Исправленный и дополненный перевод С. Ляховецкой под редакцией В. Анурова и группы «Исторический роман».

Версия 2.0

На заре рваную пелену дождя, ползущую через Ла-Манш к востоку, унесло достаточно далеко, и стало видно, что преследуемое судно изменило курс. Большую часть ночи «Чаруэлл» шёл у него в кильватере, делая, несмотря на обросшее днище, семь узлов, и теперь два корабля разделяло не более полутора миль. Тот, что шёл впереди, стал поворачивать, приводясь к ветру, и тишина на борту фрегата приобрела несколько иной характер, когда стоявшим на палубе стали видны два ряда орудийных портов противника. Они впервые ясно разглядели его, с тех пор как дозорный в сумерках доложил о корабле со скрытым за горизонтом корпусом, один румб слева по носу. Тогда он шёл курсом норд-норд-ост, и на «Чаруэлле» все сочли, что это либо француз, оторвавшийся от своего конвоя, либо американец, пытающийся в нарушение блокады пройти в Брест под покровом безлунной ночи.

Через две минуты после первого доклада «Чаруэлл» поставил фор- и грот-брамсели — не так уж много парусов, но фрегат только что совершил долгий и изнурительный переход из Вест-Индии: девять недель в открытом море, равноденственные шторма, едва не изорвавшие изношенный такелаж; три дня дрейфа в Бискайском заливе в самый неблагоприятный сезон — и можно было понять капитана Гриффитса, который хотел немного поберечь свой корабль. Не гора парусов, но даже так они через пару часов вошли в кильватерный след чужака, а в четыре склянки утренней вахты «Чаруэлл» готовился к сражению. Барабан пробил тревогу: гамаки мигом свернули и уложили в сетки вдоль бортов, пушки выкатили; возле них под ледяным дождём поставили ещё тёплую, сонную и розовую со сна вахту, и за час с лишним все продрогли до костей.

В наступившей после неприятного открытия тишине было слышно, как один из канониров объясняет невысокому близорукому соседу:

— Это французский двухдечник, приятель. Семьдесят четыре пушки или восемьдесят. Похоже, мы влипли, приятель.

— Молчание на палубе, чёрт вас возьми, — крикнул капитан Гриффитс. — Мистер Куэрлс, запишите его имя.

Затем всё вокруг опять заволокло серым дождём. Но теперь все на переполненном квартердеке знали, что ждёт их за этой подвижной бесформенной пеленой: французский линейный корабль с двумя рядами открытых портов. И вряд ли кто-то упустил лёгкое движение его рея, означавшее, что француз собирается обстенить фок, лечь в дрейф и подождать их.

«Чаруэлл» нёс тридцать две двенадцатифунтовых пушки, и если бы смог подойти достаточно близко, чтобы задействовать одновременно с длинностволками и куцые карронады, расположенные на квартердеке и форкастеле фрегата, то мог бы дать бортовой залп общим весом в двести тридцать восемь фунтов металла. У любого французского линейного корабля вес бортового залпа составлял не менее девятисот шестидесяти фунтов. Речь о равном противнике, таким образом, не шла, и не было бы ничего зазорного в том, чтобы повернуть по ветру и дать стрекача, однако где-то позади в тумане шёл ещё один корабль — мощная «Дея», вооруженная тридцатью восемью восемнадцатифунтовками, которая отстала, потеряв стеньгу во время недавней бури, но была хорошо видна, когда спустилась ночь, и отозвалась на сигнал капитана Гриффитса о погоне: Гриффитс был выше её капитана по старшинству. Линейный корабль существенно превосходил по огневой мощи даже оба фрегата вместе, но потягаться с ним они несомненно могли — пока противник сосредоточил бы огонь на одном корабле, молотя его ужасными бортовыми залпами, другой мог встать ему поперёк носа или кормы и вымести его палубы продольным огнём: убийственный обстрел по всей длине палубы, на который противник не смог бы в этот момент ответить. Это вполне возможно; так уже делали. Например, в 97-м, когда «Индефатигейбл» и «Амазон» потопили французский семидесятичетырехпушечник. Но они несли в общей сложности восемьдесят пушек, в то время как «Друа де Лёмм» не мог открыть нижние порты из-за высокой волны. Сейчас волнение было умеренным, и чтобы напасть на противника, «Чаруэлл» должен был отрезать его от Бреста и держаться против него — как долго?

— Мистер... мистер Хауэлл, — сказал капитан. — Отправляйтесь с подзорной трубой на марс и скажите, что там с «Деей».

Не успел капитан закончить фразу, как длинноногий мичман оказался уже на полпути к крюйс-марсу, и сверху вместе с косым дождём донеслось его «слушаюсь, сэр». И тут на корабль обрушился чёрный шквал с таким плотным ливнем, что моряки на квартердеке какое-то время не видели бака; вода хлынула через шпигаты подветренного борта. А когда он прошёл, в бледном свете утра сверху донеслось:

— На палубе, сэр! Уже виден корпус, на траверзе подветренного борта. Они укрепили…

— Доложите как положено, — сказал капитан громко и бесстрастно. — Позовите мистера Барра.

Третий лейтенант поспешил на корму. Когда он ступил на квартердек, ветер рванул его промокший плащ, и он судорожно вцепился в плащ одной рукой, а второй придержал шляпу.

— Немедленно снимите её, сэр, — крикнул капитан Гриффитс, побагровев. — Сейчас же снимите! Вам известен приказ лорда Сент-Винсента, вы все его читали — и знаете, как следует отдавать честь!

Он замолчал и немного погодя спросил:

— Когда сменится прилив?

— Прошу прощения, сэр, — сказал Барр. — В десять минут девятого, сэр. Стояние почти закончилось, с вашего позволения, сэр.

Капитан прокашлялся.

— Мистер Хауэлл?..

— Они укрепили грот-стеньгу шкалами[1], сэр, — откликнулся мичман, обнажив голову; он стоял рядом с капитаном, возвышаясь над ним. — И только что привелись к ветру.

Капитан навел подзорную трубу на «Дею», чьи брамсели теперь уже хорошо были различимы над рваной поверхностью моря; когда оба фрегата поднимались на волнах, становились видны и марсели. Он протёр залитую дождём линзу подзорной трубы и снова уставился в неё, потом развернулся и посмотрел на французский корабль; резко сложил подзорную трубу и опять бросил взгляд на фрегат вдалеке. Он стоял один, опираясь на планширь, на священной правой стороне квартердека, и в промежутках между разглядыванием французского корабля и «Деи» офицеры бросали задумчивые взгляды на его спину.

Ситуация по-прежнему была неоднозначной, скорее возможность, чем нечто реальное. Однако принятие решения разом уничтожило бы эту неопределённость: стоит отдать приказ, и события начнут развиваться уже необратимо — сначала с неторопливой неизбежностью, а затем всё быстрее и быстрее. А решение следовало принять, и немедленно — при теперешней скорости «Чаруэлла» они окажутся в пределах досягаемости пушек двухдечника менее чем через десять минут. И в то же время так много всего нужно принять в расчёт... «Дея» и так не великий ходок в крутой бейдевинд, а повернувшее вспять течение задержит её ещё больше, поскольку идёт поперёк её курса, и ей, возможно, ещё раз придётся поменять галс. Через полчаса французские тридцатишестифунтовки могут распотрошить «Чаруэлл», сбить ему мачты и увести в Брест: ветер дул прямо туда. Почему же им не встретился ни один корабль из блокадной эскадры? Не могло же их всех унести, только не таким ветром. Чертовски странно. Всё здесь было чертовски странно, начиная с поведения француза. Звук пушечных выстрелов мог привлечь эскадру… Тактика выжидания.

Капитан Гриффитс спиной чувствовал взгляды стоящих на квартердеке, и это бесило его. Большее, чем обычно, число глаз, поскольку на борту «Чаруэлла» было несколько пассажиров — офицеры и пара гражданских, часть из Гибралтара, часть из Порт-оф-Спейна. Одним из пассажиров был воинственный генерал Пэджет — влиятельная личность, а другим — капитан Обри, Счастливчик Джек Обри, который не так давно пошёл на абордаж тридцатишестипушечного фрегата-шебеки «Какафуэго» на «Софи», четырнадцатипушечном бриге, и захватил фрегат. Об этом много говорили на флоте несколько месяцев назад, и это не делало решение капитана Гриффитса легче.

Капитан Обри стоял возле ближайшей к корме карронады левого борта с совершенно непричастным, равнодушным выражением лица. С этого места благодаря своему росту он видел всю картину, весь быстро и плавно изменяющийся треугольник из трёх кораблей. Возле него стояли ещё две фигуры пониже. Одна из них — доктор Мэтьюрин, его бывший хирург с «Софи». Другая — человек в чёрном: в чёрном костюме, чёрной шляпе и длинном чёрном плаще; так и хотелось написать на его узком лбу «агент разведки». Или просто «шпион», поскольку места было маловато. Они говорили на языке, который можно было принять за латынь. Говорили возбуждённо; Джек Обри, перехватив гневный взгляд с другой стороны палубы, нагнулся и прошептал своему другу на ухо:

— Стивен, ты не сойдёшь вниз? Думаю, ты вот-вот понадобишься в кубрике.

Капитан Гриффитс обернулся и со старательным спокойствием произнёс:

— Мистер Берри, передайте сигнал. Я собираюсь…

В этот момент линейный корабль выстрелил из пушки и вслед за тем пустил три синих ракеты, взлетевших и сгоревших в призрачном сиянии на фоне рассвета. И прежде чем погасли последние искры, отнесённые в сторону ветром, французы выпустили в воздух ещё серию ракет — ни дать ни взять ночь Гая Фокса[2] в открытом море.

«Какого чёрта! Что они этим хотят сказать?» — подумал Джек Обри, прищурившись, и по кораблю эхом его изумления прокатился удивлённый говор.

— На палубе! — закричал дозорный с фор-марса. — Там куттер выгребает у него с подветра.

Подзорная труба в руках капитана Гриффитса описала дугу.

— Нижние паруса на гитовы! — крикнул он и, когда грот и фок подтянули, чтобы дать ему обзор, увидел, как на куттере — английском куттере — подняли парус, он наполнился ветром, судно набрало скорость и помчалось по серому морю к фрегату.

— Куттер на подходе, — сказал Гриффитс. — Мистер Боуз, просигнальте ему пушкой.

Наконец после всех этих часов ожидания на холоде посыпались чёткие приказы, пушку осторожно навели, раздался грохот двенадцатифунтовки, едкий дымок быстро отнесло ветром, и когда ядро проскакало по волнам поперёк курса куттера, раздались радостные крики команды. С куттера им закричали в ответ и замахали шляпами, и суда стали сближаться с общей скоростью пятнадцать миль в час.

Куттер был быстроходен и прекрасно управлялся — явно контрабандистское судно. Он подошёл к «Чаруэллу» с подветренной стороны, сбросил скорость и пристроился у борта словно чайка, вздымаясь и опадая на волне. Ряд лукавых загорелых лиц весело скалился на пушки фрегата.

«Я бы с него забрал полдюжины отличных матросов за пару минут», — подумал Джек, когда капитан Гриффитс окликнул шкипера куттера через полосу воды.

— Поднимитесь на борт, — подозрительно сказал капитан Гриффитс, и после некоторой возни и попыток удержать куттер на расстоянии от борта фрегата с криками «Поаккуратнее, чтоб ты провалился!», шкипер куттера взобрался по кормовому трапу с пакетом под мышкой. Он ловко перебросил своё тело через гакаборт, протянул руку и сказал:

— Позвольте поздравить вас с миром, капитан.

— С миром? — вскричал капитан Гриффитс.

— Да, сэр. Я так и думал, что вы удивитесь. Трёх дней не прошло, как подписан мир. Ещё ни на одном корабле, что идут издалека, об этом не слыхали. У меня всё судно набито газетами — лондонскими, парижскими, провинциальными — все какие есть статьи, джентльмены, все подробности, — сказал он, обводя взглядом квартердек. — Полкроны, и по рукам.

Причин не верить ему не было. На квартердеке воцарилась мёртвая тишина. Но вдоль палубы, начиная от расчётов карронад, пробежал говорок — и чьи-то радостные восклицания послышались уже на баке. Несмотря на капитанское машинальное «Отметьте его имя, мистер Куэрлс», говорок пробежал обратно к грот-мачте и распространился по всему кораблю, разразившись наконец громогласными восторженными криками: свобода, жёны и возлюбленные, безопасность и радости земли.

В любом случае, в голосе капитана Гриффитса вряд ли было много злости: любой, заглянув попристальнее в его глубоко посаженные глаза, мог бы прочесть в них нечто вроде экстаза. Его миссия окончена, растаяла утренней дымкой, но зато теперь никто на свете не узнает, что за приказ он собирался отдать. Несмотря на то, что он изо всех сил сохранял бесстрастное выражение лица, в голосе его зазвучала непривычная учтивость, когда он пригласил своих пассажиров, первого лейтенанта, офицеров и вахтенного мичмана пообедать с ним сегодня пополудни.

Знакомство не замедлило последовать. Адмирал Хэддок с моряцкой расторопностью пригласил дам из Мейпса отобедать вместе с новыми соседями, а затем капитан Обри и доктор Мэтьюрин были званы на обед в Мейпс. Их провозгласили превосходными молодыми людьми, хорошо воспитанными, приятными собеседниками и замечательным добавлением к местному обществу. Софии, однако, стало совершенно ясно, что бедный доктор Мэтьюрин нуждается в хорошем питании: «он такой бледный и молчаливый», — сказала она. Однако даже она с её мягким сердцем, весьма склонным к жалости, не смогла бы сказать того же о Джеке. Тот был в ударе с самого начала приёма, его смех был слышен ещё с дороги и не прекращался до самого затянувшегося прощания под заледеневшим портиком. На его открытой, украшенной боевыми шрамами физиономии с первого до последнего момента неизменно присутствовала либо дружелюбная улыбка, либо искреннее удовольствие, и хотя его голубые глаза с некоторым сожалением задерживались то на графине с вином, то на исчезающих остатках пудинга, он ни на минуту не прерывал своего весёлого, лёгкого, но исключительно дружеского разговора. Он с жадностью и признательностью съедал всё, что ему подавали, так что даже миссис Уильямс почувствовала к нему что-то вроде душевного расположения.

— Что же, — сказала она, когда стук копыт их лошадей растворился в ночи. — Полагаю, это был самый удачный обед из всех, что я давала. Капитан Обри одолел вторую куропатку — ещё бы, они получились такие нежные. Десерт «плывущий остров» особенно хорошо смотрится в серебряной вазе; его хватит и на завтра. Оставшуюся свинину можно мелко порезать — будет вкусно. Как же хорошо они ели, однако: не думаю, что у них часто бывает такой обед. Удивительно, почему адмирал сказал, что капитан Обри не вполне то, что надо? Я думаю, что он очень даже то, что надо. Софи, душа моя, пожалуйста, скажи Джону, пока он всё не запер, сейчас же перелить портвейн, который не допили джентльмены, в маленькую бутылочку: портвейн не следует оставлять в графине, графин от этого портится.

— Да, мама.

— Что же, мои милые, — понизив голос, сказала миссис Уильямс, сделав многозначительную паузу после того, как закрыла дверь. — Думаю, вы все заметили, с каким интересом капитан Обри смотрел на Софию — с исключительным интересом. Я в этом почти не сомневаюсь. Думаю, будет неплохо, если мы будем оставлять их вдвоём по возможности почаще. Ты меня слышишь, Диана?

— О, да, мэм. Я прекрасно вас понимаю, — сказала Диана, оборачиваясь от окна. Вдали в свете лунной ночи смутно белела дорога между Полкэри и Бикон Даун, и всадники быстро продвигались по ней.

Стивен Мэтьюрин много лет вёл дневник, написанный неразборчивой шифрованной скорописью его собственного изобретения. Записи перемежались анатомическими рисунками, описаниями растений, птиц, других живых существ; и если бы его удалось расшифровать, то оказалось бы, что научная часть написана на латыни; но личные размышления были на каталанском — языке, на котором он говорил большую часть юности. Самые последние записи велись на нём.

Тулон. Мистраль наконец утихомирился, и едва ли на всём пространстве моря заметишь хотя бы один белый барашек. Влмазной прозрачности воздуха с холмов, окружавших город, в подзорную трубу можно было разглядеть даже названия семи линейных кораблей на Малом рейде: «Формидабль» и «Индомтабль», оба по восемьдесят пушек, а также «Атлас», «Сципион», «Интрепид», «Монблан» и «Бервик» — по семьдесят четыре пушки. Созерцание последнего могло серьёзно уязвить английскую гордость, поскольку он принадлежал Королевскому флоту всего несколько лет назад, а если бы английская гордость имела возможность заглянуть в ревностно охраняемую гавань Арсеналь, то снова была бы унижена, увидев там ещё два британских семидесятичетырехпушечника — «Ганнибал», взятый во время операции сэра Джеймса Сомареса в Гибралтарском проливе в 1801 году, и «Свифтшур», захваченный на Средиземном море за несколько недель до этого. Оба активно ремонтировались.

В самом деле, активность — лихорадочная активность —девиз Тулона. Тихие зелёные холмы, огромные мысы, необозримый простор Средиземного моря за ними и невыразимо безмятежные синие острова; солнечный свет, льющийся жарким, удушливым потоком — и посреди всего этого шумный, маленький, беспокойный и густонаселённый город, с роящимися крошечными фигурками — белые рубахи, синие штаны, вспышки красных кушаков — и все по горло в делах. Даже под полуденным солнцем они сновали как муравьи — лодки, ползущие из Арсеналя на Малый рейд, с Малого рейда на Большой рейд, от кораблей к причалам и обратно; люди, облепившие огромные красавцы-корабли на стапелях, орудующие теслами, конопатными молотками, буравами, кувалдами; группы каторжников, разгружающие дуб из Рагузы, стокгольмский тир, гамбургскую конопатку, рижские рангоутные дерева и тросы — всё это среди шума и бесчисленных запахов порта: вони стоков, застоялой воды, разогретых камней, жарящегося чеснока и подгоревшей рыбы, разносившихся повсюду.

Через три дня после прохождения тропика «Лорд Нельсон», судно Ост-Индской компании под командованием капитана Споттисвуда, возвращавшееся домой из Бомбея, попало в шторм, налетевший с запада; судно выстояло, но потеряло грот— и грот-брам-стеньги, всё что выше эзельгофта на бизань-мачте, при этом фок— и грот-мачты треснули, а такелаж крайне серьёзно пострадал. Кроме того, оно потеряло шлюпки, что были закреплены на запасном рангоуте, и большинство этого рангоута тоже; и учитывая, что дул ветер неблагоприятный для Мадейры, пассажиры в панике, а команда — на грани мятежа после длительного и неизменно неприятного плавания, мистер Споттисвуд изменил курс на Гибралтар, как раз у них под ветром, хотя, как и все другие капитаны, возвращавшиеся домой, испытывал крайнее нежелание заходить в любой военный порт по дороге. Как и ожидалось, из-за принудительной вербовки он немедленно потерял немало моряков английского происхождения — все отличные матросы — но, по крайней мере, отремонтировал корабль и в качестве слабого утешения взял на борт несколько пассажиров.

Первыми пассажирами, поднявшимися на борт, были Джек Обри и Стивен Мэтьюрин; приветствовал их сам капитан, во главе своих офицеров — отработанная церемония: компания обладала — по крайней мере, так хотелось думать её владельцам — некоторым особым положением, и её суда переняли немало обычаев Королевского флота. Кое-какие основания для этого действительно имелись: раскрашенные в шахматную клетку крышки орудийных портов, например, и в целом строгий облик судна убедили немало крейсеров противника в том, что перед ними военный корабль, и лучше попытать счастья где-нибудь ещё; но наличествовали и другие мелкие притязания, которые раздражали настоящих военных моряков, и королевские офицеры, оказавшись на борту судов компании, были склонны проявлять придирчивость. А за объектами придирок и ходить далеко не нужно: несмотря на чернокожих фалрепных в белых перчатках, приём вышел отнюдь неблестящим: такой сутолоки никогда не случилось бы на борту «Сюперба», например, на котором Джек до этого пообедал, и чьё гостеприимство всё ещё звоном отдавалось у него в голове, хотя идти он мог достаточно прямо. Он к тому же заметил чью-то сияющую широкую улыбку посреди этой сумятицы, сопровождавшуюся кивками и какими-то знаками, будто бы застенчивыми и в то же время фамильярными — от последнего он сразу немного подобрался. Он подчёркнуто вежливо заговорил с капитаном Споттисвудом, который про себя клял его за снисходительность, а затем, обернувшись в сторону широкой улыбки, наконец узнал её обладателя.

— Да это же Пуллингс! — воскликнул он, и всё его дурное настроение — не такое уж, впрочем, и дурное — мигом слетело с него, и жёсткие черты лица расплылись в счастливой улыбке. — Как я счастлив тебя видеть! Как ты поживаешь? Как дела, а? А?

— А это наш суперкарго, мистер Дженнингс, — сказал капитан Споттисвуд, не в восторге от того, что нарушена задуманная им последовательность представления. — Мистер Бэйтс. Мистер Уонд. С мистером Пуллингсом вы, как я вижу, уже знакомы.

— Мы служили вместе, — сказал Джек, тряся руку Пуллингса с силой, прямо пропорциональной симпатии, которую он питал к молодому человеку, бывшему помощнику штурмана и исполняющему обязанности лейтенанта на «Софи», который теперь сиял через его плечо улыбкой, обращенной к доктору Мэтьюрину.

«Лорд Нельсон» нельзя было назвать особо счастливым или удачливым судном, но теперь не прошло и часа, как он принял пассажиров на борт, а поднявшийся свежий левантинец уже выносил его против сильного течения пролива на простор Атлантики; и бедный капитан Споттисвуд в простоте своей посчитал это везением, и немалым — добрым знаком, быть может, наконец-то. Судно было не слишком красивым или удачным по своим мореходным качествам: удобное для пассажиров, вместительное для груза — безусловно; но валкое, не отличающееся манёвренностью и уже на склоне лет. Собственно, это должно было стать его последним плаванием, и ещё в 1801 году страховщики настаивали на дополнительных тридцати шиллингах на сотню.

Случилось так, что оно также оказалось первым ост-индийцем, на котором довелось плыть Джеку, и, прогуливаясь с Пуллингсом по палубе, он с изумлением разглядывал загромождённую палубу и бочки с водой, закреплённые между пушками. Двадцать восемнадцатифунтовок и шесть по двенадцать фунтов: впечатляюще для торговца.

— А какая у него команда? — спросил он.

— Сотня человек, сэр. Сто два, если точно.

— Так-так-так, — сказал Джек. По представлениям военного флота расчёт восемнадцатифунтовки из девяти человек, не считая «порохового мальчика», не считался чрезмерным, равно как и расчёт из семи человек плюс мальчик для двенадцатифунтовой: сто двадцать четыре человека для ведения огня с одного борта, сто двадцать четыре хорошо кормленных говядиной и свининой англичан; и ещё сотня для работы с парусами, манёвров, отражения абордажников, стрельбы из мушкетов и орудий другого борта при необходимости. Он поглядел на ласкаров[44], сидящих на корточках вокруг кучи какого-то своего хлама, работавших под приглядом серанга[45] в тюрбане; может, они и были в своём роде неплохими матросами, но очень уж они тощие, и он никак не мог представить себе, как пять или шесть ласкаров выкатывают двухтонную пушку при крутой волне Атлантики. Это впечатление слабости ещё усугублялось тем, что большинство из них мёрзло; немногие матросы-европейцы ходили в рубахах, тогда как ласкары надели бушлаты, и сквозь смуглый цвет их кожи явственно проступал синеватый оттенок.

