни?!
Хотя, с другой стороны, она ощущала лёгкость на душе оттого, что не пришлось продавать мокрозяву. Чем больше Найра об этом думала, тем сильнее понимала, что в жизни не смогла бы себя простить. Не потому что Мира ей как-то особенно нравилась. Просто… Она сама не могла объяснить почему! Знала лишь, что эта сделка давила бы её всю жизнь.
Сьюзи, конечно, будет злиться. Ну да ладно: побесится и перестанет. Надо просто сказать ей, что лекари не захотели покупать мокрозяву. Скорее всего, Сьюзи придумает других покупателей, но с ними тоже надо договариваться, это займёт время.
Кроме того, мокрозява же говорила, что заплатит за проживание. Пусть зарабатывает. Девушкой из Весёлого дома она, само собой не станет, но можно попытаться пристроить её в помощницы к лодочникам.
По дороге Окато попытался снова завести разговор на тему мокрозявы, но Найра лишь глуповато смеялась и говорила, что неудачно пошутила.
Они подошли к тяжёлой, окованной железом двери. Врачеватель вошёл первым, Найра следом.
Оказавшись внутри, она окинула взглядом сад Песка. Обычно здесь бродили, каждый по своему участку, выводители цеплюча. Но сейчас было время обеда, двор пуст. Одиноко стоящие большие валуны напоминали сгорбившихся, изнурённых жаждой путников. Найре вспомнился один жаркий летний день, когда она, возвращаясь от Фриды, привела отдохнуть на освобождённый от цеплюча валун. Со стороны помывочной к ней, сильно припадая на левую ногу, подошёл высокий до изнеможения худой мужчина в больничной одежде. Его руки мотылялись из стороны в сторону, точно не принадлежали ему, лицо и шея заросли волосом, напоминающим шерсть. Расстроенная тем, что Фриде не становится легче, Найра не хотела ни с кем разговаривать и сделала вид, что не замечает незнакомца. Он остановился рядом, навалившись на валун и скособочившись, Найра слышала его одышливое дыхание и ощущала кислый запах пота. Некоторое время они молчали, так что Найра даже забыла о присутствии незнакомца, когда над ухом вдруг раздался его голос:
— Сколько в нём силы.
Она вскинулась:
— Что?
— Каждый день его выжигают, а он вырастает вновь.
Повернув к незнакомцу голову, Найра увидела, что он смотрит на дальний валун. Выводители ещё не дошли до него, и валун скрылся под стеблями цеплюча, став похожим на колючий шар.
— Если бы можно было поделить его жизнестойкость и упрямство на всех нас, мы бы живо выздоровели.
Найра не знала, что на это ответить и просто улыбнулась, ещё раз окинув незнакомца взглядом. Судя по ткани, из которой сшита его пижама, (на рынке за такую просили по беляку за два локтя) это больной с этажа над землёй. Несмотря на то, что в лечебнице платили все, комнаты для больных тоже разделялись на те, что похуже и те, что получше. Та, в которой лежала Фрида, была наполовину под землёй. Нет, там было сухо, а через окно под потолком попадал свет, но оказавшись в ней впервые Найра, дала себе клятву переселить сестрёнку в лучшую. Однако, потом на неё напал островной и о клятве пришлось забыть. Тут хотя бы на подземную комнату наскрести!
— …Считает меня чудаком. Хоть ты с ней поговори.
— А? — погружённая в невесёлые мысли, Найра не сразу поняла, что незнакомец всё это время что-то говорил. И только упоминание имени сестры вернуло её в реальность.
— Вот и она так же, постоянно думает о чём-то другом, — уныло заметил он.
Найре стало неловко.
— Извини, — улыбнулась она. — Так много забот… А подумать удаётся только здесь.
Он грустно улыбнулся:
— Да, это хорошее место для раздумий. Меня зовут Киман. А ты Найра, я знаю. Фрида часто о тебе рассказывает.
Тут в начале дорожки появился Окато, у которого Найра хотела спросить о сестре. Увидев, что он сворачивает на боковую тропинку, девушка вскочила с валуна.
— Я… Сейчас… Подожди здесь, — бросила она через плечо Киману и побежала навстречу Окато.
Но когда вернулась, Кимона уже не было.
Широкая, посыпанная мелким щебнем дорога привела к дверям лечебницы: приземистому зданию, полукругом огибающим сад Песка.
— Что ж, иди к сестре, — сказал на прощание Окато. — Меня завтра не будет, плату оставь матушке Хлое.
— Хорошо, — проронила Найра, потупив глаза.
Ещё бы придумать, где её взять, эту плату.
— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросил он.
Найра чувствовала на себе его пристальный взгляд. На какой-то миг появилось желание — острое, как боль от пореза — сказать про Миру. Казалось, чей-то голос вкрадчиво нашёптывает:
«Скажи — и тебе не нужно будет искать плату».
Но она сдержалась. Коротко попрощавшись, Окато ушёл. Проводив его взглядом, Найра вошла в лечебницу. Её обступил тяжёлый запах недугов. Как же она ненавидела это место! Каждый раз, приходя сюда, Найра чувствовала, что сама заболевает. Именно поэтому она бывала у сестры не так часто, как та просила. Найре было стыдно признаться себе в этом, но она использовала любую возможность, чтобы не приходить в лечебницу и несколько раз даже передавала плату с сыном кухарки.
Внутри лечебницы было чисто, по коридорам с низкими потолками сновали сёстры с наполненными тряпками тазами. Здесь не любили слово «больные», всех называли «наши гости». Однако, встречаясь с «гостями» в саду или коридорах, Найра постоянно отмечала, как же они неуловимо похожи. Будто все являлись детьми одной матери — болезни.
Но для Фриды все эти кошмары скоро закончатся: раз сам господин Окато сказал, что ей лучше, значит, всё будет хорошо. Сердце вновь забилось сильнее, и Найра едва сдержалась, чтобы не перейти на бег. Скорее, скорее увидеть Фриду и уйти отсюда вместе! А плату за лечение она где-нибудь найдёт. Как сказала однажды кухарка, если сильно-сильно чего-то хочешь, Праматерь обязательно это услышит и поможет.
Она буквально ворвалась к Фриде. И замерла у порога, упершись, словно в стену, в испуганный взгляд сестры. Та полусидела на кровати у окна. Кажется, она стала ещё тоньше и прозрачнее, на её лице не было и тени радости.
— Фрида! — выдохнула Найра, бросилась к сестре, бесцеремонно откинула покрывало, скрывающее ноги бедняжки. Поморщилась от запаха немытого тела.
Ноги были по-прежнему безжизненны, багровые рубцы рисовали причудливый, страшный рисунок. Неужели врачеватель обманул её? Но зачем?!
— Слава Праматери! — со слезами воскликнула Фрида. — Ты пришла!
— Господин Окато сказал, что тебе лучше, — сдавленно произнесла Найра.
— Ты видела его? Подожди, мне нужно тебе рассказать. Вчера ночью…
Дверь открылась. И в комнату вошла сестра Маргарет.
Фрида вся как-то сжалась и торопливо прошептала:
— Спроси об этом у Кимана. Он тоже видел. Только обязательно спроси!
Найра кивнула и повернулась к Маргарет. Как все сиделки, та носила серый платок, закрывающий лоб до бровей и хламиду из грубой, некрашеной ткани.
— Вода — жизнь, — приветствовала Найра.
Сиделка не ответила, даже не посмотрела в её сторону. Вместо этого с самым что ни на есть деловитым видом начала передвигать всё, что попадалось под руку.
— Сестра Маргарет, могли бы вы оставить нас вдвоём? — спросила Найра.
Женщина не ответила, продолжая бестолково переставлять и перекладывать.
— Сестра Маргарет! — громче сказала Найра, задетая таким отношением.
В конце концов, она платит за то, что Фриду здесь… Вернее платила. Её возмущение стало не таким возмущённым. А тут ещё Фрида зашептала ей в лицо:
— Пожалуйста, не кричи. Тут все очень злы, что ты не давно не платила. Меня даже мыть стали реже и убираться здесь.
Найра поморщилась: а как же любовь к людям, о которой так любит говорить господин Окато?
— Лучше посмотри, что я умею, — говорила между тем, Фрида. Найра в волнении уставилась на её ноги.
— На большой палец смотри! На левой ноге, — сказала сестра.
И тут Найра увидела: действительно большой палец дрогнул и медленно согнулся. Она перевела взгляд на Фриду. Та сияла от торжества, над верхней губкой выступили капельки пота.
— Ты…! — у Найры не было слов от переполняющей радости.
— На мой палец приходил смотреть сам господин Окато! — заявила Фрида срывающимся от волнения голосом. — Он сказала, что это…
— Большой прорыв, — подхватила Найра.
— Ага.
Сразу же всё прочее стало не важным. Угрюмая Маргарет, плохо убранная комната, несвежая постель. Главным стал он — этот смуглый палец, качающийся вниз-вверх.
…
Возвращаясь домой, Найра чувствовала в душе ликование и лёгкость, словно скинула тяжёлый груз. Фриде лучше! Скоро она сможет ходить и всё у них будет замечательно. Правда до завтра надо найти плату за лечение, но Найра сейчас не готова была думать о неё. Ещё немного побыть счастливой, поверить в свои мечты. Совсем чуть-чуть. В конце концов, до завтра ещё есть время, и многое может произойти. Праматерь всё видит и может вновь ей поможет. Главное — верить.
Дверь в Весёлый дом была распахнута, на крыльце сидел внук кухарки и ел большой, сочный орех. При виде Найры, он вскочил и, размазывая по подбородку тёмный сок, радостно закричал:
— Найра, иди скорее! Сьюзи голову сломали!
Она споткнулась. А как же мокрозява? Что с ней?
— Что за чепуху ты несёшь?! — прикрикнула она на мальчишку.
— Клянусь Братьями! — воскликнул он и, вытащив из-под рубахи амулет на шнурке, звонко его чмокнул.
Взбежав по крыльцу так стремительно, что юбки хлестнули мальчишку по лицу, Найра ворвалась в дом. Со второго этажа раздавался гул голосов.
За столом сидел мрачный Рон, в обязанности которого входило выгонять взашей особо буйных клиентов. После нападения на Найру островного, ему крепко попало. Хозяйка орала так, что сыпался цеплюч со стен. А теперь напали на Сьюзи. Скорее всего, Рона скоро тут не будет. Хозяйка найдёт другого защитника.
Подхватив юбки, Найра бегом поднялась по лестнице. В коридоре стояли растерянные девушки в нижних юбках, дверь комнаты Сьюзи была распахнута. Кто-то что-то сказал Найре, но она слышала только стук крови в висках. Пробежав мимо людей, оказалась возле комнаты и столкнулась с выходившей оттуда Хозяйкой. Высокая, ширококостная, с тёмным, покрытым рытвинами морщин лицом и мощными руками, та напоминала огромный, обожжённый в печи кувшин.
— Ты что носишься, как бешеная? — строго спросила Хозяйка. — Едва не снесла меня!
Найра заглянула из-за плеча Хозяйки в комнату, но увидела только уголок стены с забравшимся в окно цеплючом.
— Как Сьюзи? — спросила она, задыхаясь от бега.
— Живая.
Из комнаты раздался стон подруги.
— Говорят, на неё напали?
— Напали, — нехотя подтвердила Хозяйка и, остановив взгляд на шее Найры, добавила: — Что-то часто на вас нападать стали.
Она перевела взгляд на девушек в коридоре и без всякого перехода завизжала:
— А вы что застыли, бездельницы?
Девушки встрепенулись.
— Скоро начнут гости приходить, а они голые! Ну-ка, марш по комнатам одеваться!
Пихая друг друга локтями, девушки стали нехотя расходиться.
— Найра, к тебе это тоже относится, — заметила Хозяйка.
— Пожалуйста, матушка! — воскликнула Найра. — Разрешите мне хоть глазком взглянуть на Сьюзи! Я чувствовала, с ней что-то случилось. Ещё через мост у Серых скал переходила, и вдруг сердце: тыдык, тыдык! И в глазах всё перевернулось. Я сразу поняла — плохое случилось.
— У сестры была? — мягче спросила Хозяйка.
Найра кивнула.
— Как она?
Найра расплылась в улыбке:
— Слава Праматери, лучше! Начала на одной ноге пальчиками шевелить. Врачи говорят, возможно, скоро ходить начнёт.
— Слава Праматери! — искренне порадовалась женщина.
Найра вновь заглянула в комнату через мощное плечо Хозяйки и умоляюще попросила:
— Можно я зайду? На чуть-чуть. Уверена, Сьюзи сразу станет легче!
— Ладно, иди, — она улыбнулась: — Эх ты, тыдык, тыдык.
Радостно вспыхнув, Найра хотела протиснуться мимо неё в комнату, но Хозяйка взяла её под руку и, глядя в глаза, тише сказала:
— Сегодня работать не будешь. Сразу от Сьюзи беги к Магде. Скажи, она нужна мне.
Найру передёрнуло, но перечить не посмела — ещё передумает пускать к Сьюзи. Лишь спросила придавленным голосом:
— А как же мои клиенты?
— Я не возьму с тебя за комнату.
— За неделю? — оживилась Найра.
Хозяйка изумлённо изогнула брови, ответила с усмешкой.
— За день, — но тут же смягчилась: — Хорошо, за три.
Найра покосилась на кошель, висящий у Хозяйки на поясе, заметила:
— Магде тоже надо бы дорожку присыпать.
Бросив на неё недовольный взгляд, женщина нехотя развязала кошель и достала горсть «серых». Отобрав несколько покрупнее, дала Найре. Та быстро взяла, сунула в свой мешочек.
Снизу раздался звон колокольчика, голос, принадлежащий мельнику — этого писклявика ни с кем не перепутаешь — крикнул:
— Э! Что у вас сегодня так пусто?
Найра с Хозяйкой переглянулись.
— Ничего из-за тебя не успела! — гневно бросила женщина. Подобрав юбки, она поспешила к лестнице. По пути стукнула в несколько дверей: мол, девочки, поторапливайтесь!
Первым делом Найра метнулась в свою комнату. Как там мокрозява? В душе холодело от нехорошего подозрения: нападение на Сьюзи связано с Мирой. Забежав, огляделась: подозрения подтвердились. Комната была пуста. Ни на что не рассчитывая, Найра посмотрела за дверью, заглянула под кровать. Никого.
Она вышла в коридор и побежала к Сьюзи. Вошла без стука, закрыла за собой дверь. Подруга лежала на кровати, среди цветных подушек её лицо казалось бледным пятном. Голова Сьюзи была обмотана белой тряпкой, на которой проступала кровь. Найра подошла к кровати и присела на краешек.
— Наконец-то я к тебе прорвалась! — воскликнула она.
— Не ори! — простонала Сьюзи.
— Прости, — сконфузилась Найра, с жалостью глядя на искажённое от боли лицо подруги. Неуверенно уточнила:
— Кто тебя?
— Не знаю, со спины напали, — всхлипнула Сьюзи. — Я как раз с мокрозявой разговаривала. Уверена, она отвлекала моё внимание.
Найра тряхнула головой:
— Нет-нет, она только что появилась в городе и никого здесь не знает!
— Тогда не знаю, — фыркнула подруга.
— Может, её похитили?
— Кто?
— Мало ли. Куда-то же она пропала.
— Это не наша забота! — зло бросила Сьюзи. — По мне, так пусть она вовсе сгинет где-нибудь. Мы её приняли, водой поделились, накормили, а она… Одно слово — мокрозява!
Не зная, что сказать, Найра перевела взгляд на окно. Цеплюч разросся как-то особенно бурно, заполз на стены, несколько гибких стеблей тянулись к кровати.
— Выжги его, — слабо попросила Сьюзи.
От жалости к подруге защемило сердце.
— Выводил там, — выпростав руку из-под одеяла, Сьюзи слабо махнула в сторону полки.
Найра подошла к полке, взяла бутылёк с выводилом, отвинтила крышечку и капнула на стебель. Тот с шипением развалился на две части. Обожжённый конец рассыпался в труху. Куда же могла подеваться мокрозява? Неожиданно Найра поняла, что рада её исчезновению. Не нужно думать, как объяснить Сьюзи, почему она не договорилась о продаже мокрозявы лекарям, не нужно… много чего не нужно! Нет её и нет — слава Праматери.
— А ко мне скоро переедет Фрида, — сказала она, чтобы увести беседу подальше от продажи мокрозявы.
При одной мысли, что это исполнится, стало жарко в груди.
— Ей настолько лучше? — Сьюзи удивлённо смотрела на неё из-под повязки.
Найра кивнула.
— Представляешь, она чувствует ноги, может шевелить пальчиками! Вот так, — Найра скинула башмак и зашевелила пальцами. На пол посыпалась пыль.
— Слава Праматери! — улыбнулась подруга.
— Да!
Смахнув слезинку, Найра снова обулась.
Возникла неловкая пауза. В комнате висел невысказанный вопрос о мокрозяве.
— С лекарями я не разговаривала, — сказала Найра. — Ну, ты поняла о чём.
— Поняла, не тупица.
— Так даже лучше, правда же? Представь, что было бы, если бы они согласились, а мокрозявы нет, — Найра заискивающе улыбнулась.
Подруга промолчала.
Найра встала с кровати.
— Что ты сказала Хозяйке? — спросила она. — Кто на тебя напал?
— Сказала, какой-то сумасшедший.
— Теперь понятно, почему Хозяйка отправила меня к Магде. Думает, на Весёлый дом напустили порчу, — продолжала Найра. — Сначала на меня островной напал, теперь на тебя непонятно кто.
Сьюзи усмехнулась, дотронулась до повязки на голове, тихо повторила:
— Непонятно.
— Что ж, пойду я, — сказала Найра. — Пока туда-сюда, уже и ночь скоро.
Она наклонилась над постелью подруги и бережно поцеловала её в щеку.
— Всё же подумай про комнату, — заметила, пристально глядя ей в лицо, Сьюзи.
— Подумаю, — отмахнулась Найра. Выйдя, она тут же и думать о комнате забыла.
Улица была запружена людьми. Горожане возвращались домой. Порядочные азарки, при виде зелёного плаща Найры, переходили на другую сторону улицы, а которые зазевались и увидели её слишком поздно, делали пальцами ограждающий знак.
Найра так давно к этому привыкла, что даже не обращала внимания. Как сказала ей однажды Магда, судьба переменчива. Сегодня ты делаешь ограждающий знак от других — завтра другие от тебя.
А уж Марга знала, о чём говорила. Ходили слухи, будто именно она придумала выводил. Другая на её месте стала бы грести «беляки» лопатой, она же раздавала его бесплатно. Пока об этом не узнали кому не нужно. Магру забрали в Башню, а когда выпустили, выводилом стали заведовать хранители. Магде тоже разрешили делать, но ровно столько, сколько можно. Каждую неделю к ней приходили с проверкой, отмеряли, взвешивали, часть уносили. Так она и жила: заказывала лодочникам лечебные травы из Леса, готовила настойки от головных, женских болей и мужской немощи, принимала роды, вытравливала плод — Хозяйка Весёлого дома частенько приглашала её как раз для этого.
После ухода Магды девушки неизменно обсуждали, сколько ей лет: кто-то говорил, тридцать, другие сорок. Была она смуглой, жилистой, с выдающимися ключицами и по-мужски сильными руками. Чёрные с проседью волосы сильно вились и непокорно топорщились, из-за чего Магда туго прижимала их к голове платком. Единственное, что было в ней красивым — большие, тёмно-карие глаза. Они притягивали и, стоило встретиться с Магрой взглядом, уже невозможно было оторваться, пока она сама не отпустит.
Все называли её колдуньей, хотя к братству колдунов она не примкнула. Так и жила: ни с людьми, ни с колдунами. Сама по себе. Магда.
Мысли Найры вновь вернулись к мокрозяве. Куда она могла пойти? У кого найти приют? С её-то не азарской внешностью и говором… Она может попытаться затеряться среди лодочников, хотя они всех своих знают и чужаков не принимают. Но, может Гай успел дать ей какие-нибудь наставления? Не сбежала же она, сама не зная куда! Это глупо, очень глупо! Прямой путь в Башню!
Найра поймала себя на том, что вглядывается в каждую невысокую тонкую женскую фигуру.
— И что она привязалась к моим мыслям? — пробормотала она. — Ещё вчера я знать о ней не знала! А теперь думаю, как о сестре родной. Наверное, это из-за Гая.
Странное дело, но Найра не могла думать о нём, как о мёртвом. И не потому, что узнала о его смерти недавно. В смерть Ирима она поверила сразу, хотя он был для неё всем.
С Гаем совсем не так. Вот Мира говорила: его нет, а Найра не чувствовала в душе пустоты.
Не сходилось, не срасталось, не верилось. Может, потом, со временем дойдёт? Как знать.
С такими мыслями она вышла из оживлённой части города. Дорога здесь была разбита железными колёсами тележек, на которых вывозили мусор из города. Стоило пройти ещё немного и по обеим сторонам потянулись кучи гнили, в воздухе стоял мерзкий запах. В мусоре копошились крысы. Из животных в городе жили только куры, свиньи да собаки с кошками. Всех крупных животных вывели — чересчур много воды требовали. Да и за численностью собак с кошками следили. Ни одна капля воды не должна расходоваться впустую.
Лодочники рассказывали, что за Куполом тоже есть собаки. Как и черви в реке, они смогли приспособиться к неоткукренной воде и стали чудовищами. Часто по ночам можно было услышать их вой. Тогда городские псины замолкали и забивались в углы, поджав хвосты и жалобно поскуливая.
В вечерних сумерках Найра увидела дом Магды. Он стоял, привалившись к окружающей город стене, и казался смертельно уставшим. Найра вдруг подумала, что между домом и хозяином часто много общего. Магда тоже казалась уставшей, когда шла по улицам с большой холщовой сумой на плече: подавшись всем телом вперёд, словно боролась с сильным ветром. Мальчишки любили её передразнивать и, бывало, на потеху горожанам, вслед за Магрой выстраивалась вереница проказников.
Сжав на груди деревянный амулет в виде фигурки Праматери, Найра подошла к дому. Пусть она и не считала Маргу врагом, но страх не отпускал.
Она была у Магды лишь одни раз, но до сих пор помнила её неуютный дом: большую и длинную комнату с развешанными под потолком пучками травы и стоящими вдоль стен громоздкими шкафами. На них теснились бутыльки, горшочки и баночки всевозможных размеров.
Найра медлила. Трижды мысленно прочитала молитву Праматери, взялась за дверной молоточек, когда изнутри раздались приближающиеся шаги и знакомый мужской голос произнёс:
— Меня упрекаешь, а сама довольствуешься амплуа Бабы-Яги.
— Гай! — воскликнула Найра и, что есть силы, забила молоточком.
Дверь распахнулась; девушка увидела тёмную комнату, в лицо пахнуло горьким запахом мазей и старого огня. В глубине комнаты качнулся силуэт.
— Вода жизнь, — пролепетала Найра.
— Найра? Ты? — с облегчением спросил голос Магды.
— Я, — она всматривалась в темноту, не решаясь войти. — Мне показалось, я слышала голос одного человека… Я думала… Мне сказали, он погиб…
Заскрипели половицы. Найра сжала амулет так сильно, что его неровности впились в ладонь.
— Хватит девочку кошмарить, — сказал Гай. — Зажги свет.
Раздался звук, будто кто-то чихнул, вспыхнул огонёк. Ослеплённая им, Найра невольно прикрыла глаза рукой. Чуть погодя, когда глаза привыкли к свету, она убрала ладонь. Недалеко от двери стоял стол, половина которого была завалена пучками сушёных трав. На второй половине одиноко возвышалась бутыль с остатками браги, два стакана и тарелка с остатками еды. За столом, показывая полное нежелание помирать в брюхе червя, сидел Гай. Нет, конечно, было заметно, что они с червём не в домино играли. Торс Гая был перевязан, в нескольких местах сквозь ткань проступила кровь, на плечах поверх старых шрамов появилась пара новых ран. Справа у двери стояло ведро с окровавленными тряпками. Но уж Магда-то знает, как быстро его вылечить.
— Гай! — воскликнула Найра и забежала в дом. — Как же я рада тебя видеть! Я не верила, что ты умер! Я даже не плакала за тобой!
— Могла бы и поплакать, — заметил он. — Никакого удовольствия помирать с такими чёрствыми женщинами.
— Дурак! — она взглянула на Магру, призывая её в союзницы.
Та стояла у стены, сложив руки на груди и переводя взгляд с Найры на Гая. На толстых, будто вывороченных губах замерла улыбка. Однако лицо было отстранённым: явно думала о чём-то другом.
— Дай я тебя уже поцелую! — воскликнула Найра и бросилась Гаю на шею.
Он чуть отстранился:
— Ты осторожнее, я уже с одним нацеловался. До сих пор кости болят.
Магда рассмеялась. Найру будто холодом обдало. Получается, она хуже червя?!
Будь они с Гаем вдвоём, Найра может и внимания на неудачную шутку не обратила, но при Магде с её губищами…
— Точно дурак! — дёрнулась она.
Гай смутился, видимо понял, что обидел. Примирительно улыбнулся:
— Да будет тебе дуться. Я же пошутил.
— Не смешно. И вообще, я к Магде по делу.
— По какому? — спросила та.
— Хозяйка просит тебя прийти к нам в Весёлый дом.
Магда дёрнула уголком рта:
— Что у вас там опять стряслось?
— Хозяйка думает, кто-то напустил на нас порчу.
— С чего такие выводы? — влез в разговор Гай.
Найра сделала вид, что не услышала, даже головы к нему не повернула.
— Почему она так думает? — спросила Магда.
— На Сьюзи напали, голову проломили.
— Не надо тварью быть и нападать не станут, — холодно заметила Магда.
— Зачем ты так? — вспыхнула Найра. — Сьюзи конечно и меня иногда так выводит, что хочется её чем-нибудь тяжёлым стукнуть. Но в целом она добрая. Просто очень деловая.
Гай покосился на неё через плечо, но ничего не сказал.
— Держись от неё подальше, — посоветовала Магда. — Подставит она тебя со своей деловитостью.
— Точно подставит, — поддакнул Гай и, помолчав, спросил: — Давно напали?
Найра хотела и на этот раз не отвечать, но потом решила прекратить дуться.
«Что я, в самом деле? — подумала она. — Может и правда не вовремя с поцелуями полезла. Гай лечиться пришёл… Да и при Магде наверное стесняется. Вдруг ей тоже захочется?»
Она взглянула на угловатые плечи колдуньи, впалую грудь, жилистую шею и… простила Гая.
— На Сьюзи напали сегодня днём, — сказала Найра. — Я была у Фриды, а когда вернулась, все бегают, кричат, как сумасшедшие. А Сьюзи, бедняжка, с разбитой головой.
— Как Фрида? — в один голос спросили Гай и Магда.
— Ей стало лучше! Представляете?! — она радостно улыбнулась. — Уже шевелит пальцами на одной ноге!
Найра хотела было снять башмак, как в разговоре со Сьюзи, но решила, что это лишнее.
— Хорошая новость, — сказал Гай.
— У меня ещё одна имеется, — лукаво подмигнула ему Найра.
Он вопросительно поднял брови, и она почувствовала его внутреннее напряжение, как будто он ждал плохих новостей.
— Я нашла мокрозяву, которая в твоей лодке плавала.
Магда и Гай переглянулись.
— Где ты её нашла? — быстро спросил он.
— Так она у меня ночевала. От неё же я и узнала, что на тебя червь напал. Твоя лодка…
— Лодку я уже выручил, — перебил Гай. — Но мне сказали, что её прибило к берегу пустой.
Найра замялась. Не говорить же про их со Сьюзи коварные планы.
— Говори уже, — подбодрил Гай.
— Так нечего! — развела руками Найра. — Правда нечего. Она приплыла, идти ей было некуда, и я позвала к себе.
— И стражники запустили её в город? — спросила Магда. Насмешка в её голосеговорила: нас-то не обманывай.
— Сначала не хотели пускать. Но я сказала, что она лодочница и что я могу это подтвердить. А вообще, они не очень хотели разбираться. Особенно после того как мокрозява им немного камней отсыпа…
— Где она сейчас? — вновь перебил Гай.
— Сбежала, пока я Фриду навещала.
Гай с Магдой вновь переглянулись.
Найра подумала, что наверняка Гай хотел получить за мокрозяву тяжёлый мешочек «серых», а то и несколько беляков. А если в Башне узнают, что он вёз девчонку, но упустил, ему ещё и влетит. Как-то он рассказывал, что о появлениях мокрозяв становится в первую очередь известно в Башне.
— Тебе будет очень плохо, если ты её не найдёшь? — спросила Найра.
— Не очень, — откликнулся Гай и, помолчав, добавил: — Ей будет хуже.
— Почему хуже? — спросила она. — Её кто-нибудь найдёт и сдаст хранителям, чтобы кукрила.
Он поморщился:
— Долго объяснять.
Краем глаза Найра увидела, как хмурится Магда. У неё появилось ощущение, что она не знает чего-то важного.
— У тебя ещё есть время найти её. Хотя она такая заметная…
Он досадливо скривился:
— Вот именно, — с досадой подтвердил Гай. — Кто-нибудь ещё знал о ней?
— Нет.
— А если честно?
Найра покосилась на Магру, пробежала взглядом по шкафам со склянками. Говорят, у хранителей есть правдаправ. Вольют его в рот, и человек начинает рассказывать всё, что сделал, начиная с рождения. А часто бывало и то, чего не делал — тоже. После этого, бывает, многие умом трогаются, из-за чего его чаще правдакривом называют. Вдруг и у Магды что-то похожее среди зелий есть? Найра поёжилась: с этими колдуньями лучше не шутить. Надо поступить, как обычно — сказать полуправду.
— Найра, — напомнил о себе Гай. — Ты слышишь меня?
Она кивнула.
— Кто, кроме тебя, знает про мокрозяву?
— Ну, Сьюзи.
— И всё?
— Да. Но она тоже не знает, куда мокрозява подевалась.
Морщась от боли, Гай взял со стола широкий лист белого дерева и, выбрав из пучка травы несколько былинок, стал крошить их на лист.
— Лучше расскажи, как тебе удалось до берега добраться? — попыталась Найра увести его от неприятной темы.
— Марк-лодочник подобрал. Он как раз с Горбатого возвращался. Да и Река не хотела моей смерти.
Найра кивнула:
— Да, она знает, кого топить, а кому ещё пожить.
Гай усмехнулся:
— Видать, я для чего-то здесь ещё нужен, — он помолчал и спросил: — Зачем ты помогла Мире попасть в город?
Найра вздохнула: не удалось увести. Впрочем, не сильно верилось, что удастся. Не довезти до Башни мокрозяву — это не шутки. Гай так всё не оставит.
— Сначала хотела узнать, почему она в твоей лодке приплыла, и где ты сам, — сказала она. — А потом уже само так сложилось.
Свернув лист в трубочку, Гай послюнявил край и отложил трубочку в сторону.
— Магда, где моя рубаха? — спросил он.
— Где бросил, — откликнулась та. Она снимала с полок и складывала в суму бутыльки с выводилом.
Повернув голову, Магда подмигнула Найре:
— Мужчины в быту, как дети. Согласись.
— Не знаю, — уклончиво ответила она. — Я так долго с ними не бываю.
Магда рассмеялась:
— Ты-то да.
И вдруг Найру осенило: Гай здесь живёт! С этой! Они пара… В это невозможно было поверить! Но то, с каким хозяйски-небрежным видом он ходил по дому, разыскивая свою рубашку, или как отстранил Найру, когда она хотела поцеловать его… Всё говорило об одном: они живут вместе! С ума сойти! Надо немедленно рассказать об этом Сьюзи, да и не только ей. Всем рассказать!
Словно чтобы развеять последние сомнения, Магда завязала суму, подошла к Гаю, открыто и смачно поцеловала его. При этом её губы вытянулись в жуткую трубу, точно она хотела засосать Гая. Найра даже оберег сжала: ну и ужасы тут показывают!
Отстранившись от Гая, Магда повернула голову и в упор посмотрела на Найру.
«Только посмей, — говорил её взгляд. — Он мой и только мой».
Найра смущённо кашлянула, торопливо отвела глаза. Они поняли друг друга без слов. Магда удовлетворённо улыбнулась.
— Не засиживайтесь долго, — ласково сказала она. — Гаю нужно отдохнуть.
И вышла. Найра шумно выдохнула, покосилась на Гая. Тот сворачивал второй лист. Некоторое время молчали. Было так тихо, что Найра слышала их дыхание.
— Давно ты… с ней? — спросила она.
— Не очень.
— Не боишься?
— Чего? — он удивлённо поднял голову.
— Она же колдунья.
— Хоть ты эту ересь не повторяй! — раздражённо отрезал Гай. — Лучше расскажи, кто тебя так живописно придушил.
— Меня?
— Кто душил меня, я сам знаю.
Поразительно, что в городе остался человек, который не слышал историю про нападение островного. Все уже обсуждать её устали. По первости на Найру многие приходили посмотреть. Кася, жена мельника, едва от родов оправилась, так сразу притащилась с малым у сиськи. И все просили: «Покажи, да покажи шею».
Найра показывала. Сначала бесплатно, потом Хозяйка стала деньги брать. Желающих увидеть сразу уменьшилось, но всё равно были те, кто приходил снова и снова. Только про цепочку Найра никому не рассказывала. Тогда и про пещеру пришлось бы рассказывать, а пещеры-то, как оказалось, нет! Да, такие вот дела: покалеченные ноги Фриды есть, цепочка, память о предательстве Хадара есть, а пещера исчезла! Сперва Найра не хотела никому про неё рассказывать. По-крайней мере, пока там полно богатств. И Фриде наказала: держи рот на замке. Мы пещеру нашли, значит всё, что там, наше. Конечно, она боялась, что туда нагрянет Хадар и всё подчистит. Поэтому лишь только удалось определить сестру в лечебницу, Найра побежала за городские ворота. Там, на склоне горы, за одним из уступов и была пещера. А уж уступ этот Найра пометила: в расщелину лоскут от своего платья заложила, ещё и на камнях рядом с ней знак нарисовала краской, которой губы мажут, чтобы стали для мужчин желанными. Бежала, и сердце замирало: что если птицы достали лоскут или ветер с дождём стёрли знак? Но нет, всё оказалось на месте. Кроме самой пещеры. На её месте была стена из камня без единой трещины. Сперва Найра не поверила глазам, ощупала стену, прижалась к ней всем телом, даже надавила. Бесполезно. Затем ей в голову пришла мысль, что Хадар успел первым, перенёс лоскут и нарисовал знак на другом месте, чтобы запутать её. Найра обыскала всё вокруг. И в этот день, и в следущие — она просто помешалась на идее найти пещеру. Исхудавшая, осунувшаяся, она просыпалась лишь для того, чтобы возобновить поиски, и встречала потемнение купола на склоне. Найра слышала, как девушки из Весёлого дома шушукаются за её спиной, говорят, что она тронулась умом после случившегося с Фридой. В чувство её привело известие о просрочке платежа за лечение сестры. Всё, что было отложено на свой дом, Найра уже отдала. Надо было возращаться к работе. Но за время поисков она так подурнела, что прежние клиенты проходили мимо её комнаты. Хорошо хоть Хозяйка пожалела, дала в долг камней, но их нужно возвращать. Ещё и с процентами.
А потом к Найре пришёл островной — чтобы убить. Отчего он умер, так и не выяснили. Да не очень-то и хотели. Вызвали хранителей, те положили островного на носилки и под тихий шёпот зевак унесли. На том всё и закончилось. А что рыжая украла цепочку, Найру даже радовало. Она и сама давно собиралась её выбросить: чтобы не напоминала об исчезновении пещеры.
Найра рассказала Гаю о нападении. А в конце взяла и зачем-то добавила про цепочку и женщину, которая её украла. Само с языка сорвалось.
Гай выслушал очень серьёзно, в том числе и о поисках пещеры. Несколько раз просил описать воровку. Может, Найра заметила в той какую-нибудь особенность.
— Не запомнила я ничего! Я же почти мёртвая лежала. Ещё и ходили все туда-сюда. Я даже лица её не видела, только руку.
— Узнаешь?
— Кого?
— Руку.
Он заглянул под стол. Найра испуганно отпрянула: показалось, сейчас Гай сушёную руку достанет. Но он вытащил уголёк и, отодвинув пучки с травой, нарисовал на столешнице женскую руку от пальцев до плеча. Красивая рука получилась: с узкой кистью, тонким запястьем. Точно благородной даме принадлежала.
— Она? — спросил Гай, испытывающе глядя на Найру.
Она пожала плечами:
— Вроде. А вроде и нет.
— Посмотри внимательнее.
Найра наклонилась над рисунком. И как у него получилось? Ведь как настоящая — разве что, нарисованная.
Желая хоть немного порадовать Гая, Найра потёрлась щекой о его плечо и ласково проворковала:
— Ты хорошо рисуешь.
Он бросил косой взгляд, разочарованно заметил:
— Значит, не узнаешь.
— Нарисуй полностью. Может, тогда узнаю.
Гай с сомнением усмехнулся, но стал рисовать. На столе появилась голова женщины с собранными наверх волосами и маленькими аккуратными ушками; изящная шея, покатые плечи, небольшая высокая грудь с выступающими сосками, изгибы сильного тела.
Найра в изумлении смотрела на его руки: такие же, как у всех, а вон что творят. Чудеса!
— Кто она? — спросила Найра, глядя, как он вырисовывает округлое колено.
— Никто. Так что, узнаёшь?
— Нет. Та была одетая.
Гай вздохнул, затем тыльной стороной ладони размазал рисунок. Там, где было красивое женское тело, появилось чёрное пятно. Он отбросил остаток угля в очаг на полу и вытер руку о штанину.
— А меня можешь также нарисовать? — запальчиво спросила Найра.
— Я больше не рисую.
Она обиженно поджала губы.
— Но для тебя сделаю исключение, — добавил он.
Радостно вспыхнув, Найра быстро сказала:
— Только не здесь!
— А где?
— В Весёлом доме, например. На стене в большой зале. Или на печке.
Гай улыбнулся.
— Что смешного? — смутилась она.
— Ты сама смешная.
Найра прикрыла глаза, привычно провела рукой по его голове, запустила пальцы в жёсткие волосы, спустилась вниз, на плечи. Она знала его тело на ощупь: от шеи вниз начинались рытвины длинных шрамов. Они покрывали плотной сетью его спину и плечи. Однажды Найра спросила, откуда они. «Червь напал», — ответил Гай таким тоном, что продолжать расспросы расхотелось. В конце концов, мужчины платили ей отнюдь не за разговоры. Но сейчас рисунок красавицы не давал Найре покоя. По тому, как Гай её нарисовал, означало, что он не раз видел женщину обнажённой. Скорее всего, они были любовниками.
— А всё-таки, кто та женщина на рисунке? — спросила Найра не в силах справиться с любопытством.
Гай искоса посмотрел на неё, нехотя ответил:
— Так, одна лодочница. Но у меня подозрение, что она внештатный агент хранителей.
Агенты, лодочники — Найре это было не интересно.
— Вы любовники? — спросила она
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — заметил он и тут же спросил: — Мира рассказывала тебе что-нибудь?
— Мокрозява-то? Мы мало разговаривали, — разочарованно ответила она, понимая, что так и не узнает про незнакомку. — Вчера она быстро уснула. А сегодня я с утра ушла к Фриде. Вернулась — её уже нет.
— Понятно, — задумчиво протянул он. — А с ней, значит, оставалась Сьюзи.
— Ага. Но Сьюзи тоже ничего не знает, — Найра оглянулась, нет ли кого поблизости. И тихо добавила: — Я не стала говорить при Магде, но Сьюзи считает, что неё напал сообщник мокрозявы.
— Да ну?
— Да. Просто Хозяйке мы об этом не сказали, а Магда же как раз в Весёлый дом пошла; вот я и ей не стала говорить. Чтобы она не проговорилась, — затараторила Найра.
Гай отмахнулся: мол, это чепуха, спросил:
— Ты ей хоть что-нибудь о городе рассказывала?
— Да нет же! Мы прошли через Площадь, она Башню заметила, спросила Башня это или нет. Потом её цеплюч поймал, мы про выводителей немного поговорили. Там и до Весёлого дома дошли. Я сама уже голову сломала, всё думаю, куда она могла отправиться.
— Может, Сьюзи кого посоветовала?
— Не! — рассмеялась Найра.
— Почему?
— Они с самого начала не поладили.
— Надо же, — усмехнулся Гай и, глядя на неё в упор, спросил: — Как же Сьюзи при таком раскладе осталась с ней?
Найра осеклась. Сглупила, так сглупила! А Гай не отводил от неё цепкого взгляда. Найра даже назад отступила — так неуютно рядом с ним стало.
— Давай уже выкладывай, как у вас на самом деле всё было, — произнёс он. — Мне можно. Ворон ворону глаз не выклюет.
— Так не было ничего! Чем угодно клянусь!
— Даже Фридой?
Какой же он злой и жестокий! На глаза навернулись слёзы.
— Нет. Фридой не буду, — выдавила Найра.
Гай смутился, отвёл глаза.
— Прости, перегнул — сказал он.
Она всхлипнула и торопливо утёрла слёзы.
— Пойми, мне необходимо найти Миру, — продолжал Гай. — А для этого нужно знать, как всё было на самом деле.
— Тебя накажут, если не привезёшь её? — тихо спросила Найра.
— По голове точно не погладят.
Найра колебалась: говорить о продаже мокрозявы было стыдно. Но, с другой стороны, Гай и сам не добряк. Как он сказал: ворон ворону глаз не выклюет?
Она решилась. Рассказала, как было.
— Я же для Фриды, — объяснила она в конце. — У неё кроме меня нет никого, а мне совсем нечем платить. Вот я и подумала, мокрозява всё равно будет кукрить. Со мной, без меня — какая разница? Я знаю, что Праматери бы это не понравилось. Она даже дочерей своих в жертву отдаёт, чтобы пропащих спасти.
Гай поморщился, но ничего не сказал.
— На то она и Праматерь, — продолжила Найра. — А я обычная и кроме сестры у меня никого нет. Ещё Ирим был, но сам знаешь…
Она заплакала. Помедлив, Гай обнял её за плечи, ласково сказал:
— Не плачь. Я дам тебе камней. Заплатишь за лечебницу. Сколько нужно?
У Найры перехватило дыхание:
— Девять беляков. Но три у меня накоплено.
— Значит, ещё шесть будут.
— Что, так просто? — улыбнулась Найра сквозь слёзы.
Он кивнул.
— А вернуть когда?
— Помоги найти Миру и можешь не возвращать.
Найти Миру! Что попроще бы придумал!
— Слушай, — осенило Найру: — А, может, она уже в Башне? Пока мы гадаем, у кого она могла спрятаться, её уже нашли Хранители.
Гай скривился, точно от зубной боли:
— Я оттуда начал.
— И ничего?
Он отрицательно покачал головой:
— Либо её там нет, либо мне об этом не говорят. В любом случае, нужно проверить.
Они вновь помолчали. Найра не могла отделаться от ощущения, что их в доме трое: она, Гай и колдунья. А что? Говорят, колдуны могут находиться в нескольких местах одновременно. Или оборачиваться животными. Найра покосилась на ряды мерцающих в свете огня склянок. В одной из них плавали глаза двухвостого быка, что водился в Лесу. Найре вдруг показалось, что глаза наблюдают за ней. Она быстро отвела взгляд и, коснувшись амулета, беззвучно шепнула:
— Пресвятая Матерь!
Захотелось поскорее уйти из этого дома.
— Значит, я могу на тебя рассчитывать, — произнёс Гай.
— Что мне нужно сделать? — она украдкой покосилась на банку. Глаза смотрели на неё сквозь стекло.
— Пойти сейчас же в Весёлый дом, никуда не отлучаться.
— И всё? — недоверчиво спросила Найра.
— Пока да.
…
Сказать по правде, Найре не хотелось сейчас возвращаться в Весёлый дом. Так много произошло встреч, событий и впечатлений, что хотелось побыть наедине с собой. Просто идти по знакомым улицам, ощущать на разгорячённой коже прохладный ветер, слышать город, вдыхать его запахи, не думать ни о чём и думать о многом. Мимо скользили люди, но Найра их не замечала. Она шла, распахнув свой зелёный плащ и чувствовала себя совершенно свободной от печалей, страхов и стыда. Всё складывалось самым лучшим образом, даже плата за лечение Фриды появилась, благодаря помощи Гая. Как тут не поверить в милость Праматери?
К тому времени, когда она дошла до Весёлого дома, купол стал тёмен, на улицах зажгли масляные фонари. В Весёлом доме было непривычно тихо — наверняка из-за присутствия Магды. Никто не горланил песни, не хохотал и не стучал о столы кружками. Найре не хотелось заходить, не хотелось никого видеть и ни с кем говорить. Для неё, сильнее всего страшащейся одиночества, это было непривычно, будто она стала другим человеком. Найра облокотилась на перила крыльца и замерла, слушая тишину. Появившегося из темноты человека она увидела, только когда он приблизился. Высокий, толстый, в бесформенном плаще, делавшим его похожим на ходячую гору. Она узнала торговца драгоценностями Дамира.
— Ай, девушка милая! Стоит одна, грустит, — закричал мужчина. — Такой красавице нужно быть весёлой. Пойдём в дом, покажу тебе драгоценные камни.
Он подошёл, сильно припадая на правую ногу и держа в руке небольшой сундучок. Найра хотела отказаться, но любопытство пересилило. Дамир часто приносил что-то интересное, что было по карману только Хозяйке. Сьюзи, страсть как любившая драгоценности, после его визитов становилась больной.
— Когда-нибудь, — говорила она Найре, — я куплю самый красивый камень и буду носить его на груди день и ночь, не снимая. Пускай все умрут от зависти!
Найра вместе с Дамиром вошли в дом. Как обычно, приход торговца вызвал волнение. Точно мотыльки на свет, они слетелись из своих комнат вниз и столпились вокруг сундучка торговца. Пришла даже Сьюзи с повязкой на голове.
— Что у тебя там? — спросила Хозяйка.
— Сегодня у меня есть для вас то, чего вы никогда не видели, — Дамир прищёлкнул языком, приоткрыл крышку сундучка. Но тут же захлопнул и прикрыл глаза рукой, будто ослеплённый ярким светом.
— Что такое? — насмешливо спросила Хозяйка.
— Он слишком красив, чтобы мой презренный глаз видел его.
— Тогда закрой свой глаз и дай посмотреть нам! — воскликнула Сьюзи.
— Правильно! — со смехом подхватили остальные, пританцовывая от нетерпения.
Дамир таинственно улыбнулся, вновь приоткрыл сундук и запустил туда руку.
— Это камень огня. Он рождён на дне горящей горы, что возвышается над Лесом. Сверху эта гора холодна и неприступна, но внутри её бушует пламя. И принадлежать он будет прекрасной, холодной красавице, внутри которой бушует пламя страсти. Другую сожжёт.
Несколько девушек испуганно попятились назад. Сьюзи откинула за спину конец шали и воскликнула:
— Ты нашёл такую!
Глаза её горели, губы приоткрылись. Хозяйка приблизилась, оттеснив девушку в сторону, и бросила Дамиру:
— Давай уже, показывай своё чудо.
Торговец перевёл лукавый взгляд с неё на Сьюзи и достал из сундука перстень с крупным тёмно-красным камнем. Сжатый в тисках металла, камень горел мрачноватым красным цветом, точно глаз лесного зверя.
На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Не было слышно даже дыхания девушек.
— Сколько ты за него хочешь? — спросила наконец Хозяйка.
— Десять беляков, — ответил Дамир.
— С ума сошёл! — одновременно воскликнули все женщины.
— Пять! — добавила Хозяйка.
— Побойтесь Вилла, госпожа, — рассмеялся Дамир. — За пять вы можете купить на рынке любой булыжник. Но из уважения к вам, могу уступить. Девять.
— Шесть! — взвизгнула она.
— Девять — и не беляком меньше!
Сьюзи кусала губы. Её взгляд метался с перстня на Хозяйку, с той на Дамира и вновь на перстень.
— Ах, так? — воскликнула Хозяйка. — Тогда пошёл вон! Всё равно во всём городе не найдёшь покупательницу на такую цену. Девять беляков. Ха!
— Ошибаетесь, госпожа, — Дамир придал лицу оскорблённое выражение. — С таким перстнем и к Великому Хранителю не стыдно показаться.
— Не смеши меня! Великий Хранитель даже разговаривать с тобой не станет.
— Как знать, — сдержанно улыбнулся он, громко хлопнув крышкой сундучка.
— Ладно, восемь! — закричала Хозяйка. — И ни беляком больше!
В глазах Дамира сверкнуло торжество. Он вновь не спеша поднял крышку.
— Я дам девять! — раздался дрожащий голос Сьюзи.
Все изумлённо повернулись в её сторону. Шаль упала с обнажённых плеч девушки на пол, из приоткрытых губ вырывалось шумное дыхание, в чёрных глазах застыла решимость.
Хозяйка нервно рассмеялась:
— Это шутка?
— Нет, — Сьюзи окинула её высокомерным взглядом.
Комната наполнилась гулом изумлённых голосов. Найра по-прежнему стояла в дверях, не веря своим глазам и ушам. У Сьюзи не могло быть столько беляков. Вчера ей даже долг в шесть «серых» нечем было отдать!
— Ты можешь заплатить прямо сейчас? — спросил Дамир.
Как и остальные, он смотрел на Сьюзи с недоверием.
— Они в моей комнате, — ответила девушка.
— Неси!
— Думаете, я вру? — с вызовом спросила она, обводя присутствующих шальными глазами. — Да я богаче вас всех! Я могу купить этот дом вместе с вами всеми, нищебродки!
Круто развернувшись на пятках, она взбежала по лестнице и скрылась в коридоре. Найра бросилась следом. Но Сьюзи захлопнула дверь своей комнаты у неё перед носом. С шумом повернулся в замочной скважине ключ. Найра на мгновение растерялась, затем забарабанила кулаками по двери.
— Это я! — крикнула она. — Пусти!
Сьюзи не ответила.
Наклонившись, Найра заглянула в замочную скважину, но оказалось, что изнутри в ней торчит ключ. Тогда Найра прижалась к двери ухом. Раздался слабый лязг, точно открывали замок сундука, затем крик Сьюзи. В нём было столько отчаяния и боли, что у Найры в животе похолодело. Сразу вспомнился островной. Неужели на подругу напали? Она уже хотела бежать вниз за подмогой, как вдруг в замке повернулся ключ, и дверь распахнулась. На пороге стояла Сьюзи — бледная, постаревшая на десяток лет, с блуждающим безумным взглядом.
— Что случилось? — испуганно прошептала Найра.
Подруга протянула к ней дрожащую руку, в которой был зажат небольшой холщовый мешочек.
— Меня… обокрали, — с трудом выдавила она.
— Как? Кто?
Сьюзи зарыдала в голос. Мешочек выпал у неё из рук на пол, но подруга этого даже не заметила. Покачиваясь, точно пьяная, она подошла к кровати и упала на неё ничком.
Найра подняла мешочек, механически потерла между пальцами грубую ткань. На серой мешковине поступал полустёршийся штамп — три волнообразные линии, перечёркнутые копьём. Знак хранителей.
«Откуда у Сьюзи мешочек со знаком хранителей?» — растерянно подумала она. И вдруг всё поняла. Она метнулась к подруге, схватила её за руки и посадила на кровати. От изумления Сьюзи даже рыдать перестала.
— Ты чего? — недоумённо спросила она.
— Ты продала мокрозяву хранителям? Отвечай!
Сьюзи прикусила губу.
— Ты продала её, пока я ходила в лечебницу! — завизжала Найра. — Чтобы всё тебе одной.
Ей не нужно было признание Сьюзи, она и так увидела ответ в её глазах.
— Дрянь! — Найра со всей силы ударила подругу по лицу. — Я даже ради Фриды не стала! А ты!рянь!
Сьюзи попыталась оттолкнуть её. Найра ударила ещё раз. Сьюзи вцепилась ей в волосы, рванула на себя. Они упали на пол, пытаясь расцарапать лица друг друга. Их разняли прибежавшие на шум девушки, оттащили друг от друга, будто диких кошек.
— Я тебе ещё припомню! — шипела Сьюзи, вытирая кровь с припухшей губы.
— Дрянь! — хрипела в исступлении Найра. — Будь ты проклята! Чтоб тебя как Фриду…
Кто-то мягко, но уверенно обнял её за плечи и увлек к лестнице.
— Идём на улицу, — раздался над ухом голос Магды. — Тебе нужно успокоиться.
— Ненавижу! — шептала Найра, но всё же шла, направляемая твердой рукой колдуньи. Мимо словно во сне проплывали знакомые лица. Все провожали её любопытными взглядами, в ближайшие недели две-три в Весёлом доме только и разговоров будет, что об их драке.
«Уеду отсюда, — с непривычной трезвостью подумала Найра. — Куда угодно, лишь бы подальше. Не могу тут больше».
Они с Магрой вышли на улицу, в лицо пахнуло пылью и запахом старых камней. Найра вдруг подумала, что не видела колдунью, когда зашла в дом вместе с Дамиром. Где она была?
Магда уводила её всё дальше по узким улочкам, между опутанных цеплючом домов.
— Куда мы идём? — спросила Найра.
— Уже пришли, — ответила колдунья и толкнула низкую дверь. Наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку, Найра зашла внутрь. Большая комната была наполнена куклами. От крошечных, с указательный палец; до больших, ростом с Найру, а то и выше, — они стояли, сидели, лежали. Некоторые из них были одеты в платье горожан, другие обнажены. Их искусно вырезанные тела выглядели совсем как человеческие, разноцветные бусины глаз мерцали в полумраке, отчего Найре казалось, что её окружила толпа живых людей. Она поняла, что находится в коморке дядюшки Кларка. Сам он — грузный, седой, с бородой, в которой запуталась стружка, — сидел за столом, вытянув вперёд деревянную ногу. Когда-то дядюшка Кларк и его куклы были её лучшими друзьями. Ребёнком Найра любила приходить сюда и представлять, что куклы её друзья, которые её любят и ждут в гости. Но потом она стала бояться их. Как будто что-то случилось, чего Найра не помнила, но что навсегда изменило её отношение к этому месту. Несколько раз она видела дядюшку Кларка на Площади и Базаре, но каждый раз старалась спрятаться, чтобы он, не приведи Праматерь, её не увидел.
— Надо же, кто к нам пришёл! — проскрипел дядюшка Кларк, прищурив один глаз и разглядывая Найру вторым, широко открытым. — Я уж думал, ты совсем забыла старика.
Она смущённо улыбнулась, испытывая острое желание поскорее уйти.
Магда, между тем, прошлась по комнате, достала из своей сумы небольшую, с ладонь, куклу — красавца с пышными усами и в зелёном обтягивающее трико. Положив куклу на лавку, она села рядом, подняв плечи и втянув голову. Её плечи стали похожи на острые крылья, а сама она на огромную, нахохлившуюся птицу.
— Ну, что же ты, подойди поближе, — дядюшка Кларк и протянулНайре руку.
Она, робея, будто вновь стала ребёнком, подошла. Поколебавшись, коснулась губами его сухой сморщенной руки. Боялась, что он заговорит о её жизни в Весёлом доме, о том, кем она стала и чувствовала, как пылают щёки.
— Кто же тебя так расцарапал? — Кларк, разглядывая её снизу вверх. — Молли, ты узнаёшь нашу малышку Найру?
Он посмотрел через плечо. Проследив за ним взглядом, Найра увидела большую куклу с пышными белыми волосами в красивом платье знатной дамы. Сердце ёкнуло и забилось сильнее — Найра узнала свою любимую куклу. Та была всё такой же, какой осталась в памяти девушки: красавицей с капризно надутыми розовыми губками. Дерево, из которого кукла вырезана, не потемнело со временем, и Молли была свежа и прекрасна, как много лет назад. Когда-то Найра мечтала вырасти такой же красивой, неприступной дамой. Представляла, как мужчины со всего света будут сражаться за её сердце, а она будет смотреть на них со скучающей улыбкой или капризно надувать губки. А они будут рыдать и бросаться от горя в Реку.
Три «серых». Именно столько нужно заплатить Хозяйке, чтобы делать с Найрой всё, что хочется.
На глазах защипали слёзы. Для чего Магда привела её сюда?
— Мне нужно идти, — буркнула Найра. — Простите. Меня уже разыскались в Весёлом доме.
— Это я попросил Магду привести тебя, — сказал дядюшка Кларк. — Мы по тебе скучаем.
— Я тоже, — торопливо ответила она, пятясь к двери. — Но мне правда нужно идти.
— Подожди, — подала голос Магда.
Она поднялась на ноги и достала из сумы горсть беляков.
— Гай просил тебе передать. Для Фриды.
Найра перевела изумлённый взгляд с колдуньи на камни и обратно.
— Гай? Но откуда?
Она вспомнила наказ Гая не отлучаться из Весёлого дома.
— Это беляки, которыми Хранители расплатились со Сьюзи за то, что она выдала им мокрозяву.
Чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, Найра взяла беляки и пересчитала. Девять.
— Но… Откуда они у тебя? — взволнованно спросила она у Магды.
— Гай попросил меня по пути в Весёлый дом зайти к Дамиру. Пока он отвлекал вас драгоценностями, я забралась в комнату Сьюзи и подчистила её сундучок.
— Откуда ты вообще узнала, что Сьюзи…
— Не знала, это было предположение.
— А замок? Сьюзи всегда держала свой сундучок закрытым.
Магда и Кларк переглянулись.
— Я же колдунья, — улыбнулась женщина. — Чёрная рука, ходячая Хмарь — так меня дразнят мальчишки.
Найра видела, что ей что-то не договаривают. Может, даже потешаются. Ну да ладно! Главное, у неё теперь у неё есть, чем заплатить за лечение Фриды. А уж как Магде удалось получить беляки, Найру не касается.
Её захлестнула благодарность. Она бросилась на шею Магде, расцеловала её в обе щеки, восклицая:
— Спасибо! Милая, дорогая, любимая Магда!
Колдунья уворачивалась от поцелуев, но было видно, что радость Найры ей приятна.
А та чувствовала себя совершенно счастливой. Жизнь уже не казалась ей пропащей, наоборот появилась уверенность, что теперь всё наладится.
— Давай, беги уже, — добродушно проворчала колдунья, когда Найра окончательно её обмусолила. — Только будь осторожнее. Как бы, не ограбили.
— Меня не ограбят, — беззаботно откликнулась Найра.
Магда с Кларком вновь переглянулись. Он чуть заметно кивнул.
А Найра уже метнулась к двери. На полпути остановилась, вернулась, чмокнула в щеку старика, в последний раз обняла Магру, взяла с неё обещание поцеловать Гая и вылетела из дома. Мир казался ей прекрасным, а будущее бесконечно счастливым.
….
Найра шла по двору лечебницы к главному зданию, когда её окликнул главный врачеватель. Девушка удивлённо обернулась — вчера Окато говорил, что его не будет в лечебнице. Врачеватель быстро шёл к ней по дорожке, и длинные полы его плаща взметали белый песок. Вид у него был очень серьёзный.
«Наверное, думает, что я опять пришла с пустыми руками», — подумала она и торопливо сказала:
— Я принесла плату за Фриду. Вот.
Найра даже вынула из-под плаща мешочек с беляками и показала врачевателю. Пусть видит, что она не лжёт.
— Да, да, хорошо, — буркнул он и придержал её руку. — Вижу, ты ещё не навещала сестру.
«Как он узнал?» — изумилась его проницательности Найра и ответила:
— Нет. Я хотела сначала оплатить, а потом пойти к Фриде.
Врачеватель бросил на неё косой взгляд и взял под руку:
— Давай пройдёмся по саду.
Найра недоумённо пожала плечами:
— Как хотите, господин Окато.
Всё так же, поддерживая её под руку, врачеватель медленно повёл Найру по дорожке. В отдалении, ближе к ограде стояла группа больных. Один из них показал в их сторону, и все стали что-то обсуждать.
Окато молчал, лишь песок под его сандалиями похрустывал, словно кто-то грыз орехи.
— Как Фрида сегодня спала? — спросила Найра, желая прервать паузу.
— Крепко, — он помолчал, затем тише сказал: — Посмотри, как светел сегодня Купол.
Она подняла голову. Купол и в самом деле был необычайно светел.
— Да, господин Окато, — послушно ответила она.
— Однажды мы все попадаем к Праматери.
— Да, господин Окато, — улыбнулась она. — Все наши беды здесь лишь подготовка к бесконечному счастью, которое начнётся там, когда Праматерь усадит на свои качели. А в лицо будут лететь брызги живой воды, которую не нужно кукрить.
Найра почувствовала, как горло сжало от восторга, который всегда охватывал её при разговорах о жизни после смерти.
— Однако право попасть туда нужно заслужить, — подхватил он. — Иначе можно попасть к Виллу на его мельницу и мучиться без конца и края.
— Да, господин Окато! — прошептала Найра. Она знала, что пока всё, что её ждёт — это мельница Вилла. Вновь подкатили мысли о том, что нужно всё менять. Пока не поздно, пока можно измениться. Скорее бы Фрида начала ходить! Тогда Найра заберёт её и они вместе уйдут… да хотя бы к полевым. А что, будут жить простыми радостями, возделывать землю. Найра встретит хорошего человека и будет ему верной женой, а Фрида…
Врачеватель легонько сдавил её локоть и сказал, оборвав мечты:
— Радуйся, Найра. Твоя сестра обрела покой на качелях Праматери. Именно потому сегодня так светел купол.
Найра сделала несколько шагов, прежде чем до неё дошёл смысл его слов. Ноги стали будто ватными, и Найра осела на землю. Окато поддержал её, не давая упасть.
— Поверь, Фриде сейчас хорошо, — сказал он. — Нет больше болей, мучавших её несчастное тело.
— Хорошо, — машинально повторила Найра.
Ей казалось, что они говорят о ком-то другом, не о Фриде. Об одной из девушек Весёлого дома. Бэтти или Таре. А может о… но точно не о Фриде. Потому что сестрёнке вчера стало лучше, она начала шевелить пальчиком. Совсем скоро они покинут Город и пойдут к полевым…
— Она покинула нас во сне, — продолжал Окато. — Посмотри наверх! Может, ты увидишь её раскачивающейся на цветочных качелях.
Найра послушно подняла голову. Голова закружилась, и на неё обрушилась темнота.
…
Она очнулась у большого камня. Над ней, с чашей воды в руках, склонилась сестра Маргарет. Подле, сложив на груди руки, стоял господин Окато. Неподалёку взволнованно переговаривались больные. Найра тяжело села, провела ладонью по лицу. Оно было мокрым. «Столько воды мне одной», — удивилась она. Внезапно её накрыло осознание, что Фриды больше нет. Пусть даже она там, на качелях. Но не здесь. И как же… Чем же теперь жить? Ради кого?
— Покажите мне её, — прошептала Найра.
Сестра Маргарет вопросительно взглянула на врачевателя. Тот кивнул. Она помогла Найре подняться и, взяв под руку, повела через сад камней к лечебнице. Что-то случилось с землёй под ногами. Она стала зыбкой и, казалось, катилась назад, прочь от лечебницы. Но Найра всё равно шла вперёд. Несмотря ни на что, вопреки всему.
Они оказались под сводами лечебницы. Здесь было прохладно и сыро, в воздухе стоял особый, ни с чем не сравнимый запах болезней. Пройдя по широкому, низкому коридору, они спустились по длинной лестнице, и Маргарет отперла деревянную дверь. Посередине комнаты на каменном столе, вытянув руки вдоль тела, лежала Фрида. С закрытыми глазами, и зачесанными назад волосами, непривычно строгая… чужая. Из-под длинной белой рубахи выглядывали кисти рук и белые ноги. Точно во сне Найра подошла и взяла сестру за большой палец на ноге. Тот самый, которым Фрида вчера шевелила. Сейчас он был таким холодным…
— Надо за руку, — раздался над ухом голос Маргарет. — Так правильно…
Найра покачала головой.
— Его надо согреть, — ответила она. — Вы же видели вчера, как Фрида им покачивала: вниз, вверх, вниз, вверх…
— Видела, — ласково сказала Маргарет. — Но сегодня нужно за руку.
Маргарет осторожно разжала пальцы Найры, обняв её за плечи, провела вдоль стола к голове Фриды.
Найра остановилась, глядя на чистый белый лоб сестры, неподвижные ресницы, маленькие, немного оттопыренные ушки. Фрида считала их некрасивыми и всегда закрывала волосами.
— Ей ведь сейчас хорошо? — с надеждой спросила Найра.
— Да.
— Почему же мне так плохо?!
В груди заклокотали рыдания. Вырвавшись от Маргарет, Найра выбежала наружу. Пробежала через сад к воротам, рванула на себя тяжёлую дверь… Всё дальше и дальше. Очнулась только на мосту. Внизу клокотала Река, в грудь дул холодный ветер. Она глотнула ртом воздух, хотела зарыдать, но слёз не было. Только в груди теснилась боль. И дышать тяжёло. Дрожащими пальцами Найра развязала тесёмки на корсаже и облокотилась на перила, хватая ртом воздух. Перед глазами всё плыло, внизу яростно рычала Река.
— Ей хорошо, — шептала Найра на выдохе. — Она на качелях… Цветочных качелях…
Краем глаза она уловила движение слева. Повернула голову и сквозь застилающую глаза пелену увидела приближающуюся к мосту женщину в сером плаще сестёр лечебницы. «Маргарет», — с досадой подумала Найра.
Она отвернулась от сестры и упёрлась взглядом в белые стены лечебницы. Но как Маргарет может? Ведь она осталась на другом берегу… Кто это?
Найра вновь повернула голову к женщине. Та ступила на мост, и он закачался от её шагов. Женщина была высокой и стройной. Она шла, опустив голову, так что край капюшона скрывал лицо. Только выбившаяся белокурая прядь развевалась на ветру. Её поступь была быстрой, белые руки с тонкими пальцами легко скользили по перилам. Порыв ветра поднял широкий рукав, показав синие кружева одетого под плащом платья. В памяти Найры мелькнуло неясное воспоминание. Она видела вчера эти кружева… и изящную руку с белыми пальцами… Точно видела. Только где? Найру охватил страх.
— Стойте! — задыхаясь, крикнула она. — Остановитесь!
Женщина продолжала идти. Высокая, стройная блондинка в одежде знатной дамы. Она всегда выделялась в коморке дядюшки Кларка среди других кукол.
Найра попятилась, хватаясь за перила и мотая головой. Так не бывает!
Будто для того, чтобы у Найры не осталось сомнений, женщина откинула с головы капюшон. Всё та же надменная красавица Молли. Только ожившая.
— Не подходи ко мне! — завизжала Найра. — Помогите! Кто-нибудь!
Она зацепилась ногой за жёрдочку моста, упала назад. Не отводя взгляда от Молли, поползла в сторону лечебницы. Молли настигла её, наклонилась и словно пушинку оторвала от моста.
— Не надо, — всхлипнула Найра.
С красивого лица куклы на неё смотрели две пустоты. Всё также молча Молли бросила Найру в Реку.
Время распалось на то, чего не было и чего не будет. А посередине она: словно чьё-то забытое воспоминание, отблеск заходящего солнца в осколках чужой жизни.
Последним воспоминанием до того, как она оказалась здесь, было пробуждение в комнате Найры. Мира помнила, как не сразу поняла, где находится; как хотелось пить. Она лежала одетая на кровати. Угу, а засыпала, сидя за столом. Значит, ночью Найра переместила её на кровать. На душе стало теплее: всё же хорошая, эта Найра. Пусть и наивная. Даже поразительно, как живя в этом ужасном мире, можно остаться такой. Встав, Мира поискала воду — не найдя, подошла к окну. Оно выходило на узкую улицу, застроенную уродливыми приземистыми домами из камня, похожего на вулканический. Крыши были покрыты чем-то, напоминающим навоз, на котором росли травы болезненно вида. Казалось, они забрались на крыши, спасаясь от цеплюча. Вот уж кому точно принадлежал город. Толстые белые стебли опутывали всё вокруг, лезли из-под каждого камня, как будто питались ими.
На улице стоял сумрак. Но не Питерский, когда в воздухе висит завеса дождя, а холодный ветер морщит воду в канале, точно грязную простыню, а другой — сухой и пыльный. Пыль казалась живой — будто по комнате летали миллиарды рыжих микроскопических мошек, которые забивались в глаза, ноздри, оседали на губах. Хотелось забраться под душ или хотя бы ополоснуться водой из бутылки.
Она вспомнила реку, по которой они плыли с Гаем, даже почувствовала вкус воды на губах. Вот бы выбраться за стену и просто окунуться! Но можно нарваться на охранников. Вот попадалово!
За дверью раздались шаги, в замке заскрежетал ключ. Мира обернулась, ожидая увидеть Найру. Даже приготовилась шутливо возмутиться: «Так-то ты бросаешь гостей!»
Но в комнату вошли двое мужчин в тёмных плащах. Оба с одинаково серыми, остроскулыми лицами, будто кто-то выточил их на станке по лекалу.
— Так-то… — пролепетала Мира начало заготовленной фразы и осеклась, с недоумением глядя на мужчин. Они молчали. Один плотно закрыл дверь, второй достал из-за спины небольшой холщовый мешок.
Миру охватил животный страх. Она в панике осмотрелась, взгляд упал на стул. Схватив его за спинку, Мира выставила стул ножками вперёд и отступила к окну.
— Не подходите! — крикнула она.
Сердце билось в горле, мешало дышать.
— Обходи слева, — сказал один другому, сам направился направо.
Мира швырнула в него стул, хотела забраться на подоконник и схватилась за толстый стебель цеплюча. Тут же поняла свою ошибку, но было поздно: гибкий стебель кольцами опутал её руку. За ним потянулись другие. Заползли под футболку, царапая кожу; запутались в волосах.
Мира закричала, попытаясь освободиться… Перед глазами мелькнула серая мешковина, на голову опустилось душное, тяжёлое, дурно пахнущее. Казалось, в рот попал ком глины. Мира попыталась его выплюнуть, но язык стал большим, неповоротливым…
В себя она пришла уже в кубе со стеклянными стенами, потолком и полом. Она представления не имела, где дверь, через которую её сюда затолкнули. Снаружи была абсолютная тьма, отчего казалось, будто куб висит в пустоте. А что если он упадёт, ударится о твёрдую поверхность и расколется на миллион осколков? При одной мысли об этом, Миру охватила паника. Она и в самом деле ощущала, что куб кренится вправо. Мира в панике бросилась ничком на пол, прижималась к гладкому стеклу и ждала, зажмурившись.
Но шло время, куб был неподвижен. Приступ страха прохошёл, оставив пустоту, в которой не было ничего, кроме звуков её дыхания. Вдох-выдох, вдох-выдох, одна-навсегда.
Сначала Мира пыталась держать своё состояние под контролем. Стать такой же бесстрастной и неподвижной, как темнота за стеклом. Сев посередине куба, она сложила по-турецки ноги, и ждала. Но потом желание двигаться оказалось сильнее: что-то начало подталкивать её изнутри, заставило подняться, сантиметр за сантиметр изучить стены, пол. Даже потолок, насколько Мира могла его видеть. Всё было безупречно гладким. Само совершенство…
Не бывает ничего совершенного. Во всём должен быть изъян.