— Так-так-так, — повторил Джек. Сверх того ему ничего не хотелось говорить, поскольку его мнение о «Лорде Нельсоне» уже вполне оформилось, и высказывание означенного мнения принесло бы только огорчение — Пуллингс, конечно, ощущал себя частью этого корабля. Молодой человек, разумеется, не мог не видеть, что капитану Споттисвуду не хватает авторитета, и что «Лорд Нельсон» плавает, как бревно, что возле мыса Трафальгар он дважды не смог повернуть оверштаг, и в итоге пришлось поворачивать через фордевинд, но нет нужды облекать всё это в слова. Джек огляделся в поисках чего-нибудь, что он мог бы похвалить, не слишком кривя душой. В глаза ему ударил медный блеск ствола носовой пушки левого борта, и он похвалил её.

— Блестит как золото, — сказал он.

— Да, — сказал Пуллингс. — Они её добровольно драят, приговаривая «пуджа, пуджа». Как мы отошли от островов, и ещё раз, когда дошли до Мыса, они навешивали на дуло венок из бархатцев. Они произносят, обращаясь к ней, какие-то молитвы, бедняги, потому что думают, что пушка напоминает… ну, сэр, не думаю, что мне хочется называть то, что, по их мнению, она напоминает. Но, сэр, корабль довольно-таки сухой, и очень просторный — правда просторный, как корабль первого ранга. У меня потрясающая просторная каюта, моя личная. Вы не окажете мне честь, сэр, пройти со мной вниз и выпить стакан арака?

— О, ничто не доставит мне большего удовольствия, — сказал Джек. Разместившись с некоторыми предосторожностями на рундуке в потрясающе просторной каюте, он спросил:

— Как это тебя занесло сюда, Пуллингс, при всех твоих заслугах?

— Ну, сэр, никаких надежд на корабль, и утверждения в чине тоже ждать не приходилось. «Нету у нас белых лацканов для тебя, старина Пуллингс, — сказали мне. — У нас таких, как ты, слишком много, и все сидят на половинном».

— Это просто позор, — вскричал Джек, который видел Пуллингса в деле и твёрдо знал, что таких, как Пуллингс, в Королевском флоте не было и просто не могло быть слишком много.

— Так я попробовал снова в мичманы, но все мои прежние капитаны сами сидели без кораблей; а если даже и у кого он и был, как у достопочтенного Беркли, так не было вакансий. Я взял ваше письмо к капитану Сеймуру — «Аметист» стоял на переоснастке в Хэмоазе. Старый Коззенс подвез меня до самого Визеса. Капитан Сеймур принял меня очень вежливо, когда я сказал, что я от вас, очень учтиво: никакой там чопорности, никакого чванства. Да только он поскрёб в затылке и обругал свой парик, когда вскрыл письмо и прочёл его. Он сказал, что благословил бы тот день, когда смог бы оказать вам услугу, сэр, да ещё с такой выгодой для себя — самая любезная вещь, какую я когда-либо слышал, и так хорошо сказано — но это не в его власти. Он даже сам отвёл меня в констапельскую[46] и в мичманскую берлогу, чтобы показать, что он не может взять ещё одного молодого джентльмена к себе на квартердек. Он так переживал, что я ему не поверю — хотя я ему поверил сразу, как только он рот открыл — что предложил мне пересчитать их рундуки. А потом он меня угостил таким сногсшибательным обедом в его собственной каюте — только он и я, и я в том нуждался, сэр, потому что последние двадцать миль прошёл пешком; а после пудинга мы обсудили то ваше дело, с «Софи» — он знал всё, кроме разве того, как повернул ветер, и заставил меня рассказать во всех подробностях, где я находился с первого выстрела до последнего. А потом говорит: «Лопни мои глаза, я не могу позволить офицеру капитана Обри гнить на берегу, не попробовав употребить то скромное влияние, которое имею», — и написал для меня письма, одно мистеру Адамсу в Адмиралтейство, а другое мистеру Боулзу, он большой человек в Ост-Индской компании.

— Мистер Боулз женат на его сестре, — заметил Джек.

— Да, сэр, — сказал Пуллингс. — Но тогда я не обратил на это особого внимания — видите ли, капитан Сеймур пообещал, что мистер Адамс устроит мне приём у самого Старого Джарви, и я возлагал на это большие надежды, потому что на службе часто слышал, что он благоволит парням, пробившимся из низов. Так что я снова как-то добрался до города, и вот уже сижу в той старой приёмной, дважды выбритый и как на иголках — час просидел или два. Потом мистер Адамс приглашает меня войти, предупреждает, чтобы я говорил с его светлостью громко и отчётливо, и собирается сказать, чтобы я не упоминал о том слове, которое вы за меня так любезно замолвили, как вдруг снаружи доносится дьявольский гвалт, прямо как абордажная партия. Он выскакивает посмотреть, что за дела, и возвращается с лицом белее мела. «Вот старый чёрт, — говорит. — Забрал лейтенанта Солта в матросы. Прямо в Адмиралтействе, и отправил на сборный пункт под конвоем морских пехотинцев. Восемь лет в чине, а он его отправил под конвоем». Вы об этом не слыхали, сэр?

— Ни слова.

— Ну, этот мистер Солт отчаялся получить корабль и месяцами осыпал Первого Лорда письмами, по письму в день, и являлся каждую среду и пятницу просить о приёме. И наконец, в последнюю пятницу, как раз когда я там был, Старый Джарви подмигнул и сказал: «Вы хотите отправиться в море? Ну так вы отправитесь в море, сэр», — и тут же его загрёб.

— Офицера? Забрал как простого матроса? — воскликнул Джек. — Я никогда в жизни не слышал ничего подобного.

— И никто не слышал, в особенности бедный мистер Солт, — сказал Пуллингс. — Но именно так всё и произошло, сэр. И когда я об этом услышал, и когда люди пришли и стали шептаться про это, то так оробел и растерялся, что, когда мистер Адамс сказал — не лучше ли попытаться в другой день — я поспешил на улицу и спросил у швейцара, как быстрее добраться до Ост-Индской компании. Мне повезло — мистер Боулз был очень любезен — и вот я здесь. Это неплохое место: жалованье вдвое больше, и можно самому возить кое-какой товар на продажу: у меня целый сундук китайской вышивки в кормовом трюме. Но, Боже мой, сэр, если бы только снова оказаться на военном корабле!

— Быть может, теперь до этого недалеко, — сказал Джек. — Питт вернулся, а Старый Джарви ушёл — отказался принять командование над ла-маншским флотом — не будь он первоклассным моряком, я бы сказал — пусть катится к дьяволу; и Дандас теперь в Адмиралтействе. Лорд Мелвилл… Я с ним в довольно хороших отношениях, и если мы сможем добавить парусов и поспеть до того, как расхватают все лакомые кусочки, то будет просто странно, если мы не выйдем снова вместе в море.

Добавить парусов: в этом-то и была вся сложность. После неприятностей, пережитых им и его кораблем на 33-м градусе северной широты, капитан Споттисвуд не горел желанием ставить даже брамсели, и дни тянулись медленно-медленно. Джек в основном проводил время, облокотившись на гакаборт и глядя на слабый кильватерный след «Лорда Нельсона», тянувшийся на юго-запад, потому что ему не хотелось созерцать вялое управление кораблем, а вид брам-стеньг, спущенных на палубу, только усиливал его нетерпение. Обычно ему составляли компанию две мисс Лэмб, приветливые, весёлые, коротконогие и смуглые девушки, которые ездили в Индию «на ловлю женихов» — в этом они сами довольно охотно признались — и теперь, по-прежнему незамужние, возвращались обратно под опекой дяди, майора Хилла, артиллериста Бенгальской армии.

Они уселись в ряд, Джек между девушками, и слева ещё один стул для Стивена; несмотря на то, что «Лорд Нельсон» шел сейчас по Бискайскому заливу, с юго-запада дул прохладный ветер, и температура воздуха снизилась где-то до пятидесяти[47] градусов, девушки стойко держались палубы, закутавшись в пледы и шали и порозовев носами.

— Говорят, испанские леди изумительно красивы, — сказала мисс Лэмб. — Куда красивее француженок, хотя и не так элегантны. Скажите, капитан Обри, это так?

— Ну, честно говоря, — отвечал Джек, — вряд ли я могу вам это сказать. Я их никогда не видел.

— Но разве вы не провели несколько месяцев в Испании? — воскликнула мисс Сьюзан.

— Это да, но я почти всё это время я провёл в поместье доктора Мэтьюрина, возле Лериды — такое всё в арках и выкрашено голубой краской, как у них принято в тех местах — со внутренним двориком, решётками и апельсиновыми деревьями; но никаких испанских леди, насколько я припоминаю. Жила там, правда, одна милая старушка, что кормила меня жидкой кашей — отказаться было нельзя — а по воскресеньям высоко зачёсывала волосы и надевала мантилью; но вряд ли я бы назвал её красавицей.

— Вы сильно болели, сэр? — участливо спросила мисс Лэмб.

— Думаю, да, — сказал Джек, — потому что мне обрили голову, нацепляли пиявок по два раза в день и заставляли пить тёплое козье молоко всякий раз, когда я приходил в себя, а потом, когда всё это закончилось, я так ослаб, что едва мог сидеть верхом — мы проезжали не более пятнадцати или двадцати миль в день в первую неделю.

— Как вам повезло, что вы путешествовали вместе с доктором Мэтьюрином, — сказала мисс Сьюзан. — Я просто обожаю этого человека.

— Не сомневаюсь, что он меня вытащил — я бы пропал, если б не он, — сказал Джек. — Всегда рядом, готовый пустить мне кровь или дать лекарство, днём и ночью. Господи, сколько лекарств! Думаю, я проглотил за всё это время небольшой аптечный магазин… Стивен, я как раз рассказывал мисс Сьюзан, как ты пытался меня отравить своими экспериментальными отварами.

— Не слушайте его, доктор Мэтьюрин. Он нам говорил, как вы буквально спасли ему жизнь. Мы вам так признательны — ведь он научил нас вязать узлы на шнурках и сплеснивать шерстяные нитки.

— Да? — сказал Стивен. — Я ищу капитана. — Он пытливо заглянул под пустой стул. — У меня новость, которая его заинтересует; она всех нас касается. Ласкары страдают вовсе не от «бальдупани», происходящей из их собственных долин, наполненных миазмами — что бы там ни утверждал мистер Парли — а от испанской инфлюэнцы! Как странно думать, что мы, при всей нашей спешке, сами явимся причиной нашего запаздывания, а? Потому что при такой недостаче матросов мы, несомненно, скоро увидим, что уберут и марсели.

— А я не спешу. Я бы хотела, чтобы это путешествие длилось вечно, — сказала мисс Лэмб, но нашла отклик только у своей сестры.

— А это заразно? — спросил Джек.

— О, ещё как, дорогой мой, — сказал Стивен. — Думаю, что через несколько дней она охватит весь корабль. Но я дам им лекарство — о, я дам им лекарство! Юные леди, я попрошу вас принять снадобье вечером: я приготовил для вас обеих маленькую приятную профилактическую бутылочку, и ещё одну, покрепче, для майора Хилла… Кит! Кит!

— Где, где? — воскликнул мистер Джонсон, старший помощник. В молодости он ходил к Гренландии на промысел, и всё его существо всколыхнулось от этого слова. Ответа он не получил, поскольку доктор Мэтьюрин уже раскорячился как бабуин, пристраивая подзорную трубу на планширь и направляя её в волнующееся море куда-то между кораблем и горизонтом; но, проследив по трубе доктора направление и прикрыв ладонями глаза от солнца, мистер Джонсон разглядел отдалённый фонтан, и вслед за ним — ровное, мощное движение огромного животного; на сером фоне блеснуло что-то чёрное.

— О, для вас от него никакого толку нет, — сказал он, расслабившись. — Это финвал.

— Вы что, действительно можете различить его так далеко в море? — воскликнула мисс Сьюзан. — Какие моряки удивительные! Но почему от него нет толку, мистер Джонсон? Может быть, он не так полезен для здоровья, вроде устриц, добытых в месяцы без буквы Р?

— Вот, опять выпустил! — воскликнул мистер Джонсон, но уже бесстрастно и рассеянно, просто по привычке. — Ещё один. Посмотрите на фонтан, мисс Сьюзан. Только одна струя — значит, это финвал: у гренландских китов их две. Вот, вот, опять. Порядочного размера, должно быть, туша. Да вот толку никакого. Прямо-таки раздражение берёт, как подумаешь, сколько там плавает первоклассного жира, и всё без толку.

— Но почему же этот кит не годится? — спросила мисс Лэмб.

— Да потому что это финвал, вот почему.

— Моя сестра имела в виду — что не так с финвалом. Да, Люси?

— Он слишком громадный, мэм. Если у вас хватит дерзости напасть на него — если вы подберётесь к нему на вельботе и попадёте в него гарпуном — он может разнести лодку как миску с брюквой; и в любом случае размотает двухсотфатомовый линь меньше чем за минуту; вы поспешно подвязываете новый — он разматывает и его; ещё один — его тоже; и всё будет уходить вглубь. Он затянет вас за собой или утащит все лини: вы потеряете или линь, или жизнь, или и то и другое. То есть, как говорится — «Смирись, беги амбиций». Левиафана[48] на крючок вам подцепить не можно. Нет, лучше ограничиться гренландским китом — законная добыча.

— О, конечно, мистер Джонсон, — воскликнула мисс Лэмб. — Обещаю, что никогда в жизни не нападу на финвала.

Джеку нравились киты — милые создания, но он смог оторваться от их созерцания легче, чем Стивен, или тот парень на марсе, который вроде бы считался дозорным, и теперь разглядывал белое пятнышко на фоне темнеющего на западе моря. Корабль, решил он наконец; идёт под малыми парусами противоположным галсом.

Это и был корабль — «Беллона», бордосский приватир, один из самых красивых парусников из этого порта — высокий и лёгкий, как лебедь, впрочем, чрезмерно остойчивый; тридцатичетырехпушечный приватир с корабельным парусным вооружением, чистым днищем, новыми парусами и командой в двести шестьдесят человек. Добрая часть этих остроглазых моряков торчала теперь на салингах и переполненных марсовых площадках, и, хотя они не могли детально разглядеть «Лорда Нельсона», всё же увидели достаточно, чтобы капитан Дюмануар решил осторожно подойти ближе и в свете гаснущего дня приглядеться повнимательнее.

То, что он увидел, определённо было двадцатишестипушечным кораблем, возможно военным; но в этом случае — повреждённым военным, иначе его брам-стеньги ни за что бы не спустили при таком ветре. И по мере того, как Дюмануар и его помощник, устроившись на грота-салинге, всматривались вдаль и обдумывали увиденное, их представление о «Лорде Нельсоне» как о военном корабле постепенно улетучивалось. Оба были опытными моряками, за последние десять лет повидали немало судов Королевского флота; и даже в самом ходе «Лорда Нельсона» виделось нечто противоречащее тому, к чему они привыкли.

— Это ост-индиец, — произнес наконец капитан Дюмануар, и, хотя он был ещё не до конца убеждён в этом, сердце его забилось сильнее, и рука задрожала; он обхватил ею брам-ванты и повторил:

— Ост-индиец.

Не считая испанского галеона или корабля, перевозившего ценности, британский ост-индский корабль был самым богатым призом, который могло преподнести море.

Сотня мелких деталей подтверждала его суждение; впрочем, он всё же мог ошибиться, втянуть свою драгоценную «Беллону» в бой с одним из тех неуклюжих на вид английских кораблей шестого ранга[49], которые несли двадцатичетырехфунтовые карронады — сокрушительные орудия, имевшие многочисленную, хорошо обученную и охочую до стрельбы обслугу; и хотя капитан Дюмануар в принципе не имел возражений против небольшой стычки с судном более-менее размером с «Беллону», будь оно королевское или нет — всё же в первую очередь он должен быть уничтожать торговлю; его задача — обеспечивать прибыль своим хозяевам, а не покрывать себя славой.

Он вернулся на квартердек и прошёлся по нему взад-вперёд, глядя на небо на западе.

— Погасите огни один за другим, — сказал он. — И через четверть часа ложимся на другой галс. Оставьте только нижние паруса и фор-марсель. Матье, Жан-Поль, Пти-Андре — наверх; сменять их через каждую склянку, мсье Венсан.

«Беллона» была одним из тех немногих французских судов своего времени, на котором эти приказы, полученные вместе с указаниями по поводу подготовки пушек и прочего огнестрельного оружия, были ясно восприняты и толково и точно выполнены.

Настолько точно, что ещё до зари дозорный на баке «Лорда Нельсона» скорее почувствовал, чем увидел тёмную массу корабля с наветренной стороны — корабля, идущего параллельным курсом, и на расстоянии не более мили от них. Чего он не мог видеть — так это того, что корабль подготовлен к бою: пушки выкачены, ядра уложены в лотки, картузы наполнены и ждут, стрелковое оружие роздано, предохранительные сети натянуты, реи укреплены цепными боргами, шлюпки на буксире за кормой — но и без того ему совсем не нравилась близость судна, как не нравилось и отсутствие фонарей, так что, понаблюдав некоторое время — глаза слезились от ветра, и их приходилось всё время вытирать — он окликнул квартердек и, то и дело чихая, дал понять мистеру Пуллингсу, что по левому борту замечено судно.

Пуллингс, до той поры убаюканный ровной качкой, монотонным гудением такелажа, предательским теплом куртки и шерстяной шляпы, разом встрепенулся и начал действовать. Он покинул свой угол возле нактоуза, поднялся до середины наветренных вант и чихание прекратилось; три секунды пристального вглядывания в трубу — и вахта была поднята рёвом, которому Пуллингс научился на корабле его величества «Софи». На длинных железных шестах уже растягивали абордажные сети, когда ему удалось растрясти капитана Споттисвуда до состояния полного бодрствования, и тот подтвердил приказы — боевая тревога, очистить палубы, выкатить пушки, отправить женщин в трюм.

На палубе он обнаружил Джека в ночной рубашке.

— Будет дело, — сказал тот, повышая голос, чтобы перекричать раскаты восточного барабана. Приватир переложил руль, на нём перебрасопили реи, и он начал описывать гладкую кривую наперерез «Лорду Нельсону» — должен был пересечь его курс через четверть часа; фок подобрали, грот тоже: стало ясно, что приватир намеревается подойти с наветра под одними марселями — и он легко мог это сделать: гончая в погоне за барсуком. — Но у меня ещё есть время влезть в бриджи.

Бриджи, пара пистолетов. Стивен методично раскладывал инструменты при свете маканой свечи.

— Кто это, Джек? — спросил он.

— Корвет или крупный приватир, чтоб его: значит, будет дело.

На палубу. Здесь стало светлее, и беспорядка уже меньше, чем он ожидал увидеть — куда как неплохо. Капитан Споттисвуд повернул судно на курс фордевинд, чтобы выиграть ещё несколько минут подготовки, так что француз всё ещё находился на расстоянии в полмили и по-прежнему под марселями, всё ещё в сомнениях, предпочитая прощупать возможности «Лорда Нельсона», а не бросаться на него очертя голову.

Возможно, капитану Споттисвуду недоставало решительности, но у его офицеров её хватало, как и у большей части команды: они привыкли отражать атаки пиратов в Южно-Китайском море, кровожадных малайцев в Проливах и арабов в Персидском заливе, и абордажные сети уже были туго и ровно натянуты, ящики с оружием открыты, и по меньшей мере половина пушек — выкачены.

Джеку, стоявшему на переполненном квартердеке, пришлось влезть в паузу между двумя приказами, чтобы сказать:

— Я в вашем распоряжении, сэр. — К нему обернулось осунувшееся, встревоженное, постаревшее лицо. — Могу я принять командование пушками на баке?

— Да, сэр. Принимайте.

— Идёмте со мной, — сказал он майору Хиллу, который переминался с краю. Они пробежали по переходному мостку к баковым восемнадцатифунтовкам (две из них — под форкастелем, две — снаружи, под мелким дождём). Пуллингс распоряжался орудиями на шкафуте; старший помощник — двенадцатифунтовками на квартердеке, мистер Вонд — кормовыми восемнадцатифунтовками опердека, загромождавшими салон и каюты, а наверху высокий худой мичман, выглядевший безнадёжно больным, слабо покрикивал на расчёт погонной пушки.

Баковая батарея левого борта — пушки под номерами один, три, пять и семь —прекрасные современные орудия с кремнёвыми замками, и две из них уже были заряжены, выкачены и ждали со взведёнными ударниками. Крышку порта номера первого заклинило, матросы в тесноте пытались вскрыть её ломами и гандшпугами, колотили в неё ядром, тянули порт-тали; отчётливо пахло сильно взволнованными темнокожими. Джек согнулся под бимсами и сел верхом на пушку; вцепившись руками в лафет, он пнул крышку со всей силы. От неё отлетели щепки и чешуйки краски, но сама она не шелохнулась, будто встроенная в борт. Три раза подряд. Он сполз с пушки, прохромал вокруг, осматривая брюк[50], крикнул «Поднять ствол» и, когда жерло пушки оказалось вровень с портом — «Готовсь!». Он потянул за спусковой шнур. Вспышка, приглушённый грохот (сырой порох, ей-Богу), и пушка отскочила назад. От разбитого порта поднялся едкий дымок, а когда он немного рассеялся, Джек увидел, что банящий номер уже за работой и банник в стволе, в то время как остальной расчёт натягивает откатную таль. «Знают своё дело», — подумал он с удовольствием, отдирая от петель обломки крышки порта. — «А чёртова главного канонира распять». Но времени на размышления уже не осталось. Пушку под номером три всё ещё не выкатили. Джек и майор Хилл ухватились за подкатные тали и на «раз-два-три!» сдернули её с места — лафет ударился о косяк порта, ствол выдвинулся на всю возможную длину. Номер пятый обслуживали всего четыре ласкара и мичман, лоток для ядер пуст, и только три пыжа: должно быть, выкатилась пушка сама по себе, когда они её отвязали и корабль качнуло на волне.

— Где ваши люди? — спросил он мальчика, взяв у него кортик, чтобы обрезать застрявшую снасть.

— Больны, сэр, все больны. Калим умирает — даже говорить не может.

— Скажите главному канониру, что нам нужны ядра и побольше пыжей. Давайте, живенько. Что вам, сэр? — спросил он другого мичмана.

— Капитан спрашивает, зачем вы стреляли, сэр, — сказал запыхавшийся мичман.

— Чтоб открыть порт, — ответил Джек, улыбаясь в его встревоженное лицо с круглыми глазами. — Передайте ему, с моим поклоном, что на палубе недостаточно восемнадцатифунтовых ядер. Поживей.

Мичман закрыл рот, проглотив остальную часть своего сообщения, и исчез.

Седьмая была в хорошем состоянии: расчёт в семь человек, подносчик зарядов стоял возле правого борта с картузом в руках, орудие выровнено по горизонту, лопари талей аккуратно уложены; всё как полагается на хорошем судне. Командир расчёта, европеец с проседью в шевелюре, нервно усмехнулся, нагнул голову и притворился, что разглядывает прицел. Беглый матрос, без сомнения — должно быть, когда-то служил с ним на одном корабле, потом дезертировал и теперь боится, что его узнают. Был артиллерийским унтер-офицером, судя по состоянию орудия и принадлежностей. Джек подумал: «Надеюсь, он умеет наводить пушку не хуже, чем…»

Осмотрев кремень и затравочную полку, Джек выпрямился и огляделся. Гамаки ровными рядами укладывались в сеть. Полдюжины больных, выпоротых на палубе помощниками серанга, тащились с ядром, и серанг надсмотрщиком стоял позади них; на квартердеке всё ещё имело место некоторое смятение, но лихорадочная суета миновала. Им просто повезло с этой передышкой. От носа до кормы индиец выглядел теперь как боевой корабль: с нехваткой команды, со всё ещё загромождённой палубой, но — боевой корабль. Он перевёл взгляд за борт: уже достаточно рассвело, чтобы можно было разобрать красный цвет триколора в пятистах ярдах от них — теперь, когда дождь перестал, свет стал суровым и холодным — за полосой серого-серого моря. Держался стойкий вест, высокая облачность повсюду, за исключением горизонта; ровное умеренное волнение. «Беллона» по-прежнему шла левым галсом, она медлила, пытаясь прикинуть вес залпа «Лорда Нельсона». А «Лорд Нельсон» так и шёл курсом фордевинд, шёл тяжело — это было одним из его многочисленных недостатков. Было очень вероятно, что если капитан Споттисвуд продолжит идти таким курсом, француз повернёт на ветер и, делая две мили на одну «Лорда Нельсона», пройдёт за его кормой и даст продольный залп. Джек понимал это отчётливо: но в данный момент его мир был ограничен его орудиями, и было что-то успокоительное в подчинённости, ограниченной ответственности, и не надо принимать решений…

С седьмой, пятой и третьей всё было почти в порядке; вокруг номера один по-прежнему было слишком мало места, чтобы полный расчёт мог её быстро обслуживать; а расчёт на ней должен быть полным. Он в последний раз бросил взгляд на приватир — как красиво он рассекает волны! — и нырнул под форкастель.

Тяжёлая, торопливая, упорная, механическая работа — увесистые мешки, тюки, бочки — и Джек вдруг обнаружил, что насвистывает себе под нос адажио Гуммеля; София играла его так неумело… мило... а Диана так бурно, блестяще и решительно… Внезапная и такая сильная-сильная нежность к Софи — любить и защищать… ясная картина перед глазами: она стоит на ступенях дома. Какой это дурак — неужели Стивен? — сказал, что нельзя быть одновременно очень занятым и несчастным?.. Увы.

Первый выстрел с «Беллоны» прервал его размышления. Ядро из правой носовой восьмифунтовки мелькнуло вдоль левого борта «Лорда Нельсона», и, словно бы он нуждался в этом выстреле как в сигнале для начала действий, капитан Споттисвуд прокричал приказания. Реи перебрасопили, «Лорд Нельсон» повернул, и приватир обрисовался в порте номера один, словно в раме — ярко освещённый, особенно в сравнении с низким, тёмным, забитым людьми форкастелем. «Лорд Нельсон» немного увалился под ветер, утвердился на новом курсе, с «Беллоной» по раковине левого борта, так что теперь Джек видел только её передние паруса — в четырехстах ярдах, на расстоянии дальнего мушкетного выстрела. И, как только индиец выровнялся, выстрелили его кормовые пушки; шестикратный гром, тонкие пронзительные возгласы, и на нос передали приказ — «Стрелять, как только приблизится».

— Вот это уже другое дело, — сказал Джек и бросился вон из форкастеля. Долгое ожидание перед боем всегда было трудным, но теперь, через несколько секунд, не останется ничего, кроме текущего момента — ни сожалений, ни печали, ни времени на страх. За седьмой номер он был спокоен: в надёжных руках, направлена назад, насколько позволял порт, и командир расчёта, наклонившись, смотрел вдоль ствола, покрепче утвердившись, чтобы не мешала качка. Пушки шкафута выстрелили одновременно, и в наползшем дыму — он заполнил лёгкие, обостряя своим знакомым удушливым запахом лихорадку боя — Джек и майор Хилл одновременно схватились за длинные ломы, чтобы повернуть номер пятый — мёртвый пока что груз — в то время как ласкары тянули таль, чтобы со своей стороны сдернуть её и нацелить на корму «Беллоны», теперь как раз напротив них. Пушка номер семь отскочила — медленная, словно неохотная вспышка — густой дым, слишком много дыма. «Если весь порох такой, — размышлял Джек, согнувшись над пятым номером, с гандшпугом в руке, готовый приподнять ствол пушки, — то лучше прямо сейчас пойти на абордаж, не тратить времени на стрельбу. Хотя, — добавил он, — скорее всего, этот лицемерный негодяй просто не перезаряжал её с неделю или даже больше». — Он выждал, чтобы дать дыму рассеяться, чтобы корабль приподнялся на волне — выше, выше — и, в тот самый момент, когда он дёрнул спусковой шнур, он увидел, что «Беллона» исчезла в белом облаке своего бортового залпа. Пушка отпрыгнула в сторону из-под его склонённого тела. Из-за дыма он не мог видеть, куда пришёлся его выстрел, но громкий, резкий треск ясно дал понять, что наводка была хорошей. Бортовой залп приватира пропел над головой — дыры в фор-марселе, болтающийся булинь. Носовая пушка над головой выстрелила, и он бросился в форкастель, перепрыгнув через откатную таль, покуда пятую прочищали и перезаряжали. Он навел третий номер, первый, выстрелил из них и бросился назад, чтобы помочь снова выкатить пятую.

Стрельба велась теперь всеми расчётами: тринадцать пушек левого борта «Лорда Нельсона» стреляли с частотой одна-две в каждые полминуты или около того; семнадцать пушек «Беллоны», дав первые три согласных бортовых залпа в пять минут — замечательно даже для военного корабля — теперь стреляла менее регулярно, но беспрестанно. Её подветренная сторона задёрнулась покрывалом порохового дыма, которое медленно плыло в промежутке между двумя судами и постепенно сливалось с дымом, что выбрасывали против ветра пушки ост-индийца, и сквозь него тут и там мелькали оранжевые сполохи. Поэтому Джек только пару раз смог увидеть точно, куда попали выстрелы его расчёта: в первый раз, когда порыв ветра раздёрнул завесу и как раз в этот момент седьмая послала ядро по миделю противника, точно над грот-русленем, и во второй, когда его собственная пушка попала в нос и пробила корпус. Паруса «Беллоны» уже утратили прежнюю красоту, но тем не менее она сократила дистанцию и была теперь на траверзе «Лорда Нельсона», молотя его ядрами. Вопрос — выйдет ли она вперёд и пересечёт ли их курс?

На размышления времени почти не было: Джек перебегал от пушки к пушке, помогая перезаряжать, прочищать и откатывать, но ему стало ясно, что у «Беллоны» есть только восьмифунтовки, не больше, и что она может и намеревается скорее разорвать им паруса, попортить такелаж и рангоут, чем повредить ценный корпус или груз. Также было совершенно ясно, что «Беллоне» пришлись не по вкусу поражавшие её восемнадцатифунтовые ядра; три или четыре попадания по ватерлинии могли наделать дел, а одно удачное попадание могло сбить стеньгу. Если они поскорее не нанесут ей серьёзного ущерба — она пойдёт на сближение, оставит свою изящную тактику и пойдёт на сближение. Это опасная тварь, с её превосходной стрельбой и непрекращающимися попытками пересечь курс «Лорда Нельсона»; и ещё более опасной она станет на близком расстоянии. «Ладно, как до этого дойдёт, так и подумаем», — пробормотал он, хватаясь за лопарь тали.

Что-то оглушительно зазвенело у него в голове и вокруг него. Он упал. Наугад рванувшись в сторону от отката номера пятого, он попытался разобраться, серьёзно ранен или нет — невозможно сказать сразу. Нет, не серьёзно. Седьмая пушка взорвалась, убив троих из своей обслуги и разнеся голову командиру расчёта — его челюсть глубоко пробороздила предплечье Джека — и разметав повсюду вокруг осколки металла, которые поранили людей вплоть до грот-мачты; один такой осколок ударил его в голову, сбив с ног. Лицо, в которое он сейчас тупо уставился, принадлежало Пуллингсу, и оно повторяло:

— Вы должны сойти вниз, сэр. Вниз. Позвольте мне помочь вам спуститься вниз.

Он наконец пришёл в себя и закричал:

— Закрепите эту пушку! — голос звучал как будто со стороны. Благодарение Богу — то, что осталось от ствола и лафета, не сорвалось с рым-болтов; они быстро закрепили её, перебросили тела через борт и подтащили оставшиеся припасы к пятой.

Ещё три выстрела — три оглушающих раската прямо в ухо, грохочущая пушка, убитые, его собственная рана — всё слилось с неумолчным гамом и бешеным неистовством сражения.

Дым стал гуще, вспышки с борта «Беллоны» — ближе, куда ближе. Она быстро приближалась. Они всё быстрее обслуживали пушки: с остатком расчёта седьмой и ещё двумя людьми, которых послали от слетевшей с лафета шестифунтовки на квартердеке, они заряжали и стреляли, не останавливаясь ни на секунду. Металл разогрелся — разогрелся так, что орудия при откате подпрыгивали и брюк угрожающе звенел; затем пушки «Беллоны» дали залп картечью, и тут же с её борта открылся неистовый мушкетный огонь. Дым отнесло ветром, и вот она открылась их взглядам — прямо перед ними, на ней обстенивали грот-марсель, чтобы сбросить ход и встать борт к борту с индийцем. Сверху, с её марсов стреляли из ружей, чтобы очистить палубу «Лорда Нельсона», матросы на ноках реев приготовились захватить и притянуть реи двух судов друг к другу; на носу и на шкафуте уже стояли с крючьями наготове, форкастель и фок-ванты чернели от собравшихся там людей.

— Всем отражать абордажников, — прозвучало с квартердека, послышался скрежещущий звук соприкоснувшихся бортов, французы закричали и врубились абордажными саблями в защитную сеть — топоры, блеск клинков. Джек разрядил пистолет в чье-то решительное лицо, появившееся в проломе седьмого порта, подхватил тяжёлый гандшпуг и с удивительным ощущением своей силы и неуязвимости — полная уверенность — метнулся к разрыву в сети, где нападавшие пытались пробиться на нос «Лорда Нельсона»; основная часть нападающих сгрудилась именно на носу и на фок-вантах. Он встал там, одной ногой на разбитом планшире, и, ухватив гандшпуг посередине, отбивался, толкая и лупя наотмашь. Вокруг него визжащие ласкары дрались пиками и топорами, стреляли из пистолетов. Матросы индийца со шкафута и квартердека очистили переходный мостик, куда проникла было дюжина людей с приватира, и продолжили драться на форкастеле пиками.

Палуба британского корабля была выше, чем у «Беллоны»; кроме того, у неё был выраженный завал бортов: они сходились внутрь, так что между кораблями оставалось некоторое пространство. Но французы, отбиваясь, упорно лезли толпой и отчаянно стремились пробраться на борт. Их отбрасывали назад, они снова накатывались вперёд — новые бойцы десятками — пока волна не разделила корабли, и целая группа, застрявшая на фока-руслене, упала между ними, поражённая в самую гущу выстрелом из мушкетона мистера Джонстона. Серанг бросился на нок рея и перерезал тросы, абордажные крючья бессильно скользнули по планширю и соскочили, а пушки с квартердека, дав ещё три залпа картечью, ранили французского капитана, разбили штурвал «Беллоны» и срезали фал её бизани. Её залп прошёл мимо, и если бы только на «Лорде Нельсоне» было достаточно рук, чтобы одновременно отбиваться от абордажников и заряжать пушки — они бы вымели палубу «Беллоны» продольным огнём с десяти ярдов, но как раз этого они сейчас не могли — нос судна повело в сторону, и корабли тихо относило друг от друга.

Джек отнёс в кокпит какого-то мальчишку, руки которого были располосованы до кости — он вскинул их, прикрывая лицо — и Стивен сказал:

— Прижми вот здесь палец и держи, пока я смогу им заняться. Как мы держимся?

— Мы их отбросили. Теперь они собирают своих в шлюпки. Их там две-три сотни. Сейчас снова начнётся. Поторопись, Стивен, я не могу ждать. Мы должны всё связать и сплеснить. Сколько у тебя тут?

— Тридцать или сорок, — сказал Стивен, закрепляя жгут. — Мальчик, с тобой всё будет в порядке: лежи тихо. Джек, дай я осмотрю твою руку и голову.

— В другой раз. Сейчас бы пару удачных выстрелов и мы их обезвредим.

Без пяти восемь Джек Обри быстро шагал под нудным дождем по плитам внутреннего двора Адмиралтейства, преследуемый голосом наёмного извозчика:

— Четырехпенсовик! И называешь себя жельментом? Чёртов ты позор флота на половинном жалованье, вот ты кто такой.

Он пожал плечами и, уклонившись от потока из водосточной трубы, нырнул в подъезд, прошёл через главную приёмную в маленький кабинет, известный под названием «Боцманский стул»[55] — у него ведь встреча с Первым Лордом, ни больше ни меньше. Огонь в камине уже догорал, испуская клубы жёлтого дыма, очень похожие на жёлтый туман на улице, и приятно потрескивал, рассыпая сквозь желтизну красные искры; Джек остановился возле камина, спиной к огню, глядя на дождь за окном и обтирая парадный мундир носовым платком. Несколько смутных фигур проскользнули под арку, ведущую на Уайтхолл — гражданские под зонтиками, офицеры, открытые всем стихиям; ему показалось, что он узнал двух или трёх — вот это точно был Брэнд с «Имплакабла» — но грязь, забившаяся глубоко под пряжки башмаков, отвлекла его от разглядывания.

Он довольно сильно нервничал — собственно, любой моряк нервничал бы в ожидании встречи с Первым Лордом — однако мысли его были заняты не столько предстоящей беседой, сколько стремлением наилучшим образом отчистить мундир единственным платком, а также общими размышлениями о подступающей бедности — давняя знакомая, впрочем, почти закадычный друг — куда более естественное состояние морского офицера, чем богатство; конечно, быть богатым так чудесно, всё же хорошо бы снова поправить дела, хотя тогда исчезнут все эти небольшие радости: гинея, случайно обнаруженная в кармане старого жилета, затаённое дыхание над карточным столом. Наёмный экипаж, однако, был совершенно необходим: грязь по лодыжку и чёртов зюйд-вест: парадная форма не растёт на деревьях, не говоря уже о шёлковых чулках.

— Капитан Обри, сэр, — сказал клерк. — Его светлость сейчас примет вас.

— Капитан Обри, рад вас видеть, — произнёс лорд Мелвилл. — Как поживает ваш отец?

— Спасибо, сэр, очень хорошо; весьма доволен результатами выборов, как и мы все. Но прошу прощения, милорд, я должен был начать не с этого. Прошу вас, примите мои горячие поздравления по поводу вашего пэрства.

— Вы очень любезны, очень любезны, — сказал лорд Мелвилл и, ответив на вежливые вопросы Джека о леди Мелвилл и Роберте, продолжил:

— Так значит, вы по дороге домой отнюдь не скучали?

— Это уж точно, милорд, — воскликнул Джек. — Но откуда вам об этом известно?

— Так об этом же напечатано в газете: письмо пассажирки семье, описание захвата индийского корабля и его освобождения. Она упомянула ваше имя — очень хорошо о вас отзывалась. Сибальд показал мне статью.

Чёртова девчонка, эта Лэмб, должно быть, послала письмо с таможенным куттером; а он тут как тут: примчался из Плимута на занятые деньги в Лондон, кишащий предупреждёнными шпиками, которые поджидают, чтобы арестовать его за долги, и мечтают о том, как загребут его во Флит или в Маршалси[56], где он будет гнить всю войну до самого её конца, когда уж точно все возможности будут потеряны. Он знал немало офицеров, чья карьера была разрушена жезлом пристава: старина Бейнс, Сероколд… а он-то тут как тут, ходит гоголем по городу, разодетый как на королевский день рождения — так и просится, чтоб его задержали. Его даже холодный пот прошиб, он пробормотал что-то вроде «очень польщён — ехал прямо из Плимута, всего на два часа заглянул к отцу — думал, что обогнал новости». Видимо, это возымело действие, поскольку лорд Мелвилл только заметил со своим шотландским выговором:

— Я уверен, что вы приложили все усилия; но жаль, что вы не прибыли несколькими неделями — нет, месяцами — раньше, покуда тут не расхватали все лакомые куски. В начале войны вакансий у нас было в избытке. Я рассмотрю навязываемый мне вопрос о вашем повышении в чине, но не могу обнадёжить вас насчёт корабля. Однако есть небольшая возможность устроить вас в службу береговой обороны или в службу вербовки: мы сейчас расширяем их и нам нужны предприимчивые люди.

Да, конечно, и ещё платёжеспособные, учитывая, что все эти места на берегу. Для любителей комфорта, отказавшихся от амбиций или просто уставших от моря, желающих приглядеть за чем-то вроде рыбацкого ополчения или заняться мерзким делом принудительной вербовки. Ясное дело: теперь или никогда, всё или ничего. Если этот человек с жёстким лицом по другую сторону стола сделает прямое предложение назначения на берег — возможности уклониться уже не будет.

— Милорд, — сказал Джек со всей настойчивостью, которую он мог вложить в свой голос, не выходя за рамки вежливости. — Я бы хотел получить лакомый кусочек — корабль пост-капитанского ранга — не менее чем любой другой; но если у меня будут хотя бы четыре деревяшки, способные держаться на плаву, я буду счастлив — куда более, чем счастлив — отправиться на них на любое задание и в любую точку мира в качестве простого коммандера или кого угодно. Я в море с четырнадцати лет, сэр, и я никогда не отказывался ни от одного назначения, которое их светлости предлагали мне. Думаю, я могу вам обещать, что вы не пожалеете о своём решении, сэр. Всё, чего я хочу — это снова выйти в море.

— Хм, хм, — сказал лорд Мелвилл задумчиво, сверля Джека своими проницательными серыми глазами. — Значит, вы не ставите никаких иных условий? Ведь ваши друзья подняли большой шум насчёт вашего продвижения после дела с «Какафуэго».

— Никоим образом, милорд, — ответил Джек и замолчал. Он хотел было попробовать объяснить, как неудачно пытался настоять на своём, когда в последний раз был в этой комнате, но передумал и просто сидел молча, с взглядом, полным почтительного внимания — это ему удалось лучше, чем в прошлый раз, хотя Сент-Винсента он уважал куда больше, чем какого-нибудь штатского.

— Хо-ро-шо, — протянул Первый Лорд после паузы. — Я ничего не могу обещать. Вы и представить себе не можете, сколько прошений нужно рассмотреть, как осторожно нужно лавировать, стараясь не задеть ничьи интересы, чтобы поддерживать равновесие… Однако одна призрачная возможность всё же может быть... Зайдите ко мне на следующей неделе. Тем временем я рассмотрю вопрос о вашем повышении, хотя список пост-капитанов прискорбно переполнен. Не знаю, получится ли что-то сделать. Приходите снова в среду. Только помните: если я даже подыщу вам что-то, оно лакомым куском не будет: это — единственное, что я могу вам обещать. Но этим обещанием я себя никоим образом не связываю.

Джек встал и поблагодарил его светлость за аудиенцию. Лорд Мелвилл заметил неофициальным тоном:

— Думаю, мы сегодня ещё увидимся у леди Кейт: если у меня будет время, я к ней загляну.

— Буду ждать с нетерпением, милорд, — отозвался Джек.

— Доброго вам дня, — сказал лорд Мелвилл, звоня в колокольчик и нетерпеливо глядя на внутреннюю дверь.

«Дорогой сэр,

Сим уведомляю вас, что я прибыл в Портсмут на день раньше, чем рассчитывал; испрашиваю позволения не являться на борт до вечера и надеюсь, что вы доставите мне удовольствие отобедать со мной.

Остаюсь, дорогой сэр,

ваш преданный покорный слуга,

Стивен Мэтьюрин.»

— Джентльмен к мисс Уильямс, — сказала служанка.

— Кто это, Пегги? — воскликнула Сесилия.

— Доктор Мэтьюрин, мисс.

— Я уже иду, — сказала София, бросая в угол шитьё, а в зеркало — рассеянный взгляд.

— Это, должно быть, ко мне, — сказала Сесилия. — Доктор Мэтьюрин — мой поклонник.

— О Сисси, что ты говоришь, — ответила София, бросаясь вниз по лестнице.

— У тебя уже есть один, даже два, — шепнула Сесилия, перехватывая её в коридоре. — Ну, не трое же! Ах, как это несправедливо, — прошипела она, пока дверь малой гостиной закрывалась за полной самообладания Софией.

— Какое счастье вас видеть, — сказали они в один голос с таким радостным видом, что сторонний наблюдатель поклялся бы, что они любовники, или между ними по меньшей мере есть какие-то особые отношения.

— Мама будет разочарована, что вы её не застали, — сказала София. — Она поехала с Фрэнки в город, ей надо подпилить зубы, бедняжке.

— Надеюсь, миссис Уильямс в добром здравии, и мисс Сесилия? Как миссис Вильерс?

— Дианы здесь нет, но все остальные здесь и у них всё хорошо, благодарю вас. Как вы поживаете, и как капитан Обри?

— Прекрасно, прекрасно, спасибо, моя дорогая. То есть, это у меня всё прекрасно, бедного Джека малость треплет с этим его новым кораблём и командой, состоящей из криворуких воришек, набранных по всем тюрьмам королевства.

— О, — воскликнула София, сжав руки. — Я уверена, что он слишком много трудится. Пожалуйста, скажите ему, чтобы не работал так тяжело, доктор Мэтьюрин. Он вас послушает — я иногда думаю, что вы единственный человек на свете, кого он слушает. Но, конечно, команда любит его? Я помню, как эти милые матросы в Мэлбери бежали исполнять, что он им ни скажет, и с такой радостью; и он всегда был так добр к ним — никогда не грубил и не кричал, как некоторые люди ведут себя со слугами.

— Полагаю, они его полюбят, когда оценят его достоинства, — сказал Стивен. — Но пока что у нас раздрай. Хотя у нас четыре человека с «Софи» — его шлюпочный старшина явился добровольцем — они, конечно, очень кстати.

— И, конечно, они последуют за ним на край света, — сказала София. — Такие милые люди, я так и вижу их, с этими их косицами и в башмаках с пряжками. Но скажите же мне, неужели «Поликрест» и в самом деле такой… Адмирал Хэддок говорил, что этот корабль никогда не поплывет, но адмирал любит нас пугать, это так дурно с его стороны. И он сказал ещё — и так пренебрежительно, с усмешкой — что у него два грот-марса-рея. Он меня просто выводит из себя. Не то чтобы он намеренно нас пугает, но ведь нельзя же вот так легкомысленно говорить о таких серьёзных вещах! и что судно непременно пойдёт ко дну! Это ведь неправда, доктор Мэтьюрин? И уж конечно, два грот-марса-рея лучше, чем один?