Она вновь обошла куб, прощупала каждую стену, закрыв глаза и доверившись осязанию прохладного гладкого стекла под пальцами. Хоть бы один бугорок или вмятина. Но — нет. Совершенная ровность… Миру охватил гнев. Не бывает ничего совершенного! В этом чёртовом, грёбаном кубе должен быть изъян! И она найдёт его! Пусть даже после этого куб рассыплется на миллиард осколков, и она погибнет в безвоздушной пустоте. Она готова умереть ради доказательства, что совершенства нет!
Мира прижала обе ладони и лоб к стеклу. Там по-прежнему простиралась тьма. Без проблесков света, без отражений. Абсолютная, совершенная тьма… Опять это совершенство!
— Ненавижу! — прорычала она и ударилась лбом о стекло.
Звука удара не последовало, только голова отозвалась болью. Первое человеческое чувство. Краем глаза она уловила справа свет. Повернув голову, всмотрелась во тьму. Нет, показалось. Она снова ударилась лбом о стекло. Ещё и ещё. Почувствовав на лбу влагу, дотронулась до головы. Под пальцами было горячо. Ноги подкосились, и Мира сползла по гладкой стене на пол. В голове толчками пульсировала боль.
«А грёбаный куб так и не удалось разбить», — казалось, эту мысль подумала не она, а кто-то рядом. Она чувствовала, как её затягивает липкий, плотный туман.
— Она приходит в себя! — радостно воскликнула рядом Алька.
Алька?!
Мира открыла глаза, но тут же зажмурилась от яркого солнечного света.
В груди ломило, как бывает, когда наглотаешься воды, тело сковала сильная слабость. Тяжело было даже приподнять руку.
— Может, всё-таки «скорую» вызвать? — взволнованно спросил незнакомый женский голос.
— Не надо, — будто со стороны услышала Мира саму себя.
Она физически почувствовала, как в воздухе сгустилась растерянность, затем всё тот же женский голос удивлённо произнёс:
— Ещё и командует!
Алька нервно захихикала.
— Я пойду, — донёсся голос Гая. — Подружке передай, — ещё раз увижу на перилах, уши надеру.
Гай живой?!
Мира открыла глаза. Сильно закружилась голова, подкатила тошнота, и она снова зажмурилась. Шум машин, писк чьего-то мобильника. В висках билось: Гай сейчас уйдёт!
Руки коснулись чьи-то горячие, подрагивающие пальцы, голос Альки спросил:
— Ты как?
— Не опускай его! — прошептала Мира.
— Что она говорит? — спросила женщина.
— Не знаю, — растерянно ответила подруга. — Наверное, я всё-таки вызову «скорую».
Мира заставила себя открыть глаза. Встретилась взглядом с Алькой. Подруга выглядела так же, как в день, когда они стояли на мосту, только туш с ресниц потекла и глаза покраснели. Мира лежала на площадке рядом со ступенями, ведущим к реке. Мутная вода набегала на камни, будто хотела добраться до неё, и тут же разочарованно отступала. Рядом стояла полная женщина в цветном платье и с большой белой сумкой, которую она прижимала к животу с таким видом, будто там собраны все её сбережения. Лицо женщины показалось Мире смутно знакомым. Гая не было. Мира вцепилась в руку подруги:
— Где он?
— Парень, который тебя выловил?
Она судорожно сглотнула:
— Да! Останови его! — горло перехватило, и она закашлялась.
— Побудьте с ней, — попросила Алька женщину и побежала вверх по ступеням.
Мира проследила за ней взглядом.
— Есть ещё в наше время хорошие ребята, — с чувством сказала женщина, глядя вслед подруге.
— Угу, — промычала Мира. Поддерживать разговор не было ни сил, ни желания. Необходимо обдумать произошедшее: итак…
— И что вас понесло на эти перила? — вклинилась в ход её мыслей женщина. Мира тяжело вздохнула.
— Не представляю, как можно быть такой безответственной! — продолжала женщина. — Ведь не ребёнок уже. Я в ваши годы уже техникум закончила, на заводе работала, дочь воспитывала. А они по перилам лазают! Это всё от компьютеров и сотовых телефонов!
Телепортировать бы эту тётю к островным. Вот бы у них праздник наступил.
Внезапно она вспомнила, где видела эту женщину. Та несколько раз заходила в блинную, где Мира работала, и донимала официанток нравоучительными беседами. Своей семьи у женщины не было, зато имелись в огромном количестве племянницы — родные, двоюродные и внучатые. Все, как одна, неблагодарные эгоистки, которым непонятно за какие заслуги достались любящие родители. Но! В этот момент женщина с сумкой обычно разрезала воздух карающей дланью и патетически восклицала:
«Судьбу не обмануть!»
Поэтому, несмотря на всю заботу и любовь, племянницы организованной толпой бросались в пропасть блуда, пьянства и наркомании. И да, она всегда приходила с этой огромной сумкой, заполненной непонятно чем. С лёгкой руки Миры среди официанток ходила байка, что тётка держит в ней засушенные головы падших племянниц. Просто поразительно, что именно эта нудная, мерзкая бабища оказалась рядом, когда Миру выловили. Тётка бесила её в блинной и уже начала бесить сейчас.
На лестнице показалась Алька. Рядом с ней шёл симпатичный загорелый парень лет двадцати трёх в бейсболке и в мокрой одежде. Но это же не Гай! Миру охватило отчаяние. Опираясь на руку, она села, потеряно наблюдая за тем, как они спускаются.
А, может, Гай? Подстригся, побрился, помолодел… Бред конечно! Но ведь она слышала его голос! Она не могла ошибиться: Гай был здесь! Мира поймала себя на том, что ищет в незнакомце сходство с Гаем.
Он приблизился, становился, глядя на неё вопросительно и выжидающе.
— Аля сказала, ты просила меня вернуться, — начал он, так и не дождавшись, пока Мира заговорит первой.
— А Гай где? — угрюмо спросила она.
Алька изумлённо моргнула:
— Кто?
— Гай. Он был здесь, выловил меня. Я слышала, как он говорил, что мне нужно уши оторвать.
Все трое переглянулись.
— Ты что?! — воскликнула женщина с сумкой. — Этот же тебя и спас! А других здесь не было.
Мира упрямо мотнула головой:
— Вы все мне зачем-то врёте, — холодно произнесла она и перевела взгляд на подругу: — Хотя бы ты признайся: где Гай?
Алька смотрела на неё со страхом.
— Ты всё же врачу подружку покажи, — заметил с усмешкой незнакомец и ушёл.
— Почему вы мне не верите? — упрямо спросила Мира. — Гай был здесь. Я слышала его!
Мимо них по реке промчалась парочка на гидроцикле. Поднятая волна хлынула на набережную, окатив ноги женщин. Они с визгами отпрянули назад, и только Мира осталась сидеть, повторяя:
— Почему вы мне врёте? Вы все. Почему?
…
Поддерживаемая под руку Алей, Мира побрела домой. Её не покидало ощущение нереальности происходящего. Асфальт ускользал из-под ног, словно она шла по беговой дорожке, мысли путались. С одной стороны, всё более чем понятно: она сидела на перилах моста, упала в реку и немножко утонула. От нехватки воздуха привиделся странный мир, в котором Мире отводилась роль фильтра для очистки воды. И отношение к ней местных было соответствующее: кого, в самом деле, беспокоит душевное состояние фильтра? Он всего лишь выполняет свои функции, а когда засоряется, его выбрасывают и заменяют новым. Правда, как происходит процесс очистки, она так и не поняла.
Но! Тот чел с жабой появился до того, как она упала с моста. Получается, ей привиделся и он. Или? А голос, сказавший за спиной «Мокрозявы не хотят кукрить»? Это было утром, за несколько часов до падения. Вспомнив, что Гай заставил её вытащить пирсу, она дотронулась до брови. Пирсы не было. Значит… Но как?! Может, просто потеряла?
Надо расспросить у Альки, что произошло на мосту, когда они были вместе. Но сейчас спрашивать неудобно: рядом шла женщина с сумкой. Она вызвалась сопровождать подруг до дома, и всю дорогу с упоением о чём-то рассказывала — занятая мыслями, Мира не прислушивалась.
Проходя мимо дома Монферрана, Мира краем глаза заметила, что с эркером что-то не так. Повернув голову, увидела, что он опутан цеплючом. Толстые белые стебли закрыли высокие окна и тянулись на крышу. У Миры закружилась голова. Если бы не придерживающая её Алька, она упала бы на мостовую.
— Что там опять? — проворчала женщина с сумкой.
— Ты как? — спросила Аля, с тревогой вглядываясь в её лицо.
— Норм, — Мира попыталась улыбнуться, но по взгляду, которым подруга обменялась с женщиной, поняла, что лучше было этого не делать.
— Она такая бледная, — сказала Аля. — Может, надо в поликлинику!
— Конечно, надо! — горячо подхватила женщина с сумкой. — Столько грязной воды наглотаться! Чего в этой реке только нет. Можно описторхозом заболеть, а уж глисты, как пить дать, появятся. Удивляюсь я на вас, молодёжь: как можно быть такими безответственными.
— Да-да, всё от гаджетов, — саркастически заметила Мира. — Особенно глисты.
Спутницы с удивлением повернулись к ней.
— Не надо разговаривать так, будто меня здесь нет, — добавила она.
— Вот ведь! — воскликнула женщина.
Почему-то она напомнила Мире медсестру из районной поликлиники.
— Совсем как моя племянница! — продолжала женщина, вновь обращаясь только к Але. — Только в шестой класс перешла, а уже родителей ни во что не ставит.
Посмотрев на неё, Мира резко сказала:
— Спасибо за помощь, но дальше мы сами. Вам пора племянниц воспитывать.
Женщина растерянно заморгала и повернулась к Але, всем видом говоря: «Как же ж такое делается? Куда же это годится?
— В самом деле, дальше мы сами, — мягко сказала Аля. — Спасибо большое, вы нам очень помогли.
Женщина обиженно поджала губы. Мира была уверена, что в её коллекции историй о неблагодарной молодёжи, стало на одну больше.
— Адью! — заявила Мира с вызывающей радостью и пихнула подругу. Мол, идём скорее, пока тётка не пришла в себя от оскорбления.
— До свидания, — сказала Алька.
Некоторое время шли молча. Раскалённый асфальт обжигал босые ноги Миры. Переулок был таким узким, что если бы подруги встали рядом и вытянули руки, они коснулись бы стен. Старые дома прижимались друг к другу боками и устало смотрели на подруг пыльными окнами, порывы горячего ветра сдували с покосившихся карнизов осыпавшуюся штукатурку.
— Не надо было с ней так жёстко, — сказала Аля.
Мира оглянулась. Они оставили женщину в начале переулка, но теперь её там не было.
— Ничего такого я не сказала, — ответила она.
— Формально нет, но с такой интонацией обычно посылают на три буквы.
Мира промолчала.
— Мне кажется, она просто очень одинокая, не знает, куда себя деть, — продолжала Аля.
— Значит, ей нужно понять, почему всем так хочется её послать. Тебе так не кажется?
— Да, ты права, — тут же согласилась подруга.
Она всегда избегала споров с Мирой и легко шла на попятную. Обычно Мире это нравилось, но сейчас вызвало раздражение. Ведь на самом деле Аля не поменяла мнение.
— Ты же так не считаешь, — резко сказала она.
— Что? — переспросила подруга.
— Зачем ты всегда со мной соглашаешься?
Аля смутилась:
— Ну, ты по-своему права, — она помолчала и добавила: — Многое зависит от ситуации.
— Я считаю, что хуже всего невмешательство! Когда ты просто выполняешь свою работу, вылавливаешь мокрозяв и отвозишь их в Башню, хотя знаешь, что их там ждёт! Точно знаешь, потому что сам всё пережил. Быть таким даже хуже, чем просто азарцем. Потому что они не знают, а лодочники знают. И всё равно! — от волнения у неё закончились слова. Так много хотелось сказать тому, на набережной, но он оказался не Гаем. А ей очень нужно было! Чтобы Гай понял, почему она бросила его умирать в реке. Для неё было очень важно, чтобы он понял.
Она вдруг заметила, что они остановились, и Алька смотрит на неё с недоумением и испугом.
— О чём ты сейчас говоришь? — спросила подруга. — Я не понимаю.
Мира нервно рассмеялась.
— Не обращай внимания.
Аля была серьёзной. Мира отвела глаза, упёрлась взглядом в вывеску «Финские товары» над входом в небольшой магазинчик. До дома, где она снимала комнату, осталось метров сто. Мира уже видела его справа, в ряду одинаковых двухэтажек.
— Давай, дойдём до хаты, там поговорим, — сказала она подруге.
Алька кивнула.
Парадная встретила их тишиной. Поднявшись на второй этаж, Мира сунула руку в карман и поняла, что утопила ключи.
— Твою ж налево! — воскликнула она.
— Что случилось? — спросила за спиной Аля.
— Ключи потеряла! Теперь придётся ждать, пока вернутся с отдыхаловки соседи.
— Позвони хозяйке хаты.
— Я не помню её номер и мобильник оставила дома.
— Значит, поехали ко мне.
Аля жила на Васильевском. Час пути без пробок. Мира поняла, что сейчас у неё нет сил куда-то ехать. Хотелось посидеть, а лучше полежать. А ещё выпить и закусить. Стоило подумать о еде, живот ответил нетерпеливым урчанием. Мол, наконец-то и обо мне подумала.
— Давай сначала зайдём в какую-нибудь едальню-выпивальню, — предложила она и, помолчав, добавила: — Только деньги я тоже утопила.
— Не вопрос, — откликнулась подруга.
Они вышли на улицу. Мира с надеждой осмотрела переулок: вдруг появятся соседи? Не появились.
— Пошли, недалеко отсюда есть кабак, — сказала она.
— А тебе точно можно пить? — с тревогой спросила Аля. — Ты и так…
Она смущенно запнулась.
— Нам, утопленницам, всё можно, — сказала Мира с нервным смешком.
Подруга улыбнулась:
— Ну, как хочешь.
Был полдень, и улицу заполнил проголодавшийся офисный планктон. Наверное, из-за того, что здесь каждый день ходили одни и те же люди, лица прохожих казались Мире знакомыми. Они шли навстречу, касались её локтями и полами одежды; на миг их глаза встречались, но прохожие каждый раз первыми отводили взгляды. И вроде бы ничего необычного: обычная городская толкучка, два потока машин навстречу друг другу, справа ограда вокруг сада дворца Юсупова, слева открытая дверь аптеки, красные иероглифы над входом в китайский ресторан, чуть дальше по улице виднелось зелёное здание Мариинки… Но в душе возрастала тревога. Всё, как всегда, но что-то не так. Память царапало смутное воспоминание. Казалось, стоит сосредоточиться, как она подтянет его ближе и…. Но когда она попыталась это сделать, воспоминание рассыпалось.
— Мира!
Окрик за спиной вернул её в реальность. Повернув голову, она увидела, что подруга стоит, придерживая дверь кабака.
— Куда разогналась? — с улыбкой спросила Аля.
— Ой, что-то я… — пробормотала Мира и вошла в кабак.
Внутри было душно, как в парной, вентилятор гонял горячий воздух. Бармен за стойкой смотрел на сотовом видуху, и на появление девушек никак не отреагировал. В углу под фотографией, изображавшей пахарей, сидела компания хихикающих малолеток. Когда подруги зашли, они разом, точно птенцы, обернулись и уставились на них круглыми глазами. Но уже через несколько секунд потеряли интерес и вернулись к разговору.
— Простите, у вас кондей работает? — спросила Аля у бармена, показав на висящий над барной стойкой кондиционер.
— Работает. Но нам по кайфу потеть, — ответил бармен, не отрывая глаза от мобильного.
— Понятно, — поморщилась Аля и добавила, обращаясь к Мире: — Все такие юмористы.
Он пожал плечами.
— Не задавайте дурацких вопросов, не получите таких ответов.
— Может, поищем другое место? — спросила Аля.
В этот момент открылась боковая дверь, и в зал вошла официантка.
— Добрый день, — заученно улыбнулась она. — У вас заказан столик?
Дальше Мира не слушала: это же… Нет, это невозможно!
— Натаха?! — воскликнула она.
Девушка посмотрела на неё с удивлением.
— Я Мира! Качалова. Помнишь, учились вместе в старших классах? Блин, неужели я так сильно изменилась? — она с растерянной радостью вглядывалась в лицо школьной подруги. Хотелось сжать её, убедиться, что настоящая. Отметила, что за прошедшие годы одноклассница мало изменилась — просто выглядела очень уставшей. Бледная, с чёрными синяками под глазами. В глазах одноклассницы появилось узнавание. Мира с лёгкой досадой отметила, что взаимной радости она не выразила.
— Не ожидала тебя увидеть, — вежливо улыбнулась девушка. — Давно в Питер перебралась?
— После одиннадцатого, как в ИТМО поступила. Но — не важно! Как ты? Почему столько лет не объявлялась? Ты хоть знаешь, что тебя в розыск объявили? Мёртвой признали!
Не, серьёзно, это чудо! Реальное чудо: зайти в кабак и встретить ту, которую искала половиной городка, которую уже похоронили и оплакали. И вот она стоит и буднично улыбается, словно они виделись только вчера. Мира схватила Натаху за руки, прижала к себе. Но девушка осталась безучастна. Было видно, что она совсем не рада встрече и не хочет поддерживать разговор. Почувствовав себя неловко и глупо, Мира стушевалась и отступила назад. Возникла неловкая пауза.
— Может, мы уже сядем? — неуверенно предложила Аля. — Сколько можно в дверях стоять?
— В самом деле, проходите в соседний зал. Здесь столики забронированы, — поддержала Натаха.
Мира сделала несколько шагов и остановилась. Нет, так нельзя! Так не должно быть. Она оглянулась и, глядя на бывшую одноклассницу, сказала:
— Могла бы хоть раз позвонить, сказать, что с тобой всё в порядке. Ладно, не мне — но родителям нужно было!
— Им до меня никогда дела не было, — фыркнула Натаха.
Мира слышала это от неё и прежде. Прежде того, как отец Натахи за какие-то недели превратился в старика, а мать металась из церкви к экстрасенсам. Готова была принять какую угодно правду, лишь бы не мучиться от неизвестности.
— Ты неправа! — возразила Мира. — И всегда была неправа. Они любят тебя.
По лицу Натахи прошла судорога, губы мучительно искривились.
— Давай не сейчас и не здесь, — попросила она каким-то придушенным голосом и бросила косой взгляд на Алю.
— Ладно, — согласилась Мира, озадаченная внезапной переменой в Натахе. Одноклассница благодарно улыбнулась.
— Ещё поговорим, — сказала она. — Проходите, садитесь. Я скоро подойду.
Они прошли в дальний зал, выполненный в стиле лофт: стены, покрашенные в цвет запёкшейся крови, маленькие фотографии дымящих паровозов и прокопченных чернорабочих, грубо сколоченные столы, стулья-ящики. Напротив входа крохотная сцена с затянутыми чехлами барабанами. Посетителей не было.
— Можно садиться куда угодно? — спросила Аля.
Мира пожала плечами и отодвинула стул от столика у стола.
— Думаю, можно куда угодно, — сказала она, садясь.
Алька устроилась напротив и вопросительно уставилась на Миру круглыми глазами.
— Ну, спрашивай, — поморщилась та.
— Она что, из дома сбежала?
— Просто пропала однажды.
— Как пропала?
— Непонятно. Мы тусили вместе в ночном клубе…
Мира мысленно вернулась в ту ночь: заполненный до отказа танцпол, подкрашенный огнями дым. Вспышки света выхватывали из темноты потные, искривлённые в танце тела, грохот музыки бил по ушам, от запаха сигарет першило в горле. Вот в толпе появилась Натаха — с разметавшимися по обнажённым плечам чёрными кудрями, ярко-красными губами. Мира махнула ей рукой, но подруга не заметила, улыбаясь кому-то в толпе. Мгновение темноты, затем новая вспышка света, и Натахи на том месте уже не было. Чьи-то разинутые в беззвучном крике рты, ярко накрашенные глаза, мокрые от пота волосы.
— Стали домой собираться, Натахи нет, — произнесла Мира. — Звоним на сотовый: недоступна. Прождали её почти до закрытия клуба. Решили, что она домой без нас уехала. Вернулись, ругая её последними словами. А она и в школу на следующий день не пришла. И вообще никто её больше не видел. Ты не представляешь, что у нас тогда делалось. Городок маленький, все друг друга знают. Нас с Катюхой — девочка, которая с нами тогда в клуб ходила — чуть ли не в главных злыдней превратили. Никто не верил, что мы не видели, куда Натаха пропала. Думали, правду скрываем. Даже родители мои, представляешь?! Сидели как-то ужинали, и тут мама меня так серьёзно спрашивает: «Мир, так что у вас там на самом деле случилось? Мне-то можешь рассказать». И главное тихо так, вроде это будет нашей общей тайной.
От воспоминаний Миру стало морозить, разболелась голова. Алька сочувственно погладила её сжатые в кулаки руки.
— А с Наташкиной матерью я вовсе боялась встречаться. Она при виде меня трястись начинала. Однажды прямо на улице на колени передо мной встала. Признайся, говорит, и тебе и нам легче будет. А в другой раз драться полезла. Я потом на улицу выйти боялась, всюду она мерещилась… До сих пор не люблю к себе ездить, — она угрюмо посмотрела на дверь из которой должна была выйти Натаха. — Не уйду отсюда, пока не выясню, где она шаталась столько лет.
— Да уж, странно всё, — пробормотала Аля.
Мира встала, загрохотав стулом.
— Ты куда? — испуганно спросила подруга.
— Пойду, поговорю с ней.
— Подожди! — Алька смотрела на неё снизу вверх умоляющим взглядом. — Не оставляй меня одну. Можешь поговорить потом. Ты ведь её уже нашла.
— А если она опять исчезнет? — вырвалось у Миры. Она смутилась, понимая, что сморозила глупость.
— Я уверена, всё объяснится, — сказала подруга. — Должны быть веские причины, чтобы вот так исчезнуть на пять лет.
— Шесть, — хмуро поправила Мира.
— Пойми, если ты начнёшь сейчас требовать от неё признаний, она ничего не расскажет, — продолжала Аля ласковым, увещевательным тоном.
— Почему? — угрюмо спросила Мира, хотя и так поняла.
— Ты бы рассказала?
— Я бы так не пропадала.
Подруга бросила на неё странный взгляд. Будто не Алька взглянула, а чужая, взрослая женщина, знающая то, что Мире неведомо. Стало не по себе.
— Всякие могут быть обстоятельства, — негромко, с расстановкой сказала Аля. — Может, она физически не могла сообщить. В любом случае, для разговора об этом нужен особый подход, а не как ты хочешь: нахрапом.
И улыбнулась так, будто с неразумным ребёнком разговаривала. Не по-Алькиному улыбнулась.
Почувствовав дрожь в коленях, Мира села. Голова болела всё сильнее. Мира потёрла виски. Воздух стал горячим, сухим и пыльным, будто кто-то встряхнул огромный старый половик. Чесались глаза, рыжие соринки забивались в ноздри, мешали вдохнуть. Мира вспомнила, что совсем недавно испытывала подобное: это было в комнате Найры, когда она стояла у окна и смотрела на улицу. Но ведь Найры не существует! Как не существует Гая, островных и голоса, сказавшего за спиной: «Мокрозявы не хотят кукрить».
Что-то коснулось ноги. Опустив глаза, Мира увидела, что ножки стульев и столов опутаны толстыми сухими стеблями. Цеплюч. Он расползался по стенам, тянулся к фотографиям с улыбающимися чернорабочими, затягивал решётки на окнах. Мира хотела встать, но тело сковала слабость, тяжело было даже пошевелиться. В голове точно прокатился металлический шар: «Я схожу с ума!»
Сильно закружилась голова, деревянная столешница внезапно приблизилась.
Издалека донёсся голос Али:
— Мира, что с тобой? Мира!
Она хотела перевести взгляд на подругу, но это оказалось непросто. Столешница превратилась в огромное покрытое трещинами мёртвое поле а сама она крошечная, беззащитная. И как Мира не старалась, ей не удавалось увидеть что-либо ещё, кроме забитых щебнем трещин и наполненных солью впадин высохших озёр. Будто уставший путник, Мира брела по безжизненному краю, а в воздухе по-прежнему висела пыльная завеса.
— Тебе плохо? Мира? — настойчиво спрашивал голос подруги. Мире наконец удалось разглядеть её. Пыль осела на волосах, ресницах, плечах Али, сделав её похожей на древнюю глиняную статую.
Мира медленно подняла руку и легонько толкнула подругу в плечо. Та покачнулась, назад-вперёд-назад, упала на спину и рассыпалась на глиняные черепки. Они лежали на полу — осколки прошлого, которое нельзя не изменить, не исправить. К ним тотчас потянулись гибкие белые стебли цеплюча. Словно любознательные исследователи, они опутывали черепки, с хрустом сжимали их, размельчая в песок. У Миры в душе заворочалась ярость.
— Ну, уж нет. Альку я вам, твари, не отдам! — пробормотала она. Хотела спуститься со стула и отогнать цеплюч, но не смогла пошевелиться. Руки безвольно свисали вдоль туловища. «Этак я тоже в статую превращусь!» — подумала она с ужасом. Сцепив зубы, Мира сделала над собой усилие и с трудом согнула руки. Пот стекал по спине и лицу, выедал глаза. Остальное туловище Мира по-прежнему не чувствовала. С какой могла силой, она оттолкнулась от столешницы. Стул закачался, но устоял. Она закрыла глаза. В висках стучала кровь, цеплюч на полу с хрустом крошил глиняные черепки.
«Я должна, — мысленно сказала себе Мира. — Сейчас получится».
Не открывая глаз, она ещё раз с силой оттолкнулась от столешницы. Стул закачался, на мгновение задержался на двух ножках и, сдавшись, упал. Мира ударилась плечом, и, кажется, впервые обрадовалась, что чувствует боль.
Опираясь на локти, она поползла к черепкам. С каждым рывком тело оживало. Вот и ближайший черепок. Мира сжала его в кулак, почувствовав, как неровные, острые края впились в ладонь. Тут же её запястье обвил гибкий стебель цеплюча. Мира дернула рукой, но оторвать его не удалось. Опираясь на эту руку, она второй подняла с пола ещё несколько черепков. Таких же неровных, с острыми краями. Почему неровными? Почему острыми? Алька была другой! Это показалось ей важным. Непонятно чем, но охренительно важным! Насколько позволял цеплюч, она проползла в кучу черепков и начала лихорадочно перебирать их: этот с острыми краями, и этот, и этот… Из горла вырвался торжествующий крик: она ухватила мысль! То, что ускользало от неё по пути в кабак.
А ведь оно было на виду, всё время, начиная с того момента, как Мира очнулась на набережной. Женщина с сумкой, Алька, Натаха, толпа на улице, где все люди были знакомы, даже бармен… Она ведь и его знает! Сразу не вспомнила, а теперь — да. Это был парень её однокурсницы…
— Думали одурачить меня?! — прохрипела Мира осипшим от пыли голосом. — Нате! Выкусите! Я вас раскрыла! Вы прокололись. Алька не такая — у неё нет острых углов! Понимаю, обидно проколоться на такой мелочи, но я готова вам простить. Давайте, возвращайте мне всё настоящее! Я сегодня добрая — прощу!
В тот ж миг тело обрело подвижность, а цеплюч отпустил её и расползся по углам. Она зачерпнула горсть черепков и швырнула в стену, прямо в фотографии с улыбающимися, прокопченными чернорабочими. Пылинки медленно оседали на пол, покрывая черепки и саму Миру тонким рыжим слоем. Было тихо. Она сглотнула.
— Слышите? Все кончено! Я разгадала вас! Ничего этого нет! Я до сих пор у вас, в стеклянном кубе. Болтаюсь посреди бездны, а вы, сволочи, жрёте мои мозги. Хотите знать, как я догадалась? Всех, кого я сегодня видела… я знаю! Начиная с нудной тетки с сумкой на набережной и заканчивая Натахой! Но вы прокололись: у Альки нет острых краёв!
Она замолчала. Никто не пытался с ней спорить, никто не разубеждал. Лишь рыжая пыль всё сыпалась и сыпалась на пол. Прах. Забвение.
Мире стало жутко в одиночестве среди разбитых черепков и безмолвных фотографий на стенах. Хотелось выйти наружу, к людям. Пусть даже все они — влишь её собственные воспоминания. Она поднялась, отряхнула одежду и пошла к выходу. За спиной послышался мужской смех. Мира резко обернулась. Никого, только чернорабочие на фотографиях лыбятся.
— Это вы ржёте? — угрюмо спросила она, обводя взглядом фотографии. — Что замолчали? Ждете, пока спиной повернусь? Трусы!
Не сводя с них глаз, Мира попятилась к двери. Врезавшись спиной во что-то твёрдое, обернулась. Выход перегораживала Натаха. Лицо одноклассницы стало даже не белым, а пепельным, под глазами залегла чёрнота. В руках она держала поднос с гнилыми яблоками. Взглянув на её пальцы, Мира увидела, что ногти у девушки сломаны, под них набилась грязь.
Натаха открыла рот, из него на поднос посыпалась земля. Одноклассница начала давиться, её лицо мучительно исказилось. Заорав, Мира отпихнула её в сторону и выбежала из зала. Во второй комнате всё стулья был подняты на столы ножками вверх. У входной двери сгорбленная женщина остервенело тёрла шваброй пол. Её голова была низко опущена, седые волосы закрывали лицо.
— Выйти дайте! — с трудом выговорила Мира.
Старуха подняла голову и взглянула на неё из-под мохнатых бровей.
— Мокрозя-а-а-ава, — проскрипела она и улыбнулась. — Кукришь. Хорошо. Мокрозявы должны кукрить.
Миру точно окатило ледяной водой. Она бросилась на улицу.
Хотелось бежать, бежать, бежать. Пока не разорвёт легкие.
Стемнело, по дороге с визгом проносились машины, в грудь дул сырой ветер. Впереди раздавалось: шшшрххх, шшшрххх. Будто волны на гальку набегали. Мира побежала навстречу звуку. Шшшррххх, шшррххх стало громче, и впереди появилось что-то плотное, тёмное. Мире понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это толпа людей. Они медленно шли по улице, становясь всё ближее. Мира побежала было им навстречу, но безотчётный страх заставил её остановиться. Шшшрххх, шшрххх. Вот толпа подошла ближе, фары машин осветили первый ряд, и Мира увидела всё тех же: женщину с сумкой, бармена, стайку девчонок, Натахиных родителей. Они шли по улице нога в ногу, словно солдаты на диком параде. Все смотрели на Миру.
— Я не поверну, — сказала она. — Это вы повернёте и освободите мне…
Люди не останавливались. Шшшррххх, шшшрххх заполнило уши, голову.
— Пошли вон! — закричала она.
Люди продолжали идти. Между ними и Мирой осталось не больше пяти шагов. Она вдруг поняла, что они не остановятся. Опрокинут её, затопчат. Она отступила назад, споткнулась, схватилась за мусорный бак. Ладонь пронзила острая боль. Опустив голову, увидела, что на ладони появилась длинная царапина, которая набухала от крови. Мира зажала ладонь второй рукой, посмотрела на толпу. Всё такие же бесстрастные, они надвигались живой стеной. Её захлестнул страх. Повернувшись, Мира бросилась бежать по улице. Тяжёлый вязкий воздух врывался в лёгкие, причинял боль.
«Не оглядываться, — приказала она себе. — Потеряю время». И, конечно же, оглянулась. Люди остановились и провожали её взглядами, выворачивая шеи. Но вот задние ряды двинулись вперёд, подталкивая передние, и вся толпа пришла в движение. Мира побежала дальше, выхватила взглядом приоткрытую дверь, рядом с которой висела полустёртая табличка «Лестница 2», ворвалась в прохладу парадной. Грохот закрывшейся двери, полумрак, запах сырой штукатурки и кошачьей мочи; уводящая наверх винтовая лестница. Мира стала подниматься мимо чьих-то квартир и привязанных к перилам велосипедов. Площадка последнего этажа, дверь на чердак. Толкнула — открыто. Выбравшись на крышу, она огляделась: вокруг, насколько хватало глаз, простирался город. Над ним нависло уставшее от зноя небо. Сквозь гудки пробивался женский голос, поющий песню. Мира легла на нагретую крышу и закрыла глаза. Женщина пела:
По щекам текли слёзы, и она не пыталась их остановить.
Течение было таким сильным, что Найре казалось, будто сам Вилл волочёт ее всё дальше и дальше по реке. Она пыталась схватиться за ветви растущих вдоль берега деревьев, но лишь ободрала в кровь ладони. Длинное платье опутало ноги, от малейшего движения отдавались острой болью ушибленные при падении ребра. Тяжёлое платье тянуло вниз, река обхватила прозрачными руками и сквозь шум воды Найре слышалось:
— Ты моя, не уйдешь.
Но Праматерь в своей безграничной милости вновь и вновь её спасала.
Неожиданно сквозь рёв воды она услышала, как её зовут по имени. Впереди оказалось пригнутое к воде тонкое деревце. Мужчина на противоположном берегу притягивал его верхушку к земле, так что дерево напоминало арку.
— Хватайся за ствол! — закричал мужчина.
«Ничего не получится», — отрешённо подумала Найра.
— Фриду убили! Ты должна знать! — крикнул он.
В следующий миг вода сомкнулась над её головой.
Убили.
Фриду.
Почувствовав прилив новых сил, Найра отчаянно забарахталась и вынырнула наружу. Поток нёс её к согнутому дереву. Нужно ухватиться за него. Другого шанса спастись не будет. Ствол приближался с пугающей быстротой. Сейчас… нет, ещё рано. Пора. Изловчившись, Найра вцепилась в него. Течение потянуло дальше, и в какой-то момент она испугалась, что Река победит. Найра крепче обхватила шершавый ствол, подтянулась, налегла на него грудью.
— Обхвати ногами! — крикнул мужчина. Найра узнала его: Киман, калека, влюблённый во Фриду. Несколько раз они разговаривали во дворе Лечебницы.
Легко сказать, обхвати! Длинное мокрое платье тянуло вниз.
Собрав последние силы, Найра забралась на ствол, обхватила его руками и ногами. И замерла совершенно измученная. Внизу ревела река, ледяные брызги кололи спину.
— Ползи по стволу ко мне, — сказал Киман. — Я не могу долго удерживать дерево.
— Я больше не могу, — всхлипнула она.
— Можешь. Иначе опять упадёшь в воду, и я уже не смогу тебе помочь. А ниже по течению обрыв.
Найра заставила себя сдвинуться с места. Руки и ноги дрожали от напряжения, но она заставляла себя ползти. Ради себя, ради мести за Фриду. Добравшись до берега, она в изнеможении рухнула на землю. Ей казалось, что она уже больше никогда не найдёт в себе сил подняться.
— Найра, вставай, — сказал над ней Киман. — Тебя не должны видеть живой. Надо найти укрытие.
«Живой, — мысленно повторила она. — Я была в Реке и не умерла».
Бедная голова Найры не могла вместить в себя такое. Она смотрела на свои исцарапанные руки, шевелила пальцами, тёрла лоб, щёки, подбородок, обхватила себя за плечи, провела руками по животу, бёдрам. Всё было при ней. Жива! Такого не может быть. Потому что не может!
Чувствуя, как по щекам текут слёзы, она подняла голову и взглянула на Кимана. Снизу он казался огромным и ещё более нелепым, чем обычно. Рыжая борода его, обычно аккуратно расчесанная, спуталась, руки висели, будто плети. Найра подумала, что ему было нелегко наклонить дерево. А следом — что вообще не представляет, как он умудрился это сделать.