— Я не моряк, как вам известно, дорогая, но я бы тоже хотел так думать. Впрочем, это странное судно, строившееся под определённую задачу, и у него есть привычка пятиться назад, когда надо, чтобы оно шло вперёд. На других кораблях находят, что это забавно, но наших офицеров и матросов это не радует. Что же до того, что оно не может плавать — тут я вас успокою. Мы попали в девятидневный шторм, который унёс нас ко входу в Ла-Манш, в бушующее море, набрали воды, потеряли часть рангоута и такелажа, но судно выдержало. Думаю, что за всё это время Джек провел не более трёх часов внизу; я видел, как он, привязавшись к битенгам, по пояс в воде, приказывал рулевому одерживать, когда накатывали волны, и, поймав мой взгляд, крикнул мне: «Корабль ещё поживёт». Так что вы можете быть спокойны.

— О мой дорогой, — тихо сказала София. — По крайней мере, я надеюсь, что питается-то он хорошо, чтобы поддерживать силы?

— О нет, — с глубоким удовлетворением сказал Стивен. — Очень рад вам сообщить, что ест он не очень хорошо. Я ему сто раз говорил, когда у него в поварах был Луи Дюран, что он копает себе могилу собственными зубами: он ел куда больше, чем нужно, да по три раза в день. Теперь у него нет повара, он довольствуется нашим обычным рационом, и для него это гораздо лучше — он уже потерял по меньшей мере два стоуна. Теперь он, как вы знаете, беден и не может себе позволить травить себя и портить фигуру; правда, гостей он теперь тоже не может травить, и это его очень огорчает. Он больше не даёт обеды. Но вы, моя милая, как у вас дела? Мне кажется, что вы более нуждаетесь в заботе, нежели наш бравый моряк.

Он разглядывал её с самого начала разговора, и хотя неправдоподобно нежный цвет её лица был всё так же привлекателен, всё же она немного побледнела, как только потух румянец удивления. Она выглядела усталой, печальной, и глаза её не так сияли, как прежде — что-то ушло, погасло, испарилось.

— Дайте-ка я взгляну на ваш язык, моя дорогая, — сказал он, беря её за запястье. — Какой приятный в этом доме аромат, — заметил он, машинально считая пульс. — Фиалковый корень, так? В доме моего детства везде был фиалковый корень — запах встречал вас уже у дверей. Да-да. Так я и думал. Вы плохо питаетесь. Какой у вас вес?

— Восемь стоунов пять фунтов, — сказала София, повесив голову.

— У вас тонкая кость; но для молодой женщины вашего сложения этого недостаточно. Вы должны пить портер за обедом. Я скажу вашей матери. Пинта доброго стаута сделает всё, что нужно; ну или почти всё.

— Джентльмен к мисс Уильямс, — доложила служанка. — Мистер Боулз, — добавила она многозначительно.

— Меня нет дома, Пегги, — сказала София. — Попроси мисс Сесилию принять его в большой гостиной. Ну вот, я солгала, — сказала она, закусив губу. — Это ужасно. Доктор Мэтьюрин, вы не возражаете, если мы пойдем прогуляться в парк? Тогда это будет правдой.

— С превеликим удовольствием, дитя моё, — сказал Стивен.

Она взяла его за руку и быстро провела за живую изгородь сада. Когда они подошли к калитке в парк, она сказала:

— Я так глубоко несчастна, знаете. — Стивен сжал её руку, но промолчал. — Это всё этот мистер Боулз. Они хотят, чтобы я вышла за него.

— И это для вас неприемлемо?

— Я его просто терпеть не могу. О, я не хочу сказать, что он груб, или нелюбезен, или хоть в малейшей степени непочтителен — нет-нет, это очень достойный, уважаемый молодой человек. Но он такой нудный, и у него потные руки. Он сидит на софе и томно вздыхает — то есть, я думаю, что это он думает, что томно вздыхает, и так мы сидим часами, и иногда мне кажется, что если он ещё хоть раз вздохнёт, я воткну в него ножницы. — Она говорила очень быстро, и теперь снова порозовела — от негодования. — Я всегда стараюсь удержать в комнате Сисси, но она сбегает — мама зовет её, и тогда он пытается взять мою руку в свою, и мы начинаем медленно передвигаться вокруг стола — просто смехотворно, в самом деле. Это всё мама — никто, конечно, не может быть более добр ко мне, чем моя дорогая мама — это она заставляет меня видеться с ним, она будет очень раздосадована, когда узнает, что он меня сегодня не застал, а ещё мне приходится давать уроки в воскресной школе — по этим противным брошюркам. Я ничего не имею против детей — бедняжки, у них всё воскресенье испорчено, ещё и после долгой церковной службы; но мне так ужасно стыдно ходить по домам селян — учить женщин, что вдвое меня старше, имеют семью и знают о жизни в сотни раз больше меня — говорить им, как экономить, содержать дом в чистоте, и не покупать лучшие куски мяса для их мужей, потому что это — роскошь, а Господу угодно, чтоб они были бедными. А они так вежливы, но я-то знаю, что они наверняка считают меня высокомерной дурочкой. Я немного умею шить и готовить шоколадный мусс, но не более способна вести дом и кормить мужа и маленьких детей на десять шиллингов в неделю, чем командовать кораблём первого ранга. Да кем они себя считают? — воскликнула она. — Только потому, что умеют читать и писать!

— Я тоже задавался этим вопросом, — сказал Стивен. — Этот джентльмен — пастор?

— Да. Его отец — епископ. И никогда я не выйду за него, даже если мне суждено умереть старой девой. Есть только один человек на свете, за которого я выйду, если он захочет взять меня в жёны — и он пришёл ко мне, а я его оттолкнула.

Слёзы, которые уже давно стояли в её глазах, теперь побежали по щекам, и Стивен молча вручил ей чистый носовой платок.

Они некоторое время шли молча: мёртвые листья, покрытые инеем, пожухлая трава, голые деревья. Миновали одну и ту же ограду дважды, потом трижды.

— Вы не могли бы дать ему знать? — спросил Стивен. — Он сам теперь не может сделать первый шаг. Вы же сами отлично знаете, как общество посмотрит на мужчину, который делает предложение наследнице, когда у него нет ни денег, ни перспектив, и к тому же он весь в долгах. Вам прекрасно известно, что ваша мать ответит на подобное предложение: а он щепетилен в вопросах чести.

— Я писала ему: я сказала ему всё, что только допускала скромность, но даже и так — это было очень, очень прямолинейно, чудовищно прямолинейно. Совсем нескромно.

— И слишком поздно.

— Слишком. О, как часто я повторяла это себе, и как сожалела об этом! Если бы он только хоть ещё один раз приехал в Бат — я знаю, мы бы достигли взаимопонимания.

— Тайная помолвка?

— Нет. Я никогда не позволю себе такого; но — прийти к согласию, не затем, чтобы его связать, вы понимаете — просто чтобы сказать, что я всегда буду его ждать. Ну, то есть, так я для себя решила; но он не приехал. Но я сама себя связала, и я чувствую, что должна ждать, как если бы дала слово, если только он не женится на другой. Но так — я буду, буду ждать, даже если это будет означать, что у меня не будет детей, а я так хотела бы иметь детей. О, это не романтическая болтовня, я не такая — мне скоро тридцать лет, и я знаю, о чем говорю.

— Но, конечно, теперь вы можете дать ему понять, что у вас на уме?

— Он не приехал и в Лондон. Я не могу преследовать его, и, возможно, надоедать ему и ставить в неловкое положение. Быть может, у него теперь другая привязанность — я его не порицаю, нет: я знаю, что для мужчин всё по-другому.

— Это всё та скверная история помолвки с мистером Алленом.

— Я знаю. — Долгая пауза. — Я теперь оттого такая раздражённая и нелюбезная с людьми, — наконец сказала София, — что я думаю: не будь я такой ужасной дурочкой, такой ревнивой, теперь, быть может, я была бы… Но только пусть они не думают, что я когда-нибудь выйду за мистера Боулза — потому что я за него не выйду никогда.

— Вы бы могли выйти замуж без согласия вашей матери?

— О, нет. Никогда. Это было бы так вопиюще неправильно. Кроме того, что это так безнравственно, и я никогда не сделаю подобной вещи — если бы я всё же убежала с ним, я оказалась бы без пенни в кармане, а я хочу быть мужу поддержкой, а не обузой. Но выйти замуж, потому что тебе велели, потому что так надо — это совсем другое дело. Скорее, сюда. Вон адмирал Хэддок за лаврами. Он нас не видел — идёмте вокруг озера, там никого не бывает. Вы знаете, что он снова собирается в море? — спросила она совсем другим голосом.

— На командную должность? — вскричал Стивен в изумлении.

— Нет. Какие-то дела в Плимуте — береговая оборона или служба вербовки, я не очень вникала. Но он отправится морем. Старый друг отвезёт его на «Женерё».

— Это корабль, который Джек привёл в Маон, когда его захватила эскадра лорда Нельсона.

— Да, я знаю: он тогда был вторым лейтенантом на «Фудрояне». Адмирал так взволнован, переворошил все свои сундуки и перемерил все расшитые мундиры. И пригласил меня и Сисси на лето: у него там официальная резиденция. Сисси вся загорелась. Вот сюда я прихожу посидеть, когда больше не могу находиться дома, — сказала она, указывая на облезлую беседку в греческом стиле, всю в пятнах лишайника. — И именно здесь мы поругались с Дианой.

— Я не знал, что вы поругались.

— Я думала, нас по всей округе было слышно, если не дальше. Это, конечно, я виновата — я была в тот день в ужасном настроении. Мне пришлось терпеть мистера Боулза целых полдня, и я была словно выпотрошенная. Так что я поехала кататься верхом, проехала до Гатакра и обратно. Но ей не следовало дразнить меня Лондоном, и что она может видеть его, когда пожелает. Это было жестоко с её стороны, если я даже и заслужила это. Так что я сказала ей, что она злонравная женщина, а она назвала меня ещё хуже, и вдруг оказалось, что мы обзываемся и кричим друг на друга как две торговки рыбой — о, стыдно вспомнить. Потом она сказала такую жестокую вещь — о письмах; и что может выйти за него в любой момент, как только пожелает, да только ей нет дела до капитанов на половинном жаловании, и чужие объедки ей тоже не нужны; тут я совсем потеряла голову, и пригрозила ей, что ударю её хлыстом по лицу, если она ещё хоть раз такое скажет. Я так бы и сделала; но тут появилась мама, и была так испугана, и попыталась примирить нас — сказала, чтоб мы поцеловались и снова стали друзьями. Только я этого не сделала, и на другой день тоже. В конце концов Диана уехала к мистеру Лаунсу, её дуврскому кузену.

— Софи, — сказал Стивен, — вы оказали мне такое доверие…

— Я не могу вам передать, какое это было облегчение, насколько мне стало лучше.

— …Что было бы просто чудовищным не ответить вам такой же откровенностью. Я испытываю сильную привязанность к Диане.

— О, — вскричала Софи. — О, я так надеюсь, что не очень вас задела. А я думала, что это Джек…. О, что я говорю?

— Не волнуйтесь так, милая, мне не хуже любого другого известно о её недостатках.

— Конечно, она так красива, — сказала Софи, глядя на него застенчиво.

— Да. Скажите мне, Диана сильно влюблена в Джека?

— Я, может быть, ошибаюсь, — произнесла она после паузы. — Я мало что понимаю в подобных вещах, или в чём другом, но я не думаю, что Диане вообще известно, что такое любовь.

«Поликрест» оставил конвой на 38°30’ N, 11 °W при юго-западном ветре; мыс Рока в 47 лигах по пеленгу 87 зюйд-ост. Он дал выстрел из пушки, обменялся сигналами с торговыми судами и медленно поворачивал через фордевинд, пока ветер не оказался на раковине левого борта, а нос не стал указывать на север.

Сигналы были вежливы, но кратки; они пожелали друг другу благополучного путешествия и с тем и расстались, без тех длинных и часто неточных сигналов, которые некоторые признательные подконвойные суда порой держали поднятыми, пока корабль конвоя не скрывала земная кривизна. И, хотя предыдущий день был ясным и тихим, с небольшой волной и легким тёплым ветерком то с юга, то с запада, капитаны торговых судов не пригласили королевских офицеров на обед: это был неблагодарный конвой, да и благодарить ему по сути было не за что. Из-за «Поликреста» они припозднились с отходом, упустили отлив и в значительной степени — благоприятный ветер; он задерживал их всю дорогу — не только из-за медлительности, но и из-за неисправимого сноса под ветер, так что этим судам, не отличавшимся подобным недостатком, приходилось приспосабливаться к нему. Кроме того, как-то ночью, когда они лежали в дрейфе у мыса Лизард, «Поликрест» навалился на «Трэйдс Инкриз» и снёс ему бушприт; а когда в Бискайском заливе они встретились с сильным юго-западным ветром, у него от качки рухнула за борт бизань-мачта, а вместе с ней и грот-стеньга, так что всем пришлось останавливаться и ждать, пока установят временный рангоут. И никто им не угрожал, не считая люггера где-то на горизонте, и у «Поликреста» не было случая ни встать на их защиту, ни даже просто показать зубы. Они отвернули от него с чувством неприязни и продолжили свой путь самостоятельно и куда быстрее, поставив, наконец, брамсели и бом-брамсели.

Однако «Поликресту» некогда было ждать, пока конвой скроется из виду: был четверг, и следовало провести перекличку команды. Едва судно легло на новый курс, как пробило пять склянок утренней вахты и рассыпался дробью барабан: команда поспешила к корме и сгрудилась за грот-мачтой по левому борту. Они все уже прослужили какое-то время, и перекличка проводилась то и дело; но некоторые были настолько тупы, что товарищам приходилось заталкивать их на положенные места. Однако теперь они, по крайней мере, были все прилично одеты в выданные казначеем синие рубахи и белые штаны; на лицах уже не было нездоровой бледности, вызванной тюремным прошлым или морской болезнью, а кроме того, вынужденная чистоплотность, морской воздух и недавнее солнце придали им здоровый вид. Пища тоже могла сыграть в этом роль — по крайней мере, она была не хуже той, которой многие из них питались всю свою жизнь, и куда более обильна. Так вышло, что большинство настоящих моряков «Поликреста» относилось к первой части алфавита. Среди них было несколько нескладных и звероподобных типов, вроде беззубого Болтона, но большинство были справные ребята, с уверенными лицами, длинными руками, ногами враскоряку и косицами; они отзывались на своё имя «Здесь, сэр», дотрагивались до лба и бодро шагали мимо капитана к правому борту. До некоторой степени это даже напомнило «Софи» — самый что ни на есть счастливый и боеспособный корабль, где даже шкафутовые могли сворачивать паруса, брать рифы и стоять на руле… а как ему тогда повезло с лейтенантом. Но Боже, как мало таких матросов! После буквы Е — едва ли двое из всех названных. По большей части — мелкие тощие создания, немногим крупнее мальчиков. И либо угрюмые, либо боязливые, либо и то и другое — ни тени улыбки, когда они откликались на своё имя и переходили к другому борту. Слишком много было порки и тычков: но что ещё сделаешь в чрезвычайной ситуации? Квэйли, Олдфилд, Парсонс, Понд… мрачные мелкие субъекты; первый склонен к доносам, его уже дважды выгоняли из обеденной группы. И это ещё не самый отстой.

Восемьдесят семь мужчин и мальчиков — не более: недокомплект по-прежнему составлял тридцать три человека. Возможно, человек до тридцати из общего числа знают свои обязанности, а некоторые учатся; на самом деле большинство уже хоть чему-то научилось, больше не было сцен совершенной бестолковости, которые составляли кошмар самых первых дней. Он уже запомнил все лица; некоторые поправились почти до неузнаваемости; некоторые наоборот увяли — слишком много неведомых прежде мук: тупые мозги, непривычные к учению, вынуждены учиться сложным вещам в лихорадочной спешке. Три категории: верхняя четверть — настоящие первоклассные матросы; посредине где-то половина — такие, которые могут стать лучше или хуже, в зависимости от обстановки на корабле и от того, как ими управляют; и затем нижняя четверть, среди которых есть несколько тяжёлых случаев — скоты, глупцы или даже махровые уголовники. Последние имена ввергли его в ещё большее уныние: Уайт, Уилсон и Янг — это было самое дно. Люди вроде этих часто оказывались на борту военных кораблей в моменты массовой насильственной вербовки, и налаженный организм корабля мог принять некоторое количество таких людей без особого вреда. Но «Поликрест» — это не налаженный организм, и в любом случае процент слишком высок.

Писарь закрыл свою книгу, первый лейтенант доложил, что перекличка закончена, и Джек, прежде чем отпустить всех на свои места, ещё раз взглянул на них, взглянул задумчиво: это были люди, которых он мог завтра повести на палубу французского военного корабля. Многие ли последуют за ним?

«Что же, — подумал он. — Всему своё время». И с облегчением обратился к насущной проблеме — переоснащению «Поликреста». Это безусловно будет сложным делом — у него странный корпус, и нужно рассчитать силы, которые на него воздействуют, но по сравнению с задачей создания команды военного корабля из сброда между Е и Я по списку это было ясно и просто, как пальцами щёлкнуть. И у него хорошие унтер-офицеры: мистер Грей, плотник, досконально знает своё дело; боцман, хотя и до сих пор слишком злоупотребляет тростью — деятельный, усердный и хорошо разбирающийся во всём, что касается такелажа; штурман отлично чувствует нрав судна. Теоретически адмиралтейские регламенты запрещали ему переносить бакштаги, но за него это сделал Бискайский залив; теперь у него есть свобода действий, ясная тихая погода, впереди длинный день — и он собирался выжать максимум из всего этого.

Для проформы он пригласил на обсуждение Паркера, но первый лейтенант был более озабочен покраской и сусальным золотом, чем увеличением скорости хода судна. Похоже было, что он не понимает, о чем идёт речь, и вскоре о его присутствии позабыли, хотя и вежливо выслушали его просьбу о больших анапутях, чтобы растянуть двойной тент — «На "Андромеде" принц Уильям всегда говорил, что её тент создает на квартердеке ощущение бальной залы». Покуда он говорил о размерах титанических распорок, на которых держался тент, и количестве пошедшей на сам тент парусины, Джек смотрел на него с любопытством. Это человек, участвовавший в сражении у островов Всех Святых и в великой битве Хау[93], и при всём этом для него чернение реев важнее, чем возможность идти на полрумба круче к ветру. «Сколько раз я ему говорил, что бесполезно устраивать соревнования между мачтами по взятию рифов на марселях, пока люди хотя бы не научатся подниматься на них — и как в пустоту.» И вслух:

— Что ж, джентльмены, давайте так и сделаем. Нельзя терять ни минуты. Лучшей погоды и желать нельзя, но кто знает, сколько она ещё продержится?

«Поликрест», только что вышедший с верфи, был хорошо снабжен боцманскими и плотницкими припасами; но в любом случае Джек намеревался скорее укорачивать, чем наращивать. Судно не отличалось остойчивостью и имело слишком высокие мачты, так что почти ложилось набок при лёгком порыве ветра, а из-за его первоначального назначения фок-мачта была слишком сдвинута назад, отчего «Поликрест» даже при убранной бизани рыскал и творил ещё множество других неприятных вещей. Несмотря на страстное желание, переставить мачту без официального разрешения и помощи верфи Джек не мог, но мог хотя бы усовершенствовать её, наклонив вперёд и по-новому установив штаги, кливера и стаксели. Остойчивость можно было улучшить, если укоротить стеньги, спустить брам-стеньги и поставить бентинки — треугольные нижние паруса, которые будут не так опускать нос и позволят сократить верхний рангоут и такелаж.

Это была работа, которую он понимал и любил. В кои веки ему не нужно было безумно спешить, и он расхаживал по палубе, наблюдая, как его план обретает форму, переходил от одной группы к другой, пока они готовили детали рангоута, такелаж и паруса. Плотник и его помощники работали на шкафуте, кучи стружек и опилок из-под их пил и топоров вырастали между священными орудиями — орудиями, которые сегодня оставили в покое впервые с того дня, как капитан поднял свой вымпел. Парусный мастер и две его команды заняли форкастель и значительную часть квартердека — парусина повсюду; боцман складировал в должном порядке бухты тросов и блоки и сверялся со списком, мечась между палубой и своей кладовой и не имея времени ни ударить кого-нибудь из матросов, ни хотя бы обложить их как следует — разве что машинальным, ничего не значащим и запоздалым ругательством.

Все работали размеренно и даже лучше, чем он ожидал: трое насильно завербованных портных сидели скрестив ноги, совсем как дома, и орудовали иглами и гардаманами с отчаянной быстротой, усвоенной ими в мастерских с их потогонной системой; безработный гвоздодел из Бирмингема демонстрировал невероятную ловкость в изготовлении железных колец в кузнечном горне оружейного мастера: «Скру-тись-и-ка-тись», поворот щипцов, три мастерских удара молотком — и раскалённое кольцо уже шипит в ведре.

Восемь склянок послеобеденной вахты; солнце заливало забитую палубу.

— Свистать к ужину, сэр? — спросил Пуллингс.

— Нет, мистер Пуллингс, — сказал Джек. — Сначала поднимем грот-стеньгу. Хороши же мы будем, если поблизости объявится какой-нибудь француз, — заметил он, оглядывая окружающую неразбериху. Фок-мачта уже была оснащена такелажем и парусами — неплохой набор, но их тяга будет недостаточной из-за отсутствия стакселей. Временная бизань-мачта всё ещё несла чудной маленький латинский парус, чтобы поддерживать минимально необходимую для управления скорость хода; но массивная грот-стеньга лежала поперек переходных мостков и вместе с остальными сваленными на палубе рангоутными деревами крайне затрудняла перемещение по судну, из-за чего быстрые манёвры становились невозможными. Места не хватало, хотя и шлюпки буксировались за кормой, и всё, что можно было убрать вниз, тоже исчезло. Корабль легко делал три узла при ветре с раковины, но в любой чрезвычайной ситуации оказался бы беспомощным.

— Эй, мистер Мэллок! Перлинь на шпиле?

— Всё готово, сэр.

— Тогда людей на шпиль. Эй, там, впереди, готовы?

— Так точно, сэр.

— Тишина везде. Поднимай. Поднимай помалу.

Шпиль начал вращаться, перлинь натянулся. Он шёл от шпиля через блок на палубе к другому блоку на топе грот-мачты, оттуда к топу стеньги, далее на шкив[94] в её пятке и обратно к топу, где и был закреплён; к стеньге его прижимали стопора из шкимушгара, поставленные через определённые промежутки, так что по мере натяжения перлиня топ стеньги начал приподниматься. Стеньга — огромная деревянная колонна футов сорок длиной, стянутая железными бугелями — висела поперек шкафута, оба её конца торчали далеко наружу по обоим бортам; по мере того, как топ поднимался выше, Джек отправил группу людей, чтобы они осторожно перенесли шпор через поручень фальшборта, приноравливая каждое усилие к бортовой качке.

— Взять на пал. Стоять на вымбовках. Поднимай. Поднимай и перетаскивай. На пал.

Стеньга встала торчком, всё ближе и ближе к вертикали. Теперь она уже не свешивалась за борт и не была перекошена, а выпрямилась, раскачиваясь в такт бортовой качке как огромный грозный маятник, несмотря на удерживающие её оттяжки. Её топ был нацелен на блок наверху на мачте и на лонга-салинги; матросы на марсе провели его между ними, вращение шпиля приподняло стеньгу ещё и приостановилось, когда шпор оказался в нескольких футах над палубой — нужно было установить эзельгофт. Снова подъём; когда первый стопор достиг блока, его обрезали. Эзельгофт надели квадратной дырой на топ грот-мачты и стали забивать деревянной кувалдой на место. «Тук-тук-тук» разносилось по всему притихшему и сосредоточенному кораблю.

— Должно быть, эзельгофт устанавливают, — сказал Стивену пациент лазарета, молодой марсовый. — Ох, сэр, как бы я хотел быть там! Потом наверняка пойдут сплеснивать грота-брас[95] — было восемь склянок ночной вахты, когда вы спустились.

— Ты скоро там будешь, — ответил Стивен. — Но никаких грота-брасов, никакого мерзкого грога, друг мой, пока ты не научишься избегать женщин из Портсмут-Пойнта и саллипортских брандеров. Никаких тебе крепких напитков. Ни капли, пока не вылечишься. И даже после тебе будет лучше ограничиваться некрепким сладким какао и овсянкой.

— А ведь говорила, что девочка, — с досадой произнёс матрос вполголоса.

Стеньга поднималась всё выше и выше, шлагтовная дыра всё ближе к марсу по мере перерезания стопоров. Перлинь сменился стень-вынтрепом; на топ стеньги наложили стень-ванты, штаги и фордуны, и теперь её поднимали стень-вынтреп-талями — плавное, ровное движение, прерываемое только боковой качкой судна. Любая заминка в эту минуту — разрыв стень-вынтрепа или поломка оси шкива в блоке — могла стать роковой. Ещё шесть дюймов, осторожно — и шлагтовная дыра показалась над лонга-салингами. Марсовый старшина помахал рукой.

— Шлагтуй, — крикнул Джек. Марсовый старшина забил на место длинный железный шлагтов, закричал «Опускай» — и дело было сделано. Теперь стеньга уже не могла рухнуть гигантской стрелой вниз сквозь палубу, пробить днище судна и отправить их всех к праотцам. Стень-вынтреп потравили, и стеньга с негромким скрипом утвердилась на шлагтове, прочно закреплённая снизу, спереди, сзади и по обоим бортам.

Джек облегчённо вздохнул, а когда Пуллингс доложил: «Грот-стеньга поднята, сэр» — улыбнулся.

— Очень хорошо, мистер Пуллингс, — сказал он. — Пусть как следует смажут жиром и натуго обтянут талрепы, и потом свистать к ужину. Люди хорошо поработали, и я думаю, мы можем сплеснить грота-брас.

— Как приятно видеть солнце, — произнёс он позже, перегибаясь через гакаборт.

— А? — переспросил Стивен, отрываясь от трубы, глубоко погружённой в воду.

— Я говорю, как приятно снова видеть солнце, — повторил Джек, улыбаясь сидящему в баркасе Стивену с бездумным благоволением. Он отогревался после месяцев английской мороси — тёплый ветерок ласкал его через открытый ворот рубашки и старые холщовые штаны; за его спиной работа ещё продолжалась, но это уже была работа для опытных людей — боцмана, его помощников, старшин и баковых; снасти в целом обтянули, команда собралась на носу, негромко и весело переговариваясь — день разумного труда, без уборки, тычков и грубых окриков изменил настроение на борту. Чудесная погода и дополнительная порция рома тоже, без сомнения, этому поспособствовали.

— Да, — сказал Стивен. — Это верно. На глубине двух футов термометр Фаренгейта показывает не менее шестидесяти восьми градусов[96]. Южное течение, предполагаю. За нами следует акула, голубая акула, carcharias. Наслаждается тёплой водой.

— Где? Ты её видишь сейчас? Мистер Парслоу, сбегайте за парой мушкетов.

— В тени под днищем. Но, без сомнения, сейчас снова появится. Время от времени я ей кидаю куски испорченного мяса.

Сверху донёсся сдавленный крик: один из матросов свалился с рея, хватая руками воздух; на мгновение он как будто завис, голова запрокинута, тело вытянуто — затем полетел вниз, быстрее, быстрее, быстрее. Он задел фордун, его отбросило в сторону от борта, и он плюхнулся в воду возле бизань-русленя.

— Человек за бортом! — закричали одновременно с дюжину матросов, бросая за борт разные предметы и бегая по палубе.

— Мистер Гудридж, приведите судно к ветру, будьте любезны, — сказал Джек, сбрасывая башмаки. Он нырнул с борта. «Как свежо — прекрасно!» — подумал он, когда пузырьки воздуха с шумом рванулись к поверхности мимо его ушей, и восхитительный вкус чистого моря заполнил ноздри. Он выгнулся, глядя снизу на подёрнутую рябью и сверкающую серебром гладь воды, и выскочил на поверхность, фыркая и мотая желтоволосой головой. Матрос барахтался ярдах в пятидесяти от него. Джек в плавании отличался скорее силой, чем изяществом — он плыл как собака за палкой, рассекал воду, подняв голову и плечи и не сводя глаз с цели — на случай, если матрос уйдёт под воду. Он подплыл к нему: широко распахнутые глаза, неузнаваемое лицо: ужас перед глубиной (как большинство матросов, он не умел плавать). Джек заплыл с другой стороны, ухватил его за основание косички и сказал:

— Тише, тише, Болтон. Держись.

Болтон извернулся и судорожно обхватил его. Джек пинком отбросил его в сторону и рявкнул прямо в ухо:

— Сцепи руки, дурак. Руки сцепи, говорю. Тут рядом акула, будешь плескаться — она тебя сцапает.

Слово «акула» достигло даже этого насмерть перепуганного, полупьяного, оглушённого разума. Болтон с такой силой сжимал руки, будто от этого зависело его спасение. Джек поддерживал его на плаву, и они то поднимались, то опускались на волнах, пока их не подобрала шлюпка.

Болтон, растерянный, пристыженный и ошалевший, сидел на дне шлюпки, выплёвывая воду; чтобы как-то скрыть своё смущение, он сделал вид, что впал в ступор, и его пришлось поднять на борт на руках.

— Отнесите его вниз, — сказал Джек. — Вы бы взглянули на него, доктор, окажите любезность.

— У него сотрясение в груди, — сказал Стивен, вернувшись на квартердек, где Джек обсыхал, опершись на поручень и с удовольствием наблюдая за ходом работ с бегучим такелажем. — Но рёбра все целы. Могу я тебя поздравить с его спасением? Шлюпка не успела бы. Такая находчивость, такая решительность! Я восхищён.

— Недурно вышло, да? — сказал Джек. — А вот это вообще отлично, — кивнул он на грот-мачту. — Если так и дальше пойдёт, мы завтра привяжем бентинки. Улавливаешь? Завяжем ботинки. Ха-ха-ха!

Он принижает свою заслугу из фанфаронства, из бахвальства? От смущения? Нет, решил Стивен. Это было так же искренне, как и его веселье по поводу глупого плоского каламбура, даже скорее потуги на каламбур, крайнего предела флотского остроумия.

— Тебе не было страшно? — спросил Стивен. — Там была акула, а ведь они известны своей прожорливостью.

— Акула?.. О, акулы большей частью вздор, знаешь ли: много шуму из ничего. Если в воде нет крови, они предпочитают объедки с камбуза. Раз на вест-индской базе я прыгнул за одним морским пехотинцем и плюхнулся прямо на спину огромной жуткой твари: так она и ухом не повела.

— А что, с тобой это часто случается? Ты не считаешь, что это важное событие в твоей жизни?

— Событие? Нет, что ты: ничего подобного. Болтон, кажется, двадцать второй, кого я вытащил из воды; или, может быть, двадцать третий. Ребята из Общества спасения утопающих даже однажды прислали мне золотую медаль. Очень любезно с их стороны; ещё и с таким лестным письмом. Я заложил её в Гибралтаре.

— Ты мне никогда не рассказывал об этом.

— Ты никогда не спрашивал. Но в этом ничего такого особенного, когда привыкнешь к тому, что они за тебя цепляются: какое-то время чувствуешь себя молодцом и героем, заслуги перед обществом опять же — это приятно, не отрицаю; но на самом деле в этом ничего такого нет, и это ничего не значит. Я бы за собакой в воду прыгнул, что ж говорить о матросе первого класса; да что там — если будет тепло, я даже за корабельным хирургом прыгну, ха-ха-ха! Мистер Паркер, думаю, мы можем сегодня вечером вооружить шкоты, а завтра первым делом вытащим обломок бизань-мачты. Тогда вы сможете привести палубу и всё судно в подобающий военному кораблю вид.

— В самом деле, сэр, сейчас тут полный развал, — сказал первый лейтенант. — Но я должен попросить у вас прощения, сэр, за то, что не встретил вас на борту должным образом. Могу я вас поздравить?

— Что ж, спасибо, мистер Паркер: матрос первого класса — ценный приз. Болтон — один из лучших по работе на верхних реях.

— Он был пьян, сэр. Я занёс его в мой список.

— Быть может, нам следует на этот раз посмотреть на это сквозь пальцы, мистер Паркер. Теперь вот что: одну ногу мачтового крана можно поставить здесь, другую возле люка, и оттяжку к третьему бугелю грот-мачты.

Вечером, когда стемнело уже настолько, что работать было нельзя, но ещё не настолько, чтобы спускаться вниз, Стивен заметил:

— Если у тебя вошло в привычку недооценивать спасения подобного рода, не окажется ли, что их никто не оценит? Что ты не получишь благодарности?

— Теперь, когда ты об этом заговорил, я думаю, что так и есть, — сказал Джек. — Но бывает по-разному: некоторые очень даже признательны. Бонден, например. Я его раз вытащил из Средиземного моря — думаю, ты это помнишь — и никто не проявлял такой признательности, как он. Но большинство, похоже, думает, что это так, ничего особенного. Да и я бы, наверное, так же к этому отнёсся, если бы только это не был близкий друг, который, зная, что это я, прыгнул бы в воду со словами «А, чёрт меня возьми! Я должен вытащить Джека Обри». Нет. В целом, — продолжил он задумчивым видом, — мне кажется, что если говорить о вытаскивании людей из воды, доброе дело — само по себе награда.

Они погрузились в молчание, думая каждый о своём, а кильватерная струя всё тянулась за кормой светлой полосой, и звёзды одна за другой зажигались над Португалией.

— Я решил, — воскликнул Стивен, хлопнув рукой по колену. — Я, наконец, решил — твёрдо решил, слышишь — что должен научиться плавать.

— А я верю, — сказал Джек, — что завтра свершится чудо претворения, и мы поднимем свои бентинки.

Почтовая карета быстро катилась среди пологих холмов Сассекса; опустив стёкла, в ней сидели Стивен Мэтьюрин и Диана Вильерс и очень компанейски жевали хлеб с маслом.

— Ну вот, вы, наконец, увидели этот ваш ливневый пруд, — дружелюбно сказала она. — И как он вам?

— Полностью отвечает моим самым смелым ожиданиям, — сказал Стивен. — И как же мне не терпелось его увидеть!

— А мне так же не терпится оказаться в Брайтоне: надеюсь, он меня так же порадует. О, уж наверное, я буду от него просто в восторге, да, Мэтьюрин? Целая неделя вдали от Заварочного Чайника! И даже если всю неделю будет лить дождь, там есть ещё Павильон — как я хочу поглядеть на Павильон!

— Не была бы прямота душою дружбы, я б тогда сказал: «Конечно, Вильерс, я уверен, что он вам очень понравится» — притворившись, что понятия не имею, что вы были там на прошлой неделе.

— Кто это вам сказал? — спросила она, не донеся кусок хлеба с маслом до рта.

— Баббингтон был там с родителями.

— Ну… я же не говорила, что никогда там не была, просто на минутку заехала, и Павильона я не видела. Вот что я хотела сказать. Не начинайте, Мэтьюрин. Так было хорошо всю дорогу. А что, он говорил об этом при всех?

— Да. Джек очень обеспокоился. Он считает Брайтон дурным городом, полным распутников обеих полов, сплошные соблазны. И принца Уэльского он тоже не любит. У вас подбородок измазан маслом — очень некрасиво.

— Бедный Джек, — сказала Диана, вытирая подбородок. — Помните, я как-то раз сказала — кажется, это было давным-давно — что он по сути огромный ребёнок? Я, должно быть, была слишком строга: предпочла бы кого-нибудь повзрослее, зрелого мужчину. Но как мне не хватает всего этого веселья и смеха! Куда подевалась его весёлость? Он стал таким скучным. Мэтьюрин, скажите ему, чтобы он не был таким прозаическим. Он вас послушает.

— Не могу. Мужчины, возможно, менее свободны в рекомендациях такого рода, чем вы себе воображаете. В любом случае, как мне ни жаль, но мы больше не в таких хороших отношениях, чтобы я мог позволить себе что-нибудь в этом роде, если это вообще когда-либо было возможно. Но уж только не с прошлого воскресного обеда, нет. Мы по-прежнему играем вместе время от времени, но чертовски нестройно.

— Это был не очень удачный обед, хотя я так возилась с пудингом. Он вам что-нибудь сказал?

— В мой адрес? Нет. Но он сделал несколько общих грубых выпадов в сторону евреев.

— Ах, вот почему он был так мрачен. Понимаю.

— Конечно, понимаете. Вы же не дурочка, Вильерс. Предпочтение было слишком явным.

— О, нет-нет, Стивен. Я просто была вежлива, вот и всё. Каннинг — гость, а вы оба — старые друзья дома; конечно, его следовало посадить рядом со мной и уделять ему больше внимания. О, что это за птица?

— Это каменка. С тех пор, как мы тронулись в путь, мы их видели сотни две-три, и я говорил вам, как они называются, два — нет, три раза.

Почтальон придержал лошадей, обернулся назад и спросил, не пожелает ли джентльмен осмотреть ещё один ливневый пруд? Не более фарлонга отсюда.

— Ничего не понимаю, — сказал Стивен, забравшись обратно в карету. — Осадки per se[97] — явно незначительны; и тем не менее, пруды полны. И всегда полны, лягушки тому свидетельством. Они не разводятся в ненадёжных пересыхающих прудах, их головастики не успевают развиться в обычной временной луже, а здесь — вот, пожалуйста. — Он держал в руке вполне сформировавшуюся лягушку размером с ноготь его мизинца. — Их сотни, и это после трех недель засухи.

— Какой очаровательный, — сказала Диана. — Пожалуйста, отпустите его обратно в траву. Как вы думаете, я могу спросить, не опасаясь подвергнуться оскорблениям, что это за чудесный запах?

— Тимьян, — рассеянно сказал Стивен. — Ползучий тимьян, его смяло колесами кареты.

— Значит, Обри велено отплыть на Балтику, — сказала Диана после паузы. — Там у него не будет такой чудесной погоды. Я ненавижу холод.

— На Балтику и на север, так и есть, — сказал Стивен, очнувшись от задумчивости. — Боже, хотел бы я плыть с ним. Гаги, плавунчики, нарвалы! Я с детства жаждал увидеть нарвала.

— А что будет с вашими пациентами, пока вас нет?

— О, мне прислали помощника — шустрого, весёлого, шумного, добродушного, глуповатого парня с золотушными ушами — дурная конституция тела. Те, что до сих пор не умерли, пожалуй, выживут и с ним.

— А куда вы отправляетесь? О Боже, Стивен, какая же я любопытная и назойливая. Прямо как моя тётка Уильямс. Надеюсь, это не было нескромностью с моей стороны?

— О, — воскликнул Стивен, внезапно почувствовавший сильнейшее искушение рассказать ей, что он собирается в новолуние высадиться на испанском берегу — классическое искушение тайного агента в его одиночестве, но такое, какого раньше он никогда не испытывал. — О, это по скучному юридическому вопросу. Сейчас я еду в город, затем — в Плимут, а оттуда, возможно, на некоторое время в Ирландию.

— В город? Но Брайтон вам не по пути — я думала, вы едете в Портсмут, когда вы предложили меня подвезти. Зачем же вы дали такой крюк?

— Ливневые пруды, каменки, приятная езда по траве.

— Какой вы неисправимый грубиян, Мэтьюрин, честное слово, — сказала Диана. — Комплиментов от вас, я вижу, больше не дождаться.

— Но, как это ни печально, — сказал Стивен, — мне нравится ехать с вами в карете; особенно, когда вы такая, как сейчас. Я бы хотел, чтобы эта дорога никогда не кончалась.

Наступила пауза; в воздухе повисло ожидание, но он не стал продолжать, и через миг она сказала с натужным смешком:

— Неплохо, Мэтьюрин. Да вы льстец. Но я боюсь, что конец дороги уже виден. Вон там — море, а вот тут, видимо, начинается Чаша Дьявола. А вы действительно с шиком подвезёте меня к самым дверям? Я думала, мне придётся ехать в деревянных башмаках — они у меня с собой в этой маленькой корзинке с крышкой. Я вам так признательна; и вы, конечно, увидите вашего нарвала.

— Вы очень любезны, моя дорогая. Вы рискнёте сообщить мне адрес, по которому вас следует доставить?

— К леди Джерси, на Променаде.

— К леди Джерси? — Это была любовница принца Уэльского, и Каннинг входил в этот кружок.

— Она кузина Вильерса по мужу, вы же знаете, — быстро сказала Диана. — А в этих вульгарных газетах ни слова правды. Они просто хорошо друг к другу относятся, вот и всё. Да и миссис Фитцгерберт ей предана.

— В самом деле? Ну, я, конечно, об этом ничего не знаю. Рассказать вам о руке бедного Макдональда?

— О да, — вскричала Диана. — Я всё хотела спросить, как там он, от самого Дувра.

Они расстались на пороге леди Джерси, посреди суетящихся с багажом служанок, не сказав больше ни слова: натянутость, искусственные улыбки.

Стивен сидел возле пациента в мягко покачивающемся лазарете. Он почти определённо вытащил его из кризиса — слабый, нитевидный пульс за последний час окреп, температура упала, дыхание почти нормализовалось — но этот триумф занимал лишь дальний уголок его разума, а всё остальное заполнял страх. В качестве слушателя, почти невольного слушателя, он услышал о себе чересчур много хорошего. «Доктор правильный человек — доктор не терпит, когда над нами издеваются — доктор за свободу — он образованный, знает французский — он к тому же ирландец». Бормотание на дальнем конце внезапно оборвалось, наступила какая-то выжидательная тишина; люди нетерпеливо посматривали на него, подталкивая друг друга локтями; высокий ирландец, зашедший в лазарет навестить больного товарища, поднялся и обратил лицо к доктору. При первом же его движении Стивен выскользнул из лазарета; на квартердеке он увидел Паркера, разговаривавшего с лейтенантом морской пехоты, оба пристально разглядывали трёхпалубный линейный корабль на юго-западе, под всеми парусами и с лиселями справа и слева несущийся вниз по Ла-Маншу — белая пена от носового буруна вдоль бортов. Два мичмана, свободные от вахты, сидели на переходном мостке, занимаясь плетением из троса какого-то сложного предмета.

— Мистер Парслоу, — сказал Стивен. — Будьте любезны, спросите капитана, свободен ли он сейчас.

— Схожу, когда закончу здесь, — холодно ответил Парслоу, не двигаясь с места.

Баббингтон уронил свайку, с негодованием пнул Парслоу так, что тот скатился вниз по трапу, и сказал:

— Я схожу, сэр.

Через миг он прибежал обратно.

— У капитана сейчас плотник, сэр, но он сказал, что через пять минут будет очень рад.

«Очень рад» было сказано просто из приличия — очевидно, что у капитана Обри состоялся с плотником неприятный разговор: на столе лежал кусок гнилого дерева с вытянутым из него болтом, а выражение лица капитана было расстроенным и мрачным. При появлении Стивена он встал, пригнув голову под бимсом — неловкий, скованный, сконфуженный.

— Извините, что попросил об аудиенции, сэр, — сказал Стивен. — Но возможно, что сегодня ночью произойдёт мятеж, когда судно окажется возле французского берега. Они намерены отвести его в Сен-Валери.

Джек кивнул. Это только подтверждало его понимание ситуации — убитые, растерянные взгляды людей с «Софи», всё поведение команды, тридцатидвухфунтовое ядро, покинувшее свой лоток и катавшееся по палубе в ночную вахту. Его корабль разваливался под ногами, команда забыла, что такое долг и преданность.

— Вы можете мне сказать, кто у них вожаки?

— Не могу. Нет, сэр: вы можете назвать меня как угодно, но только не доносчиком. Я и так уже сказал более чем достаточно.

Нет так нет. Многие хирурги, имевшие касательство к обоим мирам, больше сочувствовали мятежникам: вспомнить только того человека в Норе или несчастного Дэвидсона, которого повесили в Бомбее. Даже Киллик, его собственный слуга, даже Бонден — они должны были знать, что что-то затевается, но никогда не донесли бы ему на своих товарищей, хотя были очень к нему близки.

— Благодарю вас, что зашли ко мне, — сказал он сухо.

Когда дверь закрылась за Стивеном, он сел, уронил голову на руки и предался своему несчастью, почти отчаянию — слишком много всего сразу, и теперь ещё этот холодный, враждебный взгляд: он горько укорял себя за то, что не воспользовался случаем принести извинения.

«Если бы я только смог это выговорить; но он был так краток и так холоден! Хотя, конечно, я вёл бы себя так же, если бы кто-нибудь назвал меня лжецом — такое нельзя стерпеть. И что это, Господи Боже, на меня нашло? Так вульгарно, необоснованно — так мальчишки обзываются — противно, не по-мужски. Впрочем, он меня продырявит, когда захочет. И опять же — на кого я буду похож, если внезапно начну унижаться, как только узнал, что он такой тёртый калач и так опасен?».

Однако и в эту минуту слабости часть его мозга активно работала над насущной проблемой, и он почти без всякого перехода пробормотал: «Боже, хорошо бы здесь был Макдональд». Не ради успокоения или совета: он знал, что Макдональд не одобряет его — но лишь за недостаточную эффективность управления. Макдональд был настоящим офицером; этот щенок Смизерс им не был. Но всё же на что-то и он мог сгодиться.

Он позвонил в колокольчик и сказал:

— Позовите мистера Смизерса. ...Садитесь, мистер Смизерс. Будьте любезны, перечислите мне поимённо ваших морских пехотинцев. Прекрасно, и, конечно, ваш сержант. Теперь послушайте, что я вам скажу. Задумайтесь как следует о каждом из этих людей — очень хорошо подумайте — и скажите мне, на кого можно положиться, на кого нет.

— Как же, на них на всех можно положиться, сэр, — воскликнул Смизерс.

— Нет-нет. Думайте, думайте, — сказал Джек, пытаясь пробудить в этом розовощёком, глупо ухмыляющемся человеке хоть какое-то чувство ответственности. — Думайте, и ответьте мне, действительно обдумав ваш ответ. От этого очень многое зависит.

Взгляд его был пронзительным и жёстким — это подействовало. Смизерс заволновался и взмок. Очевидно, он действительно напряг мозги; его губы шевелились, проговаривая список, и через некоторое время он ответил:

— Совершенно надёжны, сэр. За исключением человека по имени… у него то же имя, что у меня, но никакой не родственник, конечно — папист, из Ирландии.