— Я была в Реке, и я жива, — сказала она, ощущая вкус каждого слова.
— Вот именно! — подхватил Киман. — И нужно спрятаться, пока никто об этом не узнал.
— Но как? Я не мокрозява! — воскликнула она. — Я азарка! Я родилась здесь, помню свое детство, маму! Почему же тогда…
— Тебя это как будто не радует, — усмехнулся он.
— Радует, ещё как радует! — она поднялась на колени. — Просто я не понимаю, как?!
— С этим нам ещё предстоит разобраться. А пока, идём.
— Куда?
— Неподалёку есть дом. Он принадлежит моей семье. Братья иногда останавливаются там по дороге на рудники, когда ездят в горы. Сейчас дом пустует. Думаю, никто не станет искать тебя там.
Найра и тяжело поднялась, придерживаясь за ствол. Ноги дрожали, в груди ломило. Туфли она потеряла в реке. Невольно вспомнилась Мира с её пораненными ногами. Что с ней сейчас?
Найра оторвала от подола две широкие полосы. Платье сразу укоротилось до колен, но так даже удобнее идти. Киман молча наблюдал за тем, как она обматывает ступни тряпками.
— Как думаешь, может река стала живой для азарцев? — спросила Найра. — Давай проверим!
На лице Кимана появился страх:
— Только не на мне, пожалуйста! — сказал он, неуклюже поднял с земли палку и протянул ей: — Держи. Дом на горе, идти придётся долго.
Девушка тяжело поднялась, и они заковыляли вверх по косогору. Киман впереди, Найра на пару шагов подальше. Растущие на берегу деревья были низкими и хилыми, с кривыми стволами и торчащими наружу корнями. Они будто пытались вырваться из камней и убежать подальше от Реки.
«Совсем как мы», — подумала Найра.
В памяти всплыли слова Кимана, что Фриду убили. Говорил ли он на самом деле или их произнесла Праматерь?
— Киман, — позвала Найра.
Он обернулся.
— Ты говорил, что Фриду убили? Или мне показалось?
— Говорил.
— Ты что, видел кто это…
— Нет. Но вечером, когда я зашёл пожелать ей спокойной ночи, она чувствовала себя гораздо лучше, чем прежде. Смеялась, даже кокетничала со мной, — его рот мучительно скривился. — Она не могла умереть своей смертью.
Найра кивнула. Она тоже хорошо помнила Фриду в тот вечер. Сестрёнка шла на поправку. В груди заломило сильнее, а на глаза навернулись слёзы.
— Кто мог это сделать? — она остановилась, тяжело дыша и опираясь на палку: — Я сейчас же вернусь в лечебницу и…
— Нет, нет, — перебил Киман: — Сейчас туда возвращаться не нужно. К тому же, я думаю, убийство твоей сестры и покушение на тебя, связаны.
Ей показалось, что её вновь затягивает под воду, только выплывать теперь некуда. Вспомнилась кукла на мосту, пустота в её глазах и нечеловеческая сила, с какой она подняла Найру в воздух.
— Не представляю, кому нужна моя смерть, — пробормотала она. — Я такая обыкновенная.
Её осенило:
— Может кто-то узнал, что мне стала не страшна неоткукренная вода?
— Тогда бы они нашли другой способ убийства. Тебе не кажется?
Найра была вынуждена согласиться.
— А Фрида? — продолжала Найра. — Она вообще никому не мешала. Бедная девочка! Столько страдать и вот теперь, когда ей стало легче…
Не договорив, она заплакала.
— Возможно, именно в улучшении её здоровья и заключается причина, — произнёс Киман. — Убийцы испугались, что начав ходить, она сможет куда-то добраться.
Найра вытерла слёзы:
— Ей не нужно было никуда добираться.
— Ты могла не знать.
— Это ты не знаешь Фриду! — возразила она. — Если бы у сестрёнки была тайна, она бы тотчас со мной поделилась! Она была, как ребенок, ничего не могла в себе держать.
Киман бросил на неё косой взгляд, хотел что-то сказать, но сдержался и заковылял по косогору дальше. Найра тоже продолжила путь, глядя под ноги и боясь запнуться о корень.
Однако слова Кимана не выходили из головы.
— Если меня хотели убить: почему именно сейчас? Не раньше? — спросила она через некоторое время.
Он оглянулся через плечо:
— А как же следы на твоей шее? Тебя ведь кто-то душил.
Найра невольно прижала руку к горлу.
— Нет, то совсем другая история, — поспешно сказала она. — Там просто островной обознался. Он искал рыжеволосую лодочницу, которая привезла неоткукренную воду, и кто-то показал на меня. Там всё понятно.
— Понятно ей, — хмыкнул Киман. — А, по-моему, здесь сам Хлен не разберётся. За последнее время тебя уже дважды пытались убить.
Она подумала, кивнула. Пожалуй, Хлен не разберётся. Надерётся крепкой браги и будет ходить по Куполу, песни горланить. Она невольно подняла голову, ожидая увидеть Хлена. Но Купол был чист.
— Ты видела, кто сбросил тебя в реку? — спросил Киман.
Найру передёрнуло.
— Видела.
— Кто? Ты её знаешь?
Чувствуя холодок в груди, она тихо ответила:
— Это была кукла! Ты понимаешь — кукла! Ещё вчера я видела её в мастерской дядюшки Кларка. Она стояла среди других кукол, а сегодня…
— Где ты её видела?
— В мастерской кукольника. Но дядюшка Кларк ни при чём!
— Почему ты так уверена?
— Я знаю его с детства. Он меня любит! Не представляю, чтобы он мог так со мной…
Они снова остановились, глядя друг на друга.
Киман молчал, но Найра понимала, что он не переубеждает её из жалости. Ей казалось, что она слышит его мысли: «Глупая, доверчивая Найра, не видит очевидного».
Она резким движением собрала в пучок мокрые волосы, отжала их. Со злорадством отметила, как спутник отшатнулся, боясь, как бы на него не попали капли.
— Знаешь, чем больше я думаю об этом, тем лучше понимаю, что ошиблась, — сказала она. — Мыслимо ли, чтобы куклы оживали? Просто та женщина чем-то похожа на куклу… Вот мне и привиделось от страха.
— В усыпальнице такой точно нет, — сказал Киман.
— Что? В какой усыпальнице?
Он смутился:
— Так, мысли вслух. Извини. Я думаю, будет не лишним проверить этого кукольника.
И всё же о какой усыпальнице он сказал?
— Нужно всё обдумать, составить план и действовать очень осторожно, — продолжал размышлять вслух Киман. — И лучше, чтобы убийцы не знали о твоих э… необычных способностях.
— Угу, — буркнула она.
Они продолжили путь: мужчина впереди, Найра на шаг дальше. Несмотря на то, что они еле ковыляли, Река осталась далеко позади. Её оглушительный рёв напоминал затаившегося в норе зверя. Найра отметила, что Кимана подъём совершенно вымотал. А ведь место, где он помог ей выбраться, находится далеко от лечебницы. Что он там делал? Она со страхом подумала, что ничего не знает об этом человеке.
«Куда и зачем он меня ведёт? Ага, дом родителей у него здесь. Как удобно!»
Перед глазами возникла Башня: высокая, мрачная, опутанная безмолвием и цеплючом.
Накатила паника: какая же она дурёха! Поверила в спасителя! Первым порывом было убежать.
Но куда? Кому довериться, если даже дядюшка Кларк предал. Хозяйке Весёлого дома? Продаст за пару беляков! Сьюзи? Ха-ха-ха.
Остаются Гай с Магдой. Вот только, захотят ли помочь? Найре казалось, что весь мир восстал против. А на краю она — совсем одна.
Неожиданно вспомнился его вопрос про Молли. Тогда она не обратила внимания, занятая другими мыслями. Но сейчас!
— Киман, — глухо позвала она и крепче сжала палку, выставив её перед собой. Уж с калекой-то она справится.
Мужчина остановился, не оборачиваясь.
— Когда я рассказывала, как меня сбросили с моста: ты спросил, знаю ли я её. Как ты догадался, что на меня напала женщина? И что делал так далеко от лечебницы?
Каждое слово отдавалось болью в голове. Найре казалось, она бросает камни в пропасть своей жизни. Киман медленно повернулся. Увидев добрую улыбку на его лице, девушка растерялась.
— Всё ждал, когда же ты об этом спросишь, — сказал он и, кивнув на палку, добавил: — Хорошо, что сначала спросила. Могла бы сразу по голове ударить.
Она нервно рассмеялась, но палку не опустила:
— Не так, чтобы я тебя в чём-то подозревала. Просто… Странно всё.
— И зря не подозреваешь, — продолжал Киман всё с той же улыбкой. — Я бы в первую очередь.
— Ну… И я тоже… Не в первую, но…
— Мне, конечно, нужно было сразу самому всё рассказать. Но как-то к слову не приходилось. Я часто гуляю вдоль Реки. Лучше, чем по двору лечебницы, где каждый камень надоел. А сегодня особенно сильно хотелось побыть одному. Подумать, вспомнить. Сам не заметил, как ушёл дальше обычного. Достал трубу, посмотрел назад и увидел на мосту тебя. Потом пришла вторая и сбросила тебя в воду. Я думал уже всё, конец тебе и дальше наблюдал за той. Видел, как она ушла с моста.
— В лечебницу?
— Нет, в сторону города. Потом сам не знаю зачем, посмотрел на Реку и, — он нервно хохотнул: — как тебя плывущую увидел, даже трубу выронил. Разбил. Теперь нужно новую заказывать, а их долго делают.
Найра недоумённо моргнула:
— Какую трубу?
— А, ты же о них наверняка даже не слышала.
Неловким движением он достал из кармана что-то напоминающее короткое полено.
— Открой её. У тебя ловчее получится, — сказал он.
«Как можно отрыть полено?» — подумала Найра.
— Тяни за один конец, — подсказал Киман.
Она хотела положить палку на землю, но передумала и, зажав её подмышкой, потянула за полено. Оно удлинилось. Найра схватилась за амулет на груди, прошептала:
— Неисчислимы чудеса твои, Праматерь!
Киман подавил улыбку, сказал:
— Теперь смотри сюда, — Он сам заглянул в один конец полена. — Это конечно не то, что было раньше: из-за трещин плохо видно, но, думаю, тебя всё равно впечатлит.
Найра обиженно надула губы: совсем за дуру её держит?
Увидев насупленное лицо Найры, Киман спросил:
— Ну, что же ты? Вон, видишь там на горе маленький серый домик? — он показал наверх.
Проследив взглядом, Найра действительно увидела серый домик с красной крышей. Её поразило, как ещё далеко до него идти. А Киман и так еле на ногах держится.
— Я думала, твой дом ближе, — заметила Найра.
— Смотри в трубу, — сказал Киман. Кажется, забава с поленом его развеселила, он даже немного приободрился. — Прикрой один глаз, так лучше.
Поудобнее устроив палку подмышкой, она послушно закрыла ладонью один глаз и посмотрела в конец полена. Сначала ничего не было видно. Только полосы и что-то белое, размытое. Неожиданно прямо перед Найрой появился серый дом. Она даже увидела отвалившуюся в нескольких местах черепицу на крыше. Найра с криком отпрянула. Дико огляделась по сторонам. Всё было, как прежде. Киман смотрел на неё с лукавой улыбкой.
— Твой дом… в полене? — спросила она дрожащим голосом.
— Нет же, — ответил Киман, радуясь, будто ребёнок. — Труба лишь делает видимым то, что находится далеко. И она у меня ещё не самая сильная.
Найра вновь посмотрела наверх без трубы. Крохотный серый дом стоял на месте.
— Не пытайся понять. Просто смотри и верь, — сказал мужчина.
— Ну-ка, дай ещё раз посмотрю, — она взглянула в трубу, и перед ней снова появился дом.
Найра до боли в ладони сжала амулет.
— Меня на мосту ты видел также? — спросила она.
— Да. Потрясает, правда?
Она кивнула, сложила трубу, но Киману не отдала.
— Пусть пока побудет у меня, — ответила Найра на его удивлённый взгляд. — Она придаёт мне сил. Когда я смотрю в неё, мне кажется, мы уже пришли.
— Кстати, иди осторожнее, — торопливо сказал он. — Братья тут повсюду наставили капканов.
Она замерла, вглядываясь в переплетение корней:
— Что же ты раньше не сказал?
— Не поверишь — забыл. Но мы же пока ни с одним из них не встретились.
— Ты… знаешь, где именно они расставлены? — спросила Найра, вглядываясь в переплетение корней и не видя ничего похожего на капкан.
— Да. Иди за мной. Братья устанавливают их по определённой схеме.
Долгое время шли молча. Она слышала, как тяжело дышит за спиной Киман и гадала, на сколько ещё его хватит? А на сколько хватит её саму? Тряпки, которыми она обмотала ноги, в нескольких местах протёрлись. Надо бы их заменить, но жаль тратить время. И так, сколько идут, а проклятый дом не становится ближе. Казалось, он убегает по горе: чем выше они, тем выше он. Найра подняла голову: теперь из-за деревьев дома вовсе не было видно.
Ещё через некоторое время Киман предложил сделать привал. Они сели, прислонившись к стволам деревьев. Сильно хотелось пить и есть.
— В доме есть откукренная вода? — спросила Найра.
— Тебе-то зачем откукренная?
Она смутилась:
— Я так, по привычке.
До неё вдруг дошло, что все эти годы она платила за откукренную воду. По два «серых» за средний кувшин, а его даже на день не хватало. Если бы она откладывала даже по два «серых», то могла бы уже накопить на взнос за собственный Весёлый дом. А уж как удивится Фрида, узнав про её необычайные способности. Найра запнулась, придавленная мыслью: «Ничему Фрида уже не удивится. Никогда больше её губ не коснётся ни печаль, ни радость». В памяти возникла комната для усопших при лечебнице, безжизненное тело сестры. Найра почувствовала, как душу вновь заполняет тоска, от которой хотелось выть, от подкатившего к горлу комка слёз спёрло дыхание. Она так мало уделяла сестре внимания, даже плату часто передавала через других людей. Всё говорила себе: нужно заработать побольше камней. Это главное, а когда ноги Фиды снова оживут, тогда неотлучно буду с ней. А сестрёнка всё ждала её в своей сырой комнате: несчастная и одинокая.
Найра сглотнула слёзы. Вдруг вспомнилось сказанное накануне Фридой: «Мне нужно тебе рассказать. Вчера ночью… Спроси об этом у Кимана. Он тоже видел. Только обязательно спроси!»
Затем в комнату вошла сестра Маргарет, и Фрида не успела ничего рассказать. Зато Киман здесь, рядом.
— Вчера Фрида хотела рассказать мне о чём-то, что вы вместе видели, — сказала Найра.
Он нахмурился, потом негромко произнёс:
— Вероятно, речь идёт об оживающих людях.
— О ком? — удивилась Найра.
Быстро оглядевшись, словно за ними могли наблюдать, Киман сказал:
— В усыпальнице лечебницы не все люди мертвы.
— Как это? — спросила она дрожащим голосом.
— Есть те, которые не живы, но и не мертвы. Они лежат, как и другие мертвецы, но их не опускают в Реку. Иногда они встают со своих мест и уходят из лечебницы. Я сам видел в трубу, как они переходят через мост в сторону Города. Потом возвращаются и ложатся на свои места в усыпальнице.
— Зачем? — выдавила Найра. В горле стало сухо и как-то тесно, будто кто-то натолкал туда прошлогодних листьев.
— Не знаю. Не так давно я пробрался в усыпальницу и пересчитал их всех. Для них отведён специальный угол справа у стены. Их семь. Четыре мужчины и три женщины.
Найре вспомнились его странные слова: в усыпальнице такой нет.
— Ты думал, кукла, которая меня сбросила…
— Она похожа на них поведением. И то, как сбросила тебя. Для обычной женщины её телосложения такое невозможно.
— Но её не было в усыпальнице, — зачем-то уточнила Найра.
— Не было. Она и пришла не со стороны лечебницы.
— Фрида тоже их видела? — Найру пробрала крупная дрожь.
Киман кивнул:
— Позавчера вечером я, как обычно, зашёл к Фриде пожелать спокойной ночи. Мы перекинулись несколькими фразами, как вдруг открылась дверь, и вошёл один из тех, четырёх мужчин. Я сразу его узнал. Фрида ничего не поняла, спросила, кто он и зачем пришёл. Мертвец будто не услышал. Дошёл до стены, врезался в неё лбом, сделал шаг назад, затем опять врезался. Он как будто не хотел верить, что она существует. Снова и снова он бился в неё, так что на его лбу появились вмятины — как будто, пергамент смяли. Притом, на лице оставалось совршенно равнодушное выражение. Фрида испугалась, стала звать на помощь. А я… стыдно вспоминать, но я был так зачарован его поведением, что сидел, как пень. Прибежала сестра Маргарет, увидела мертвеца, убежала. Потом в комнату ворвались двое стражей лечебницы. А этот всё пытался пройти сквозь стену. Снова и снова. Безмолвный, одержимый.
— И как с ним справились стражи?
— Они схватили его за руки, но мертвец отбросил их будто пушинки. Зато в это время к нему успела поскочить Маргарет. Она сорвала у него с шеи цепочку, и он сразу же рухнул на пол.
— Цепочку?! — воскликнула Найра. Конечно, это могло быть совпадением, но чутьё подсказывало, что речь идёт о той самой, которая спасла её от островного. — Она широкая, словно обруч, внутри которого бушует пламя?
— Признаться, я не разглядывал, но вроде да, цепочка была широкой. А ты откуда знаешь?
— Я находила такую в пещере, где нас с Фридой засыпало.
— Хм, в пещере, — Киман подёргал себя за бороду. — Это интересно. Значит, у них может быть несколько усыпальниц. А мёртвые там были?
— Нет, что ты! — Найра сжала в руке амулет Праматери. — Там был сундуки с беляками. И ещё один большой с неподъёмной крышкой. На нём цепочка лежала, — торопливо добавила она. Тут же подумала, что нехорошо лгать, касаясь амулета, и выпустила его.
— Где находится пещера? — спросил Киман.
— Раньше была на южном склоне. Но когда я захотела туда вернуться, она куда-то исчезла.
Спутник посмотрел не неё с недоверием.
— Иди, сам проверь! — огрызнулась Найра.
Он отвёл глаза и задумчиво произнёс:
— Верю, верю. Но это придаёт происходящему ещё большую загадочность.
— Да уж! — с чувством согласилась Найра. Тут её осенило: — Киман, а может Фриду убили из-за того, что она видела этого…
— Тогда бы и меня убили, — мрачно усмехнулся он и, помолчав, добавил: — А знаешь ли ты, что к Фриде в лечебницу приходил мужчина?
— Чего-о? — Найра повернулась к нему всем туловищем.
— Так я и думал: не знаешь, — произнёс Киман. — Я всю дорогу думал, сказать тебе или нет. Ты так уверена, что знаешь о сестре всё.
— Да, я всё о ней знаю, — Найра упёрла конец палки в землю. — Кроме меня к ней в лечебницу никто не приходил.
— А я говорю, приходил! — раздражённо перебил спутник. — Я сам его видел. Он всегда бывал в дежурство сестры Маргарет, и та пропускала его прямо в комнату Фриды.
Найра ковырнула землю, так что комки разлетелись в разные стороны.
— Ты ошибся, — заявила она.
— Нет, не ошибся. Это ты живёшь в фантазиях и не хочешь видеть того, что есть на самом деле! Фрида обманывала тебя.
Найра вскочила на ноги.
— Фрида не могла меня обманывать! — закричала она. — Ближе меня у неё никого не было! А мужчина у неё был один. Жених по имени Хадар, будь проклят он и вся его родня! Он бросил её. Когда нас засыпало в пещере, он убежал и больше ни разу не появлялся!
Она нависла над сидящим на земле Киманом, потрясая над его головой палкой.
Киман молча смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах Найра видела то, чего не хотела видеть.
— Каким он был, тот мужчина?! — взвизгнула она.
Киман дёрнул уголком рта:
— Высокий, с чёрными волосами, красивый.
Это описание совпадало с Хадаром. Найра почувствовала, что ей не хватает воздуха.
— И часто он приходил? — спросила она, не узнавая собственного голоса.
— Не очень. Но вчера был. Обычно после его ухода она плакала, а вчера была весёлой. Даже слишком весёлой, — он помолчал и мрачно добавил: — А утром её нашли мёртвой.
— Нет, нет, нет! — Найра закрыла уши руками и стала бегать туда-сюда мимо Кимана: — Не хочу тебя слышать! Ты говоришь глупости! Ты ничего не знаешь! Мыслимо ли, чтобы к Фриде приходил мужчина?! Ха-ха-ха!
В ступню вонзилось что-то острое. Найра вскрикнула и тут же вспомнила о капканах. Но это была всего лишь иголка. Она взглянула на Кимана. Он сидел, по-прежнему привалившись к стволу дерева, из груди торчало древко стрелы. Широко открытые глаза смотрели прямо перед собой, на лице застыло удивленное и какое-то обиженное выражение.
«Мёртв!» — Найра ещё не додумала мысль, а сама уже бросилась на землю. Над головой пролетела ещё одна стрела, сбила тонкую ветку дерева и исчезла в зарослях.
Обдирая руки и лицо, Найра забралась в кусты, прижалась к холодным корням и зажмурилась. Лежать бы так тихо-тихо, не шевелясь, пока смерть не пройдёт мимо…
«О, Праматерь, если бы мне удалось добраться до дома Кимана! — думала она. — Там меня никакой лучник не достанет!»
Раздался мужской вопль. Так кричат только от сильной боли. Из-за веток нельзя было что-то разглядеть, и Найра осторожно продвинулась вперёд. Раздвинув кусты, увидела, что неподалёку от места, где недавно прошли они с Киманом, на земле лежит мужчина в одежде городского стража. Его ногу обхватили огромные челюсти капкана, штанина потемнела от крови. Найра судорожно выдохнула: пройди она на полшага левее, и сама попала бы в этот капкан! Она сжала висящий на груди амулет Праматери.
Страж орал дурниной и корчился от боли. Рядом валялись лук и сумка со стрелами. Кажется, лучника можно больше не бояться.
«Что понадобилось от меня стражу? — подумала Найра. — Почему он шёл за нами?»
Повернув голову, страж увидел её, и по его искажённому от боли лицу пробежала судорога радости.
— Мне не открыть капкан! — заорал он. — Позови кого-нибудь на помощь!
Найра поколебалась: помогать стражу она не собиралась, а вот выяснить, зачем он за ней гонялся, хотелось бы.
— Что тебе от меня надо? — крикнула она. — Зачем стрелял в нас?
— Помоги мне!
Найра поняла, что разговора не получится. Поднялась на ноги, подхватила полы платья, и стала карабкаться вверх по склону. Туда, где стоял дом Кимана.
— Сто-о-о-ой! — завыл страж. — Шлюха, стой! Всё равно не убежишь! Она идёт следом а-а-а!
Найра прибавила ходу, всматриваясь в переплетение корней: здесь могут быть ещё капканы. В висках стучала кровь, глаза выедал пот, в ушах шумело. Быстрее, быстрее. Только не останавливаться и смотреть под ноги, смотреть под ноги. Она увидела пасть капкана за мгновение до того, как поставить в неё ногу. Споткнулась, свалилась набок. В рёбра уткнулось что-то твёрдое. Найра засунула руку в карман и достала закрытую трубу Кимана. Надо же, ведь она совсем про неё забыла! Сев, Найра повертела трубу в руках, открыла.
Страж сказал: «Она идёт следом». О ком он? Может, труба поможет это узнать? Прищурив глаз, Найра посмотрела в круглое отверстие. Несуразно толстые стволы деревьев, окровавленная нога стража, в которую впились зубья капкана. Ещё стволы, ветви, камни. А это что?! Между двумя деревьями мелькнули белые волосы. У Найры так сильно задрожали руки, что она едва не выронила трубу. Поглубже вздохнув, она вновь навела трубу и увидела женщину в длинном плаще. Она была ещё далеко, у Реки, но быстро поднималась по косогору уверенным шагом. Плотно сжатые губы, прекрасное лицо, взгляд устремлён прямо перед собой. Теперь у Найры не осталось сомнений: это кукла Молли, которую она видела в коморке дядюшки Кларка. Ожившая кукла, пытавшаяся убить её на мосту и идущая сейчас по пятам. А на шее у неё была надета широкая цепочка.
— Не может быть! — прошептала Найра.
В этот момент Молли повернула голову, и Найре показалось, что, несмотря на разделявшее их расстояние, кукла её видит. Тихо вскрикнув, она сложила трубу и вновь начала карабкаться по косогору.
…
Дом появился из-за деревьев так неожиданно, что Найра не поверила глазам. Словно во сне она смотрела на простую и прочную кладку стен, узкие окна. Не мерещится ли ей всё это? Может, стоит закрыть глаза, как дом исчезнет? Но время шло, а дом стоял на месте: приземистый и массивный. Дверь закрывало лежащее в петлях бревно.
Найра ещё раз открыла трубу и осмотрела пройденный путь: не догоняет ли Молли? Однако, увидела лишь стволы деревьев да камни. Она вернулась к двери, попыталась вытащить из петель бревно, сдвигая его в сторону, но дерево разбухло от влажности, и бревно застряло. Обдирая ладони, Найра пыталась хоть ненамного сдвинуть его с места. Ничего не получалось. Выдохшись, она подняла голову и окинула взглядом стены. Окна высоко, с земли не добраться. Да если даже залезет, всё равно они закрыты ставнями. Чтобы открыть, нужно время, которого у Найры нет. Она огляделась: так далеко от реки деревья не росли, и насколько хватало глаз, громоздились валуны. Найра понимала — для следующего перехода у неё не хватит сил.
— Праматерь, неужели ты оставишь меня? — прошептала она. — Но для чего спасала прежде?
Найра подняла глаза к Куполу. Он был сер, сверху скользили тени.
— Я в твоих руках, Праматерь, — продолжала девушка. — Если ты думаешь, что моя миссия выполнена, то… — горло сдавил ком. — Но, может… я ещё…?
Она сама не понимала, откуда к ней приходят такие слова. Будто кто-то нашёптывал их на ухо. Прежде Найра не задумывалась о подобных вещах. Но события сегодняшнего дня: смерть Фриды, встреча на мосту с куклой Молли, падение в реку, после которого она осталась жива, изменили в ней что-то. Появились странные мысли, что всё для чего-то нужно, и сама она, Весёлая Найра, нужна. Для чего-то кому-то.
Открыв трубу, она вновь осмотрела пройденный путь. Кимана видно не было, наверное сидел с невидимой стороны дерева, зато среди стволов мелькнул плащ Молли. Кукла была гораздо ближе, чем Найра надеялась. Молли поднималась в гору, чуть наклонившись вперёд, в её движениях не было заметно усталости. Казалось, кукла может идти так и день, и два, пока не нагонит добычу.
Дрожащими руками Найра положила трубу на камни, чтобы не мешала, и вновь взялась за перекрывающее дверь бревно. Один толчок, второй, третий. Бревно чуть сдвинулось с места.
— Спасибо! — всхлипнула Найра, бросив взгляд на Купол.
Расшатывая бревно, она заставила его двигаться в петлях. Ещё немного, и оно с глухим стуком упало на землю. Схватившись за ручку, Найра распахнула скрипучую дверь и забежала внутрь. Дом встретил её тишиной, полумракоми запахом плесени. Когда глаза привыкли к полумраку, Найра обошла комнату. Часть её была перегорожена занавеской— там стояла широкая низкая тахта. Вдруг вспомнилось, что труба Кимана осталась на улице. Найра кинулась было к двери, но одумалась: увидеть что-то через закрытые ставни всё равно не удастся, а открывать их, нет времени. Посередине комнаты был сложен очаг, вокруг него свалены шкуры и засохшие остатки обеда. Может, под шкурами окажется оброненный кем-нибудь из братьев Кимана нож? Найра перетрясла их; вместо ножа нашлась кочерга.
Девушка ещё раз огляделась: сквозь ставни проникал слабый свет. Найра подумала, что уже бывала в подобном доме. Очаг в полу, шкуры… Когда-то она жила в подобном с мамой и Фридой. А ещё к ним часто приходил мужчина, лицо которого Найра не запомнила. В памяти сохранилось только, что большой, добрый и пахнущий костром. Найре хотелось называть его отцом, но мама не разрешала. «Не оскорбляй господина», — говорила она, и на потрескавшихся губах дрожала жалкая улыбка.
А ещё в том доме был схрон: небольшая комнатка под полом, где Господин иногда прятался по несколько дней. В день, когда он приходил, мама выпроваживала Найру с Фридой куда-нибудь по делам. Чаще на рынок. И Найра никогда не узнала бы, что Господин прячется под полом, если бы однажды не забыла мешочек с «серыми» и не увидела, как мама опускает под пол миску с едой.
Не мешкая, она сдвинула к стене шкуры и начала внимательно осматривать пол, пока у порога недалеко от двери не заметила кольцо. Оно застряло под высоким порогом, и не удивительно, что Найра сразу его не увидела. Судя по щели в полу, одна из плит поднималась. Прислушавшись — не приближается ли кукла — Найра вытянула из-под порога кольцо и потянула за него. Плита дрогнула. Найра потянула сильнее. Тогда плита поднялась, обдав её запахом сырости и гнили. Найра заглянула вниз и разочарованно всхлипнула. Это было обычное хранилище для еды, глубиной примерно в половину роста девушки. Сейчас на дне его только лежали несколько сгнивших похпов[Похпы — корнеплоды вроде картофеля]. Похоже, братья Кимана не собирались сюда в ближайшее время наведываться — раз не оставили ничего из провизии.
Сев на край, Найра спустила ноги, но вдруг подумала, что Молли будет искать её в схроне в первую очередь. Где же ещё спрятаться? За домом? Кукла может обойти его. За дверью внутри — наверняка, тоже осмотрит, как войдёт. Тахта за занавеской слишком низкая. Найра в панике обвела взглядом комнату и остановилась на сваленных возле очага шкурах. А если…?
Она торопливо перетащила шкуры к порогу и разложила их так, чтобы они закрыли открытую крышку схрона. Кукла войдёт в дом, наступит на то место и провалится.
Взяв кочергу, Найра спряталась за занавеской, вслушалась в тишину за стенами дома. Сердце билось как бешеное, кочерга скользила в мокрой от пота руке, в голове метались мысли: «Вот-вот Молли доберётся до дома, увидит, что бревно вынуто из петель и войдёт. Может, сперва обойдёт вокруг дома, убедится, что я не спряталась там… А если она не клюнет на приманку со шкурами?»
Дверь открылась с таким грохотом, что Найра едва не вскрикнула. Сжала кочергу. Дыхание перехватило от страха. Вспомнилась нечеловеческая сила, с которой кукла подняла её на мосту и бросила в реку. Очень хотелось выглянуть из-за занавески, узнать, где Молли. Но если кукла заметит колыхание занавески, то всё поймёт.
А если она уже обо всём догадалась? Если уже сейчас тянет руку к занавеске?
Тихо. Праматерь, как же тихо!
Раздался стук, как будто упало что-то тяжелое, и женский вскрик.
Сработало! Праматерь, приманка сработала!
Найра рывком отдёрнула занавеску, выскочила из укрытия. Перед ней с улыбкой на красивом лице стояла Молли. За спиной куклы виднелся открытый люк, сгребённые в кучу шкуры. Этого не может быть! Молли упала, Найра сама слышала вскрик!
Она поняла, что попалась на свою же приманку.
Кукла без труда вырвала у неё из рук кочергу, отшвырнула ту в сторону и всё с той же милой улыбкой ударила Найру кулаком в грудь. Всё в комнате перевернулось, Найра обнаружила, что лежит на полу. В груди ломило. Она попыталась встать, но запуталась в занавеске. Перевернувшись на живот, поползла прочь от куклы. Тахта. Спрятаться под ней, стать маленькой, невидимой.
Огромная сила оторвала её от пола, подняла в воздух, а затем ударила об пол. Вокруг всё потемнело от боли, из носа хлынула кровь. Кукла вновь подняла её над полом. Полуослепшая от боли, Найра вцепилась кукле в волосы. Они резали пальцы, словно проволока, но Найра не отпускала. Молли с досадой мотнула головой, пытаясь вырвать волосы из её скрюченных пальцев. На шее куклы тускло блеснула цепочка. Найра схватилась за неё. Молли вновь хотела бросить её об пол, но Найра повисла на шее куклы. С тихим хрустом цепочка порвалась, и Найра упала на пол, с ужасом ожидая, что кукла сейчас добьёт её. Однако время шло, а ничего не происходило. Подняв голову, девушка увидела, что кукла замерла в неподвижности — тело полусогнуто, руки вытянуты, на лице замерла глупая улыбка, в глазах не осталось жизни. Обыкновенная неподвижная кукла.
Найра увидела, что до сих пор сжимает клок белых волос и цепочку. Точно такую она нашла когда-то в пещере, и за ней после нападения островного пришла незнакомка. Некоторое время Найра тупо смотрела на цепочку, потом сама не зная зачем, сунула её в лиф платья. Нужно встать и вернуться в город. Пока не ожила Молли, пока не пришёл страж Башни, пока не случилось ещё что-нибудь. Только голова кружилась и сил не осталось. А до Города идти мимо лечебницы, через мост и ещё дальше.
Хотелось остаться здесь, пока не придёт кто-то большой и добрый, не возьмёт на руки и не унесёт туда, где хорошо и нет боли. Она закрыла глаза. Сначала не было ничего, потом далеко впереди тусклой точкой зажёгся свет. Будто кто-то прятал в ладонях горящую свечу.
— Найра! — услышала она мягкий женский голос. — Встань и иди в Город к Магде. Там тебе помогут.
— Не могу, — прошептала Найра. — Мне больно. Хочу здесь…
— Ты сможешь, Найра. Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Встань и иди к Магде. Не бойся, я помогу тебе.
С потолка, покачиваясь на воздухе, спустилось белое перо, коснулось лица, и боль стала меньше. Сейчас же Найра почувствовала, как в разбитое тело вливаются силы. Она оперлась о воздух, как о чью-то руку, и поднялась на ноги. Испугалась, но тот же голос сказал ей:
— Не бойся! Я с тобой.
И она перестала бояться. Лежащие на полу грабли дрогнули, словно разбуженные ото сна, поднялись и, перелетев через комнату, уткнулись в ладонь. Изумлённая, восторженная, как ребёнок, Найра сжала их в руке, прошла мимо куклы. Обойдя открытый схрон, оказалась на улице. Её путь лежал в Город, к Магде.
Магда прижала к губам тонкие свитки — давненько она не доставала и не перечитывала их. Надобности не возникало. Слишком полно было настоящее и определённо будущее, чтобы оглядываться в прошлое. А теперь Магда чувствовала, как окружающий мир меняется, сдвигается, расходится, образуя трещины, и она не может на это повлиять. Она будто что-то потеряла, но забыла, что именно. Нужно вернуться назад, шаг за шагом, пока не удастся вновь нащупать то важное и упущенное. Женщина осторожно развернула готовую рассыпаться кору. Давно пора переписать всё, что на них, но у Магды никак не доходили руки. Когда-то эти тонкие листы были единственными хранителями её сомнений и страхов. Ей было необходимо поделиться с кем-нибудь тем, что занимало мысли. Но никого не было. Вернее, людей-то полно, целый город, но Магда никому не доверяла. После того, как её забрали в Башню по чьей-то кляузе, она начала сторониться людей. Магда до сих пор не знала, кому именно из этих «милейших соседей» так сильно мешало её существование. А ведь она пыталась им помочь! Им всем. Оказалось — не нужно. Им нравится мучиться от жажды и мечтать о том, как однажды произойдёт чудо: появится Спаситель, который коснётся воды кончиками пальцев, и Река станет живой, как когда-то. Магда всегда относилась с недоверием к россказням о Спасителях. Её не покидала мысль, что воду можно сделать живой с помощью растений. Она выходила за пределы города, наблюдала за деревьями, что росли по берегам Реки и думала: «Почему они не погибают? Ведь их корни питаются неоткукренной водой». Ответ напрашивался один: эти деревья родились после того как вода стала мёртвой. Как и звери в Лесу, и черви Ооно в Реке. Но ведь до них по берегам Реки должны были расти другие деревья, да и сам Лес наверняка был другим. Каким? Как он выглядел и как выглядели животные населявшие его? Казалось, ответы на эти вопросы должны быть в древних свитках, и пока состояла в Ордене, Магда читала их. Однако никаких объяснений не нашла. Во всех книгах было написано одно и то же: раньше вода была живой, потом стала мёртвой. Магда чуяла, что её обманывают. Их всех обманывают. Кто-то специально вырезал из книг огромный кусок истории Азара и бросил в мутные воды забвения. Осознание этого наполняло Магду гневом и отчаянием.