— Вы отвечаете за свои слова? Вы ручаетесь головой за то, что говорите? Головой ручаетесь, я вас спрашиваю?

— Да, сэр, — сказал смертельно напуганный Смизерс, таращась на него.

— Спасибо, мистер Смизерс. Вам запрещается передавать наш разговор кому бы то ни было. Это прямой, не допускающий иного толкования приказ. И вы не должны демонстрировать озабоченность. Попросите мистера Гудриджа подойти ко мне немедленно.

— Мистер Гудридж, — сказал он, стоя возле стола с картами, — будьте так любезны, укажите наше местоположение.

— Точное, сэр, или в пределах одной-двух лиг? — спросил штурман, наклонив голову и прищурив левый глаз.

— Точное.

— Тогда мне нужно принести курсовую доску, сэр.

Джек кивнул. Штурман вернулся, прикинул расстояния и курсы и поставил на карте пометку.

— Здесь, сэр.

— Ясно. Мы идём под нижними парусами и марселями?

— Да, сэр. Мы договорились идти малым ходом, чтобы оказаться на месте к воскресному приливу, если помните, чтобы не болтаться там поблизости — нас слишком легко узнать.

— Полагаю… полагаю... — проговорил Джек, изучая карту и курсовую доску. — Полагаю, что мы ещё успеем захватить прилив сегодня вечером. Что скажете, штурман?

— Если удержится ветер, сэр, тогда да, но всяко если поторопимся. Но за ветер я бы не поручился. Барометр пошёл вверх.

— Мой — нет, — сказал Джек, взглянув на барометр. — Я хочу поговорить с мистером Паркером, будьте так добры; а тем временем было бы неплохо поднять на марсы лисели, брамсели и трюмсели.

— Мистер Паркер, у нас назревает мятеж. Я намерен ввести «Поликрест» в бой как можно скорее, чтобы разрешить эту ситуацию. Мы поставим все паруса, чтобы достигнуть Шолье сегодня ночью. Но до этого я должен буду поговорить с людьми. Пусть главный канонир зарядит два крайних кормовых орудия картечью. Офицерам собраться на квартердеке в шесть склянок — через десять минут — с личным оружием. Морским пехотинцам построиться на форкастеле с мушкетами. До этого времени никто не должен выказывать спешки или волнения. Когда команда соберётся, развернуть орудия вперёд и поставить у них по опытному мичману. После того как я поговорю с командой и мы поставим паруса — не бить и не трогать никого до получения дальнейших распоряжений.

— Могу я высказать одно соображение, сэр?

— Благодарю вас, мистер Паркер, нет. Это мой приказ.

— Хорошо, сэр.

Он не доверял суждению Паркера. Если бы он у кого и спросил совета на этом корабле — то у Гудриджа. Но это была его ответственность как капитана корабля и ничья больше. В любом случае, он чувствовал, что знает о мятежных матросах больше, чем кто-либо на квартердеке «Поликреста»: будучи разжалованным мичманом, он послужил матросом на недовольном корабле на Кейптаунской базе и знал вопрос с другой стороны. Он был очень расположен к простому матросу, и если не знал наверняка, что пройдёт в переговорах с нижней палубой, то по крайней мере точно знал, что не пройдёт.

Он взглянул на часы, надел парадный мундир и поднялся на квартердек. Шесть склянок утренней вахты. Офицеры собрались вокруг него, молчаливые и суровые.

— Будьте любезны, мистер Паркер — всех на корму, — сказал он.

Визг дудок, рёв команд в люки, топот ног, красные мундиры проталкиваются вперёд через толпу. Тишина, только риф-сезни хлопают над головой.

— Матросы, — сказал Джек. — Я, чёрт возьми, прекрасно знаю, что происходит. Я, чёрт возьми, прекрасно знаю, что происходит — и я этого не допущу. Ну и простачки же вы, чтобы слушать кучку салаг-законников и политиканов, речистых и складно врущих малых. Некоторые из вас уже всунули головы в петли. Я сказал — головы в петли! Вы видите там «Виль де Пари»? — все головы повернулись посмотреть на линейный корабль на горизонте. — Мне стоит лишь подать сигнал ему или полудюжине других крейсеров, и вы отправитесь на рей под «Марш негодяев». Чёртовы идиоты — слушать такие разговоры. Но я не собираюсь сигналить ни «Виль де Пари», ни какому другому королевскому кораблю. Почему нет? Потому что «Поликрест» этой самой ночью пойдёт в дело, вот почему. Я не собираюсь признаваться всему флоту, что на «Поликресте» кто-то боится драки.

— Это верно, — послышался голос — Джо Плейс с разинутым ртом, впереди строя.

— Это не из-за вас, сэр, — добавил кто-то другой, невидимый. — Это из-за старого Паркера, собака он грёбаная.

— Сегодня ночью я собираюсь повести «Поликрест» в дело, — продолжал Джек под усиливающийся осуждающий ропот. — И собираюсь вломить французам в Шолье, в их собственном порту, слышите меня? Если здесь есть хоть один человек, который боится драки, пусть лучше сразу скажет. Есть здесь кто-нибудь, кто боится драки?

Неразборчивые голоса, но не враждебные; кое-где смех, и снова выкрики «эта грёбаная собака».

— Тишина везде! Что ж, я рад, что таких нет. Среди нас всё ещё есть не очень умелые моряки — посмотреть только на этот уродский линь — и некоторые, кто слишком много болтает, но я никогда не думал, что на борту есть трусы. Пусть про «Поликрест» говорят что угодно — что он медленно поворачивает оверштаг, что на нём не сворачивают марсели как на картинке; но если скажут, что он пугливый или боится драки — да пусть у меня глаза лопнут. Когда мы схлестнулись с «Беллоной», не было ни одного простого матроса, который не исполнял бы свой долг как лев. Так что мы войдём в Шолье, слышите, и вломим Бонапарту. Вот это самый верный способ закончить войну — самый верный, а не то, что вам говорят всякие камбузные вояки и умники — и чем скорей всё это закончится и вы сможете отправиться по домам, тем больше я буду доволен. Я знаю, что это нелегко — защищать нашу страну так, как приходится нам. Теперь я скажу вам вот что, и запомните это как следует. Наказания за это дело не будет: оно даже не попадёт в судовой журнал, я даю вам своё слово. Наказания не будет. Но все до последнего мальчишки на этом судне должны старательно выполнять свои обязанности сегодня ночью и хорошо их помнить, потому что Шолье это крепкий орешек — сложные мели, сложные течения — и каждый должен быть при своей снасти и тянуть как следует, слышите? Быстрая команда — чёткое исполнение. Теперь я отберу несколько человек в баркас, а затем мы поставим все паруса, какие только сможем нести.

Он вошёл в плотную толпу, в негромкий гул разговоров и шёпота — и перед ним всё затихало. Улыбающиеся, уверенные лица, озабоченные лица и пустые; некоторые встревоженные, некоторые испуганные или свирепые.

— Дэвис, — сказал он, — отправляйся в баркас.

Глаза матроса наполнились страхом, словно у дикого животного, он бросил взгляд вправо-влево.

— Ну давай, ты слышал, что я сказал, — спокойно произнёс Джек, и Дэвис, согнувшись, механическими шагами побрёл на корму. Тишина теперь стала всеобщей, настроение изменилось. Но он не собирался позволять этим людям пообедать со своими товарищами и совершить какую-нибудь безнадёжную глупость. Он был в состоянии какой-то невероятно острой проницательности; он не испытывал ни малейших сомнений, выбирая людей.

— Уилкокс — в баркас. Андерсон. — Он далеко углубился в толпу. Оружия у него не было. — Джонсон. Шевелись. — Напряжение очень быстро нарастало; нельзя, чтобы оно росло дальше. — Бонден — в баркас, — сказал он, глядя поверх головы своего рулевого.

— Я, сэр? — жалобно воскликнул Бонден.

— Живо, — сказал Джек, — Бэнток, Лейки, Скрич.

Негромкий быстрый говор опять возник где-то по краям. В баркас отправлялись люди, которых нельзя было заподозрить; они прошли на корму и спустились по кормовому трапу в буксируемую за судном шлюпку: это не было ни наказанием, ни даже угрозой наказания. Джек аккуратно, по-моряцки уложил оскорбляющий своим видом линь и прошёл обратно на квартердек.

— Теперь, поликрестовцы, — сказал он, — нам надо ставить все паруса, пока рангоут не затрещит. Верхние и нижние лисели, брамсели и, чтоб меня, брам-лисели и трюмсели, если корабль сможет их нести. Чем скорее мы дойдём туда, тем скорее вернёмся домой. Марсовые, матросы верхних реев — готовы?

— Готовы, сэр, так точно, сэр. — Спокойные, доброжелательные голоса — облегчение, признательность?

— Тогда по команде наверх. Все по реям!

«Поликрест» расцвёл, словно белая роза. Его редко используемые, сверкающие белизной лисели растягивались один за другим, наверху засияли новенькие брамсели, а надо всеми ими блеснули на солнце невиданные доселе трюмсели. Судно застонало, потом застонало опять по мере того как выбрали шкоты; форштевень глубже вдавило в воду, а позади судна баркас понёсся в кильватерной струе — вода доходила ему почти до планширя.

Если о «Поликресте» вообще можно было сказать, что существует какой-то особо благоприятный для него ветер, то это был ветер в трёх румбах позади траверза; и именно такой ветер держался весь день, незначительно отклоняясь от норд-вест-тень-норда, и дул с умеренной силой, заставляя во все глаза следить за целостью брамселей и трюмселей. Корабль действительно спешил, они неслись по Ла-Маншу так, словно от этого зависели их жизни, и набирали столько воды, что мистер Грей, плотник, вернувшись из помпового колодца, заявил официальный протест. Один трюмсель сорвало, и в какой-то момент некий неустановленный крупный предмет оторвался от днища, но в кильватерной струе оставались лига за лигой, и Джек, ни на миг не покидавший квартердек, был почти готов полюбить этот корабль. На форкастеле свободные от вахты люди занимались починкой одежды; стоявшие на вахте были постоянно заняты, вынужденно заняты работой с парусами; и все, казалось, наслаждались скоростью, азартно желая выжать из судна всё, на что оно было способно. Приказ Джека по поводу битья неукоснительно соблюдался, но до сих пор не было заметно, чтобы кто-то стал медленнее двигаться из-за этого. Людей из баркаса подняли на борт из опасений, что баркас может затащить под воду, и они пообедали на камбузе — он теперь не опасался их, они утратили своё влияние, товарищи их избегали. Дэвис — действительно опасный грубиян, склонный к внезапным безрассудным взрывам, казался совершенно выбитым из колеи, а Уилкокса, красноречивого адвокатского писаря, ставшего карманником, никто больше не хотел слушать. Матросы в большинстве своём вернулись в своё обычное состояние неустойчивого равновесия — одно несчастье прошло, а другое ещё не наступило. На настоящий момент Обри держал ситуацию в руках.

Единственной его заботой теперь был ветер. После полудня он ослабел и стал неустойчивым, и по всем признакам мог вовсе улечься на закате; но, когда на море с неба спустился сырой вечер и такелаж потяжелел от росы, ветер немного оживился, дуя по-прежнему с заветного северо-запада; однако полагаться на него было нельзя.

К шести часам они прошли свой путь и приближались к побережью, пока не появились безошибочно узнаваемая башня и высокий мыс Пуан Нуар, с крюйс-пеленгом на Камарэ; однако, пока они двигались курсом ост-зюйд-ост, чтобы подойти к берегу чуть севернее Шолье, дымка всё сгущалась и сгущалась, покуда на входе в залив они не оказались в тумане — брамсели проступали наверху неясными пятнами; туман лежал чуть выше мягко колышащейся поверхности моря, разрываясь на длинные плотные лоскуты, призрачно-серебристые в свете восходящей луны.

Они совсем немного опоздали к приливу и неуклонно приближались к берегу — штурман за штурвалом, двое с лотами, со своим безостановочным «…Глубина восемь, глубина восемь, отметка десять, десять без четверти, глубина девять, шесть с половиной, отметка пять, пять без четверти, четыре с половиной». Дно быстро поднималось.

— Мы на краю внешней мели, сэр, — сказал штурман, глядя на ил и ракушки, прилипшие к лоту. — Всё в порядке. Оставим одни марсели, полагаю.

— Командуйте, мистер Гудридж, — сказал Джек и отступил на шаг, пока судно тихо скользило по воде, убавляя ход. Оно уже давно было подготовлено к бою, матросы — молчаливы и сосредоточенны; корабль неплохо слушался руля, лавируя по фарватеру; шкоты и брасы выбирались тут же по команде.

— Это, стало быть, Скакун, — сказал штурман, кивая на светлую полосу на воде справа по носу. — На румб право на борт. Два румба. Так — а теперь отводи. Так держать. Руль на левый борт. Круто на борт.

Тишина. Мёртвая тишина и туман.

— Морганова мель по левому борту, сэр, — сказал Гудридж, подходя. Джек был рад это слышать. Последний надёжный крюйс-пеленг был взят давным-давно; и это была игра в жмурки: он не знал этих вод. Когда Морганова мель останется за кормой, им нужно будет пройти на запад вокруг оконечности мели Старого Пола Хилла, а затем повернуть почти на восток — чуть южнее — и войти на внешний рейд мимо Иль-Сен-Жака.

— Три румба вправо, — сказал штурман, и корабль повернул на запад. Изумительно, как эти старые ла-маншские лоцманы знают море: чуют и чувствуют его, несомненно.

— Следите за булинями, там на носу, — сказал штурман негромко. Долгая, долгая пауза, пока «Поликрест» шёл круто к свежеющему ветру.

— Теперь руль под ветер. Одерживай, одерживай. Так держать. Взгляните, сэр, слева по носу — это Сен-Жак.

Разрыв в тумане, и в нём, на расстоянии с милю — высокая белая громада с укреплениями на вершине и на середине склона.

— Отлично, мистер Гудридж, просто отлично.

— Эй, на палубе, — окликнул дозорный. — Парус по левому траверзу. О, охренеть сколько их, — добавил он не по форме. — Восемь, девять — куча целая.

— Они, должно быть, на дальнем конце внешнего рейда, сэр, — сказал штурман. — Мы сейчас на нём.

Ветер пробивал в тумане большие бреши, и, вглядевшись поверх левого борта, Джек внезапно увидел группу крупных судов, оснащённых как корабли и бриги, озарённую лунным светом. Это были те, на кого он охотился — транспорты и канонерки для вторжения.

— Вы рады, что они на внешнем рейде, мистер Гудридж? — спросил он.

— О да, сэр. Сен-Жак только что был от нас на зюйд-зюйд-осте. Теперь между ними и нами открытая вода.

— Руль под ветер, — скомандовал Джек. С ветром в левую раковину «Поликрест» быстро пошёл вперёд, подгоняемый приливом, прямо на канонерки.

— Дульные пробки долой, — сказал он. — Все к орудиям.

Он собирался ввести «Поликрест» прямо в центр группы кораблей и стрелять с обоих бортов, чтобы в полной мере использовать преимущество внезапности и первого выстрела, потому что мгновением позже на них с батарей обрушится ад, и люди уже не будут такими уравновешенными. Клочья тумана снова несло поперёк их курса, но туман рассеивался, и стоявшие на якоре суда было смутно, но видно — всё ближе и ближе.

— Не стрелять, пока… — начал он, но от внезапного толчка его швырнуло на палубу. «Поликрест» резко остановился: он на всём ходу налетел на Западную Наковальню.

Это стало ясно, когда Джек поднялся на ноги, и рассеявшийся туман позволил увидеть один форт прямо за кормой и другой точно такой же — справа по носу; форты почти немедленно пробудились к жизни с рёвом и грохотом, небо озарила вспышка. Они приняли Конвенсьон за Сен-Жак, внутренний рейд за внешний: прошли по другому фарватеру, и от судов их отделяла непреодолимая песчаная банка. Эти суда стояли на внутреннем рейде, не на внешнем. Каким-то чудом на «Поликресте» устояли все мачты, но судно приподняло волной и продвинуло чуть дальше вглубь мели.

— Отдать шкоты, — заорал он во весь голос — соблюдать тишину больше не было смысла. — Отдать шкоты. — Давление на мачты ослабло. — Паркер, Пуллингс, Баббингтон, Россалл — все орудия на корму.

Если корабль засел только грепом[105] — это может освободить его. По ту сторону мели вихрь из парусов: корабли расходились во все стороны, и посреди этой неразберихи два отчётливых силуэта уверенно двигались перпендикулярно «Поликресту». Бриги-канонерки, которые отметили своё присутствие двойными вспышками огня, намереваясь прострелить его от носа до кормы продольным огнём.

— Оставьте орудия на баке, — крикнул он. — Мистер Россалл, Адамс — вести постоянный огонь по бригам.

Теперь луна сияла неожиданно ярко, и когда ветром относило в сторону дым, батареи становились видны как днём. В лунном свете открылся весь внутренний рейд, забитый судами; прямо напротив Конвенсьона, под его батареей, стоял на якоре корвет — наверняка тот самый корабль, за которым гонялись «Фетида» и «Андромеда» — его дичь.

«Нашли где поставить, идиоты», — мелькнула мысль, одна из бессчётных мыслей, что проносились в его голове. Луна освещала палубу «Поликреста» — большинство людей сохраняют дисциплину, несмотря на изумление, быстро управляются с орудиями, перекатывая их на корму, и не слишком обращают внимание на гром фортов. Сен-Жак стрелял неточно, опасаясь задеть своих перед носом «Поликреста». Конвенсьон ещё не пристрелялся — град его ядер пролетал высоко над головами. Куда опаснее были бриги.

Джек ухватился за трос, помогая оттащить орудие на корму, и приказал подклинить колёса, пока орудия не закрепят.

— Все на корму. Всем перейти на корму. Мы попробуем сдёрнуть его. Все подпрыгивают вместе, по моей команде. Раз, два. Раз, два.

Они подпрыгивали, сотня людей одновременно: сможет ли их вес вместе с весом пушек сдвинуть судно на глубокую воду?

— Раз, два. Раз, два.

Нет, не смог.

— Отставить прыгать. — Он пробежал на нос, обведя быстрым взглядом порт, и затем мельком посмотрел на часы. Четверть десятого — приливу осталось недолго.

— Все шлюпки за борт. Мистер Паркер, — добавил он, — карронаду в баркас.

Судно нужно было снять с мели. Становой якорь, завезённый на глубокую воду и сброшенный там, помог бы стянуть судно с помощью шпиля: но его вес не потянул бы даже баркас. Срочно нужно судно побольше. В паре футов от Джека пролетело ядро — он покачнулся от поднятого им ветра. Радостные крики с носа: карронада правого борта попала одному из бригов прямо в носовую фигуру. Что-то следовало предпринять немедленно. Транспорты, подняв паруса, шли скопом к Ра-дю-Пуан; за ними уже не успеть. В устье гавани несколько маленьких люггеров и одинокий корвет под батареей Конвенсьона. Бессмысленно близко к батарее Конвенсьона, якоря с носа и кормы, пятьдесят ярдов от берега бортом к нему, нос смотрит в сторону Сен-Жака. А почему бы и не сам корвет? Он отбросил вопрос как нелепый. Но почему нет? Риск огромен, но не больше, чем торчание здесь под перекрёстным огнём, особенно когда батареи пристреляются. Это очень смахивало на полное безрассудство, но всё же не совсем. Если у него будет корвет — не придётся завозить якорь, это дело долгое.

— Мистер Россалл, — сказал он. — Возьмите баркас. Отвлеките огонь с бригов. Побольше зарядов, дюжину мушкетов. Шумите как можно громче — кричите, вопите во весь голос.

Команда баркаса прыгала через борт. Набрав побольше воздуху, Джек заорал, перекрикивая пушки:

— Добровольцы! Добровольцы, кто хочет отправиться со мной на захват корвета. Ричардс — раздать абордажные сабли, пистолеты, топоры. Мистер Паркер, вы остаётесь на корабле. — За Паркером никто не пойдёт — сколько пойдут за ним? — Мистер Смизерс — в красный катер: вы и ваши пехотинцы высаживаетесь у него на носу с правого борта. Мистер Пуллингс — синий катер, к левой раковине; как только окажетесь на борту — рубите канаты. Возьмите топоры. Затем на мачты и ставьте марсели. Больше ни на что не отвлекайтесь. Отберите себе людей, быстро. Остальные отправляются со мной, да поживее. Нельзя терять ни минуты.

Киллик сунул ему пистолеты, и Джек, не оборачиваясь, прыгнул в свою гичку. Команда посыпалась через борт, с глухим стуком спрыгивая в шлюпки. Бряцанье оружия, чей-то голос рявкнул ему прямо в ухо: «Потеснись, Джордж. Места дай, а?» Сколько людей в шлюпках? Семьдесят? Восемьдесят? Даже больше. Сердце его возликовало, и уныние сняло как рукой.

— Навались, — велел он. — Тихо на всех шлюпках. Бонден — прямо через мель. Прямо на корвет.

Треск позади: залп с Конвенсьона сбил фор-стеньгу «Поликреста».

— Невелика потеря, — сказал Джек, устраиваясь на корме с саблей между коленями. Разок они задели дно на вершине мели — проскребло по днищу; и вот они уже за ней, на внутреннем рейде, идут прямо на корвет, стоящий в полумиле. Риск был огромен — на борту могло быть человек двести — но, опять же, был шанс застать их врасплох. Вряд ли они могли ожидать, что с севшего на мель судна пойдут на абордаж, да ещё под пушками батарей. Слишком близко к пушкам — непродуманный выбор места стоянки: батарея Конвенсьона стояла высоко на мысу, её пушки нельзя было опустить настолько, чтобы обстрелять море ближе двухсот-трёхсот ярдов от форта. Оставалось лишь пятьсот ярдов. Люди, рыча, гребли как проклятые, но переполненная шлюпка была тяжела и неповоротлива, и недоставало места для работы веслами. Рядом с Джеком жался Бонден, маленький Парслоу — вот уж кого здесь не хватало; казначей, мертвенно-бледный в лунном свете, зверское лицо Дэвиса; Лейки, Плейс, все матросы с «Софи».

Четыре сотни ярдов, и корвет наконец заметил опасность. Крики. Нестройный бортовой залп, мушкетная пальба. Затем мушкетная пальба по всей береговой линии. Их окатило водой: пушки Конвенсьона перенесли огонь с «Поликреста» на его шлюпки и лишь чуть-чуть промахнулись. Всё это время позади них баркас настойчиво шумел перед бригами — пальба из маленькой шестифунтовой карронады, крики, мушкетные выстрелы — отлично отвлекая внимание от их молчаливой гонки через внутренний рейд. Снова Конвенсьон — пушки максимально опущены, но перелёт.

Двести ярдов, сто. Другие шлюпки шли впереди, справа — Смизерс, Пуллингс повернул налево, чтобы обойти корму.

— К бизань-русленю, Бонден, — сказал Джек, чуть вытащив саблю из ножен.

Внезапная стрельба на палубе, дикие крики — морские пехотинцы полезли на борт с носа.

— Есть к бизань-русленю, сэр, — откликнулся Бонден, поворачивая румпель. Последний залп над самой головой, и шлюпка ткнулась в борт.