Раз ей удалось разговорить Хранителя Свитков, и он рассказал, что много просветлений Купола назад в хранилище был пожар, в котором всё сгорело. Кое-что удалось восстановить по памяти.
— Странная у всех память, — заметила тогда Магда, разочарованно отодвигая от себя ворох пожелтевшей коры. — Неужели никто не помнит, что после омертвения воды произошли изменения с растениями и животными? И почему для животных в Лесу Река безопасна, а те, что живут рядом с нами, и близко к Реке не подходят?
Хранитель бросил на неё косой взгляд и вкрадчиво произнёс:
— Ты подвергаешь сомнению труды летописцев Азара?
Магда смутилась:
— Не то чтобы подвергаю, но ведь ничего не происходит за одно просветление Купола. Если всё так, как говорится в свитках, и Лес приспособился к воде, то почему не приспособились люди? Почему для нас вода мёртвая?
— Потому что мы не растения и не животные, глупая девчонка! — гневно воскликнул Хранитель Свитков.
На этом разговор закончился. А вскоре Магда заметила, что отношение к ней в Ордене изменилось. Молодые колдуны начали её сторониться, а наставники придираться к каждой мелочи. Вокруг неё будто выросла незримая стена, отделяющая от остальных. Вроде той, что отделяет Город от Реки. С каждым днём отчуждение становилось всё более ощутимым, и однажды Магда не выдержала: завязала свой тощий мешок с пожитками, большую часть которых составляли записи, и покинула Орден. Никто не вышел её проводить, казалось, все забыли о ней раньше, чем она вышла за ворота.
Вернувшись в город, она некоторое время старалась жить, как все. Подлатала брошенную после последнего мора Серой Хмари лачугу, зажгла огонь в печи. С шести лет Магда воспитывалась у травницы. Та знакомила её с травами, обучала, какая от какого недуга помогает, и когда Магда баловалась, повторяла: «Учись, глупая. Лицом ты не удалась, мужа тебе будет тяжело найти. Да и сдаётся мне, семейная жизнь вовсе не для тебя. А лечение травами не даст от голода умереть. Теперь Магда могла лишь мысленно благодарить давно отошедшую в Закупол наставницу за науку. Травы она собрала ещё в Лесу и теперь, высушив их, развесила на стенах лачуги. Конечно, запасы будет необходимо пополнять, а проход в Лес возможет только на праздник Вилла, когда Река мелеет настолько, что становится сушей. Но ничего, всегда можно заказать травы лодочникам. Нужно только подробно объяснить, какая именно нужна. Магда помнила, как ругалась в своё время наставница, когда ей привозили не то, что нужно.
Через некоторое время по округе разлетелся слух, что в лачуге на окраине Города поселилась травница. Что она добра и лечит не хуже врачевателей в Лечебнице, но за гораздо меньшую плату. А ещё, что она пришла из самого Ордена Колдунов. К Магде потянулись горожане с различными хворями. Какое-то время ей доставляло удовольствие просто лечить людей и видеть благодарность в их глазах. Но вскоре этого стало мало: душа просила исследований и открытий. Ею вновь овладела мысль, впервые посетившая в Ордене: где-то должны остаться следы жизни, которая была до омертвления воды. Магда решила искать эти следы в самой Реке. Несколько раз она заказывала лодочникам поимку червей Ооно и просила потрошить их. Глядя на их синие внутренности, она всё думала, думала и думала, но ни к каким выводам не приходила. Как-то раз она увидела, что брошенного на берегу и уже высохшего Ооно поедает собака, непонятно зачем выбежавшая за Стену. Обычно собаки боялись Реку ещё сильнее людей. Магда застыла поражённая: собака не умирает! А ведь каждому азарцу с детства было известно, что все твари, которыми населена Река, смертельны. Как завороженная, Магда наблюдала за тем, с каким аппетитом собака поедает червя. Она забрала собаку к себе домой, думая: может, действие яда наступит через некоторое время. Но Ирма, так Магда её назвала, осталась жива и здорова. Значило ли это, что Ооно также безопасен для людей? Проверить это можно было лишь одним способом: в следующий раз, когда лодочники поймали для неё Ооно, Магда попросила их оттащить червя подальше от воды, дождалась, пока он обсохнет, а затем запустила руки по локоть в ещё теплую синюю плоть. До сих пор она помнила побледневшие лица лодочников. Опьянённая восторгом, что осталась жива, Магда подняла вверх руки, с которых стекала тёмно-синяя кровь и захохотала. — Чокнутая! — выдохнул один из лодочников, глядя на неё с опаской.
— Чтоб я сдох, чокнутая.
— Ты лучше глянь, что с цеплючом делается, — сказал его товарищ, показывая на цеплюч, который густо опутал камни на берегу.
Посмотрев, куда указывал лодочник. Магда увидела, как толстые белые стебли будто сгорают от невидимого огня, превращаясь в бурый порошок. Так появился выводил. Использовать чистую кровь Ооно было слишком расточительно, поэтому Магда после ряда опытов, стала смешивать её с богатой соком травой молчальник. Её ещё часто брали мужья, чтобы утихомирить скандальных жён.
Сейчас вспоминать об этом было больно и вместе с тем смешно, но в то время Магда всерьёз считала себя спасительницей азарцев. Ей нравилось видеть трепет и уважение в их лицах, когда они брали баночки кувшинчики с выводилом. В такие минуты Магда казалась себе подобной самой Праматери…
За ней пришли ночью. Без стука вошли в дом — тогда Магда не запирала двери. Напротив, говорила, что они открыты для всех страждущих. Её разбудили толчками, перепуганную, ничего не понимающую со сна, подняли с кровати и надели на голову душный мешок. Повели по спящему безмолвному городу. Магда видела только сапоги конвоиров, которые поднимали пыль на мостовой. В голове билось: «Так нельзя!» Она пыталась разговаривать с конвоирами, выяснить, что происходит, и куда её ведут, но ответом был только шорох шагов и сухое покашливание. Все её знания, все умения ничего не значили рядом с этими тупыми, равнодушными людьми.
Они спустились по большим каменным ступеням. Сильнее всего Магда боялась споткнуться и упасть. Затем был длинный пустой коридор, тяжёлая дверь из потемневшего дерева, небольшая комната без окон, у стены стол, за столом худощавый мужчина. Перед ним были разложены свитки, и мужчина казался полностью погружённым в чтение. Конвоиры подтолкнули Магду вперёд, а сами вышли за дверь.
Некоторое время в комнате было тихо. Мужчина продолжал читать, и Магда не знала, как себя вести. Здороваться казалось ей нелепым, вопрошать по какому праву её привели сюда почему-то тоже. Она сцепила руки за спиной, чтобы не видно было, как дрожат пальцы, и выпрямилась, подняв голову.
— Ты знаешь, почему здесь, Магда? — раздался мужской голос, при этом человек за столом не размыкал губ. Казалось, говорит кто-то другой, хотя кроме них в комнате никого не было.
— Н-нет, — ответила она.
— Жаль, — мужчина оторвался от свитков и зачем-то посмотрел под стол. Как будто тоже хотел найти говорящего.
— Может, вы скажете? — спросила Магда.
Он цокнул языком, словно подзывал собаку, и улыбнулся:
— Нет, ты должна сама дойти до раскаяния.
— Раскаяния?! Но я ни в чём не виновата!
Неожиданно его голос стал оглушительным, заполнил всю комнату, больно хлестнул по ушам:
— К нам не попадают невиновные!
Магда вскрикнула и прижала руки к груди, как делают простолюдинки.
— Плохо, Магда, — продолжил он уже обычным голосом. — Придётся с тобой работать.
Он дернул за рычаг на стене, от которого к двери был протянут толстый шнурок, и тут же в комнату вошли конвоиры. Магда только теперь могла их разглядеть: у стражей были совершенно плоские, ничего не выражающие лица. Казалось, они не обладали душой, не умели жалеть, сострадать, любить.
— Разденьте её, — равнодушно приказал мужчина.
Магда посмотрела на него в испуге, надеясь, что ей послышалось, но мужчина не смотрел на неё. Деревянной палочкой он чистил ногти на холёных руках.
— Вы ведь это не всерьёз? — спросила Магда дрогнувшим голосом.
Он не ответил. Один из конвоиров направился в её сторону.
— Не подходи! — вскрикнула она, отступая к стене. Её охватил безотчётный страх. Хотелось скрести, грызть, рыть. Лишь бы найти нору, в которую можно спрятаться от всех и сидеть тихо-тихо.
Конвоир взял её за край воротника, коснулся шеи потной рукой. Магду передёрнуло от отвращения. Она схватила его за руку, пытаясь оторвать от себя.
— Чо ты, дура, — благодушно улыбнулся конвоир. — Радуйся, что тебя мужик трогает.
Всё, кроме Магды, захохотали. Мужчина дернул её за ворот. Точно горох разлетелись по полу пуговицы. Конвоир дёрнул ещё раз, и отбросил на пол её разорванное платье. Стыд и ужас сковали Магру. Она присела на корточки, закрыв руками грудь. Хотелось умереть. Что угодно, лишь бы не видеть устремлённых на неё похабных взглядов, не слышать причмокиваний влажных губ.
— Вставай, чего расселась, — сказал конвоир.
Она опустила взгляд, увидела большой бугор в его штанах. Её передернуло от омерзения. Понимание того, чтобы будет дальше, затмило всё прочее.
— Остановитесь! — крикнула она.
— Что? — мужчина за столом отвлёкся от ногтей и сделал знак конвоиру. Тот отступил к двери.
— Н-ничего. Просто остановитесь, — прошептала Магда.
— Тебе нужно всего лишь подумать. И ты всё поймёшь, — сказал человек за столом и подал знак конвоирам. Те подошли, взяли Магду с двух сторон под руки, подняли на ноги и вывели из комнаты. Женщину охватило полнейшее отупение. Все чувства умерли, и она только механически переставляла ноги. Так они шли по бесконечному коридору. Пламя в висящих на стенах факелах, вздрагивало и потрескивало, когда они проходили мимо. Словно отражение в воде, впереди показалась процессия из трёх человек. В отличие от Магды, человек посередине был одет и шёл сам, подталкиваемый в спину палками в руках конвоиров.
— Смотри-тка, Фрол с Халпом, — сказал напарнику один из конвоиров Магды.
— Угу, — откликнулся тот.
Две процессии сблизились. Магда почувствовала на себе сальные взгляды стражников. Она опустила голову и уставилась на пальцы своих ног. К ногтю большого прилип крохотный жёлтый лист порао, из которого Магда вчера вечером готовила варево от грудной болезни. Кажется, с тех пор прошло много и много закрытий купола и она сама была другой: спокойной и уверенной в будущем. Она знала, что на следующее утро отправится к воротам — лодочник Карл должен был привезти ей из Леса корень илии, без которого нельзя приготовить отвар от зубной боли. И вот вдруг всё рухнуло. Она голая, униженная в подземелье Башни.
— О как! — удивлённо воскликнул один из встречных стражников, румяный и щекастый. — Да у вас никак сама Магда? За что её сюда?
— Поступил донос, — начал было тот, что держал слева, но правый шикнул на него:
— Хорош болтать.
И он умолк.
Донос. Слово ударило Магду точно камень. Какой может быть донос?! За что?! Ведь она ничего плохо не делала!
— Жалко, — сказал румяный. — Она в прошлом годе моего сынишку вылечила. — Добрая была. Помнишь, я рассказывал тебе, Халп.
— Зло может притворяться добродетелью, чтобы его было труднее различить, — со значением произнёс тот, кого назвали Халпом.
В Магде всколыхнулась ярость.
«Я не притворялась!» — мысленно воскликнула она, в упор взглянув на этого «знатока добродетели». Здоровый и высокий, с мясистым лицом и маленькими глазами фанатика. Такие не задают лишних вопросов, не сомневаются и не раскаиваются в содеянном. Почувствовав на себе взгляд, Магда перевела глаза на мужчину, которого вели стражники. Примерно одного возраста с ней, с кроводтёком на скуле и заломленными за спину руками. Он единственный из всех смотрел на Магду с жалостью и состраданием, из-за чего на душе стало слякотно. Магда часто заморгала, боясь вновь расплакаться. Незнакомец слабо улыбнулся ей, словно хотел сказать: «Всё образуется».
Переведя взгляд на её конвоиров, незнакомец презрительно сказал:
— Только и можете, что над женщинами издеваться.
Никто прежде не защищал её, и Магда застыла поражённая, во все глаза глядя на незнакомца. Лицо румяного потеряло благодушное выражение.
— Поговори мне! — рявкнул он и ударил узника по шее палкой.
Тот свалился на пол. Стражники всыпали ему ещё несколько ударов. На освещённой факелами стене метались их тени, и, казалось, будто они — огромное кривляющееся существо, многорукое и многоногое.
— Дай ему, Халп! — радостно воскликнул один из конвоиров Магды.
— Идём, — сказал второй.
Они повели Магду дальше по коридору. Их провождали звуки ударов.
— Это кто такой? — спросил правый конвоир у левого.
— Слышал же, мокрозявы бунт затевали?
— Ну.
— Это их типа главарь.
— Вишневский? — правый на ходу обернулся и чуть погодя сказал: — Всё зло от баб. Это ведь его жинка их спалила? Или я ошибаюсь?
— Угу. Я бы такую убил до рождения. Чисто как мужик. Баба должна идти за мужем и во всём быть за него, а не так… — он сплюнул.
Магда невольно прислушивалась к разговору. Мокрозявы. Прежде она знала о них только из рукописей, которые читала, когда состояла в Ордене Колдунов. Они описывались, как телом похожие на людей, но мёртвые внутри. Вроде чучел, что ставят на полях для отпугивания птиц. Мокрозявы не чувствуют радости, печали, боли. Им неизвестно, что такое любовь, привязанность. Они хуже животных. Некоторые из них становились потом лодочниками, но и тогда были не такими, как азарцы. Их ничего не интересовало. Бездумно, словно истуканы, устремив взгляд в одну известную им даль, они плавали в своих лодках от Леса к шахтам Рудника, на осрова и обратно к Городу, чтобы доставлять людям припасы. Их ничего не интересовало, кроме еды и выпивки. Встреченного в коридоре нельзя было назвать чучелом. Он заступился за Магду, хотя наверняка знал, чем ему это грозит.
Магда обернулась, но они ушли уже далеко, и можно было видеть лишь светлые пятна факелов в темноте. Неожиданно конвоиры остановились перед низкой деревянной дверью. Тот, что слева, достал ключи и со скрежетом провернул их в замочной скважине. Дверь открыли, Магду толкнули в темноту. Скрежет запираемых засовов, и тишина. Вытянув руки, Магда сделала несколько шагов вперёд, пока не упёрлась в сырую стену. Где-то в глубине её журчала вода, словно там протекал ручеёк. Пол бы холодным, от стен тоже тянуло холодом. Магда обхватила себя за плечи, закрыла глаза и стояла так, переминаясь с ноги на ногу, пока не продрогла насквозь. Тогда она начала ходить: три шага вдоль одной стены, три вдоль другой, так что скоро изучила каменный мешок досконально. Когда от ходьбы заболели ноги, села, подложив под себя ладони и подтянув колени к груди, заплакала. Слёзы стекали по щекам, обжигая кожу, но вскоре остывали, скапливаясь в уголках рта холодной солёной водой. Ещё никогда в жизни Магда не чувствовала себя такой одинокой, несчастной и забытой всеми. Казалось она уже умерла, и о ней забыли. Как прежде шумит город, спешат по делам люди, но всё без неё. Чувствуя, как её всё глубже затягивает в воронку отчаяния, Магда приказала себе подумать о чём-нибудь светлом. Даже здесь, в полной темноте. Особенно здесь.
Только о чём? Вспоминать о родителях она не любила даже на воле: сердце сразу заполняла щемящая тоска. Магда потеряла их в раннем детстве: мать умерла от серой Хмари, а отец упал в воду. Несколько раз Магда спрашивала у сварливой грубой тётки — материной сестры, которая взяла её на воспитание — как так получилось, что отец оказался на городской стене и упал с неё. Но тётка лишь невнятно ворчала, что некоторым нужно знать больше, чем положено, а если Магда не отставала с расспросами, била её гибким прутом.
Она попыталась думать о своих исследованиях, но сейчас эти мысли не успокоили, а, наоборот, принесли беспокойство.
Неожиданно вспомнилась встреча в коридоре с мокрозявом. Как он заступился за неё, с какой жалостью смотрел. Сколько Магда помнила себя после смерти родителей, за неё никто не заступался. Отчего-то при воспоминании о мокрозяве ей стало легче и даже как будто теплее. Снова и снова она прокручивала в голове их встречу, в мельчайших подробностях рисовала себе его лицо. К щекам приливал жар, когда она думала о том, что он увидел её обнажённой. Возможно ли, чтобы они ещё когда-нибудь встретились? Умом Магда понимала, что нет, но так хотелось верить в чудо! Он стала представлять, где он сейчас, далеко ли они друг от друга. Может быть, их разделяет толща многих стен, а, может, он совсем близко. Также сидит во мраке и думает о ней. Ей было бесконечно жаль, что она знает о мокрозявах совсем мало. Этот вид животных никогда не интересовал Магду. Главным образом из-за того, что они мёртвые внутри, а её всегда интересовали живые. Теперь же она ощущала голод знаний, пыталась вспомнить любую кроху из книг, где писали о мокрозявах. Их рождает Река, как рождает червей Ооно и саблезубых рыб Саэк. Они рождены, чтобы кукрить воду. В этом их единственное предназначение. Слово «кукрить» произошло от кукр — больших сосудов, в которые из Реки поступала вода. Магда попыталась вспомнить, что именно было написано в книгах Ордена о том, как мокрозявы кукрят. Кажется, им делают надрез на правой ладони, где скапливается сила мокрозява, и кровь их, попадая в воду, делает её живой для азарцев. В книге также приводились расчеты, сколько крови нужно на одну кукру, но, конечно же, Магда таких подробностей не помнила. Также указывался и срок жизни мокрозяв — его Магда тоже не помнила.
Сейчас её не оставляло удивление, что мокрозяв вёл себя совсем как человек. Даже лучше многих известных ей людей. Это было странно, непонятно и на некоторое время она отвлеклась от тяжёлых мыслей. Но бесконечно долго муссировать воспоминания о встрече не удалось — одолел голод. Магда всегда считала, что потакать телесным требованиям недостойно учёного человека. Гораздо важнее удовлетворить потребности в знаниях. Но сейчас именно собственное тело её и подвело. Оно дрожало от голода и холода, было слабым и немощным. Когда к голоду добавилась жажда, и терпеть их стало невозможно, Магда застучала в дверь. Сначала робко, затем сильнее. Ей показалось, что вдалеке раздались шаги. Магда прижалась ухом к двери, прислушиваясь. Сомнений не осталось: кто-то шёл по коридору, человек был один. Она застучала кулаками по влажному дереву. Шаги приблизились, в замочной скважине заскрежетал ключ, дверь открылась, и Магду ослепил свет факела. Пробыв долго в совершенной темноте, она почувствовала острую боль в глазах, и закрыла лицо руками.
— Готова ли ты раскаяться? — спросил мужской голос.
— В чём?! Мне даже не было предъявлено ни одного обвинения!
Стук закрытой двери и снова темнота.
— Подождите! — вскрикнула Магда.
Ответом был звук удаляющихся шагов, и вновь её обступила тишина.
Выйдя от ВХЭ, Хадар направился по улице Костей к площади. Там, в одном из притонов у него была назначена встреча. Мимо спешили по своим делам азарцы. Увидев на плаще Хадара серебристый значок с изображением трёх волн перебитых копьём — высшего чина хранителей — люди с почтительностью и страхом расступались в стороны, из-за чего перед Хадаром образовалось что-то вроде человеческого коридора.
«Правильно, пресмыкайтесь твари, — удовлетворенно думал он. — Для того вы и рождены».
Из головы не выходило распоряжение ВХЭ поехать в Лес и втереться в доверие к Лесному Владыке. Он не представлял, как это сделать. Очаровать леснуху? Папаша её слишком строгих правил, а там неподалёку его дружбан Великий Колдун. Оглянуться не успеешь, как превратят в червя Ооно. Очаровать служанку? Это гораздо легче, но нужно ещё разобраться: есть ли вообще девочка?
Да и не вовремя старикан со своим заданием. Ох, не вовремя! Отправить бы вместо себя кого другого. Может, Кауло, с которым сейчас должна состояться встреча? Но он работает грубо, его уровень — болтливых шлюх убирать. А с Лесным, как точно заметил старикан, нужна деликатность.
Так за размышлениями он достиг площади, подошёл к лавке оружейника. Торговец из новеньких тут же кинулся расхваливать мечи, но Хадар отодвинул его плечом.
Из лавки уже выскочил оружейник. Отвесил подзатыльник работнику, посмевшему приставать к господину Старшему Агенту, и согнулся перед Хадаром в почтительном поклоне.
— Ладно, ладно, — доброжелательно пожурил его Хадар. — Потом посмотрю, что у тебя нового появилось.
Войдя в лавку, он направился к стене справа, отогнул красочный ковёр и толкнул находящуюся за ним дверь. В ноздри ударил тяжёлый запах курева из грибов. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел небольшую комнату, у стены сидел Кауло. Голова его была скрыта в плотном облаке дыма. Хадар видел его торс, покрытый узорами, напоминающими кольца на срезе дерева; серые длинные и жилистые руки. Кауло происходил из равнинных, что селились вдоль кромки Леса. Они умели зарываться в землю и копать в ней многокилометровые ходы. Равнинные появились уже после отравления воды, и никто не знал, откуда они взялись. Хадар не раз пытался разговорить Кауло, узнать об истории его общины. Тот сразу напускал на себя важный вид и говорил, что они родились из земли Азара, а значит азарцы более, чем другие.
Разогнав дым, Хадар подошёл к равнинному и присел на корточки. Жёлто-карие глаза Кауло уставились на него из-под полуприкрытых, лишённых ресниц век. Всё лицо равнинного было испещрено серыми линиями, лысый череп покрыт буграми.
«Ну и страшен же ты, братец», — подумал Хадар.
Некоторое время они молчали. Разорванные половинки дыма тянулись друг к другу, вновь пытаясь стать одним целым. Хадар не представлял, как эту дурь курят. Было в ней что-то живое и наделённое интеллектом.
Кауло выдохнул ещё порцию дыма. Напоминающий серую вату комок в нерешительности повисел в воздухе, а затем поплыл к большому кому, разве что не пища от радости.
— Что нового в Городе? — спросил Хадар, когда молчание слишком затянулось.
— В доме бесконечно уважаемого господина Врачевателя сегодня ночью умерла одна из подопечных, — равнодушно сказал равнинный. — Утром пришла её сестра, узнала печальную новость, да так огорчилась, что упала с моста в Реку.
— От тела что-нибудь осталось, или Река полностью съела несчастную? — спросил Хадар.
Кауло полностью открыл глаза с узкими вертикальными зрачками:
— Она спустилась ниже по течению, и там её спас калека из больницы.
Хадар подался вперёд, недоверчиво глядя в лицо равнинного:
— Ты что, смеяться надо мной вздумал? — спросил он с угрозой. — Хочешь, чтобы я поверил, что на азарку не действует вода?!
Будто почувствовав угрозу для равнинного, клочки дыма ринулись к Хадару и облепили лицо. Выругавшись, он начал отлеплять и отскребать их. Но равнинный что-то неразборчиво рыкнул, и дым отлип сам собой, упав на пол комком грязного мокрого снега. Достав из-за манжета платок, Хадар брезгливо вытер лицо.
— Ты точно не ошибся? — спросил он вежливее. — Девчонка упала в воду и осталась жива?
— Кауло не ошибается, — с достоинством Чингачгука ответил равнинный.
Хадар прошёл по комнате, слушая звук своих шагов. Вот новость, так новость. Как же вышло, что на неё не действует вода? Может, она всегда была аномальной? В этом же деле, пока не проверишь — не узнаешь. Но это в корне меняет дело: сколько ещё в Азаре таких аномальных?
— Надеюсь, вы догнали её? — спросил он, поворачиваясь к равнинному.
Жёлто-карие глаза смотрели не мигая.
— Этим занимались кукр и страж.
Хадар усмехнулся:
— Что-то мне подсказывает, безуспешно.
— Старшую сестру оберегает более сильная рука, — Кауло вновь полуприкрыл глаза. — Это сила, с которой не справиться в честном бою.
— Что за ересь ты несёшь? — раздражённо воскликнул Хадар. — Какая ещё рука? Где кукр и страж?
— Кауло говорит, что видел. Кауло не мог вмешиваться в ход событий, его уже видели в лечебнице.
Хадар перевёл дыхание: с этим мудаком угрозы и крики не подействуют. Надо подстроиться под его ритм.
— И что же видел Кауло? — спросил он.
— Девушку сбросили в Реку. Река пожалела её и унесла подальше от моста. У Большого порога девушку спас калека. Они направились на гору. Кукр и страж следом. Страж убил калеку, но попался в капкан своей глупости. Кукр пошёл за девушкой на гору, но, тот, кто её оберегает, подсказал, где у кукра слабое место. Девушка отняла у него обруч жизни.
— Где она сейчас? — хмуро спросил Хадар.
— Ушла в Город и укрылась в доме травницы.
Хадара вновь захлестнуло раздражение:
— А ты сидел и вместо того, чтобы перехватить, тупо смотрел, как она уходит? — спросил он.
— Кауло должен был убрать младшую сестру, — в интонации равнинного появилась угроза. — Младшей больше нет. Старшую Кауло убирать не станет.
— Почему?
— Кауло уже сказал: в прямом бою её не победить.
«В прямом бою не победить», — мысленно повторил Хадар.
Равнинный не тот, чьим мнением можно пренебречь. Хотя бы потому, что он рождён из отравленной земли этого мира и видит в Реке не только кубометры воды, ограниченные берегами. Странно, конечно, что Найру кто-то там оберегает. Она относится к тем, чья смерть ни на что не повлияет. Совершенно обыкновенная, глупая шлюха. Необходимость убить сестёр возникла после того, как младшая, Фрида, с которой у Хадара был случайный перепихон, нашла пещеру с захоронением некой женщины, предположительно Праматери. По силе это сравнимо с местонахождением могилы Иисуса Христа на Земле. Хадар-то сразу понял значение находки, как и то, что для её обнародования нужно подходящее время. Такие открытия могут, как поднять на самый верх, так и сбросить на дно. Для начала, следовало удостовериться, что в саркофаге та, которую сейчас почитают, как Праматерь. Вполне могло статься, что это и не она вовсе, но то, что на Азаре всех покойников опускают в воду, а для этой сооружена отдельная пещера и стены испещрены знаками, обозначающими высшую власть, свидетельствовало о том, что в саркофаге не простая азарка. Беда в том, что Хадар не знал людей, которым можно доверить расследование. Да и в целом не знал, что делать с таким открытием, поэтому держал пока при себе, как чемодан без ручки. Одно было определённо: сестёр, побывавших в пещере вместе с ним, нужно убрать. А то начнут языками болтать, и потянутся к пещере любопытные.
Первый раз Хадар попытался убить их прямо там, на месте: некогда он получил у одной колдуньи, как дар за спасение, девять матово блестящих игл размером с мизинец. Они обладали взрывной силой бочонка с порохом. Колдунью он затем затащил в Реку и для верности держал под водой, глядя в меняющееся лицо и ощущая, как расползается под пальцами её кожа. А иголочки приберёг, и они не раз были очень к месту. Хадар пользовался ими очень экономно, но всё равно запасы заканчивались. На данный момент осталось три. Тогда в пещере он оставил сестёр играться с драгоценностями, а сам выскользнул наружу, достал иглу и воткнул её в камень. Высек огнивом искру, поджёг. На конце иглы загорелся красный огонёк. Хадар бросился бежать, как мог быстро, но всё равно скоро земля под его ногами пришла в движение. Упав на камни и кашляя от повисшей в воздухе пыли, он обернулся к пещере. Вход, и без того прежде незаметный, теперь был загромождён камнями. Осталось подождать, пока сёстры умрут среди несметных богатств от жажды и голода, а затем можно изучать пещеру. Но девкам удалось непостижимым образом выбраться. Старшая — каналья, сумела раскопать проход и вытащить через него сестру. Плясунье, правда, размозжило ноги, и она попала в лечебницу. А старшей хоть бы что. Было необходимо скрыть следы пещеры. Пришлось обращаться за помощью к Даяне — опальной любовнице Великого Колдуна, которую тот сослал в Элсар. Как колдунья Даяна не особенно сильна, но скрыть вход в пещеру так, что его нельзя было обнаружить, смогла.
После этого осталось довести до конца убийство сестёр так, чтобы это выглядело естественным и не привлекло чьего-либо внимания. Вот тут-то и возникли проблемы. Девок на самом деле будто охраняла невидимая рука. И если убрать младшую наконец-то удалось, то от старшей даже теперь равнинный отказался.
— Как поступил бы на моём месте Кауло? — спросил Хадар, глядя в нечеловеческие глаза равнинного.
Тот выпустил очередной комок дыма (теперь дым отлетал на безопасное от Хадара расстояние, что подтверждало теорию о его разумности) и произнёс:
— Кауло никогда не будет на твоём месте, старший Агент.
Хадар сжал руку в кулак: благородный убийца? Ну-ну, слышали мы о таких. Но только слышали, а видеть не приходилось. И этот, с искорёженной мордой и жёлтыми глазами тоже к ним не относится, как бы ему не хотелось. Он собрался было сказать равнинному, что думает по вопросу, когда почувствовал угрозу со стороны дыма. Даже тот, который лежал на полу поверженным, вновь поднялся в воздух и, напоминая раненого солдата, тяжело подлетел к основной массе. Хадар понял, что сейчас в комнате находятся не он и равнинный, а — он, равнинный, и маленькое войско равнинного. Вспомнив о том, как дым залепил глаза и лицо, Хадар поморщился.
— Где я могу найти раненого стажа? — спросил он.
— В Реке, — ответил тот равнодушно. — Нужно было убрать следы.
Хадар удивлённо присвистнул: он не ожидал, что Кауло подчистит хвосты.
— А кукр где? — спросил он.
— На своём месте. Но девушка забрала у него источник силы, — равнинный поднялся на ноги, показывая, что разговор окончен.
— Спасибо за совет, Кауло, — заметил Хадар, намекая на отсутствие оного, и протянул убийце туго набитый «серыми» мешочек. Хотя за чистку хвостов можно было добавить и пару беляков.
Равнинный молча забрал плату, отогнул ковёр и вышел из комнаты. Дым, будто стадо крохотных летающих баранов, потянулся следом.
…
Хадар жил в привилегированной части города в доме, которым гордился. Он всегда хотел стать хозяином именно такого: большого, светлого, богато обставленного.
Детство Хадара прошло в загибающейся от пьянства деревеньке. Отец алкоголик и дебошир; мать, некогда первая красавица района, после смерти старшего сына стала закладывать наравне с мужем и быстро спилась. Хадар помнил брата плоховато, разница в возрасте у них была в четырнадцать лет. Его звали Колян, он был пастухом, пас совхозный скот. Однажды его кобыла прибежала в деревню, волоча брата по осенней грязи. Одна его нога застряла в стремени, голова была облеплена грязью, и напоминала большой ком земли с налипшими листьями. Хадару потом долго, как ночь наступит, Колян мерещился: будто сидит на лавке у печи живой, здоровый, справный, а вместо головы — ком. Сидит, молчит, не шевелится. И Хадар, его тогда Лёнькой звали, тоже пошевелиться боялся. Так, бывало, и лежал, накрывшись тощим одеялом и дрожа от страха, пока первые петухи не закричат. Тогда легче становилось.
Из райцентра приезжали менты, ходили по домам, говорили с теми, другими, затем постановили: несчастный случай. Неудачно спрыгнул с лошади, зацепился ногой за стремя, а кобылка молодая, пугливая — понесла… Мать не верила, но кто её послушает? Разве что бутылка беленькой…
Лёнька стыдился своей семьи: вечно бухих родителей, голода, нетопленной печи, рваных на локтях рубашек и обтрёпанных штанин. Стыдился жалостливых взглядов соседей, к которым всегда примешивалось презрение, смешков в спину. Он решил, что обязательно будет богатым и уважаемым. Не знает как, но непременно станет. И этот дом, владельцем которого он недавно стал, был свидетельством того, что жизнь удалась. Он не «Эй, Лёнька», а начальник агентов, господин Хадар.
Стоило войти, как навстречу выбежал расторопный мальчишка-слуга. Его семья погибла после нашествия Серой Хмари, что приключилась три года назад, и Хадар подобрал Монка на улице в прямом смысле этого слова. Тот сидел, прижавшись боком к ограде дома Хадара. Ещё не этого дома, поскромнее, в худшей части города. Хадар сперва принял его за собаку. Он никогда не любил детей, но вид этого маленького скелетика заставил остановиться. Хадар будто увидел себя много лет назад. Он жестом поманил мальчишку за собой, и тот побежал, пошатываясь от голода. Потом, глядя, как он жадно хватает куски, пряча один за щёку, другой за пазуху, Хадар подумал, что ему давно не мешало бы иметь личного слугу. И не ошибся с выбором. Монк оказался смышлёным малым. Всегда держал одежду Хадара в чистоте и с недавних пор, совершенно освоившись, начал покрикивать ломким голосом на кухарку с горничной.
— Вы бы хоть немного приструнили его, господин, — вздыхала порой кухарка Донна. — Совсем наглеет стервец. Нану (горничную) замучил совсем, бедная девочка только и плачет от его шуток.
Но Хадар только посмеивался. Растёт, мальчик, мужчиной становится — хорошо.
Сев на резной стул у двери, Хадар вытянул ноги, чтобы мальчишке было сподручнее снять с него сапоги. Вся мебель в нём была сделана на заказ из белого дерева, которое росло только в Лесу. Очередь на новый стул занимали за несколько лет, а из белого дерева мебель стоила столько, что обычные горожане не могли о ней даже мечтать.
Доставлять древесину в города можно было только на праздник Вилла. Тогда в течении недели Купол не закрывался, река сильно мелела; между Элсаром и Лесом появлялась дорога, по которой тащили брёвна.
— Господин, вас ожидает один… лодочник, — мальчишка слуга состроил презрительную гримасу.
— Кто? — переспросил Хадар.
Что может понадобиться от него, старшего агента, какому-то лодочнику?
— Простите, я пытался его выгнать, но он не ушёл, — зажав сапоги в обеих руках, Монк смотрел на него снизу вверх. — Сказал, что его зовут Вишневский, и вы обязательно его примите.
Хадар удивлённо поднял брови. Вишневский пришёл сам?! Никак сегодня день чудес.
— Это фамилия, — машинально поправил он слугу.
— Так что, звать? — спросил Монк. — Он ждёт в комнате прислуги.
— Да, зови, — Хадар потрепал его по гладкой щеке, и мальчишка расцвёл. — И принеси мне выпить.
Он подумал, не приказать ли принести кружку для Вишневского, но решил, что не стоит. Тем более, тот с вероятностью в сто процентов, откажется пить.
Поставив сапоги Хадара у порога, слуга ушёл. Слушая, как его шаги затихают в глубине дома, Хадар пригладил волосы и поправил воротник серого френча. Это было странно, но он чувствовал волнение. И ведь как странно, как раз сегодня он вспоминал Вишневского. Вот уж действительно ничего не бывает просто так. В глубине дома послышались голоса: мальчишечий Монка и взрослый — мужчины. За девять лет, прошедших с их последней встречи. Хадар успел забыть голос Вишневского.
«И всё же, что ему нужно?» — подумал он.
Раздались приближающиеся шаги, и в комнату едва ли не вбежал — лишь бы быть первым — Монк. За ним, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую притолку, вошёл Вишневский. Он даже не посчитал нужным снять грязный плащ лодочника и заросшие тиной сапоги. Хадар отметил, что он стал таким же, как все лодочники: работягой с обветренным лицом и загрубевшими мозолями на ладонях. А ведь когда-то подавал перспективы… Было время, когда Хадар даже побаивался с его стороны конкуренции. Но всё сложилось так, как сложилось.
— Давно не виделись, — бросил Вишневский вместо приветствия.
Хадар улыбнулся:
— Мягко сказано. Не буду скрывать, удивлён, — он повернулся к слуге, напомнил: — Монк, выпить.
Мальчишка сорвался с места и выбежал из комнаты.
— А ты сильно изменился, Вишневский, — начал Хадар. — Встреть я тебя на улице…
— Вишневский остался в Башне, — перебил лодочник. — Меня зовут Гай.
Хадар сел на стул и положил ногу на ногу.
— Почему Гай? — спросил он.
— Нравится Брэдбери[Отсылка к Гаю Монтэгу — главный герой романа Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту». Воплощает собой образ простого работяги, которыйработает на поработителей общества.] — он осклабился: — Надеюсь, обмен любезностями закончен, и вальс с хозяином дома мне танцевать не придётся?
Хадар развёл руками:
— Хочешь сразу перейти к делу, изволь.
Вишневский потёр лоб знакомым движением: он всегда так делал, когда волновался.
— В Башне появилась новая мокрозява, — сказал он так осторожно, будто ступал по тонкому льду.
А, так вот в чём причина. Конечно, Хадар знает про новенькую, хотя лично ещё не видел. Но слышал, что такой сильной энергетики давно ни у кого не было. За один сеанс она откукрила столько воды, сколько обычно откукривали семеро мокрозяв. Конечно, надо учитывать, что в большинстве мокрозявы истощились, но тем не менее.
Ну и одно то, что ей удалось сбежать от лодочника, добраться до города, прошмыгнуть мимо стражи на городской стене и спрятаться в Весёлом доме — впечатляет. Выдали мокрозяву шлюхи. Кстати, надо не забыть проследить, чтобы стражей, проворонивших её, взгрели как следует. Совет старейшин тратит немерено камней на содержание этих дармоедов, и что? Какая-то девчонка без подготовки и связей смогла легко попасть в охраняемый город. А если такую задачу поставят перед врагами Элсара? В город войдёт армия? Однозначно, нужно устроить стражам показательную экзекуцию на площади.
А Вишневский, получается, и есть тот самый лодочник, который её выловил. Любопытно… Наверняка, пришёл повышенную плату просить.
— Новая мокрозява? — делано удивился Хадар. — Ты уверен? Я об этом не слышал.
— Твоё упущение, — оскалился Вишневский.
— Но это же здорово! Когда у нас в последний раз появлялись мокрозявы?
— Давно.
— Я бы сказал, катастрофически давно.
В комнату вошёл Монк. В руках у него был поднос, на котором стоял бокал красного вина.
— Ваше вино, господин, — почтительно сказал он.
— Спасибо, Монк, — Хадар взял бокал и махнул слуге рукой. Мол, оставь нас.
Вишневский наблюдал за ними с кривой усмешкой.
— Хорошее вино, — сказал ему Хадар и пригубил напиток. — В позапрошлом году на винограднике большой урожай. Мне удалось заполучить одну бутылочку. Теперь наслаждаюсь. Кстати, будешь?
— Нет.
Что же, как он и думал.
— Да, мокрозявов появляется всё меньше, — задумчиво произнёс Хадар, разглядывая напиток на свет. Он имел тёмно рубиновый цвет и, казалось, мерцал. — Я вспоминаю тучные годы, когда сам очутился здесь или чуть позже, когда вынырнули вы с Даной. Нас тогда было много, даже очень много. Хранители отбирали самых лучших, выносливых, а остальных пускали на кукры. Сейчас всё изменилось: приходится цепляться за каждого хилого мокрозява, пытаться выжать из него хоть самую плохонькую дозу, — он вздохнул: — Куда катится этот мир, Виш… Гай.
Гость молчал.
— Впрочем, помнится, именно этого ты и хотел, — заметил Хадар. — Чтобы мокрозявы перестали кукрить.
Вишневский смотрел на него тяжёлым взглядом.
— Недалеко время, когда они растворят свою память в водах Мёртвой реки, — продолжил Хадар. — Кукрить будет больше некому, и азарцы вымрут. Останемся только мы, «понаехавшие», — он хохотнул. — Мечты сбываются, а, Вишневский?
Тот хотел что-то сказать, но сдержался. А Хадар вспомнил, что после казни его выходила азарка. Та самая травница, которая когда-то придумала выводил. Кажется, после победы в турнире мокрозявов, Вишневский к ней вернулся. Теперь понятно, почему смерть всех азарцев от неоткукренной воды уже не кажется ему привлекательной. Хадар улыбнулся и сделал глоток вина: вот так всегда — личное перевешивает и приоритеты меняются. Надо собрать побольше информации о Вишневском, что и как у него сейчас. Тогда можно строить более конструктивный разговор. Хочется знать, что Вишневский на самом деле думает о происходящем на Азаре, и в особенности — что ему известно. Ведь он лодочник, мотается между островами, многое слышит, видит.
— Предлагаю вернуться к разговору о новенькой мокрозяве, — сухо сказал гость.
— Ну… — Хадар вытер губы. — Учитывая, что я только о ней узнал, мне сложно обсуждать что-либо по вопросу. Ладно, предположим, ты действительно её выловил. И в чём проблема? Тебе не заплатили за поимку? Или, может, хочешь больше, учитывая дефицит товара?
Вишневский дёрнулся, будто хотел вскочить и ударить Хадара, но в последний момент передумал. Хозяин дома подавил улыбку: наконец-то ему удалось пробить броню его деланного спокойствия.
— Я что-то не так сказал? — спросил он, изображая недоумение. — Ну, извини, не думал, что моё предположение оскорбит тебя. Ты же вылавливаешь их не за «спасибо». Это общеизвестно.
— Так и есть, — равнодушно пожал плечами Вишневский. Он уже справился с собой, и менее наблюдательному человеку показалось бы, что перед ним обычный лодочник. Но Хадар видел, что гость досадует на себя за вспышку гнева. — Нет, повышать плату не нужно. Я хочу быть её наставником на турнире.
Хадар закашлялся от удивления.
— Да, Вишневский, ты умеешь удивить, — сказал он, восстановив голос.
— Извини, не думал, что моё желание так впечатлит тебя. Турниры между мокрозявами утверждены сводом правил Башни. Ты сам некогда был его победителем. Это общеизвестно, — ухмыльнулся гость.
Хадар ощутил, как стрелка весов качнулась в сторону Вишневского.
— Ты тоже был победителем на своём турнире, — улыбнулся он. — Но я уже говорил о тучных годах. Сейчас всё изменилось: турниров не бывает. Численность лодочников, как и агентов, не увеличивалась уже года четыре.
— Значит, самое время тряхнуть стариной, — сказал Вишневский.
— Если бы это зависело от меня, дружище, — вдохнул Хадар. — Но я все лишь винтик в системе Азара.
— Не скромничай, Лёня, — Вишневский поднялся со стула.
Хадар невольно вздрогнул: давно никто не называл его этим именем. Когда-то в одной из «кухонных» бесед он сам назвал его Вишневскому, чтобы создать ощущение доверительности. Но даже не думал, что тот запомнил. Он тоже встал, то подходить ближе не стал. Так они и стояли, разделенные двумя метрами пола из массива белого дерева.
— Пока в свод законов не внесены изменения, можно ссылаться на существующее правило, — сказал Вишневский. — Оно гласит: каждый, победивший в турнире, имеет право выбрать себе ученика и привести его к победе.
Хадар обдумывал, как поступить. То, что Вишневский пришёл к нему сам — удача. Сейчас, когда сам вид мокрозяв оказался под угрозой исчезновения, Азару нужны люди вроде Вишневского. В конце концов, не зря ведь его Праматерь спасла от казни. И за все последующие после той казни годы Вишневский никак себя не проявил, хотя многие ждали от него действий. Но, выиграв на турнире, он выбрал профессию лодочника и, ни разу не был уличён ни в чем противозаконном. А уж за ним пристально следили лучшие агенты Элсара. И вот теперь, когда все о нём забыли, а вся история с его чудесным спасением стала скорее фольклором Азара, он заявил о себе.
— Ты знаешь, что для турнира нужны два участника? — сказал Хадар, чтобы растянуть время.
— Представь себе, знаю.
— Уже есть кто-то на примете?
— Нет. Но, думаю, за этим дело не станет.
Хадар озадаченно посмотрел ему в лицо:
— Зачем тебе это? Чего хочешь на самом деле? — на этот раз он не играл.
Вишневский развёл руками:
— Скучно живём. Надо иногда устраивать себе встряску, просто чтобы почувствовать, что живой.
Лжёт? Наверняка. Ничего, рано или поздно тайное становится явным. Сейчас же главное не вспугнуть его.
— Хорошо, — серьёзно сказал Хадар. — Я пробью эту тему. Посмотрим, что можно сделать. Но, предупреждаю, будет нелегко. Сам понимаешь, какие сейчас времена.
Вишневский кивнул, направился к двери, но замедлил шаг возле висящей на стене картины. На неё была изображена Река, в горловине между Элсаром и Сухири, а на ней фрегат под парусами. Хадар любил эту картину за светлую ностальгию по временам, которые он здесь не застал. Такой вот парадокс: грустить по тому, что никогда не видел.
— Гай, — позвал Хадар.
Гость обернулся.
— У нас с тобой было много разногласий. Ни ты, ни я не забудем, что это я возглавлял комиссию по расследованию бунта, который ты готовил.
Вишневский молчал, ожидая продолжения. Можно было только догадываться, о чём он думает. Может, вспоминает их встречу перед казнью, когда Хадар в последний раз пытался завербовать главаря бунтовщиков. Его охватывало бешенство, когда он думал, что Вишневский сдохнет. Тупо и бездарно. Хадар обещал ему лучших врачей, рисовал прекрасные перспективы, играл на элементарном желании жить. Однако, после всех пыток Вишневский большую часть времени был в отключке, да и в сознании плохо что-либо соображал. И вот, спустя девять лет, Хадар вновь пытается его завербовать. В этом была некая ирония.
— Наступает время, — сказал он, — когда мы окажемся в одной лодке. Если новые мокрозявы не будут выныривать, те, которые есть, полностью истощатся, и кукрить воду станет некому. Тогда горожане вспомнят, кем мы были прежде. Ты понимаешь? Они захотят снова заставить нас кукрить. Дарвинизм — безжалостная штука и работает во всех мирах. Что мы будем делать, когда они придут? Все мы, победившие на турнирах и прошедшие обработку?
— У тебя есть предложения? — спокойно спросил Вишневский.
— Пока только одно: нам нужно объединиться и найти способ противостоять им. Мы живём на стыке старого и нового времени, и уже сейчас нужно решить, кем мы будем: волками или овцами.
Вишневский поскрёб бороду и негромко сказал:
— Я подумаю над твоими словами.
После чего вышел из дома, бесшумно прикрыв дверь.
Хадар прошёл по комнате, вновь остановился у картины, глядя невидящим взглядом на летящий навстречу своей погибели корабль. В голове вертелись слова Вишневского: «Турниры между мокрозявами утверждены сводом правил Башни». Турнир. А ведь это прекрасный способ выманить Владыку из Леса. Заодно и всё своё семейство пусть прихватит — у благородных домов Азара давно не было развлечений. А к Владыке в это время можно запустить разведчика: осмотрится, побеседует на месте с людьми.
Хадар радостно засмеялся, глядя на картину.
— Что же, Вишневский, ты вновь подарил мне неплохую идею, — сказал он. — Готовь свою девочку к битве. Мы найдём ей противницу и устроим зрелище, каких здесь давно не было.
***
Привстав на локте и прищурив один глаз, Хадар разглядывал Даяну. Красивая она всё-таки баба, и с годами красота не увядала, а наоборот приобретала совершенную форму. Хадар подозревал, что это неспроста: Даяна почти пять лет была фавориткой Великого Колдуна. Потом его страсть к ней остыла, и он выслал Даяну в Элсар. Что неудивительно: Хадар не представлял мужчину, способного долго выносить её капризы. Судя по всему, в качестве отступных Колдун подарил Даяне вечную красоту. Её смуглое, обнажённое тело в дрожащем свете свечей было прекрасно. В памяти всплыли стихи:
Однако сегодня в каре-зелёных глазах красавицы затаилась тоска. Её не радовали ни новые гобелены с изображением цветов, ни рассыпанные по прикроватному столику аметисты.
— Что печалит мою королеву? — спросил Хадар, разглядывая её округлую грудь.
Даяна вздохнула:
— Мне всё чаще кажется, будто я не живу, а всего лишь наблюдаю эту жизнь. Пересыпаю, как песок сквозь пальцы, и его тут же уносит ветер.
— Мне кажется, тебе грех жаловаться. У тебя достойное занятие…
— Дотойное занятие?! — вскинулась Даяна. — Шутишь?! Я всего лишь ввожу мокрозяв в транс. Раньше, пока Хранители не разосрались с Орденом Кодунов, это делали послушники в колдуны. Послушники, Хадар! А я прошла посвящение, я участвовала в обрядах! Он (речь шла о Великом Колдуне) отстранил меня от дел, сослал в этот вонючий городишко!
Хадар поймал её руку, покрыл поцелуями от кончиков пальцев до плеча, прильнул губами к ямочке на ключице. Даяна усмехнулась, глядя на его сверху вниз:
— И зачем я откровенничаю с первым сплетником Элсара?
«Затем, что тебе нужны уши, в которые можно сливать своё нытьё», — подумал он, уязвлённый прозвищем сплетник. Но сегодня ругаться с Даяной в его планы не входило. Она нужна ему тёплая и покладистая.
— Даже сильной женщине разрешается иногда показать слабость, — прошептал он. — Но ты ещё можешь вернуть расположение Верховного Колдуна.
Даяна прерывисто вздохнула:
— Как?! Он не вспоминает обо мне уже четвертый год!
— В Элсаре готовится турнир мокрозяв. На него прибудут все соседи, в том числе он.
Даяна повернулась к Хадару, взметнув ногами лёгкое покрывало.
— Турнир? Ты не шутишь?
— Разве можно шутить такими вещами?
— И ты весь вечер молчал?! — она ударила Хадара кулачками, в полумраке полные груди соблазнительно качнулись.
Он еле сдержался, чтобы снова не овладеть ею. Мысленно пообещал себе: «Позже. Сейчас о деле».
— Тебе старик сказал про турнир? — спросила она.
— Да.
На самом деле после разговора с Вишневским он со стариканом ещё не встречался. Но Даяне об этом знать не нужно.
— Но почему организовывают турнир? — спросила она. — После стольких лет затишья. Чья это идея?
Хадар мысленно усмехнулся: «Ты уверена, что хочешь знать, милая?» Надо было рассказать правду, хотя бы половину. Даяна не станет ничего делать, пока не разузнает детали.
— Не тебе рассказывать, какой у нас провис с мокрозявами, — сказал он. — Нужно искать другие способы делать воду пригодной для азарцев.
— Сколько живу здесь, все только этим и занимаются, — фыркнула она. — Но пока безрезультатно.
— Есть информация, что Владыке Леса это удалось.
— Да ладно?!
— Ходят слухи, что лесные начали приторговывать водой. Не в таких объёмах, как Элсар, но тем не менее. Значит, у них появилась возможность кукрить воду.
— Как?!
— Это нам и нужно выяснить. Для этого нам нужно вытянуть сюда лесных.
— С помощью турнира?
— Почему бы нет? На Азаре давно не было достойных развлечений. Все погрязли в повседневности. Или, может, у тебя есть другие предложения?
Даяна перевернулась на живот, потянулась, точно пантера:
— Нет.
— Для участия в турнире нужны сильные мокрозявы. Ты вводишь их в транс. Кого можешь посоветовать?
Любовница презрительно хмыкнула:
— Никого.
— Неужели всё так плохо?
— Хадар, они давно превратились в измочаленные старые презервативы. С ними не получится никакого турнира. Ты даже не представляешь, сколько сил я прикладываю, чтобы они хоть как-то кукрили.
Он покачал головой: самые худшие опасения подтверждались.
— А новенькая? — спросил он.
Даяна вновь перевернулась на спину, заложила руки за голову и лениво произнесла:
— Она пока сильна.
«Именно, что пока», — мрачно подумал Хадар. Вслух сказал:
— Ты должна найти ей противницу на турнире.
Даяна посмотрела на него, как на безумца, твёрдо заявила:
— Новенькая не будет участвовать.
— Почему?
— Неужели сам не понимаешь? Расходовать такую на турнир — глупость. Нужно использовать её по максимуму, пока она может кукрить.
— И превратить в измочаленный старый презерватив?
— Таков финал всех мокрозяв, — равнодушно ответила Даяна. — Сейчас она пополняет запасы откукренной воды. А на турнире бездарно умрёт.
Хадар почувствовал растущее раздражение.
— Ты мыслишь, как кухарка, — отрезал он.
Женщина гневно сверкнула глазами.
— Полегче! — воскликнула она.
— Нам нужен хороший турнир, — строго сказал Хадар. — Как в старые, добрые времена. Для этого, повторяю, нужны сильные мокрозявы. В мои планы не входит опозориться перед гостями.
Она молчала, прикусив губу.
— Если ты хочешь вернуть Его расположение, устрой красивое зрелище.
— Я не директриса цирка, — высокомерно заметила Даяна.
«Ты спесивая, самовлюблённая дура», — подумал он.
Но вслух сказал:
— Ты самая лучшая, красивая и сильная женщина, каких я знал.
Она удовлетворённо улыбнулась.
— Но даже сильным нужно иногда прогибаться, — продолжал Хадар. — Хотя бы для того, чтобы из директора цирка не превратиться в цирковую собачку.
Даяна поморщилась, однако на этот раз спорить не стала.
— Подумай, кто ещё из мокрозяв может стать участницей турнира.
— Мужчины не рассматриваются?
Хадар цокнул языком:
— Мне бы хотелось, чтобы мокрозявы изначально были в равных условиях. Так что, пусть это будет женский вариант турнира.
Даяна задумалась, наматывая на палец чёрный локон. Хадар забрал у неё кубок, встал, подошёл к низкому столику с инструктированной малахитом столешницей, на котором стоял кувшин с красным вином. Наполнил высокие бокалы из зелёного стекла, считавшегося аристократическим. Как и Хадар, Даяна любила окружать себя самым лучшим, в этом они были похожи. Будуар, где они находились, был небольшим, но не тесным. В нём витала особая аура уюта и хотя от камер, где содержались мокрозявы и рабочих зон, его отделяли всего два яруса, заходя сюда, Хадар напрочь забывал, что находится в Башне. Запах благовоний, курильницы, канделябры со свечами, яркие подушки, гобелены с вытканными на них цветами, похожими на земные хризантемы. Интересно, они выполнены по заказу Даяны или когда-то на Азаре росли похожие? Надо будет спросить об этом при удобном случае. Сейчас не хотелось уводить беседу в сторону. Подняв один из бокалов, Хадар оглядел комнату через стекло. В зеленоватом цвете всё вокруг казалось похожим на подводное царство, посреди которого на кровати с резной спинкой возлежала прекрасная в своей наготе речная владычица. Взяв второй бокал, Хадар вернулся к Даяне. Присел на край кровати, протянул вино. Женщина взяла бокал, пригубила напиток и поставила на прикроватный столик. На губе, словно кровь, блестела капля вина.
— Так что с участницей в турнире? — напомнил Хадар.
— Возможно, Рональда, — сказала Даяна, прикрыв глаза. — Она лидер в своей камере. Появилась из Мексики четыре года назад, но по сравнению с остальными сильно кукрит.
— Сколько лет, как выглядит?
— Ей за пятьдесят…
— Не подойдёт, — остановил Хадар. — Нужная молодая.
— То сильная, то молодая. Вы уж определитесь, мужчина, — усмехнулась Даяна.
Он раздражённо махнул рукой:
— Ты опять забыла: нам нужно зрелище, которое будет радовать вкус гостей. Как выглядит твоя мексиканка? Сухая и сморщенная?
— Наоборот. Она такая, в теле, — Даяна улыбнулась.
Что-то подсказывало Хадару, что любовница остановила выбор на Роланде не из-за способности к кукрению, а чтобы выигрышно выглядеть на её фоне. Даже в этот раз не могла отойти от жизненно кредо: хочешь выглядеть молодой и красивой, окружай себя старыми и страшными.
— Центнер живого веса? — Хадар усмехнулся: — Не годится. Нам нужна молодая, смазливая мокрозява, способная развлечь публику. В идеале сексапильная малышка. Не забудь, зрители будут делать ставки.
Даяна нахмурилась, между бровей залегли две морщины, портя идеальное лицо.
— Ну же, милая, — поторопил её Хадар. — Неужели среди твоих зверушек нет подходящей? Сколько у тебя их?
— Двести сорок восемь, — она помолчала в задумчивости, потом без уверенности произнесла: — Если только Алекса.
— А эта откуда? Что из себя представляет?
— Из России, полное имя Александра.
По лицу Даяны было видно, что ей не хочется выдвигать Алексу.
— С ней что-то не так? — спросил Хадар.
Даяна скосила на него глаза:
— Её сложно контролировать, характер дрянной. К тому же, глупа.
У Даяны все были дуры, естественно кроме неё. Хотя… Надо посмотреть девочку поближе.
— В остальном подходит, — продолжала любовница с усмешкой. — Молодая, смазливая киска, каких вы, развратники, любите. И кукрит пока более-менее.
— Молодая, смазливая: хорошо, — улыбнулся Хадар. — А на дрянной характер мы найдём управу. Прикажи позвать её сюда.
Даяна удивлённо вскинула на него глаза:
— Сейчас?
— А что тянуть кота за яйца?
Даяна скользнула взглядом по его голому торсу, опустилась ниже. На лице ясно отражались подозрения.
— Для чего? — спросила она.
Хадар усмехнулся:
— Нужно посмотреть на твою молодую и смазливую.
Ему нравилось поддразнивать её. В глубине глаз Даяны загорелись враждебные огоньки.
— Только посмотреть? — спросила она.
— Для начала, — промурлыкал он. — Сколько ей лет?
— Двадцать два, — интонация не предвещала для Алексы ничего хорошего, и Хадар подумал, что на этот раз дразнить не стоит. Иначе протеже Вишневского останется без противницы ещё до начала турнира.
«Кстати, — подумал он. — Пора уже посмотреть и на новую мокрозяву. Что она такое, если Вишневский вызвался стать ее наставником».
— Ну, ладно, — нехотя согласилась Даяна.
Дёрнула за шнурок для вызова служанки. Где-то в глубине Башни, среди переходов и каменных стен, дрогнул колокольчик, заставив человека живущего для того, чтобы выполнять приказы капризной хозяйки, оставить прочие дела и поспешить в задрапированный гобеленами будуар.
Хадар подошёл к окну, остановился, глядя на окутанные цеплючом крыши домов. Ветер шевелил белые стебли, отчего Хадару казалось, будто он стоит над толпой, а внизу косматые головы. Все смотрят в землю, не смея взглянуть наверх, на него.
В дверь постучали, осторожно открыли, и в будуар бледной тенью просочилась немолодая высохшая женщина. Взгляд тёмных глаз метнулся с Даяны на Хадара, перескочил на канделябр.
— Найди стража, который дежурит сегодня у мокрозяв. Скажи, чтобы привёл ко мне Алексу, — приказала Даяна.
— Слушаюсь, госпожа, — ответила та тихим голосом.
— Да поживее!
Женщина торопливо вышла. Хадар отвернулся от окна, подошёл кровати, глядя на Даяну сверху вниз. Она протянула руку, на узком запястье звякнули разноцветные металлические браслеты. Позвала:
— Иди ко мне.
…
Потом они лежали без сил, уставившись в потолок, будто кукры.
Мир погиб.
Мир родился вновь.
В дверь постучали. Даяна накрылась покрывалом и свернулась под ним довольной кошечкой.
«Надо же, она тоже умеет стесняться», — подумал Хадар с усмешкой и накинул халат.
Дверь открылась, в комнату, пригнув голову, вошёл Хайп. Перевёл взгляд с Хадара на Даяну, обернулся за спину, приказал:
— Заходи.
В будуар вошла высокая блондинка. Даже висящие сосульками волосы и нездоровая бледность кожи не могли скрыть её природную красоту. Доходящее до колен платье из серого сукна позволяло разглядеть стройные ноги, грубая ткань обтягивала полную грудь. Теперь понятно, почему Даяна была не в восторге от идеи устроить им встречу. Краем глаза Хадар и сейчас видел на себе пристальный взгляд любовницы, но делал вид, что не замечает.
— Подожди за дверью, Хайп, — бросил он стражу.
Тот понимающе ухмыльнулся и вышел. Алекса осталась стоять у двери, смущённо переминаясь с ноги на ногу.
— Подойди ближе, — ласково сказал Хадар.
Девушка сделала пару шагов к кровати и остановилась, косясь на Даяну. Хадар взял свой и Даяны бокалы, подошёл к столику-бару, налил вина в них и в чистый — для Алексы. Та по-прежнему стояла посередине комнаты, стреляя глазами из стороны в сторону. На лице явственно читалась зависть. Хадар взял два бокала, первый протянул Даяне. Женщинасела, так что покрывало сползло вниз. Она разглядывала Алексу, как разглядывают скаковую лошадь, раздумывая, сумеет ли она прийти к финишу первой. Хадар протянул бокал девушке. Та судорожно схватила его. На мгновение их руки соприкоснулись, и Хадар почувствовал жар её тела. Пробормотав спасибо, Алекса залпом выпила вино.
Хадар вполоборота повернулся к Даяне.
— Она грязная и от неё дурно пахнет, — заметил он.
Алекса залилась краской стыда, бокал в её руке задрожал.
Любовница пожала плечами. Её взгляд говорил: «Я не распорядительница бани».
— Вызови служанку, — приказал Хадар. — Пусть организует для неё горячую ванну.
Поморщившись, Даяна дернула за шнурок вызова служанки.
Видимо осмелев от вина, Алекса спросила:
— Почему меня забрали от остальных?
Хадар взял у неё бокал и произнёс:
— Все вопросы после ванны.
Последние слова заглушил робкий стук в дверь. А вот и служанка.
В будуар вошла всё та же невзрачная женщина.
— Отведи и помой её, — приказала Даяна. — После вернёшь сюда.
Таким тоном говорят о вещи: тумбочке или кровати. Мокрозява тоже это заметила и бросила на Даяну гневный взгляд.
— Иди за мной, — сказала служанка и открыла дверь, пропуская девушку вперёд.
Алекса украдкой взглянула на Хадара, слабо улыбнулась и вышла из будуара. Служанка следом.
— Что, доволен? — ядовито спросила Даяна, когда дверь закрылась.
— Вполне. Нужно ещё посмотреть на новенькую.
Даяны хмыкнула:
— Ну-ну, смотрильщик.
Он исподтишка взглянул на любовницу:
— Подготовишь Алексу к турниру?
— Я?! — она изумлённо округлила глаза. — Вроде речь шла о помощи в подборе участницы.
— Ты хорошо знаешь видения мокрозяв. Но, — продолжил Хадар с разочарованным видом: — Если ты не уверена в своих силах, я могу попробовать обратиться к кому-нибудь из послушников.
Даяна вскинула голову, вызывающе рассмеялась:
— Я не уверена? Не за ту меня принимаешь, милый. Я уверена во всём, но сам понимаешь — на мне здесь много всего держится, а подготовка к турниру требует полной отдачи. Признаться, я даже не знаю, кому могу передать текущие дела.
Хадар наклонил голову, чтобы Даяна не увидела насмешки его на лице. Надо же, сразу стала незаменима. В начале вечера она говорила о том, что работает наравне с послушниками.
Он чувствовал её страх провалить подготовку, не довести Алексу к победе и навсегда потерять расположение Великого. Хадар взял кувшин с вином, отметил, что тот стал значительно легче, и протянул к женщине свободную руку. Правильно расценив его жест, Даяна отдала свой бокал. Хадар наполнил его, взяв свой, сел к ней на кровать. Чутьё подсказывало, что сейчас лучше всего подойдёт хокку. Взглянув на гобелен над головой любовницы, он проникновенно сказал:
Мои глаза — и вернулись
К вам, белые хризантемы.
— Басё?
Хокку принадлежало Косуги Иссё, но он решил не переубеждать. Пусть Даяна считает себя знатоком японской поэзии. Всё равно рядом больше нет никого, кто мог бы поправить. В этом проклятом мире со знанием хокку было плохо.
— Лежим чёрт те где и читаем японскую классику. Сумасшедшие, — вторя его мыслям, усмехнулась Даяна. Хотела сесть, но Хадар придавил локтём её длинные волосы. Даяне пришлось снова опуститься на подушку.
— Откуда ты знаешь столько стихов? — спросила она с улыбкой. — Ты же деревенский пацан.
— Я любил ходить в сельскую библиотеку у подножия Фудзиямы, — улыбнулся Хадар и наклонил бокал так, что на грудь Даяны упали несколько капель красного вина.
Она чуть заметно вздрогнула, опустила глаза.
— Наверное, это было очень давно, — шепнула Даяна, глядя, как по груди стекает красная струйка.
— В период Эдо, — тоже шёпотом ответил он.
Она обняла Хадара за плечи, так что вино из бокалов расплескалось по постели, оставив пятна цвета запёкшейся крови.
— Иногда я люблю представлять, что жила в другие эпохи.
— Ты украшала каждую из них.
Даяна рассмеялась, потом вдруг стала серьёзной и по-деловому сказала:
— Мне нужны гарантии, что я не потрачу время на подготовку к состязаниям впустую.
«Гарантии, — мысленно усмехнулся Хадар. — Какие в этом деле могут быть гарантии?»
— Я уже сказал, что сюда прибудет Владыка Ордена. Ты, как наставница Алексы, будешь на виду.
— А если она не победит?
— Победит. Возьмём это на себя.
Во взгляде Даяны читалось: «Я не верю тебе, паршивец».
— Не постараюсь, а устроишь, — перебила она.
Хадар наклонил голову в знак согласия:
— К тому же, я устрою тебе случайную встречу с Владыкой в живописном месте, — продолжал он. — Только ты и Колдун.
Даяна расхохоталась:
— Здесь нет живописных мест.
Но Хадар видел, что уговорил её.
— Нет, значит будут, — сказал он с улыбкой. — Я помню о долге за передвинутый вход в пещеру. Он знал, что она тоже помнит. Даяна помолчала, наматывая на палец блестящий чёрный локон.
— Уже известно, кто будет готовить противницу? — спросила она.
Хадар ждал этого вопроса, и всё же замешкался с ответом.
— Точно пока неизвестно, — мягко начал он: — Но, скорее всего, Вишневский.
— Что?! — взвилась она. — Этот-то каким боком?
— Ну… — уклонился он от ответа.
— Признайся, ты шутишь? — Даяна сверлила его злыми глазами.
— Нет. У Вишневского есть все права быть наставником: он выиграл турнир.
«В отличие от тебя», — мог бы добавить он, но не стал обострять.
Даяна получила свободу не за победу в турнире, а за то, что сдала мокрозяв заговорщиков, предводителем которых был Вишневский. Они тогда приходились друг другу мужем и женой, но Даяна рассудила, что быть на стороне Великого Хранителя выгоднее, чем поддерживать мятежников.
— Старик думает, что ваше соперничество придаст турниру пикантность, — добавил Хадар.
«Осталось убедить в этом его самого», — мысленно дополнил он.
— Пикантность? — взвизгнула она, вскакивая с кровати. — Кто помнит о том, что было десять лет назад?
— Кому надо, помнит, — возразил он с улыбкой.
Даяна зашипела, как кошка, сорвала со стула пеньюар и, надев его, сердито завязала поясок.
— Либо ты добиваешься того, чтобы Вишневский не был наставником новенькой, либо я не готовлю Алексу, — заявила она.
— Королева, — Хадар хотел поймать её в кольцо рук, но Даяна увернулась.
— Я говорю серьёзно, старший агент! — прошипела она. — Либо я, либо Вишневский.
— Но почему?
— Не хочу его видеть. Этого вполне достаточно.
Хадару вспомнилась услышанная много лет назад история о том, что якобы Великий Колдун давал Даяне какое-то задание, связанное с Вишневским, но она его провалила и была сослана на топи, где живым нечего делать. Даяне пришлось приложить немало усилий, чтобы снова снискать расположение Великого. Не удивительно, что сейчас она боялась такого же бесславного финала. К тому же, у Вишневского в Башне слава, можно сказать, он стал среди мокрозяв легендарной личностью. Чего о нём здесь только не рассказывают, и никто не знает, что великий герой стал обычным лодочником. Как раз тот случай, когда имя переросло человека.
— Ты зря опасаешься. Он взял другое имя, ведёт тихую жизнь горожанина. Никто не вспомнит, что он и есть Вишневский, — попытался уговорить Хадар.
— Кому надо, напомнят, — вернула Даяна «перчатку».
Он задумчиво посмотрел в окно. Если начистоту, ему тоже не хотелось допускать Вишневского до наставничества. Весь этот турнир фарс для отвода глаз Владыки. Может статься, что придётся обеих девчонок пустить в расход, и тут Вишневский способен создать проблемы. У Хадара создалось впечатление, что он всерьёз намерен привести свою протеже к победе.
— Хорошо, будь по-твоему, — медленно произнёс он. — Я подумаю, на кого поменять Вишневского.
Даяна удовлетворённо улыбнулась.
— По-моему, кандидатур предостаточно, — заметила она.
— Э, не скажи. У тебя двести сорок мокрозяв, а выбрать не из кого. С наставниками картина не лучше. Поэтому, придётся тебе какое-то время Вишневского потерпеть. Но, обещаю, уже на генеральной репетиции его не будет.
— Когда начнётся подготовка?
Её вопрос заглушил стук в дверь.
— А вот и наша вымытая вернулась, — улыбнулся Хадар.
Даяна села в кресло. Голова высоко поднята, на губах играет усмешка — недосягаемая для простых смертных королева.
Дверь открылась, запуская служанку. Следом вошла Алекса. Выглядела она гораздо лучше, волосы цвета спелой ржи рассыпались по плечам, голубые глаза смотрели с лёгким вызовом.
— Проходи, садись, — сказал Хадар и отодвинул для неё кресло.
Девушка села. Сначала на край, затем покосилась на Даяну и устроилась глубже.
— А ты что встала? — прикрикнула Даяна на служанку. — Пошла отсюда.