Наверх. Он подпрыгнул, когда шлюпку приподняло на волне, ухватился руками за юферсы. Вверх. Боже, нет абордажных сетей! Вокруг него лезли люди, цепляясь за что попало, кто-то ухватился за его волосы. Вверх и через планширь, сквозь жидкую шеренгу защитников — несколько пик, банники, мушкетный выстрел прямо над ухом — вверх на квартердек, острая сабля наголо, в левой руке пистолет. Прямо на группу офицеров, с криком «Поликрест! Поликрест!», толпа матросов за ним, вокруг бизань-мачты — водоворот потасовки; всеобщая схватка, молчаливая борьба, всеобщая неистовая и дикая ярость. Выстрелив из пистолета, он швырнул его в лицо следующему противнику. Баббингтон слева от него бросился вперёд прямо на вспышку и дым мушкетного выстрела и упал. Джек прекратил свой натиск и встал над ним; мощным ударом от плеча он отбил в сторону от упавшего едва не вонзившийся в него штык — тот воткнулся в палубу. Тяжёлая сабля по инерции крутанулась дальше; приложив весь свой вес и силу, он взмахнул ею снизу вверх и яростным ударом слева почти отсёк солдату голову.

На свободном месте перед ним оказался маленький офицер, острие шпаги метнулось к груди Джека. Он увернулся, отбил удар, и они затанцевали в сторону гакаборта — клинки сверкали в лунном свете. Плечо обожгло внезапной болью, и прежде, чем офицер успел отдёрнуть руку, Джек подскочил, впечатал ему в грудь рукоятку сабли и дал подножку.

— Rendez-vous[106], — сказал он.

— Je me rendre[107], — ответил лежащий на палубе офицер, бросая шпагу. — Parola[108].

Стрельба, треск, крики на носу, на шкафуте. Пуллингс за бортом рубил канаты. Красные мундиры, тёмные в лунном свете, зачищают переходный мостик правого борта — и отовсюду, отовсюду крик «Поликрест!» Джек поспешил к плотной группе людей подле грот-мачты, большей частью офицеров — они отступали, стреляя из пистолетов и выставив перед собой шпаги и пики, а за ними с борта, обращённого к берегу, десятки людей прыгали в спущенные шлюпки или в воду. Мимо него пробежал Хейнс, он уклонился от схватки, запрыгнул на ванты и полез наверх; за ним последовало ещё несколько человек.

Появился взмокший кричащий Смизерс с дюжиной других морских пехотинцев — они прорвались к квартердеку с носа. Вот Пуллингс, с окровавленным абордажным топором в руках; марсели разворачиваются на бизани, гроте и фоке — люди уже на шкотах.

— Capitaine, — крикнул Джек. — Capitaine, cessez effusion sang. Rendez-vous. Hommes desertés. Rendez-vous[109].

— Jamais, monsieur[110], — ответил француз и сделал в его сторону яростный выпад.

— Бонден, подножку ему, — сказал Джек, отражая удар и нанося свой сверху. Шпага французского капитана взлетела вверх, Бонден проскочил под ней, схватил его за шею, и всё было кончено.

Гудридж стоял за штурвалом — откуда он взялся? — и громогласно орал, чтобы выбрали фор-марса-шкоты; земля уже тихонько отдалялась, скользила назад, прочь.

— Capitaine, en bas, dessous, s'il vous plait. Toutes officiers dessous[111].

Офицеры сдавали свои шпаги, Джек собирал их, передавая Бондену. Непонятные слова — итальянские?

— Мистер Смизерс, поместите их в канатный ящик.

Ещё один всплеск, одинокий выстрел на форкастеле впридачу к стрельбе с берега. Тела на палубе; ползущие раненые.

Судно направлялось на запад, и благословенный ветер дул чуть впереди траверза. Им нужно было обогнуть оконечность Западной Наковальни, а затем сменить галс, чтобы подойти к «Поликресту», и всю дорогу — полмили — они будут ползти прямо навстречу пушкам Сен-Жака, всё ближе к батарее, способной накрыть их смертоносным продольным огнём.

— Фок и бизань, — крикнул Джек. Чем быстрей — тем лучше, а помимо того она должна будет легче повернуть оверштаг. Похоже, управляется она прекрасно, но если она не сможет повернуть оверштаг — её разнесут в щепки. Позади них стрелял Конвенсьон; пока мимо, хотя одно крупное ядро прошло через все три марселя. Он бросился вперёд, чтобы помочь найти фока-галс. Палуба была заполнена матросами с «Поликреста»: они окликали его, все радостно-возбуждённые, некоторые просто вне себя.

— Уилкинс, — сказал он, положив руку на плечо матроса, — ты и Шеддок начинаете выбрасывать трупы за борт.

Элегантное маленькое судно. Восемнадцать — нет, двадцать пушек. Пошире, чем «Поликрест». Называлось оно «Фанчулла» — действительно, та самая «Фанчулла». Почему не стреляет Сен-Жак?

— Мистер Мэллок, отвяжите малый якорь и пропустите канат в кормовой порт.

Почему они не стреляют? Тройной треск за грот-мачтой: Конвенсьон попал в корпус корвета — но ничего с Сен-Жака. Сен-Жак ещё не понял, что «Фанчуллу» уводят — они думают, что она подходит, чтобы атаковать засевший «Поликрест».

— Подольше бы так, — сказал Джек. Галс был выбран натуго, корвет всё быстрее рассекал воду — теперь затихшую воду. Он взглянул на часы, повернув их к лунному свету, и вспышка с Сен-Жака показала ему, что уже одиннадцать. Они наконец раскусили его. Но оконечность мели была уже недалеко.

— Я убил одного, сэр, — закричал Парслоу, бросаясь к нему через всю палубу. — Я выстрелил ему в грудь, когда он лез на Баркера с пикой.

— Прекрасно, мистер Парслоу. Теперь бегом в канатный ящик и помогите мистеру Мэллоку, ладно? Мистер Гудридж, думаю, нам скоро надо будет поворачивать оверштаг.

— Ещё сотня ярдов, сэр, — сказал штурман, не отводя глаз от Сен-Жака. — Надо, чтоб эти две башни оказались на одной линии.

Ближе, ближе. Башни сходились.

— Все к повороту! — крикнул Джек. — Мистер Пуллингс, вы там готовы?

Башни полыхнули, окутались дымом, крюйс-стеньга корвета свалилась за борт, квартердек накрыло пеленой из брызг.

— Готовсь! Руль под ветром. Отдать галсы и шкоты. Пошёл грота-брасы, пошёл.

«Фанчулла» поворачивала, увалившись быстрее из-за нехватки парусов на корме.

— Пошёл фока-брасы, поживее.

Она повернула, крутанулась как какой-нибудь куттер, и теперь с ветром в три румба от крутого бейдевинда шла к «Поликресту» — «Поликресту» без фок-мачты, без грот-брамселя и с обломком бушприта, но по-прежнему ведущему огонь из носовых карронад, встречающему слабыми радостными криками «Фанчуллу», которая прошла мимо, привелась к ветру на дальнем конце рейда и бросила якорь.

— Всё в порядке, мистер Паркер? — окликнул их Джек.

— Да, сэр. Нас немного потрепали, и баркас затонул у борта: но всё хорошо.

— Вооружите шпиль, мистер Паркер, и приготовьте линь для буксирного каната.

Рёв пушек, грохот ядер, ударивших в оба корабля, взметнувших воду и пролетевших над головой, заглушили его голос. Он повторил приказ и продолжал:

— Мистер Пуллингс, подведите катер им под корму, чтобы принять линь.

— Красный катер разбило упавшей стеньгой, сэр, и я боюсь, что у шлюпки морских пехотинцев оборвался фалинь. Осталась только ваша гичка, сэр. Французы забрали все свои шлюпки, когда бежали на берег.

— Значит, гичку. Мистер Гудридж, как только заведём канат — начинайте выбирать. Пуллингс, пойдёмте со мной.

Он спрыгнул в гичку, взял в руки линь — спасительный линь — и сказал:

— Нам нужно ещё по меньшей мере человек двадцать на шпиль. Пуллингс, туда и обратно как можно быстрее.

Снова «Поликрест», из кормового порта за линем нетерпеливо тянутся руки. Разрыв мортирной бомбы — ослепительная оранжевая вспышка — ближе к бригам, чем к их цели.

— Горячее дельце, сэр, — сказал Паркер. — Поздравляю с призом.

Он говорил, как-то странно запинаясь, с трудом выговаривая слова: при свете вспышек он казался старым-старым, согбенным и старым.

— Спасибочки, Паркер. Да, жарковато. Хватайте линь, живее. Вытягивайте.

Линь быстро пошёл из рук в руки, за ним потянулся перлинь, а за ним, куда медленнее — тяжёлая змея каната. Люди Пуллингса ещё поднимались на борт, и наконец канат оказался на шпиле. Покуда вокруг вымбовок обносили свистов, Джек снова взглянул на часы: чуть за полночь, полчаса как начался отлив.

— Пошёл шпиль! — крикнул он «Фанчулле». — «Поликрест», навались! Вертите от души. Вертите живо.

Шпиль начал вращаться, защёлкали палы, канат начал подниматься из воды и натягиваться, разбрызгивая воду.

Теперь, когда бриги отошли, напуганные бомбой, Сен-Жак разошёлся вовсю — тяжёлые мортиры, все орудия, какие только были на форте. Одним ядром убило четырех людей на шпиле, грот-стеньга завалилась на форкастель, гичка у борта разлетелась на части в тот самый момент, когда её покинул последний из матросов.

— Налегай, живей, — снова крикнул Джек и, поскользнувшись в крови и оттолкнув ногой попавшееся на пути тело, навалился на вымбовку. — Давай. Давай.

Канат поднялся из воды и вытянулся в почти прямую линию. Люди, что спаслись из гички, бросились к вымбовкам.

— Давай. Ещё. Идёт! — сквозь рев канонады они услышали, или скорее почувствовали, как под днищем заскрипел песок: судно сдвинулось. Задыхающиеся радостные крики; палы щёлкнули раз, другой, и вдруг все повалились ничком на палубу — на вымбовках никакой нагрузки, шпиль свободно крутится. Ядро перебило канат.

Джек упал вместе с остальными. Кто-то наступил на него сверху. Выбравшись из-под кучи конечностей и тел, он рванулся к борту.

— Гудридж! Эй, Гудридж! Вы можете подвести её к борту?

— Боюсь, нет, сэр. Не в отлив, у меня здесь всего пара фатомов. Шлюпок нет?..

— Шлюпок нет. Быстро выберите канат и привяжите другой линь. Эй, слышите меня? — сам он едва мог слышать свой голос. Бриги обошли их полукругом и теперь стреляли через мель со стороны гавани. Он сорвал с себя мундир, положил на палубу саблю и нырнул; когда он ушёл под воду, зазубренный железный осколок ударил его в голову, заставив погрузиться ещё глубже. Хотя и оглушённое, его тело всплыло на поверхность, и он обнаружил, что скребёт руками по обшивке «Фанчуллы».

— Поднимите меня на борт, — крикнул он.

Он сидел на палубе, тяжело дыша, с него лились вода и кровь.

— Кто-нибудь здесь умеет плавать?

Молчание, ни слова.

— Я попробую на решётке, — сказал взволнованный голос.

— Дайте мне линь, — велел Джек, направляясь к кормовому трапу.

— Вам бы присесть да глотнуть чего покрепче. Вы весь в крови, сэр, — сказал Гудридж, встревоженно заглядывая ему в лицо. Джек нетерпеливо замотал головой, разбрызгивая кровь по палубе. Сейчас, в отлив, нельзя было терять ни секунды. Вода возле «Поликреста» уже опустилась на шесть дюймов. Он спустился по трапу, лёг на воду и, оттолкнувшись от борта, поплыл на спине. Небо почти беспрерывно вспыхивало; в промежутках между вспышками проявлялась луна, похожая на покорёженный щит. Внезапно он осознал, что луны — две, они плывут отдельно и вращаются, а Кассиопея не в той стороне, где ей положено быть.

Его рот залило водой.

— Боже, кажется, я устаю. Сознание уходит, — сказал он, перевернулся в воде, выставив голову, и постарался сориентироваться. «Поликрест» оказался далеко слева, не впереди. И крики — да, это оттуда кричат. Он повернул — линь был обёрнут вокруг его плеча — и изо всех сил сосредоточился на том, чтобы плыть, не сводя глаз с корабля, погружаясь с каждым гребком и выныривая обратно — но какие это слабые гребки. Конечно, он плывёт против отлива, и как же линь тянет назад.

— Вот так, вот так отлично, — сказал он, немного отклонившись, чтобы не плыть в лоб против течения. На последние ярдов двадцать сила, казалось, вернулась к нему, но доплыв, он смог лишь уцепиться под свесом кормы — взобраться на борт не было сил. Наверху суетились, пытаясь поднять его.

— Линь возьмите, чёрт бы вас всех побрал, — закричал Джек; собственный голос доносился до него как будто издалека. — Вытаскивайте канат и на шпиль, на шпиль…

Бонден, спустившись по кормовому трапу, вытащил его из воды и помог подняться наверх; там он сел на фитильный бочонок, а шпиль тем временем крутился — быстро, потом всё медленнее и медленнее. Всё это время нос «Поликреста» приподнимался на ровных медленных волнах и глухо ударялся о плотный песок, а вся французская артиллерия вела по судну непрерывный огонь. Мимо пробежал плотник — затыкать очередную пробоину от ядра; в корпус «Поликреста» попали не менее дюжины раз с тех пор, как Джек вернулся на борт, но теперь он был совершенно равнодушен к этой пальбе — это просто фон, досадная помеха тому, что действительно было важно.

— Навались давай, навались давай, — кричал он. Канат натянулся до предела: палы больше не щёлкали. Покачнувшись, он шагнул на свободное место у вымбовки и бросил вес своего тела вперёд, поскользнулся в крови, снова нашёл опору. Щёлк: весь шпиль застонал. Щёлк.

— Идёт, — прошептал кто-то рядом. Медленный, неохотный скрип, и с очередной волной, прошедшей от кормы к носу, судно освободилось.

— Плывёт! Плывёт! — неистовые крики, и ответный крик с «Фанчуллы».

— Крутить, крутить, — командовал Джек.

Судно нужно было стащить на глубокую воду. Шпиль вращался, накручивая канат быстрее, чем тот подавался вперёд, и «Поликрест» тяжело сдвинулся прямо на фарватер.

— Отставить шпиль. Всем паруса ставить. Мистер Паркер — все возможные.

— Что? Прошу прощения, сэр? Я не…

Это не имело значения. Те матросы, кто услышал, уже были наверху: отдали рваный грот, грота-стаксель оказался почти цел, и «Поликрест» стал набирать ход. Корабль ожил под ногами Джека — и его сердце вместе с ним, заполняя почти всё тело.

— Мистер Гудридж, — крикнул он с новыми силами. — Рубите канаты и выводите меня через Ра-дю-Пуан. Вытравите буксирный конец, когда сниметесь.

— Слушаюсь, сэр.

Он встал за штурвал, направляя корабль к наветренной стороне фарватера, чтобы из-за обычного для «Поликреста» сноса под ветер он не сел опять на мель. Боже, какой он тяжёлый, как неуклюже расталкивает волны! И как низко сидит в воде. Появились ещё несколько парусов: крюйс-стень-стаксель, кусок бизани, какие-то странные лохмотья — но и они придали судну скорость в два узла; вместе с отливным течением, правя точно по фарватеру, они должны выйти из-под обстрела через десять минут.

— Мистер Рольф.

— Мистер Рольф погиб, сэр.

— Тогда его помощник: орудия вернуть на места. — К Паркеру обращаться было бесполезно: тот едва держался на ногах. — Мистер Пуллингс, возьмите кого половчее на нос и попробуйте подобрать буксир. В чём дело, мистер Грей?

— Шесть футов воды внизу, сэр, с вашего позволения. И доктор спрашивает, может ли он переместить раненых в вашу каюту? Он уже перенёс их из кубрика в констапельскую, но там теперь тоже вода.

— Да. Конечно. Можете заняться пробоинами? Мы сейчас же начнём откачивать.

— Сделаю всё, что смогу, сэр, но боюсь, дело не только в пробоинах. Он раскрывается словно цветок.

Ураган из ядер заглушил его слова; некоторые из них светились красным — печи для каления ядер теперь работали вовсю. Они упали в основном в стороне и за кормой, но три попали в цель — низко сидящее в воде судно содрогнулось от носа до кормы, и лопнули последние бизань-ванты по правому борту. Подбежал, шатаясь, Баббингтон с болтающимся пустым рукавом — доложить, что буксир поднят и закреплён на недгедсах.

— Отлично, мистер Баббингтон. Аллен, возьмите нескольких людей вниз и помогите доктору Мэтьюрину перенести раненых в каюту.

Он вдруг осознал, что кричит что есть сил, в то время как кричать больше нет нужды. Везде была тишина, нарушаемая только одной особо упорной пушкой с Конвенсьона; тишина и сумрак — луна заходила. Он почувствовал, как натянулся буксир — «Поликрест» дёрнуло, и он чуть ускорился. На корвете впереди уже поставили нижние паруса, грот— и фор-марсели и теперь убирали с палубы обломки крюйс-стеньги. Что за славная штучка этот корвет: ходкий, аккуратный; тянет сильно — быстрое судно, должно быть.

Они шли вдоль обращённой к материку стороны Восточной Наковальни — мель теперь выступила из воды, об неё плескалась мелкая волна — а прямо перед ними был вход в Ра-дю-Пуан, забитый транспортными судами. Они, похоже, тоже не подозревали о смене хозяев «Фанчуллы» — лёгкая добыча, шанс всей жизни.

— Мистер Гудридж, как у вас с пушками?

— Просто прекрасно, сэр. Бронзовые двенадцатифунтовки, и четыре по восемь фунтов. Полно заряженных картузов.

— Тогда идём прямо на транспорты, слышите?

— Слушаюсь, сэр.

— Дженкинс, что у нас с порохом?

— Затоплен, сэр. Крюйт-камера затоплена. Но есть по три заряда на орудие, и ядер вдоволь.

— Заряжайте по два ядра, Дженкинс, и когда будем проходить мимо них — дадим салют.

Это будет нескладный залп: людей едва хватало, чтобы стрелять с обоих бортов, что уж говорить о том, чтобы вкатывать и выкатывать орудия и быстро их перезаряжать; но это должно было поставить точку в деле. И это входило в его приказы. Он громко засмеялся; и засмеялся опять, обнаружив, что цепляется за штурвал, чтобы не упасть.

Лунный свет мерк; Ра-дю-Пуан медленно приближался. Пуллингс установил на носу какой-то временный рангоут, и к парусам добавился ещё один. Парслоу крепко спал под перекошенной кофель-планкой.

На транспортах засуетились и забегали. Он услышал оклик, затем приглушённый ответ с «Фанчуллы» и негромкий смех. Появились паруса, и вместе с ними поднялось смятение.

«Фанчулла» была в ста ярдах впереди.

— Мистер Гудридж, — окликнул Джек. — Обстеньте-ка свой грот-марсель.

«Поликрест» тяжело рассекал воду, сокращая дистанцию. Транспорты расходились в разные стороны; по меньшей мере три из них навалились друг на друга в узком фарватере. Минуты проходили как во сне, и вдруг вот оно — внезапное яростное действие, яростное даже после всего предыдущего грохота и кровопролития. Один транспорт слева по носу в двухстах ярдах, три других, сцепившихся друг с другом — справа, на мели.

— Стрелять как наведётесь, — приказал Джек, перекладывая руль на два румба под ветер. В тот же миг «Фанчулла» засверкала и окуталась клубами дыма — душераздирающий грохот. Теперь они были в самой гуще, ведя огонь с обоих бортов. На сидящих на мели транспортах махали фонарями и что-то кричали, но что — он не мог разобрать. Одно судно, не сумевшее повернуть оверштаг, снесло прямо к борту «Поликреста», как только выстрелила последняя карронада. Его реи зацепились за оставшиеся ванты «Поликреста», кто-то догадливый тут же привязал его грота-рей; шкипер судна, стоя прямо под жерлами пустых карронад, крикнул, что они сдаются.

— Забирайте приз, мистер Пуллингс, — сказал Джек. — Держитесь у меня поближе под ветром. Можете взять с собой только пятерых. Мистер Гудридж! Мистер Гудридж! Идём прежним курсом.

Через полчаса на фарватере не осталось на плаву ни одного транспорта. Три сели на мель. Два выбросились на берег. Один затонул — тридцатидвухфунтовые карронады с близкой дистанции — а прочие сбежали обратно на внешний рейд или в Шолье, где один был подожжён калёным ядром с Сен-Жака. Те полчаса, что понадобились, чтобы пройти по фарватеру и произвести весь этот разгром, «Поликрест» шёл настолько тяжело, так туго натягивал буксир, что Джек окликнул «Фанчуллу» и транспорт и велел им подойти вплотную к бортам.

Он спустился вниз — Бонден поддерживал его под руку — согласился с безнадёжным докладом плотника, отдал приказы — перенести раненых на корвет, обеспечить охрану пленных и принести его бумаги — и присел, пока три судна покачивались на низких волнах, наблюдая, как усталые люди переносят своих товарищей, свои пожитки и всё самое необходимое с «Поликреста».

— Пора идти, сэр, — сказал Паркер. Рядом с ним стояли Пуллингс и Россалл, готовые поднять своего капитана.

— Идите, — ответил Джек. — Я за вами.

Они поколебались, но, покорившись строгому голосу и взгляду, перешли на борт корвета и в замешательстве остановились у поручня. Ветер повернул и дул теперь с берега, небо на востоке светлело, они вышли из Ра-дю-Пуан, миновали мели; вода в открытом море была глубокого синего цвета. Он встал, прошёл, стараясь держаться прямо, к разбитому орудийному порту, с трудом перепрыгнул на «Фанчуллу», покачнулся и обернулся посмотреть на свой корабль. Тот не тонул ещё добрых десять минут, и к этому времени кровь — та малость, что ещё оставалась у Джека — образовала лужицу у его ног. «Поликрест» затонул очень мягко, с тихим вздохом вырвавшегося из люков воздуха, и лёг на дно, а концы искалеченных мачт остались торчать на фут над поверхностью воды.

— Пойдём, брат, — раздался над ухом голос Стивена, словно во сне. — Пойдём вниз. Ты должен сойти вниз — слишком много крови. Вниз, вниз. Бонден! Сюда, помоги мне отнести его.

«Фанчулла»

Даунс

20 сентября 04

День клонился к вечеру, когда Стивен вышел из госпиталя. Пациенты его поправлялись — его изумило, что один человек, получивший ужасающую рану в живот, жив до сих пор, и с рукой Баббингтона всё было в порядке — профессиональная сторона его натуры была утешена и довольна, пока он шёл по городу, поднимаясь наверх, к Нью-Плейс. Но лишь профессиональная сторона: весь остальной его дух прощупывал мир незримыми усиками и осязал нематериальное, и был в таком состоянии готовности, что он ничуть не удивился, обнаружив дом запертым и с закрытыми ставнями.

Похоже было на то, что сумасшедшего джентльмена увезли в карете, запряжённой четвёркой — «уж сколько недель назад», или «где-то в прошлом месяце», или «ещё до сбора яблок» — он кланялся в окно и хохотал так, что едва не лопнул, а «у кучера была чёрная кокарда». Слуги последовали на подводе на следующий день, или спустя неделю, или чуть позже — в деревеньку в Сассексе, в Брайтон, в самый Лондон. Ни один из его информаторов не видел леди вот уже несколько недель. Мистер Поуп, дворецкий Нью-Плейс, был заносчивым, неприступным джентльменом; а слуги имели лондонскую выучку и не слишком-то распускали языки.