Та испуганно выскользнула за дверь. Хадар вновь повернулся к Алексе:
— Что же, давай знакомиться ближе. Меня зовут Хадар. Я возглавляю службу агентов Элсара. А с прекрасной госпожой Даяной ты, полагаю, уже знакома.
Девушка наморщила аккуратный носик и, не глядя на Даяну, бросила:
— Что-то не припоминаю.
Даяна вскинулась, но Хадар взглядом просил её сохранять спокойствие. Алекса стала ему нравиться гораздо меньше — он терпеть не мог показную дерзость, считая это проявлением глупости. Девчонка не могла не знать, кто такая Даяна, ведь регулярно встречалась с ней на сеансах кукрения. Но сейчас по одной лишь ласковой интонации Хадара придумала себе, будто он ей благоволит. Не разобравшись в хитросплетениях взаимоотношений и наивно полагая, что молодость решает всё. В действительности молодость хороша тем, что её можно использовать, смять и выбросить на свалку.
Хадар кивком предложил Алексе вина. Она с готовностью кивнула. Когда Хадар налил вино, она нетерпеливо взяла бокал, тут же выпила до дна и вновь протянула. Ещё и любительница выпить. Совсем плохо.
— Мы давно наблюдаем за тобой, Алекса, — произнёс Хадар, игнорируя её протянутую руку. (Девушка стушевалась, сжала бокал между коленей). Ты выделяешься среди других мокрозяв. Думаю, не ошибусь, если скажу, что ты лучшая. Ведь, не ошибаюсь, Даяна?
— Всё верно, — лениво откликнулась она.
— Спасибо, — проронила Алекса, залившись румянцем.
— Возможно, тебе известно, что раньше среди мокрозяв проводились турниры. Это были славные времена, когда мокрозявы сходились на ристалище и в честной битве показывали, кто сильнейший.
— Я слышала… про турниры, — с запинкой сказала Алекса. — Но они вроде больше не проводятся?
— Был перерыв, это правда, но на последнем совете старейшин принято решение восстановить традицию. И тебе выпадет честь стать одной из первых участниц.
— А приз какой? — быстро спросила она.
Хадар с Даяной переглянулись. Девчонка следила за ними с напряжённым вниманием.
— Как насчёт возвращения домой? — небрежно бросила Даяна.
Алекса недоверчиво посмотрела на Хадара.
— Что такое? — спросил он.
— Стражи говорят, это невозможно, — ответила она.
— Думаешь, мы тебя разводим? — насмешливо заметила Даяна.
По глазам Алексы было видно, что именно так она и думает.
Требовалось придумать что-то убедительное. Лучше сослаться на какой-то пример. Историю… миф, наконец. Хадар улыбнулся: он хорошо знал витающие в Башне мифы.
Наполнив бокал Алексы, старший агент произнёс:
— Скажи, ты слышала о Вишневском?
Девчонка зыркнула голубыми глазами:
— Кто же про него не слышал? Он великий победитель турниров. Сам Великий Хранитель предлагал ему стать своей правой рукой, но Вишневский отказался и выбрал абсолютную свободу.
Хадар мысленно расхохотался: конечно, правой рукой! Первое, что сделал бы в то время Вишневский, окажись рядом с ВХЭ, это облил бы старикана неоткукренной водой. Краем глаза он видел, что Даяна едва сдерживается, чтобы не смеяться.
Хадар протянул Алексе бокал и, честно глядя в глаза, сказал:
— А ты задумывалась, что понимается под абсолютной свободой?
— Ну… Я как-то не думала… — она сложила два и два, и неуверенно предположила: — Неужели его отправили домой?!
— Да, я лично присутствовал на его проводах.
— Мы все присутствовали на этом эпохальном событии, — подхватила Даяна. — Ни один мокрозяв ни до, ни после Вишневского не был удостоин такой чести.
Хадар ожидал, что Алекса спросит, почему никто кроме него? Но она проглотила ложь.
Алекса схватила бокал и снова выпила всё залпом. Её щёки раскраснелсь, в глазах появился блеск.
— Ты согласна? — спросила Даяна.
— Я… не знаю, — девушка вновь взглянула на Хадара ища его поддержки.
— Она ещё раздумывает! — фыркнула Даяна. — Мы выделили её среди других…
— А как это будет? — торопливо спросила Алекса. — Я слышала разные истории, но они такие… разные.
— Не переживай, — сказал Хадар. — Для тебя турнир — чистая формальность. Конечно, если ты будешь чётко следовать нашим указаниям.
Алекса кивнула.
— Для начала тебе нужно вызвать на турнир соперницу.
— Кого?
— Она скоро у вас появится, зовут Мира.
— И что мне делать? — девчонка смотрела на Хадаоа с выражение служебной собаки, ожидающей команду «фас».
— Подаставай её, — раздражённо отозвалась Даяна. — Плевки в еду, прозвище обидное. Спровоцируй драку.
— Ну, это я умею, — широко улыбнулась девушка.
— Потом вызови на турнир.
Между светлыми бровями Алексы залегли морщины.
— А если она сразу сдастся? — спросила она. — Кого ещё вызывать?
— Ты что, тупая? — скривилась Даяна. — Тебе ясно сказано: на турнир надо вызвать Миру.
Алекса бросила на неё обиженный взгляд, но промолчала.
— Постарайся придумать, как сделать так, чтобы она приняла вызов, — сказал Хадар.
На лице Алексы появилась растерянность.
— Откуда я знаю, как?
— Похоже, мы ошиблись с выбором, — сказала Даяна Хадару, будто Алексы здесь не было. — Надо поискать кого-нибудь посмекалистее.
— Возможно, она просто не хочет вернуться домой, — поддержал он.
Делая вид, что не замечает наполненных слезами глаз девушки, Хадар сказал ей со скукой в голосе:
— Допивайте своё вино, дорогая, и не смеем вас больше задерживать. Вызови служанку, — последнее было адресовано Даяне.
— Нет, подождите! — воскликнула Алекса дрожащим голосом. От дерзкой девчонки не осталось и следа. Теперь это была обыкновенная напуганная девочка. — Я хочу домой! И на турнир хочу вызвать!
Она порывисто схватила Хадара за руку, поцеловала, умоляюще глядя в лицо снизу вверх:
— Пожалуйста, дайте мне шанс доказать, что я могу! — прошептала Алекса.
Хадар лениво кивнул.
В какой-то момент ей показалось, будто душа отделилась от тела и бродит во мраке, в то время как сама Магда сидит в темноте и холоде. Ей уже ничего не помогало: ни мысли о мокрозяве, ни надежда, что рано или поздно это закончится, и её выпустят… Ничего. Она даже плакать больше не могла.
Снова скрежет ключа в замке. Магда вздрогнула всем телом. Ослепляющий свет факела.
— Выходи, — приказал мужской голос. — Тебя хочет видеть господин Хранитель.
Она покорно вышла, всё также, не отнимая рук от лица. Стражник взял её за локоть, повёл по коридору. Через некоторое время, когда резь в глазах уменьшилась, Магда сквозь растопыренные пальцы огляделась. Всё тот же коридор с факелами на стенах. В душе возникла надежда: а вдруг опять удастся увидеть мокрозява? Но кроме них никого не было.
Она стала думать о предстоящей встрече с Хранителем. Наверняка от неё опять будут просить признания, а она до сих пор так и не поняла, в чём же виновата. Но сейчас ей было уже почти всё равно. Лишь бы снова не запирали одну во мраке!
— Сколько я провела… там? — спросила она у стражника.
— Три закрытия купола, скоро четвёртое, — ответил он, подумав.
— Всего лишь три, — прошептала Магда. Ей казалось, что она пробыла в одиночестве намного дольше.
— Мне очень холодно, — сказала она чуть погодя. — Ты можешь отдать мне хотя бы плащ?
— Не было такого приказа, — равнодушно ответил он.
Магда бросила на него тоскливый взгляд. Как она могла забыть, что с этих бесполезно ждать человечности? Верно, в темноте и холоде рассудком тронулась.
Они пошли ещё немного, и стражник открыл низкую дверь. Магда вновь увидела небольшую комнату и сидящего за столом человека. По обе стороны от него в стенах горели факелы, на столе лежала большая развёрнутая книга.
Вновь, как и в прошлый раз, стражник затолкнул Магру в комнату, так что она едва не упала. Дверь за её спиной с грохотом закрылась, и Магда осталась один на один с человеком за столом. Он смотрел в книгу.
— Я г…готова раскаяться, — запинаясь, произнесла она.
— В чём? — равнодушно спросил мужчина, не поднимая глаз от книги.
Он что, шутит?!
— Не знаю, — Магда заплакала от жалости к себе. — Вы же сказали, нужно раскаяться. Я готова.
Мужчина поднялся из-за стола, подошёл к ней, присел рядом погладил по голове. Магда отвернулась и низко опустила лицо, чтобы он не увидел слёз.
— Пойми, нам нужно твоё искреннее раскаяние, — сказал он. — А ты всего лишь говоришь слова, которые, как думаешь, я хочу услышать.
— Но я не знаю, в чём должна рас-каяться! — воскликнула она сквозь слёзы. — Я ничего плохого… Никому! Отпустите меня! Пожалуйста…
— Я ведь уже сказал, тебе нужно всего лишь подумать, и ты всё поймёшь. Мы ведь тебя даже не бьём и в целом обращаемся как с госпожой. (Она судорожно всхлипнула). Но наше терпение может закончиться.
Он вновь позвал конвоира.
…
В следующий раз за ней пришли не скоро. К тому времени она уверилась, что уже умерла — есть только оболочка, которая ещё дышит и даже переставляет ноги, но всё это временно. Еду ей приносили, но так мало и редко, что от слабости Магда не могла ходить. Так что на допрос её едва ли не несли на руках.
Вновь та же комната, тот же мужчина за столом.
— Магда колдунья, — заговорил мужчина своим странным, будто не принадлежащим ему голосом. — Родилась в Азаре. Мать работала прачкой, отец знал грамоту, был писарем в Хранилище. Погиб, упав со стены в Реку.
Магда даже с каким-то интересом прислушивалась к его словам. Та, о ком он говорил, была ей знакома.
— Отцом была в раннем возрасте обучена грамоте, — продолжал зачитывать мужчина. — С пяти до семи лет воспитывалась тёткой. Затем была отдана в помощницы к травнице. По её рекомендации поступила в Орден колдунов, но была изгнана за непригодность к чародейству.
— Неправда, — с удивлением услышала Магда свой слабый голос. — Она хорошо училась… Была одной из лучших.
Мужчина поднял голову и посмотрел на неё через всю комнату таким взглядом, что слова замерли на языке. Он вернулся к книге.
— По возвращению в Элсар, говорила всем, что занимается травничеством. А сама в это время вошла в сговор с Рекой! — его голос загремел, пригвоздив её к полу. — Согласно показаниям свидетелей, каталась на спине рыбы Саэк и лакомилась мясом Ооно.
— Нет… только хотела… Найти способ… — мысли путались, слова вязли на языке.
— Способ погубить жителей славного Азара? — спросил он, поднимаясь, и его тень заполнила всю комнату, легла на плечи Магды тяжёлым саваном. У неё подкосились ноги. Упав на колени, дрожа всем телом, она пыталась сказать хоть слово в своё оправдание, но голос отказал.
— Варила ли ты зелье «Выводил»?
Она затрясла головой. Надо сказать, что выводил добрый. Но она не могла выдавить ни слова.
— Ну ладно, хватит уже, — раздался вдруг незнакомый мужской голос. — Устроили тут Вилл знает что.
Справа колыхнулся светлый плащ, и Магда с изумлением увидела, что кроме неё и Хранителя в комнате есть ещё один человек. Незнакомец был немолод, лыс, с доброй улыбкой и мягким голосом.
— Я обещал вам не вмешиваться, — сказал он Хранителю. — Но быть безмолвным зрителем этих издевательств выше моих сил.
Он подошёл к Магде, снял с себя плащ и укрыл её плечи.
— Видано ли, так обращаться с девицей, — добавил он и бросил суровый взгляд на Хранителя. Магда переводила взгляд с одного на второго, решив, что ей всё это привиделось. Незнакомец сел рядом на корточки, взял её мокрое от слёз лицо в свои ладони и ласково сказал:
— Меня зовут господин Окато. Я врачеватель в Лечебнице, так что мы с тобой занимаемся по сути одним делом.
Магда плохо понимала его слова, ей просто нравилось слушать его мягкий голос, напоминающий шорох листьев в Лесу.
— Я не хотела плохого азарцам, — всхлипнула она.
— Я знаю, — улыбнулся он, глядя ей в душу. — Ты хотела всем помочь, всех спасти.
Она торопливо закивала. Наконец-то нашёлся человек, понимающий её! Праматерь, как же она любила его в этот миг! Самого доброго, справедливого!
— Ты одинока, Магда, — продолжал господин Окато. — Тебе не справиться с напастью, которая охватила Азар. Это слишком непосильная для тебя ноша.
Она молчала, не понимая, что ему нужно.
— Ты ведь скажешь мне рецепт «выводила»?
— Выводила? — удивлённо переспросила она
— Да.
Что-то похожее на сопротивление колыхнулось у неё в душе. Выводил принадлежал только ей. Пару раз элсарцы спрашивали, как она его делает, но Магда отмалчивалась или отшучивалась. Каждый раз у неё было ощущение, будто они хотят забрать её дитя. К тому же, если рецепт узнают другие, она уже не будет подобна Праматери.
— Магда, — напомнил о себе Окато.
Она перевела на него умоляющий взгляд:
— Пожалуйста, не просите меня об этом!
— Магда, никто не отбирает у тебя звание создательницы выводила, — заговорил Окато, и его голос уже не напоминал шелест листвы. Он стал напористым, давил, будто каменная плита. Магде хотелось выбраться из-под него. Вот только некуда было выбираться.
— Но нужно поделиться, — продолжал Врачеватель. — Ты понимаешь меня?
Перед ней вдруг возникла фигура Хранителя. Он молчал, но то было молчание, наполненное угрозой.
— Рецепт, Магда, — сказал Окато.
Понимая, что уже готова сдаться, она робко спросила:
— Вы же отберёте его у меня его совсем?
Мужчины переглянулись, затем Окато с улыбкой повторил:
— Рецепт, Магда.
И она призналась. Говорила, и чувствовала, что предаёт свой труд и саму себя. Но что есть она? Разве не осталась в холодном каменном мешке, забытая людьми и Праматерью? Кто она теперь? Существует ли вообще?
Получив рецепт, её отвели обратно в камеру, вернули одежду, которая оказалась велика. В платье теперь могло войти две Магды. Затем принесли еду: исходящее ароматным паром варево и кусок хлеба. Она взяла было дрожащими пальцами ложку, поднесла ко рту, как её скрутило от боли в животе. Расплескав варево себе на руки, Магда упала на пол. Видно, это её наказание за слабость, за любовь к себе, которая не позволила вынести холода и голода. Никогда уже не будет ей прощения…
Рези прошли, но съесть тогда она смогла не больше пары ложек.
Через некоторое время Магда услышала, как в Башне что-то происходит. В коридорах и на лестницах раздавались приглушённые шаги, стук. Наверное, наверху они были громкими, но у неё в камере больше напоминали эхо жизни.
Когда страж — такой же здоровый и плосколицый, как остальные — вновь принёс еду, Магда осмелилась спросить, почему её не отпускают.
— Не до тебя сейчас, — отмахнулся он.
Она вопросительно смотрела на него снизу вверх.
— Не знаешь, что происходит? — спросил он и, доброжелательно усмехнулся: — А, до тебя же тут никакие звуки не долетают. Сегодня день Благодарения Праматери, на Площади будет казнь с помилованием одного из преступников.
— День Благодарения, — прошептала Магда. — Сколько же я здесь провела?
Она опыталась подсчитать, но сбилась.
— А у нас совсем некстати своя казнь, — продолжал с досадой страж. — Говорят, плохая примета. Праматерь может обидеться.
— Какая ещё своя казнь? — спросила Магда.
— Бунтовщиков пора порешить. Раньше не могли, Великий Хранитель был в отъезде, а дальше ждать опасно: они еле живые. Может статься, завтра и казнить будет некого.
Бунтовщики? Вспомнился встреченный в коридоре мокрозяв. Тогда стражи тоже говорили про бунтовщиков.
— Так, может и не надо, раз без того скоро, — негромко заметила она.
Он посмотрел на неё с улыбкой и, сев рядом, положил руку на плечо:
— Глупая ты баба, хоть и учёная. Как жеж не надо? А другим наука? Я, знаешь ли, сам из мокрозяв вышел, законы знаю. Если каждый начнёт по-своему воротить, тут семнадцатый год наступит. А он для нас ничем хорошим не закончился.
Магда ничего не поняла из его последних слов, только удивлённо переспросила:
— Ты тоже мокрозяв?
— Бывший. Мы, стражи Башни, все из мокрозяв. Кого охранять-то приходится? А вода в Башне не откукренная. Ферштейн, чем это грозит?
— Ферштейн, — угрюмо повторила Магда незнакомое слово, догадавшись, что оно означает «поняла».
— То-то же, — голос стража становился всё добрее, а рука опускалась всё ниже, и теперь лежала на её груди.
Магда встретилась с ним взглядом.
— Ты не бойся, Машка, — сказал страж. — Я про тебя не забуду, голодной смертью помереть не дам. Другим с этой казнью пока не до тебя, а я помню. Нравишься ты мне, хоть и страшненькая. Классуху мою школьную напоминаешь. Физичку.
Она не нашлась, что на это ответить. А страж уже расстегивал пуговицы на корсаже. Вторая его рука уверенно легла на её бедро.
«Это лучше, чем смерть от голода», — сказала себе Магда и помогла ему справиться с неподатливой пуговицей.
…
После перепихона страж совсем подобрел. Даже принёс большой пучок сухой травы и бутылку, на дне которой плескалась брага. От браги Магда отказалась — он остался доволен, и сам всю выпил — а вот сено оказалось весьма кстати. Спать на нём гораздо лучше, чем на голом полу.
— Машка, проси меня, о чём хочешь, — сказал страж, глядя на неё пьяно блестящим глазами (между делом выяснилось, что его зовут Яков). — Что могу, всё сделаю.
Она отряхнула с подола колючие травинки, прислушалась к звукам за стеной. Сделает, что может. А что он может?
— Я хочу посмотреть на казнь, — глухо сказала она.
Страж хмыкнул, посмотрел на неё с любопытством:
— Зачем тебе-то?
— Так, интересно. Ни разу не видела, как мокрозявов казнят.
По глубокой морщине, прорезавшей лоб Якова, Магда поняла, что причина ему не понравилась.
— Помираем мы также, как вы, — мрачно заметил он. — Ну, если не считать воду.
Вспомнились слова из книги, что мокрозявы не чувствительны к боли, но Магда решила не говорить об этом, и негромко спросила:
— Так ты покажешь мне казнь?
Он поморщился.
— Сам сказал, я могу просить, о чём захочу, — напомнила она.
— Ну, я думал, ты что-нибудь из тряпок попросишь. Или поганое ведро другое.
Магда хотела возразить, но Яков примирительно хлопнул её по ягодице и сказал:
— Ладно, ладно. Пообещал, сделаю.
Она подавила торжествующую улыбку.
Затем он ушёл, остаив лампу и, заверив, что придёт за Магдой перед началом казни. Она осталась ждать. Сама толком не знала, зачем хочет туда пойти. Никогда прежде её не интересовали подобные зрелища. Но сейчас Магде было необходимо ещё раз увидеть того мокрозява. Просто увидеть и… если удастся, подать ему знак. Ведь это наверняка очень страшно идти на казнь. Может, если он будет знать, что кто-то в толпе думает о нём… каждый день думает, и по ночам, и когда с другим… Может, ему станет от этого легче?
Шло время, в лампе почти догорел фитиль; умирая, пламя дрожало и корчилось в агонии. Магде казалось, что сверху доносятся голоса, хоть она и понимала, что даже если там шумно, ей под землёй не может быть этого слышно. Особенно же её беспокоило отсутствие Якова. Где он? Неужели забыл?! Она поднималась, взволнованно ходила по камере, вновь садилась. Несколько раз ей казалось, будто за дверью раздаются его шаги, и Магда вскидывалась, но то оказывался слуховой обман…
Лампа давно погасла, камера погрузилась во мрак. Обхватив себя за плечи, Магда сидела на примятом пучке соломы и, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяла:
— Обманул-обманул-обманул.
В груди жгло от ярости и невыплаканных слёз.
— Обманул-обманул-обманул…
За дверью раздались шаги. Магда перестала раскачиваться, прислушалась. Опять показалось? Кто-то вставил в скважину ключ, провернул. Быстро, уверенно. Она торопливо поднялась, наступила на подол собственного платья, тихо треснули рвущиеся нитки, но Магда не обратила на такую мелочь внимания. Дверь открылась, и в комнату ворвался Яков. От горящего в руке факела лицо его казалось красным, взгляд блуждающий, растерянный.
— Начинается? Идём? — неуверенно спросила Магда, видя: что-то здесь не так.
— Что начинается? — спросил он.
— Казнь.
— А… Идём, нужна твоя помощь.
Магда отступила:
— Моя помощь?!
Он подошёл, схватил её за руку, выволок в коридор, громко шепча на ходу:
— Некогда рассусоливать. Может быть поздно.
— Так казнь была или нет? — спросила Магда, безуспешно пытаясь идти с ним в ногу.
— Была, конечно. Что они же до завтра ждать будут?
Она остановилась, но Яков дёрнул за руку, так что Магда едва не упала. Пришлось идти дальше.
— Но ты обещал, что отведёшь меня посмотреть! — воскликнула она.
— Не получилось. Хранители весь двор оцепили, куда ещё тебя тащить? Я, Машуня, жить хочу, а не гореть вместе с этими у столбов.
Они прошли весь коридор, стали подниматься по высокой узкой лестнице. Магда не понимала: если всё закончилось, куда страж её ведёт?
— Кому нужна моя помощь? — спросила она, задыхаясь от быстрого шага. Дни голода не прошли даром.
Яков посмотрел на неё через плечо и торопливо заговорил:
— На казни анекдот случился. Только мокрозяв вывели, к столбам привязали, и вдруг во двор с Площади залетела белая птица. Сегодя же День Благодарения, на площади тоже казнь была. Но птица там никого не выбрала, чтобы помиловать. Прямиком к нам, во двор Башни прилетела и села на плечо к главарю бунтовщиков.
Магда споткнулась.
— Не падай, Машка. Слухай дальше: неразбериха началась полная. С одной стороны, нужно чтить выбор Праматери, с другой, мокрозявы не считаются азарцами! А значит, как его помиловать? Все, естессно, растерялись, стоят, как балбесы, не знают, что с мокрозявом делать. Великий Хранитель как раз руку поднял, чтобы дать палачу отмашку поджигать хворост. Да так с поднятой рукой и замер, — Яков визгливо рассмеялся. — А птичка сидит себе спокойно на плече у мокрозява и чистит перья.
— А мокрозяв что?
— Ничего. Его уже из Башни вытащили волоком полуживого. Он даже в себя не пришёл.
— Так его сожгли или нет? — спросила Магда срывающимся голосом. Сердце подсказывало, что речь идёт о том самом мокрозяве.
— Нет, — ответил Яков. — Великий Хранитель рассудил так: не исполнить выбор Праматери нельзя. А этот мокрозяв всё равно скоро умрет. Так что, отвязали его от столба и уволокли обратно в Башню.
— А остальных?
— Сожгли, конечно, они же бунтовщики.
Он замолчал.
— Так в чём моя помощь нужна? — напомнила Магда.
Он пугливо огляделся по сторонам и шёпотом сказал:
— Мне видение было. Ферштейн? Праматерь видел, совсем как тебя сейчас. Она сказала мне: «Яков, иди и помоги мокрозяву, которого я выбрала. Он не должен умереть, однажды он спасёт Азар». «Как я могу помочь?» — спросил я. «Иди за травницей Магдой и отведи её к мокрозяву. Пусть она его вылечит».
Магда молчала, поражённая. Сначала чудесное спасение мокрозява, теперь ещё невероятнее: видение, в котором Праматерь направила Якова к ней.
— Как выглядит Праматерь? — спросила она.
Он хмыкнул:
— Сложно сказать. Росточка небольшого — это точно. И голос молодой. А на лицо и фигуру я не разглядел: очень уж света от неё много. Как от прожектора, — он потащил Магду дальше по коридору.
— Ты уверен, что она сказала привести меня?! Может, речь шла о ком-то другом?
— Ты у нас тут одна травница Магда. Значит, тебя.
Её охватила неуверенность. Всё так внезапно и неожиданно… Вылечит… А если не сможет? Впрочем, раз Праматерь сказала…
Они свернули в небольшой закуток, где была только одна дверь. Увидев, что она приоткрыта, и в коридор падает дрожащий тусклый свет, Яков воскликнул:
— Твою мать! Неужели опоздали?
Выпустил руку Магды и рванул в камеру, на ходу отстёгивая палку. Магда следом. Забежав, огляделась: они оказались камере, меньше, чем её; у стены лежал человек, над ним стоял страж Хайп. Он занёс над несчастным молот с длинной ручкой, каким убивают животных на скотобойне. Ворвавшись, Яков налетел на Хайпа всем телом, и они вместе упали на пол. Молот откатился к ногам Магды. Не раздумывая, она пнула его за дверь.
— Ты что, ополоумел? — недоумённо спросил Хайп у Якова, сев на полу и потирая ушибленный при падении бок.
— Оставь его! — Яков кивнул на лежащего у стены человека.
Магда тоже посмотрела в ту сторону, но признать в зверски избитом скелете мокрозява, вступившегося за неё в коридоре, не смогла. Хоть и очень хотела.
— Чё происходит-то? — спросил Хайп, поднимаясь и переводя тяжёлый взгляд с Якова на Магду.
— Он должен жить, его выбрала сама Праматерь, — ответил Яков, встав между ним и мокрозявом.
— Брехня. Птица сошла с ума и всё попутала. Он не азарец, а обычный мокрозяв, и Птица не должна была выбрать его.
— Но выбрала. И все должны подчиниться её воле.
— Клал я на её волю! Он должен был сегодня сдохнуть, и он сдохнет.
Низко опустив голову, Хайп бросился на Якова. Внезапно из палки Якова вырвался пучок света. Такого яркого, что Магда отвернулась. Хайп издал нечеловеческий вопль, упал на колени, закрыв лицо руками. По его щекам потекла кровь.
— Ааа! Мои глаза! — орал он.
Яков выронил палку, с ужасом глядя на Хайпа. Тот катался по полу, вопя от боли. Когда он, наконец, отнял руки от лица, Магда схватилась за висящий на груди амулет Праматери: вместо глаз у Хайпа были две кровоточащие раны. Продолжая вопить, он поднялся на ноги и, натыкаясь на стены, побрёл сам не зная куда. Врезался в косяк, отступил, вышел из камеры и скрылся в коридоре.
— Помогите! — кричал он. — Господин Тиред! Кто-нибудь! А-а-а! Помогите!
Магда и Яков переглянулись, одновременно перевели взгляды на лежащую на полу палку. Совершенно обычную…
— Ты тоже это видела? — шёпотом спросил Яков.
Магда кивнула.
— Значит, не один я тут с ума сошёл, — он хрюкнул, что должно было означать смех.
— Похоже, Хайпа прислал господин Тиред, — тихо сказала Магда. — Как думаешь, он ещё кого-нибудь пришлёт?
— Надеюсь, увидит, что стало с Хайпом и… смирится с выбором Праматери, — ответил Яков.
— А если нет?
Он пожал плечами:
— Не знаю. Тогда и будет видно.
Замирая от шороха собственных шагов, Магда подошла к мокрозяву; морщась от тяжелого запаха давно немытого тела, наклонилась. Несчастный был без сознания. Магда отметила на его плече багровые следы от лап Птицы.
— Помоги освободить его от одежды, — сказала Магда спутнику.
Он стоял по-прежнему глядя на палку.
— Ну же! Сам привёл емня сюда, чтобы вылечила, — поторопила Магда.
Яков разорвал грязные лохмотья и отступил. Даже беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, что мокрозяв не жилец. Слишком поздно — его душа была уже на пути в царство мёртвых — Закуполье. Лишь что-то необъяснимое удерживало жизнь в этом изувеченном и замученном теле. Магда отступила в сторону, сложила на груди руки.
— Ну? — с нетерпением спросил Яков.
— Ты тоже пытал его? — спросила она, не узнавая собственного голоса.
Он замялся:
— Так, немного…
Магда бросила на него яростный взгляд.
— Работа такая, ничего личного, — поспешил оправдаться он. — Что делать-то с ним будешь?
— Ничего. Я не умею оживлять мёртвых.
— Нет, Машка, подожди, — в голосе стража появилась угроза. — Мне Праматерь ясно сказала: найди травницу Магду, она спасёт мокрозява.
— Я не знаю снадобья, которое могло бы вылечить его! — закричала Магда. — Даже представить боюсь, что вы с ним делали.
— Значит, лечи не снадобьями! — яростно перебил Яков. — Ты же была колдуньей!
Он наступал на неё, оттесняя назад, пока она не упёрлась спиной в стену.
— Я не могу колдовать! — воскликнула Магда. — Меня изгнали из Ордена. Если попытаюсь, меня накажут…
— А если он подохнет, нам всем каюк! — отрезал страж. — Ферштейн?
— Как он спасёт Азар? — тихо спросила она.
— Не знаю, — мрачно сказал он. — Но я видел, как его выбрала Птица и со мной разговаривала Праматерь. Я верю своим глазам и ушам. Ну?
У Магды задёргалось веко. Колдовать — навлечь на себя гнев Ордена. Не колдовать — дать умереть мокрозяву и не выполнить указание Праматери. Внезапно в коридоре послышался звук шагов нескольких человек. Магда с Яковом испугано переглянулись. Оба подумали об одном: Хайп вызвал подмогу.
Шаги приблизились, на пороге появились два стража. Обшарив взглядами камеру, они встали по обе стороны двери, а внутрь вошёл красивый черноволосый мужчина в богатой одежде. Поверх френча на плечи незнакомца бы накинут плащ, отороченный мехом лесного кота. Увидев вошедшего, Яков бухнулся на колени и дёрнул Магду за руку, призывая сделать тоже самое. Поколебавшись, она тоже встала на колени. С любопытством посмотрев на Магду, незнакомец перевёл взгляд на Якова, затем на мокрозява и опять на Якова. Исподлобья наблюдая за ним, Магда заметила на стоячем воротнике его френча серебряный знак: три волны, перебитые копьём. Знак хранителей.
— Ну, и что тут за собрание соболезнующих? — лениво спросил незнакомец.
— Господин Хадар, — заговорил Яков, запинаясь и выкатив глаза. — У меня было видение. Явилась Праматерь и сказала, что если я не спасу этого (кивок на лежащего на полу мокрозява), Азар будет уничтожен.
— Прямо таки уничтожен? — скривился незнакомец, однако голубые глаза смотрели серьёзно. — А Хайпу кто глаза выколол?
— Она! — торжественно сказал Яков.
— Она? — Хадар указал рукой в перчатке на Магду.
— Нет, Праматерь. Хайп хотел убить его (снова кивок на мокрозява), и Праматерь ослепила Хайпа.
— Интересно, — Хадар прошёл по камере, переступил через мокрозява, затем вернулся и снова встал напротив стража и Магды.
— Ты кто будешь? — спросил он у колдуньи.
— Это травница Магда, — с готовностью ответил Яков. — Праматерь сказала, чтобы я привёл её к мокрозяву…
— Не тебя спрашиваю, болван, — оборвал Хранитель, и страж стушевался. — Значит, Магда?
— Да, господин, — проронила она.
— И как же ты собираешься спасать нашего, хе-хе, орла?
Чувствуя сухость в горле, Магда ответила:
— Обычные снадобья ему не помогут. Нужно колдовство. Но меня изгнали из Ордена, и я не имею права…
Хранитель искоса взглянул на мокрозява.
— Надо же, как всё любопытно поворачивается, — негромко сказал он будто сам себе и, переведя взгляд на Магду, приказал: — Что же, колдуй. С Орденом я договорюсь. Думаю, один раз они могут закрыть глаза на мелкое нарушение.
Магда почувствовала ликование. Не поднимаясь с колен, подползла к мокрозяву и шепнула, будто он мог слышать:
— Я спасу тебя!
Неподалёку звучали женские голоса. Словно кто-то не закрыл кран, и голоса-вода журчали, журчали.
— А я вам говорю, что в штрудели по-немецки кладётся капуста!
— Квашеная?
— Да.
— Брехня! Нет там капусты, и не было никогда!
— Это у тех, кто готовить не умеет, не было. Моя мамка такие штрудели готовила, что весь двор собирался их поесть!
— Да заткнитесь вы обе! — сурово прикрикнул на них мужской голос. — Еду надо есть, а не говорить о ней.
Спорщицы замолчали.
Мира хотела открыть глаза, но веки оказались, словно налиты свинцом. Во всём теле ощущалась жуткая слабость — будто из неё вырвали хребет и бросили умирать. В горле было сухо, язык напоминал наждачную бумагу. Надо попросить воды. А лучше горячего чаю. Крепкого, чёрного, с сахаром.
— Пить, — прошептала она. И даже сама себя едва услышала. Но говорить громче не было сил.
— А вчера супчик ничего был, — опять завёл женский голос слева.
— Пустой, — возразили сразу несколько голосов.
— Как твои штрудели, — насмешливо заметили справа.
— Вам что, обеим по башке дать, чтобы заткнулись? — рявкнул мужской голос.
Мира никак не могла понять, где находится. Может, в больнице? Однажды она лежала там с пневмонией, и соседки по палате тоже постоянно еду обсуждали. Но здесь запах был определённо не больничный. Воняло, как в ночлежке — хотя Мира ни разу в жизни в ночлежках не была. Однако представляла, что воняет там именно так. Она вновь попыталась открыть глаза. Теперь удалось, и Мира увидела, что лежит на полу, прямо перед ней возвышается чья-то массивная спина. Тут же через Миру перешагнули поросшие чёрным волосом ноги, лица коснулся край платья. Закружилась голова, к горлу подступила сильная тошнота. Мира снова закрыла глаза, дожидаясь, пока тошнота отпустит.
Кто-то тронул её за руку холодными пальцами. Вздрогнув, она открыла глаза и увидела склонённую над собой косматую голову. У женщины было длинное лицо и добрые глаза старой лошади.
— Как ты? — спросила незнакомка.
— Пить, — прошептала Мира.
На это раз её услышали.
— Сейчас, — женщина исчезла из поля зрения, но скоро вернулась с глиняной чашкой без ручек. Приподняв одной рукой голову Миры, она прислонила чашку к её губам. Мира сделала пару глотков. Затошило с новой силой, она отстранила руку женщины и вновь закрыла глаза. Её голову снова опустили на пол.
— Как она? — спросил рядом уже знакомый мужской голос.
— Плохо. Впервые вижу, чтобы кто-то так чувствовал себя после кукрения. А ты раньше такое видела?
— Нет, — после паузы согласился мужчина, оказавшийся женщиной.
«После кукрения, — слова бились в голове Миры, будто шарики для пингпонга. — Значит, я кукрила».
В памяти ещё было ярко воспоминание о толпе, преследовавшей её на улице, Натахе и Альке. Если это и есть «кукрить», то лучше сразу умереть. Почувствовав прикосновение к руке, Мира открыла глаза. Рядом с ней сидела женщина-гора. Огромные груди, мощные руки, монументальный торс, слоновьи ноги. На её лице тоже всё было крупным: толстые губы, большой нос. Но самыми примечательными были глаза: чёрные, живые, блестящие, молодые.
— Тебя как звать-то? — спросила женщина тем самым мужским голосом.
Мире вспомнился совет Гая взять себе другое имя, но она сразу отмела этот вариант. Эдак можно позабыть, кто она и откуда и смириться с окружающим скотством. А ей не хотелось мириться. Она поклялась себе, что найдёт способ вернуться домой. Не может быть, чтобы не существовало возможности нырнуть обратно!
— Мира, — сказала она.
— Откуда ты?
— Из Питера. А вы?
Большая женщина улыбнулась:
— Из Акапулько.
Мира растерянно моргнула:
— Но это же в Мексике…
Женщина с улыбкой кивнула. Мира отметила, что стало тихо, и физически ощущала направленные на себя взгляды. Желая сказать мексиканке что-то приятное, она заметила:
— Вы говорите совсем без акцента.
Всё расхохотались. Преодолев тошноту, Мира привстала на локте и огляделась, не понимая, что смешного сказала. Она лежала на полу в комнате, стены которой терялись во мраке. Зато было хорошо видно частую решётку справа — за ней горели факелы. Камера (назвать это место иначе Мира не могла) была наполнена женщинами разного возраста и цвета кожи. Они сидели группками или по одиночке на разостланных прямо на полу тряпках. Несколько фигур бесцельно бродили между сидящими. На них шикали, били по ногам, но они этого даже не замечали. Просто бродили туда-сюда, из света в тень и обратно, будто призраки.
— Мы тут все говорим без акцента. Даже ты, — с насмешкой заявила молодая худая блондинка с симпатичным, но злым лицом.
— В смысле? — спросила Мира.
— Здесь один язык, азарский, — пояснила женщина с добрыми глазами старой лошади. — Я прибыла сюда из Англии, Гузель (кивок на одну из сидящих на полу женщин) из Узбекистана.
Она перечислила ещё несколько географических названий, но Мира не слушала. Ей вспомнилась встреча на мосту с мужчиной и жабой, а также то, как она неожиданно перестала понимать, что говорит Алька.
— Вы все тоже тонули? — спросила она, обводя взглядом женщин.
— Конечно. Мы же мокрозявы, — ответила мексиканка.
— И вас всех сбросила жаба?
Снова смех. Похоже, она внесла в их унылую компанию веселье. Не смеялась только англичанка.
— Нет, — ответила она. — Я утонула в собственном бассейне. Без жаб.
Смех вдруг стих, и всем стало как будто неловко.
— Не утонула, а утопили, — холодно заметила худая блондинка, бросившая ранее ремарку про отсутствие акцента. Мира подумала, что уже чувствует к этой девке неприязнь.
— Рот прикрой, — рявкнула на худышку мексиканка.
Девка опустила глаза. Похоже, мексиканка была в этой женской колонии авторитетом.
Англичанка дотронулась до плеча мексиканки, будто хотела сказать: «Я сама» и спокойно произнесла:
— Алекса, я знаю, что меня топили.
Несколько человек удивлённо повернули к ней головы.
— Не надо, — ласково сказала мексиканка, но женщина перебила:
— И знаю, что это сделал муж, чтобы получить состояние моих родителей и пользоваться им вместе со своей молодой любовницей. Но что мне от этого знания? Как оно поможет мне здесь выжить?
Теперь многие смотрели в пол.
— Поэтому я придумала себе другую историю, — говорила она: — Историю, в которой мой муж муж меня любит и ждёт… И всем отчаявшимся советую сделать тоже самое, — она перевела на Миру блестящие от слёз глаза: — Верь в любовь, девочка. Ненависть и озлобленность ещё никого не спасли.
Она бросила короткий взгляд на блондинку.
— Но постойте! — перебила Мира, поражённая новой мыслью. — Если вас утопили, то, получается, мы здесь все покойники? Это чистилище или… как его правильно назвают?
Она мысленно вернулась к сцене на мосту, словно наяву увидела, как падает в воду, захлёбываеся, тонет. На мосту собирается толпа — любопытные лица, напуганная Алька. Вызывают водолазов, они находят её бездыханное тело, поднимают. Похороны…
— Ты не первая, кто задаётся таким вопросом, — сказала англичанка.
— Но чтобы узнать это наверняка, нужно вернуться домой. А это ещё никому не удавалось, — раздался женский голос из темноты коридора. Мира поняла, что её камера здесь не единственная. Сколько же их — мокрозяв, которые должны кукрить?
— Никому не удавалось? — переспросила она дрогнувшим голосом. — Вы хотите сказать, что отсюда нельзя вырваться?
Её с головой накрыло отчаяние.
— Попробуй, может тебе удастся, — скривилась белобрысая.
Остальные промолчали. Мира вдруг заметила, что правые ладони окружавших её женщин перемотаны тряпицами, будто все они принадлежали к некой секте. Поднеся к глазам руку, Мира обнаружила, что и её ладонь перемотна. Кстати, та самая, которую она порезала, убегая от толпы. Оттянув тряпицу, Мира увидела короткий порез, пересекающий линии жизни и сердца, и образующий с ними треугольник. Кровь засохла, и в полумраке рана казалась чёрной. Сжав и разжав руку, Мира почувствовала в месте пореза слабую боль. Ещё она заметила, что вместо джинсов и футболки на ней доходя до колен платье из грубой серой ткани, которое можно было скорее назвать рубищем. Мира вновь взглянула на перевязанную руку и спросила у англичанки, которая показалась ей самой доброй и понимающей из присутсвующих:
— Что это? Почему у всех ладони перевязаны?
В лице женщины промелькнула растерянность.
— Они берут у нас кровь, когда мы кукрим. — ответила за неё мексиканка.
Мира напрягла память, но не смогла вспомнить, как ей делали надрез на руке и то это делал. Она вообще ничего не помнила с тех пор, как ей в комнате у Найры надели на голову мешок. Затем провал и куб.
— Зачем им наша кровь? — спросила она дрогнувшим голосом.
— Они капают её в воду, и та становится безопасной для тех, за Башней, — ответила за англичанку белобрысая, презрительно скривив губы.
— Сколько капают?
— Литра два, — рассмеялась девица. — Ладно, расслабься, тут все новенькие, как дуры выглядят.
Мира бросила на неё косой взгляд. Это было невозможно объяснить логически, но между ними будто протянулись невидимые нити. Мира чувствовала, что у худышки к ней интерес, девица будто присматривалась к ней, изучала. Узнать бы ещё, с какой целью?
— Ты сама-то давно здесь? — спросила Мира.
Белобрысая хотела ответить, но её перебила мексиканка.
— Здесь нет времени, — сказала она.
— Жизнь мокрозяв, — подхватила англичанка, — делится на существование здесь, — она обвела взглядом камеру, — и светлые периоды кукрения.
— Светлые?! — вырвалось у Миры.
У неё до сих пор замирало сердце при воспоминании о настигающей толпе.
— Конечно, — мечтательно улыбнулась англичанка, и Мира с изумлением увидела, что все женщины перенимают эту улыбку.
— Там кайфово, — подтвердила белобрысая.
— Это единственное, что не даёт сойти здесь с ума, — сказала женщина слева.
— Но сеансы бывают так редко! — воскликнула женщина справа.
Мира поняла, что это она сошла с ума.
Внезапно одна из женщин в камере подошла к решётке, вцепилась в неё и начала раскачиваться, выкрикивая:
— Заберите меня отсюда! Я хочу кукрить!
— Ну вот, начался концерт по заявкам, — белобрыая мрачно подмигнула Мире.
По камере будто прошла невидимая волна. Несколько женщин поднялись с пола, бросились к решётке. И вот уже несколько глоток на разные голоса завопили:
— Кук-рить! Кук-рить!
Они просунули руки сквозь решётку, словно пытались дотянуться до чего-то, видимого только им. Тела под серым хламидами раскачивались из стороны в сторону.
— Кук-рить! Кук-рить! — отдавалось от низких сводов.
Узбечка прижала ладони к ушам и зажмурилась. Женщины, оставшиеся сидеть, смотрели на беснующихся со страхом и скорбью. Так смотрят на умирающих, которым нельзя помочь. Англичанка поднялась и подошла к решётке.
— Нинель, перестань! Хватит! — умоляюще сказала она, обращаясь к одной из бесноватых.
— Кук-рить! Кук-рить! — визжала та.
Мира вновь подумала, что всё это напоминает секту.
— Нинель! Прошу тебя, перестань! — с отчаянием воскликнула англичанка. Она пыталась увести Нинель от решётки, но та грубо оттолкнула её и продолжила вопить.
— Кук-рить! Кук-рить! — гудело в спёртом воздухе.
Мексиканка поднялась, тяжело ступая босыми ногами, подошла к англичанке и обняла за плечи. Сгорбленную и сразу постаревшую на несколько лет, она отвела англичанку в тёмный угол. Мира слышала, как та всхлипывает, а мексиканка что-то говорила ей.
Придавленная происходящим, Мира оглядывалась по сторонам. Она ничего не понимала. Женщины у решётки продолжали вопить:
— Мы хотим кукрить! Мы хотим!
Воздух вибрировал от их голосов, как от боя барабанов. Мира почувствовала, как стук проникает ей в голову. Хотелось бежать без оглядки, пока не станет тихо и спокойно. Но бежать было некуда, бой барабанов заполнял голову. Мира вдруг поймала себя на том, что повторяет вместе со всеми:
— Кук-рить, кук-рить.
Она в испуге закрыла рот ладонью, но звучащие в голове барабаны никуда не делись. Они продолжали стучать, вызывая бешенство. Нужно было что-то сделать, заставить их замолчать. Всё равно как, лишь бы наступила тишина.
Неожиданно белобрысая оказалась рядом с ней и сильно ударила кулаком в лоб. Мира упала навзничь, девица встала над ней, будто скалящий зубы столб.
— Кук-рить! Кук-рить! — неслось со всех сторон.
Мира тяжело поднялась — от слабости колени были словно ватные — и боднула Алексу в грудь. Но девка, не смотри, что худышка, оказалась сильной. Она схватила Миру за волосы, и ударила лицом о свое колено. Миру ослепила боль, рот наполнился кровью, из глаз хлынули слезы. Упав на четвереньки, она зашарила руками по полу, пытась найти сама не зная что. Неожиданно кто-то вложил ей в руку нечто твердое и увесистое. Сжав его в ладони, Мира вновь поднялась. Сквозь красноватую пелену увидела расплывчатый силуэт белобрысой. Та стояла вполоборота, уверенная, что уложила Миру.
— Аааааааа! — заорала Мира и бросилась на противницу. Ударила в лицо. Брызнула кровь, и щека белобрысой превратилась в рваное мясо.
Кукрить! Кукрить! Голоса подстёгивали, наделяли силой.
Рот Алексы растянулся точно резиновый, она отшатнулась, закричала. Но даже её крик не смог заглушить барабаны. Мира стала наугад махать кулаками, во что-то попадала, что-то попадало в неё. Камера перевернулась, перед глазами мелькали то светлые волосы, то сцепленные зубы, то рассечённое ухо. Неожиданно кто-то схватил её за руки, заломил их назад, а потом в лицо хлынула вода.
— Турнир! — завопила белобрысая. — Я вызываю ее на турнир мокрозяв!
— Заткнулись обе! — рявкнул незнакомый мужской голос.
Сразу стало тихо, будто все умерли. Проморгавшись от воды, Мира увидела, что возле решётки стоит крупный мужчина с суровым выражением лица. В руках у него было пустое ведро, на полу разлита лужа воды.
Вся одежда на Мире стала мокрой
— Обеих в карцер, — приказал он.
Карцер звучало зловеще. Представились казематы, крысы и ледяная вода, доходящая до горла.
— Не надо, господин Халп, — раздался за спиной Миры елейный голос мексиканки. — Ну, посмотрите на них. Это же дурёхи, тряпочку не поделили. Что вы будете на них время тратить? Они того не стоят.
— Тебя забыл спросить, старая ведьма, — огрызнулся он и прикрикнул на стоящих рядом стражей: — Ну, пошевеливайтесь.
Они зашли в камеру. Мира попятилась в надежде спрятаться за спинами женщин. Но те расступились, показывая, что они не с ней. Краем глаза увидела, что притихшую Алексу выводят в коридор.
Один из стражей подошел к Мире и взял её за локоть.
— Пустите! — испугано взвизгнула она и попыталась вырваться, но мужик ударил в живот.
От боли потемнело в глазах, Мира согнулась пополам. Страж выволок её из камеры, протащил по коридору мимо ещё нескольких таких же, скрытых за решётками и полных людей, и толкнул в темноту. Она упала на пол.
— Сиди тихо, — приказал страж.
Мира протяжно всхлипнула и, боясь ещё удара, подтянула колени к груди. Но он бить не стал. Вышел и с лязгом закрыл дверь. Миру заглотнули тишина и боль. Прикусив руку, чтобы не услышали, она зарыдала.
Мира не знала, сколько провела в темноте. Левый бок, на котором лежала, промерз, но у неё не было сил пошевелиться. Ей казалось, что душа вышла из тела и бродит по башне. Заглядывает в камеры к мокрозявам, слушает их разговоры.
Неожиданно за дверью раздались шаги. Кто-то остановился с той стороны, в замке заскрежетал ключ. Мира подтянула колени к груди. Дверь открылась, и в карцер хлынул свет. Мира прикрыла глаза рукой.
— Вставай! — приказал мужской голос.
Боясь, что если не поторопится, опять ударят, Мира села. Руки и ноги затекли, свет после кромешной тьмы причинял боль. На неё надвинулась огромная фигура стажа; мужчина взял за локоть, рывком поднял на ноги. У Миры закружилась голова и она схватилась за руку охранника, чтобы не упасть.
— Давай, пошла. Приставать потом будешь, — хмыкнул он и шлепнул ее по ягодицам. Мира вздрогнула, внутренне сжалась, чувствуя, как загорелись от стыда щёки.
Страж вывел её из карцера. Они направились по узкому коридору с низким потолком; на полу в свете факела изгибались их корявые тени. Несмотря на то, что прошли всего ничего, Мира еле волочила ноги. Перед глазами мелькали чёрные мушки, дыхания не хватало.
— Стой, — приказал страж и толкнул низкую дверь.
Мира увидела ярко освещённую несколькими факелами комнату, стол, на котором стояли графин с вином, кубок из зеленого камня и пара глиняных чашек. Боком к двери — богатое, явно принесенное из другого места кресло. В кресле сидел мужчина в чёрном френче, брюках и коротких сапожках. Страж подтолкнул Миру в спину. Она вошла, оперлась на стену. Стало немножко легче, хотя колени сами собой подгибались, а голова казалась слишком тяжелой, чтобы держаться на шее.
Мужчина в кресле поднял голову от пожелтевшего свитка и взглянул на Миру. После одинаково грубых, словно вырубленных из камня лиц стражей, мужчина в френче поражал красотой и ухоженностью. Аристократичные черты лица, тёмные глаза, обрамленые по-женски густыми ресницами, зачесанные назад длинные чёрные, вьющиеся волосы. Мира сразу почувствовала свою убогость. Подумала о разбитом лице, с которого даже не смыта кровь.
— Оставь нас, — приказал незнакомец стражу.
Тот вышел, закрыл за собой дверь. Наверняка, этот роскошный мужик здесь большой начальник. Вон в каком роскошном кресле восседает. Незнакомец поднялся — высокий, статный — неторопливо налил из графина в кубок красного вина. В тишине комнаты все звуки казались гипертрофированно громкими: стук бутылки о столещницу, стекающее по стенкам кубка вино. Мира почувствовала сильную жажду, облизнула губы. Нижняя сильно опухла и от прикосновения отозвалась острой болью.
— Так-так, новая мокрозява, — насмешливо произнес мужчина, ставя графин на стол. — Не успела появиться, как ввязалась в драку.
— Меня спровоцировали, — ответила Мира. Голос был сиплым и каким-то разбойничьим.
— Спровоцировали, — насмешливо повторил он. — А вот свидетели говорят, что зачинщицей драки была ты.
— Вранье! — вспыхнула она.
Он улыбнулся, отпил из бокала. Мира видела, как двигается кадык на его стянутой строгим воротником шее. От жажды пересохло во рту, но просить пить не позволяла гордость.
— Горячность, это хорошо, — произнес незнакомец, ставя кубок на стол. — Но неразумно.
По стенке кубка, мерцая в свете факелов, стекла больша капля. Мира следила за ней, пока капля не спустилась к столешнице и не расползлась вокруг днища.
— Так что? — громко спросил незнакомец.
— А? — Мира вздрогнула и вскинула на него глаза.
— Хочешь вина? — он кивнул на свой кубок.
Она понимала, что должна гордо отказаться, но губы сами прошептали:
— Хочу.
Мужчина со снисходительной улыбкой вылил остатки из кубка в глиняную чашку, протянул ей. Мира отлипла от стены, сделала к нему пару шагов и потеряла равновесие. Комната вдруг перевернулась, и Мира поняла, что упала. Она хотела подняться, привстала на руках, но пол поехал, словно лента травалатора, а потом её накрыла темнота.
…
Очнулась Мира с ощущением умиротворения и даже счастья. В последний раз она чувствовала себя так у бабушки в деревне, когда проснувшись, понимала, что до начала учёбы еще целый месяц, за окном светит солнце, и можно весь день валяться на крыше амбара в душистом сене и читать книжки. Не открывая глаз, Мира попыталась потянуться, как тогда — сладко, до хруста, — но не смогла поднять руки.
Рядом раздался голос того роскошного мэна с креслом и кубком.
— Что скажешь, Бор? — спросил он.
— Что тут сказать, — ответил приятный тенорок. — Продолжительность сеансов кукрения была превышена в сорок раз. Отсюда потеря сознания и прочие «радости». Поразительно, как она не стала кукром. Того, кто с ней это сделал, по-хорошему, нужно наказать за превышение.
Роскошный мэн что-то невнятно проворчал.
— Да, я знаю, ею занималась госпожа Даяна, — судя по интонации, Бор печально улыбался. — В любом случае то, что девушка до сих пор жива, говорит о её больших способностях. Но в ней произошёл сбой.
Мира затаила дыхание, боясь упустить хотя бы слово.
— Что значит сбой?
— Господин Хадар, — со значением сказал Тенор.
— Говори, этот разговор останется между нами, — раздражённо перебил тот.
— Вы знаете, как работает кукрение: мокрозява погружают в транс и он получает дозу счастья. В этот момент в его крови вырабатываются завы, которые мы и используем для обезвреживания воды. Выйдя из транса, мокрозявы не помнят своих снов, только ощущение покоя и умиротворения. Поэтому они хотят повторять сеансы снова и снова, особенно в реалиях своего нечеловеческого существования в Башне. У этой мокрозявы из-за чересчур сильной нагрузки случился сбой: вместо снов счастья она попала в кошмар. Вместо завы в её крови выделилось другое вещество. Мы никогда прежде с таким не сталкивались. Я уже отправил откукренную ею воду господину Окато для изучения. Пока точно можно сказать, что для зарцев она непригодна.
— Точно? — спросил Хадар.
Собеседник усмехнулся:
— Проверено, — он цинично усмехнулся и добавил: — Мы всегда готовы помочь городу в борьбе с нищими.
— И я могу посмотреть на результат борьбы?
— На нищенку-то? Конечно, её увезли в подвал лечебницы.
— Хорошо, я приду чуть позже, — задумчиво протянул Хадар.
Мира почувствовала устремлённый на себя пристальный взгляд и даже дышать стала через раз. Сердце колотилось, как бешеное.
— Я уже распорядился не пускать в город воду, которую кукрила новенькая, — сказал Бор. Надеюсь, успел вовремя. Вот так, несоблюдение…
— Грёбаная Даяна! — вырвалось у Хадара. — Всё ей мало было!
Помолчав, он спросил уже спокойнее:
— И? Что теперь?
— Сожалею, эту мокрозяву вы потеряли, она не сможет больше кукрить. Для вас это бесполезный, отработанный материал. Но она может пригодиться господину Окато.
Миру начала бить крупная дрожь. Боясь, что мужчины заметят это, она попыталась не дрожать, но ничего не получилось — Мира разве что не подпрыгивала на жёсткой подстилке. К счастью, раздались удаляющиеся шаги, и голоса зазвучали теперь не над ней.
— Сожалею, но господин Окато останется без подарка, — холодно произнёс Хадар. — У Великого Хранителя Элсара на эту мокрозяву другие планы.
— Какие, если не секрет?
— Я пока не уполномочен посвящать вас в подробности.
Мира приоткрыла глаза. Небольшая комната с оштукатуренными стенами, окно, возле окна Хадар, рядом с ним невысокий толстячок с добродушным лицом. Длинный коричневый плащ доходил ему до пят и делал похожим на гигантскую тыкву. Хадар достал из кармана туго набитый холщовый мешочек, протянул толстячку, и мешочек тут же исчез в складках его плаща.
— Есть ли у вас ещё что-нибудь лично для меня? — спросил Хадар, глядя на пана Тыкву сверху вниз жгучими глазами.
Собеседник сделал бровки домиком, став похожим на ведущего детского праздника.
— Вы, как всегда проницательны, господин старший агент, — сказал он. — Просматривая сон мокрозявы, я заметил чужое присутствие. Кто-то проник туда и воздействовал на сон извне. Полагаю, именно это спасло её от перехода в сущность кукра.
Мира на расстоянии почувствовала, как подобрался Хадар, словно готовый к прыжку хищник.
— Вы узнали, кто это был? — спросил он.
— Увы, он пожелал остаться неизвестным, — пан Тыква опять улыбался, но Миру его улыбки уже не могли обмануть.
Хадар отвернулся к окну, пару минут смотрел на улицу.
— Правильно ли я онимаю, что некто проник в её кукрение и взял на себя часть нагрузки?
— Да.
Хадар неожиданно развернулся и посмотрел прямо на Миру. Она в испуге закрыла глаза, но поняла, что это бесполезно и вновь открыла. Хадар дёрнул уголком рта, и она поняла — он давно знает, что она проснулась. Возможно, специально увёл собеседника к окну, чтобы тот тоже этого не увидел.
— Понятно, — проронил Хадар и сделал Мире знак закрыть глаза. Она повиновалась. — Что же, спасибо, господин Бор. Не смею вас дальше задерживать.
Они прошли мимо её кровати, скрипнула дверь. Мира судорожно вздохнула, обдумывая информацию. В ушах звучал голос Хадара: «Некто проник в её кукрение и взял на себя часть нагрузки». Некто проник…
Она вспомнила свой кошмар. «Пробуждение», Алька, женщина с сумкой, поход в кафе, Натаха, старуха, толпа… Стоп — ещё был парень, которого она по голосу приняла за Гая. Из всех, кто был в кошмаре, она прежде не была знакома только с ним. Остальные были людьми из её прошлого.
Некто проник в её кукрение и взял на себя…
Но это невозможно! Гай погиб! И тоже стал её воспоминанием, просто она в своём сознании наделила его другой, более привлекательной внешностью. Да, это было логичным объяснением всего произошедшего с ней бреда.
Внезапно её посетила мысль, что этот кошмар мог быть малой частью сна. Той, которую она помнила. А есть ещё та, которую не помнит. Бор что-то говорил о превышении в сорок раз.
А этот крендель Хадар — кто он?! И какие планы на неё у Великого Хранителя? Что-то ей подсказывало — в этом убитом мире хорошего ждать бесполезно.
Дверь внезапно открылась, и в комнату вошли. Мира вздрогнула и запрокинула голову, чтобы посмотреть, кто это. От такого простого движения тут же накатила тошнота, на лбу выступила испарина. Это был Хадар. Он прошёл прямо к её кровати, остановился рядом. Мира видела его красивые, холёные кисти рук, аккуратные ногти. Руки человека, не привыкшего к физической работе.
— Ты всё слышала, — сказал он.
— Но ничего не поняла, — ответила она. Голос по-прежнему как будто принадлежал кому-то другому.
— Совсем ничего? Такая глупая? — он разглядывал её с легким презрением, и Мире изо всех сил хотелось спрятаться под одеялом.
— Абсолютная дура, — ответила она с вызовом.
Хадар улыбнулся.
— Хорошо, — он взял у стены табурет и сел напротив неё. — Проведу маленький ликбез. Ты уже была в камере и видела своих сосестёр. Мужиков держат этажом выше, но их меньше. Оказалось, что женский организм более вынослив и приспособлен для кукрения. Как тебе, кстати, понравилось среди них?
Миру передёрнуло:
— Как в концлагере.
Хадар рассмеялся:
— Раньше мокрозяв содержали в гораздо лучших условиях, но они не хотели кукрить. Как оказалось, хорошая жизнь ведёт к разброду в мыслях и смятению духа. Отдельные индивидуумы даже затевали бунт, который, к счастью, удалось предотвратить. После этого было принято решение изменить условия содержания. Теперь жизнь мокрозв делится на два состояния: адский реал и блаженная эйфория сеансов. Мокрозявы теперь хотят кукрить. Всегда и без остановки.
Мира смотрела на него со смесью страха и ненависти. Вспомнилась беснующаяся толпа, раскачивающиеся тела и дикие, исступлённые вопли: «Кук-рить! Кук-рить!»
А он рассказывает об этом безразлично, как будто речь идёт не о живых людях, а персонажах какой-нибудь ролёвки. Было понятно, что говорить с ним о гуманности в высшей степени наивно. Но что он хочет от неё? Зачем сидит сейчас напротив и смотрит в лицо прекрасными, беспощадными глазами. Вряд ли она так поразила его воображение, что старший агент (кажется, пан Тыква назвал его именно так) пришёл просто навестить её. Но спрашивать об этом вслух Мира боялась.
— В любом случае, ты больше не можешь кукрить, — сказал Хадар.
Горло сдавил спазм. Сглотнув, она спросила:
— Какие на меня планы у Великого Хранителя Элсара?
Она даже сама удивилась тому, что выговорила это и не запнулась. Только голос подвёл дрожью. Хадар посмотрел на неё со смесью удивления и любопытства.
— Ты приняла вызов на турнир. Вот и будешь теперь участвовать.
Мира нахмурилась, впоминая драку с белобрысой. Та действительно что-то кричала про турнир, но Мира не помнила, чтобы… Впрочем, драку тоже затевала не она, а у него есть свидетели…
— Что делают на турнире? — спросила она.
Хадар улыбнулся:
— Сражаются до последней крови.
— Как гладиаторы? — она чувствовала, как грудь сдавливает от ужаса и не переставала удивляться тому, что способна поддерживать разговор.
— Точно, — подтвердил Хадар.
— И что ждёт победителя?
— Дом, родимый дом, — Хадар широко и гостеприимно развёл руки, будто готов был нести Миру до самого дома.
У неё перехватило дыхание.
— В камере говорили, что это невозможно. И лодочник, который меня выловил, тоже… так говорил, — глухо поизнесла она, боясь даже допустить такую мысль. Вдруг ещё поверит! И как потом жить?!
— Кто тебя выловил? А, Гай. Он известный любитель сгущать краски и пугать мокрозяв.
— Был, — проронила Мира.
— Что? — не расслышал Хадар.
— Ну… Он же погиб… Утонул, — ещё тише сказала она, но на этот раз мужчина услышал.
— Погиб? — усмехнулся он. — Да я только вчера с ним разговаривал. Он выглядел вполне живым. Горничная замучилась оттирать дом от его грязи.
Агент ещё что-то говорил, но Мира смотрела на то, как смыкаются и размыкаются его губы, а звуков не слышала. В голове пульсировало: живой — живой — живой.
— Но я сама в-видела… — пролепетала она — Ч-червь…
Она схватила Хадара за руки, умоляюще заглянула в глаза:
— Поклянитесь, что не врёте! Пожалуйста!
Он с лёгкой брезгливостью толкнул её в грудь, так что она упала назад, холодно произнёс:
— Не забывайся, мокрозява.
Мира вытерла выступившие слёзы, до боли прикусила губу. А сердце рвалось от ликования: жив! Не из-за меня! Живой!
— Несколько организационных моментов, — сказал Хадар. — Пока тебе не назначен наставник для турнира, ты будешь оставаться в общей камере. Алекса, твоя соперница, уже нашла наставника и переведена в отдельное помещение.
Мира отметила имя белобрысой, робко спросила:
— А где мне взять наставника? Я тут никого не знаю.
Тут же у неё промелькнула мысль, а не для этого ли пришёл Хадар, но она отмела её как слишком невероятную. Мира понимала, что ничего из себя не представляет, чтобы её наставником захотел стать старший агент.
— Можешь попросить кого-нибудь из стражей, — небрежно бросил Хадар. — Либо мы тебе кого-нибудь подыщем.
— А… Что он должен делать наставник?
— Готовить к турниру, это же очевидно, — он поднялся, показывая, что разговор закончен.
Мира хотела спросить, в чём заключается подготовка и когда вообще всё это начнётся, но не решилась. Неожиданно ей вспомнилось, как она подплыла к городу. Стена, прорези узких бойниц высоко над водой, стражники, и неожиданная помощь Найры. В голове снова зазвучал хриплый голос девушки: «Так Гай был её наставником на состязании мокрозяв».
— Господин Хадар! — воскликнула Мира, ещё не осознав до конца, что собирается сделать.
Он уже дошёл до двери и обернулся.
— Я хочу, чтобы моим наставником был Гай!
Сердце трепетало где-то в горле. Мира живо представила, как Хадар передаёт Гаю её просьбу, и у того от изумления лезут глаза лоб.
«Её наставником?!» — переспрашивает лодочник и начинает ржать, хлопая себя по ногам. А потом называет место, куда Мире нужно пойти вместе с её просьбой.
— Пожалуйста, господин Хадар! — пролепетала она дрожащим голосом. — Если можно, скажите ему, что я прошу прощения. Он был прав… Во всём! А я просто идиотка.
Хадар ухмыльнулся и, ничего не сказав, вышел.
…
Вернувшись в камеру, Мира стала объектом повышенного внимания. Лишённые новостей и развлечений, женщины выпытывали малейшие подробности того, как она побывала в карцере. Хадар запретил Мире рассказывать о себе и предстоящем турнире, поэтому она попыталась обойтись кратким: там холод и мрак. Не тут-то было! Нееет, ты расскажи насколько холодно! Как здесь или в зале для кукрения, а, может, как в переходе с первого на второй этаж? И мрак тоже сильно интересовал: полный мрак или что-то видно?
Наконец, женщины полностью удовлетворили любопытство, сообща резюмировали: «ничего интересного!» и отстали. Жизнь вернулась в привычное русло: время от времени кого-то забирали на кукрение. Возвращалась мокрозява в полузабытьи, с блаженной улыбкой на лице. Потом приходила в себя и глухо рыдала: снова здесь!
Кормили три раза в день: на завтрак давали кашу, по виду и вкусу похожую на перловку; на обед пустую баланду и кусок безвкусного хлеба — говорили, его делают из перемолотого цеплюча; на ужин мясо — Мира с удивлением обнаружила, что ее уже не коробит от мысли, что это делается из кошек или мышей. Её вообще уже ни отчего не коробило: ни запахи нечистот, которыми была пропитана камера, ни постоянно трущиеся друг о друга в тесноте и скандалящие женщины. Она ждала, когда же к решетке подойдет Гай и скажет: «Пошли, что ли».
И все изменится. Каждую минуту ждала. Сама себя ругала: «Дурочка! Не может он прийти так быстро!»
И, тем не менее, не отводила глаз от решетки. Отвечала на расспросы мокрозяв, а сама смотрела туда, на кусочек коридора с горящими факелами — не пропустить бы! Но принесли завтрак, обед и ужин, и снова завтрак, и снова обед, и снова ужин, и снова завтрак, а Гай не приходил. Пока Мира с беспощадной отчетливостью не поняла: он не придёт. Как она вообще могла надеяться на то, что Гай захочет с ней разговаривать после того, как она бросила его умирать?!
Дура! Тысячу раз дура!
А если не Гай, то кто? И что с ней будет дальше? Ведь она теперь бесполезна, как мокрозяв. Как сказал пан Тыква: «Отработанный материал».
От страха её прошиб холодный пот. Всё, на что она до сих пор не обращала внимания в камере, нахлынуло и накрыло с головой. Мира почувствовала, как в груди глухо ворчит бешенство на всю эту жизнь. В этот момент к ней наклонилась мадам Олсен. Что-то сказала с неизменно мягкой интонацией, Мира даже не разобрала что именно — в камере стоял привычный бубнёж. Но только то, что к ней обратились и ждут какого-то ответа (в то время, как Гая нет, нет и
Её остановил удар под дых. Кто-то отобрал вонючий воздух, а другого не дал. Она согнулась пополам, судорожно вдохнула раз, другой, закашлялась. Подняв голову, увидела, что над ней стоит мексиканка и кривит толстые губы в злой усмешке.
— Простите… Не знаю, что на меня нашло, — прохрипела Мира.
Мадам Олсен отвернулась.
После этого уже никто её не трогал, ни о чём не спрашивал и в целом не обращал внимания. Будто все в одночасье поняли, что она отработанный материал. Мира прижалась спиной к стене и сидела молча, нет-нет да поглядывая в сторону решётки. Кажется, приносили обед, но она даже не встала, и никто этого не заметил. Получив свои порции, мокрозявы расселись на пол и завели бесконечные, повторяющиеся из раза в раз разговоры. Какая плохая еда, как здесь кормили раньше, вспомнили о неком Вишневском. Про него здесь любили поговорить, он был кем-то вроде Ильи Муромца и Железного человека в одном флаконе. Великий герой, поднявший восстание и непременно победивший бы, если бы не жена, слившая хранителям информацию о готовящемся бунте. Но и тогда Вишневский не растерялся и всех победил, за что был с почестями отпущен на свободу. Женщины пересказывали историю его восстания с упоением, время от времени даже вспыхивали споры, как было на самом деле, хотя в те времена ещё ни одна из них не появилась в Азаре.
А вот про Алексу совсем не вспоминали, словно её не существовало. Мире даже стало немного обидно за противницу.
«Вот так и обо мне забудут», — обречённо думала она.
Принесли ужин. Вдоль решётки снова выстроилась очередь с мисками.
— Ты что, голодовку объявила? — резко спросила мексиканка, глядя на Миру сверху вниз.
Не ответив, девушка отвернулась к стене.
Пробормотав что-то, женщина ушла. Мира сглотнула слёзы. Вдруг вспомнилось, как она страдала, работая в блинной, думала, что хуже этого уже ничего быть не может. Может, ещё как. Вот он, её новый мир: шорох шагов, переругивания, стук мисок.
Неожиданно за спиной раздался женский крик:
— Несправедливо! Сейчас моя очередь кукрить!
— Замолчи! — приказал мужчина.
Кто-то тронул Миру за плечо. Она вздрогнула от предчувствия, в голове мелькнула мысль: «Гай!»
Обернувшись, увидела устремлённые на себя завистливо-любопытные взгляды.
— Эй, новенькая, ты где? — крикнул из коридора мужчина.
Она медленно встала, отряхнула измятое грязное платье, прошла мимо женщин к решётке.
Там стоял незнакомец в одежде стража: в серой рубахе и штанах, заправленных в короткие сапоги.
Увидев Миру, он отодвинул решётку. Одна из стоявших рядом женщин толкнула Миру с такой силой, что она врезалась в прутья.
— А ну прекрати! — прикрикнул на обидчицу страж. — А ты выходи живо!
Это относилось уже к Мире. Она вышла, напоследок взглянув на серую толпу женщин. У неё было ощущение, что они больше не увидятся. Отчего-то стало страшно. Здесь, по крайней мере, всё уже знакомо, а что ждёт дальше?! Она поискала взглядом мексиканку или мадам Олсен, но их не было. Страж взял её под локоть и повёл по коридору.
— Куда мы? — просила Мира, когда камера скрылась из вида.
— Узнаешь.
Они поднялись по каменной лестнице, потом ещё по одной, страж открыл низкую дверь и указал Мире: заходи.
Взволнованно сцепив пальцы в замок, она вошла.