Менее прямолинейный в своих методах, нежели Джек, Стивен открыл простой замок садовой калитки куском проволоки, а кухонную дверь — с помощью мортоновского ретрактора. Он невозмутимо поднялся по лестнице и через обитую зелёным сукном дверь вошёл в холл. Высокие напольные часы с заводом на тридцать дней всё ещё шли; их гиря уже почти касалась пола, торжественное «тик-так» разносилось по холлу и последовало за ним в гостиную. Тишина; совершенство мебельных чехлов, скатанных ковров, выстроенной вдоль стен мебели; лучи солнца проникают через щели ставней, в них кружатся пылинки; моль; первые хрупкие паутины в неожиданных местах, вроде резной каминной доски в библиотеке, где мистер Лаунс размашисто написал мелом на стене несколько строчек из Сафо.

— Изящный почерк, — заметил Стивен, остановившись против надписи. — «Луна зашла, и Плеяды тоже, И полночь давно минула, Проходит, проходит время, А я всё я лежу одиноко.» Одиноко. Видимо, я, Сафо, одинокая, если уточнить пол. Нет. Пол не имеет значения. Это одинаково для обоих полов.

Тишина; безликое совершенство; неподвижный воздух — ни дуновения, ни колыхания; тишина. Запах голых досок. Большой комод, развёрнутый к стене.

В её комнате — та же опрятная голая стерильность; завешено даже зеркало. Но не слишком суровая, поскольку серый свет очень мягок, бессодержателен. В этой тишине не было ожидания и малейшего напряжения: скрип досок под его ногами не содержал ни угрозы, ни какого-либо чувства: можно было бы подпрыгнуть или вскрикнуть, нимало не потревожив этот полный чувственный вакуум. Это было бессмысленно как смерть, череп в тёмной чаще — будущее исчезло, а прошлое стёрто. У Стивена возникло сильнейшее чувство дежавю, которого он никогда прежде не испытывал, но которое оказалось ему знакомо — точное знание того, как повернётся сон, какие слова произнесёт незнакомец в карете, и что он ему на них ответит; и обстановки в комнате, в которой он никогда не был, вплоть до рисунка обоев.

В корзине для бумаг лежало несколько скомканных листков — единственное несовершенство, помимо живых часов, в этой пустыне отрицания всего сущего, и единственное исключение из всеобъемлющего дежавю.

— Да что на самом деле я ищу? — сказал он вслух, и звук его голоса прокатился по пустым комнатам. — Запоздалое извещение о моей смерти?

Но это были списки, написанные кем-то из слуг, почти ничего не значащие, и один лист, где расписывали перо — чернильные штрихи с брызгами, которые, быть может, когда-то что-то и значили, но понять это было уже невозможно. Он бросил их обратно, какое-то время постоял, слушая удары своего сердца, и прошёл в гардеробную Дианы. Здесь он нашёл то, что ожидал найти — полную пустоту; сгрудившаяся у стены изящная мебель из атласного дерева не имела никакого значения; но здесь присутствовал призрак её духов, исходивший от каких-то полок или шкафа, то чуть более ощутимый, то едва заметный, так что он с трудом мог уловить его, хотя и прилагал всё возможное старание.

— В конце концов, — произнёс он, — это не ужас конца.

Он закрыл дверь с предельной осторожностью, спустился в холл; остановил часы, поставив свою пометку на дом, и вышел в сад. Запер за собой дверь, прошёл по неухоженным, усыпанным листьями дорожкам, миновал зелёную калитку и вскоре оказался на дороге, что вела вдоль берега. Заложив руки за спину и не отводя глаз от дороги, которая ровно струилась под ним, он следил за её течением, покуда хватало дневного света, и шёл до тех пор, пока не достиг огней Диля. Затем, вспомнив, что оставил шлюпку в Дувре, повернул назад, и мили плавно потекли обратно.

— Это очень хорошо, — сказал он себе. — В любом случае, мне пришлось бы сидеть в отдельной комнате какого-нибудь кабака до тех пор, пока я не смогу вернуться и лечь спать без разговоров и расшаркиваний. Так гораздо лучше. Я в восторге от этой ровной песчаной дороги, что тянется и тянется без конца.

— Прошу прощения, мэм, вы не могли бы сказать, где мисс Уильямс? — спросил дворецкий адмирала. — Её спрашивает один джентльмен.

— Она сейчас спустится, — сказала Сесилия. — А кто это?

— Доктор Мэтьюрин, мэм. Он так и велел мне сказать — доктор Мэтьюрин.

— А, проводите его сюда, Роули, — воскликнула Сесилия. — Я пока займу его. Дорогой доктор Мэтьюрин, как поживаете? Откуда вы здесь? Вы знаете, я в таком восторге! Что за великолепные новости о дорогом капитане Обри и «Фанчулле»! Но подумать только, бедный «Поликрест» совсем затонул — но вы всё же спасли ваши вещи, я надеюсь? О, как мы были рады прочесть всё это в «Газетт»! Мы с Софи взялись за руки и прыгали по розовой гостиной как овцы, и кричали «Ура, ура!» Хотя у нас тут такое — Боже, доктор Мэтьюрин, такое дело! Мы плакали и плакали, я вся опухла и выглядела ужасно на адмиральском балу, а Софи и вовсе не пошла, но немногое потеряла — такой дурацкий бал, все молодые люди торчат в дверях, а танцуют одни старикашки — танцы, называется — по порядку чинов. Я всего-то раз и станцевала. О, как мы плакали — все платки насквозь промокли, уверяю вас — ещё бы, это так печально. Она могла бы подумать о нас. Да мы людям в глаза теперь не сможем смотреть! Я думаю, она очень некрасиво поступила — она должна была подождать, пока мы не выйдем замуж. Я думаю, она… о нет, я не должна вам этого говорить — вы ведь, кажется, когда-то ею немного увлекались, давным-давно — правда?

— Кто же вас так расстроил?

— Ну, Диана, конечно. Вы не знаете? О Боже.

— Пожалуйста, расскажите же.

— Мама сказала мне даже не заикаться об этом. И я не буду. Но если вы мне обещаете никому не говорить — я вам скажу, шёпотом. Ди пошла на содержание к этому мистеру Каннингу. Я думала, вы удивитесь. Кто бы мог подумать? Мама не подумала, хотя она такая умная. Она была в страшной ярости — до сих пор злится. Она сказала, что это порушило наши шансы на выгодное замужество — сущий скандал. Не то чтобы мне так уж нужно выгодное замужество, но и старой девой я не хочу остаться. Совсем даже наоборот. Тихо, её дверь стукнула — она спускается. Я вас теперь оставлю, не буду третьей лишней. Я, может, не шести футов росту, но, по крайней мере, никто не скажет, что я мешаюсь. Вы не скажете ей ничего, правда? Помните, вы обещали.

— Софи, дорогая, — сказал он, целуя её. — Как вы? Я сразу же отвечу на все ваши вопросы. Джека произвели в пост-капитаны. Мы прибыли на вон том фрегате, что стоит возле маленького островка. Это временное командование.

— Какой фрегат? Где? Где?

— Смотрите, — сказал Стивен, поворачивая на подставке большую медную подзорную трубу адмирала. — Вон он, разгуливает по квартердеку в своих старых нанковых штанах.

В светлом кружочке Джек расхаживал от среза квартердека до кормовой карронады и обратно.

— О, — воскликнула она. — У него голова забинтована. О нет — неужели снова его бедные уши?.. — пробормотала она, наводя резкость.

— Нет-нет, просто кожа на голове сорвана. Не больше дюжины швов.

— Он сойдёт на берег? — спросила она.

— Нет, не сойдёт. Сходить на берег, чтобы его арестовали за долги? Настоящий друг удержал бы его от этого силой, а женщина, которая питает к нему дружеские чувства, не стала бы его об этом просить.

— Да-да. Конечно. Я забыла…

Всякий раз, когда он поворачивал, он бросал взгляд на Маунт Эджкамб, официальную резиденцию адмирала Хэддока. Ей показалось, что их глаза встретились, и она отвернулась.

— Что, не в фокусе? — спросил Стивен.

— Нет-нет. Просто вот так исподтишка подглядывать — нехорошо. А как он вообще? Я так рада — и растерялась — всё так внезапно — я понятия не имела. Как он? И как вы? Милый Стивен, вы-то как?

— Очень хорошо, благодарю вас.

— О нет, какое там хорошо. Идите, идите сюда и присядьте-ка. Стивен, Сисси проболталась?

— Пустяки, — сказал Стивен, глядя в сторону. — Скажите мне, это правда?

Ответить она не смогла, но села рядом и взяла его за руку.

— Теперь послушайте, милая… — сказал Стивен, отвечая на её пожатие.

— О, прошу прощения, — вскричал адмирал Хэддок, просовывая в дверь голову и тут же отступая назад.

— Теперь послушайте, милая. Этот фрегат, «Лайвли», должен отправиться вверх по Ла-Маншу, к Нору, со всей этой солдатнёй. Он отплывёт, как только они будут готовы. Вы сегодня же днём должны отправиться на борт и попросить его подвезти вас до Даунса.

— О, я никогда, никогда не смогу сделать такое. Это было бы очень, очень неподобающе. Прямолинейно, откровенно, дерзко и неуместно.

— Вовсе нет. Вместе с сестрой — совершенно уместно, самое обычное дело. Давайте, милая моя, начинайте укладывать багаж. Теперь или никогда. Через месяц он может быть уже в Вест-Индии.

— Никогда. Я знаю, вы мне желаете добра — вы такой милый, Стивен — но молодая женщина просто не может сделать подобное.

— У меня сейчас нет времени, совсем нет, acushla[121], — сказал Стивен, поднимаясь. — Послушайте же. Делайте как я вам говорю. Уложите шляпки, отправляйтесь на борт. Теперь же. Теперь — или между вами окажутся три тысячи миль злосчастного солёного моря и потерянные годы.

— Я так растеряна. Но я не могу. Нет, ни за что. Не могу. Может быть, я не нужна ему… — Слезы, наконец, прорвались: она отчаянно сжала в руках платок, тряся головой и приговаривая: «Нет, нет, никогда».

— Ну вот, здрасьте вам, Софи, — сказал он. — Ну как можно. Что за девичьи глупости? Фи, Софи. Где твоё мужество, девочка? Да это единственная вещь в мире, которой он восхищается.

Шкало - доска (реёк, горбыль), накладываемая на сломанное рангоутное дерево для его скрепления, которая затем стягивается с ним бугелями или найтовами.

Ночь Гая Фокса (5 ноября) - годовщина провала Порохового заговора (неудавшийся взрыв Парламента) в 1605, задуманного католиком Гаем Фоксом, чтобы отомстить за законы, принятые против приверженцев римско-католической церкви.

Cтарейший из лондонских королевских парков, расположен возле Уайтхолла.

Стоун - английская мера веса, примерно 6,35 кг. Таким образом, Джек весит чуть более 100 кг.

Коб - порода лошадей, отличается невысоким ростом и крепким сложением.

Ссылка на историю Ифигении, описанную Эврипидом (отличается от более ранней версии).

Перефразированный фрагмент из библейской Книги Иова, 1:8 (прим. ред.).

Роберт Клайв, барон (1725-1774) - британский генерал и чиновник, утвердивший господство Британской Ост-Индской компании в Южной Индии и в Бенгалии.

Типу Сахиб (1749-1799) - султан Мизора, «Мизорский Тигр», узурпировал трон Мизора в южной Индии и выступал против соседних областей, против британцев и их союзников в т.н. Мизорских войнах. Убит при штурме его основного укреплённого города Серингапатама британскими войсками в 1799 г.

Адмирал Джон Джервис, граф Сент-Винсент, Первый Лорд Адмиралтейства с 1801 по 1804 гг.

Фатом, или морская сажень = 6 футам, примерно 183 см.

Гуммель (Хуммель) Иоганн (Ян) Непомук (1778-1837) - австрийский композитор, пианист, дирижер.

В сражении при мысе Сент-Винсент (юго-западное побережье Португалии) 14 февраля 1797 года британский адмирал сэр Джон Джервис выступил с 15 линейными кораблями против испанского адмирала дона Хосе де Кордова, который располагал 27 линейными кораблями, и одержал победу, за которую ему был пожалован титул «граф Сент-Винсент». Нельсон, также участвовавший в этом сражении, был произведён в рыцари.

Вино из французского региона Шампань.

Куда ты влечёшь меня? (лат.).

Мягкотелость (фр.).

Спрашивается (лат.).

Бешенство матки (лат.).

Самая старшая комбинация в пикете: восемь карт одной масти подряд, за которые даётся премия в восемнадцать очков.

Хойл Эдмунд (1672-1769), специалист по карточным играм, унифицировал правила игры в вист и другие карточные игры. Выражение "по Хойлу" означает "в высшей степени авторитетное мнение". Лаплас Пьер Симон (1749-1827), французский астроном, математик, физик. Автор классических трудов по теории вероятностей и небесной механике.

Квинта - комбинация в пикете: пять карт одной масти подряд, за которые даётся премия в пятнадцать очков. Кварт - четыре карты одной масти подряд, за которые даётся премия в четырнадцать очков. Капот - взятие всех двенадцати взяток, за которое игрок прибавляет к счёту сорок очков.

Скрипка работы известного итальянского скрипичного мастера Николо Амати (1596-1684), учителя Антонио СтрадивариСкрипка работы известного итальянского скрипичного мастера Николо Амати (1596-1684), учителя Антонио Страдивари.

Сечение мочевого пузыря.

Письмо с пометкой для бесплатной пересылки, плата не взимается на основании должностной или другой особой привилегии.

Имеется в виду стилистический приём анаколуф (от греч. anakoluthos - непоследовательный, неправильный), обозначающий нарушение правильной синтаксической связи, при котором соединяемые части предложения подходят по смыслу, но не согласованы грамматически.

Запечённая ножка ягнёнка (фр.)

Искажённое название больницы святой Марии Вифлеемской, которая являлась психиатрической лечебницей и куда в начале 19-го века с флота отправляли на лечение до 50 человек в год.

Лукреция Борджиа (1480-1519) - герцогиня Феррарская, сестра герцога Чезаре Борджиа, который наводил ужас по всей Италии, и дочь кардинала Родриго Борджиа, позднее папы Александра VI. Трижды выходила замуж по политическим причинам; известная отравительница.

Ваш слуга, мсье (фр.)

Капитан корабля (фр.)

Язык (на жаргоне моряков Средиземноморья)

Жозеф Фуше, герцог д’Отрант - министр полиции при Наполеоне.

Петух в вине, камбала по-нормандски (фр.)

Гигиея (Гигия) - богиня здоровья в Древней Греции (ср. «гигиена»)

Растение из рода молочаев, возможно, придуманное автором (прим. ред.)

Библейский пророк, известен тем, что воскресил ребенка, исцелил прокажённого и проклял детей, которые насмехались над ним, и их покалечили два медведя.

Ну ладно (фр.)

Пленные, в путь, в путь (фр.).

Не забудьте про медведя, дамы и господа (фр.)

Испанская медная монета = 1/6 пенса.

Пресыщение жизнью (лат.)

Плутарх (ок.46 - ок.120 н.э.) - древнегреческий биограф. Николай Пизанский - возможно, Джек имел в виду Николая Кузанского (1401-1464), немецкого кардинала, математика и философа. Боэций, Аниций Манлий Северин - (457? - 525? н.э.) - римский философ и государственный деятель.

Таможенники (фр.)

Матросы-индийцы.

Боцман ласкаров.

Констапельская (gun-room) - традиционное название кормового помещения на парусном корабле, в которое выходили уоррент-офицерские каюты. На небольших кораблях, где у офицеров не было отдельной кают-компании (ward-room), констапельская служила вместо неё (прим. ред.).

По Фаренгейту. По Цельсию это 10-15 градусов (прим. ред.).

Огромное морское чудовище, впервые упоминается в Писании, нечто среднее между крокодилом и морской змеей.

Военный корабль, несущий 20-32 орудия.

Толстый трос для ограничения отката пушки.

Самый южный мыс Англии, находится в Корнуолле.

Да? (фр.)

Chasse-marée - французское двух- или трёхмачтовое судно для плавания в прибрежных водах, как правило, с люггерным вооружением; во времена наполеоновских войн шасс-маре использовались в качестве контрабандистских или корсарских судов.

Господа пленники (фр.)

«Боцманский стул» или «беседка» - по сути подвесная скамейка, служила для подъема людей на борт и работ на высоте (прим. ред.)

Лондонские долговые тюрьмы (прим. ред.)

«Как совершенно счастливы были бы землепашцы, если бы только сознавали своё счастье» (лат.) - Вергилий, «Георгики», II.

Жёлтая лихорадка.

Патологическая боязнь грязи.

Маленькие сдобные сладкие пирожные, обычно подаваемые на светских приёмах (прим. ред.)

Известная провидица 16 века.

Остров и город на побережье Западной Африки, на территории современного Сенегала.

Церемония вступления еврейского мальчика в возрасте 13 лет в еврейскую общину в качестве полноправного члена.

Рени, Гвидо (1575-1642), итальянский живописец эпохи барокко, представитель болонского академизма.

Леди Мэри Уортли Монтегю (1689-1762) жена английского посла в Турции, которая пыталась провести прививочную кампанию против вспыхнувшей там оспы; автор «Писем с востока».

Огораживания - специфическая форма ликвидации общинных земель и распорядков, одна из форм массовой экспроприации крестьянства; классическое выражение огораживания нашли в Англии в кон. 15 - нач. 19 вв.

Визиготы - западная ветвь готов, которые проникли на территорию Римской империи в конце 4 века и основали королевство на территории части Франции и Испании, завоёванное маврами в 711 г.

Pediculus vestimenti - платяная вошь, pediculus capitis - головная.

Типографский шрифт в пять пунктов.

Тюрьма для должников и преступников.

Приблизительный перевод слова «Поликрест» с греческого языка - «нечто, созданное для выполнения различных задач».

Фарлонг = 1/8 мили, примерно 201 м.

То, чему хотят верить (лат.).

Познай себя сам (лат.)

Гретна Грин - деревня в Шотландии, где можно было быстро пожениться без согласия родителей.

Святой Брендан (484-578), Брендан Путешественник, настоятель Ардфертского монастыря в графстве Керри, Ирладния. Мэтьюрин имеет в виду средневековую легенду Navigatio Brendani («Морское плавание Брендана») о путешествии к западным островам Блаженных (началось в 565 г. и длилось 8 лет).

Куртка из грубой ткани с капюшоном.

Дочкой главного канонира (констапеля) на флотском жаргоне называли пушку, к которой привязывали наказуемых (прим. ред.)

HMS Britannia (прим. ред.)

«Не на силу коня смотрит Он, не к быстроте ног человеческих благоволит» (прим. ред.)

Английская поговорка - «Расстелив постель, надо в неё лечь», сродни русской «Зарядил пушку - так выпали» (прим. ред.)

Джек хотел сказать navitarum - моряков, но он невеликий знаток латыни и спутал с navitatum (рождений) (прим. ред.).

Arma virumque cano - «О мужах и оружии пою» (лат.) - начальные слова «Энеиды» Вергилия. Etc. - и так далее (лат.)

Хандредвейт, или английский центнер = 50,8 кг.

В оригинале it is no good kicking against the pricks. В русском синодальном переводе «Трудно тебе идти против рожна» (Деяния 26:14), но, учитывая неоднозначность слова prick - фразу буквально можно прочесть и так, как это делает Джек (прим. ред.)

Оссиан - якобы существовавший гэльский поэт III века, на которого ссылался Джеймс Макферсон (1736-1796), написавший ряд литературных подделок, которые он выдавал за переводы с гэльских манускриптов.

Ложное в одном - ложно во всём (лат.)

«Под пиниями» - дуэт графини и Сюзанны из III акта оперы Моцарта «Женитьба Фигаро».

В месье попали (фр.)

Тяжело ранен (искаж. фр.)

Не знаю, капитан. Он уже не говорит: я так думаю, он уже покойник. Тут повсюду кровь. Будьте добры, бросьте мне конец, капитан (фр.)

Морской сигнальный флаг (синий с белым прямоугольником посередине); поднятый в гавани, порту, означает: всем явиться на борт, судно выходит в море.

Сражение «Славного первого июня» 1794 г. (прим. ред.)

В оригинале «к прямоугольной шлагтовной дыре», но это явная ошибка автора (прим. ред.)

Выражение, означавшее выдачу команде дополнительной порции спиртного, обычно после каких-то тяжёлых работ (прим. ред.)

20 по Цельсию (прим. ред.)

Сами по себе (лат.)

Корк - графство на юге Ирландии.

Операция на мочевом пузыре с извлечением камней.

Келоидный (грубый) рубец.

Без реванша (фр.)

Военная хитрость (фр.)

Франческо Караччоло (1752-1799) - неаполитанский дворянин, служивший на английском военном флоте, перешедший на службу к французам, когда они заняли Неаполь в 1798 году. Англичане снова заняли Неаполь через год, и Караччоло был повешен на «Минерве» по приказу Нельсона без соблюдения 24-часовой отсрочки для исповеди и молитв.

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633-1707) - выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель.

Греп - деталь, соединяющая киль и форштевень (прим. ред.)

Сдавайтесь (фр.)

Я сдаюсь (фр.)

Слово (ит.)

Капитан, прекратите пролитие крови. Сдавайтесь. Люди бежали. Сдавайтесь (искаж. фр.)

Никогда, мсье (фр.)

Капитан, вниз, внизу, пожалуйста. Все офицеры внизу (искаж. фр.)

Не все мы всё умеем (лат.)

Букв. «избегай Венеры», воздерживайся (лат.)

Напиток из пива с джином или ромом.

Джек имеет в виду легендарных друзей, Дамона и Пифия (прим. ред.)

Орангутан (прим. ред.)

Чтобы способствовать выделению гноя из раны, в неё клали сухую горошину (прим. ред.)

Операция на мочевом пузыре.

Хирургический нож.

Круто к ветру.

Дорогая, милая (ирл.)

Меня не было, меня нет, мне всё равно (лат.)

Душевное спокойствие и расслабленность тела (лат.)

100-пушечный линейный корабль английского флота, получивший наибольшую известность как флагман лорда Нельсона.

Мелкая монета.

Буквально «Бог из машины» - неожиданная благополучная развязка событий. Из практики древнегреческого театра: бог опускался на сцену в специальном приспособлении и обеспечивал счастливый конец событий на сцене.

Мануэль Годой (1767-1851) — испанский государственный деятель, фаворит короля и королевы, фактический правитель Испании. Будучи подкуплен французами и уступив их шантажу, заключил союз с Францией против Третьей Коалиции.

Повод к войне (лат.)

Животное (насекомое), которое имеет признаки женской и мужской особи одновременно.

«Женские уловки» (ит.)

Для данного случая (лат.)

Перефразированная цитата из «Макбета» (прим. ред.)

По Фаренгейту. Соответствует примерно 27 градусам Цельсия. (прим. ред.)

Тир-нан-Ог - в ирландской мифологии страна вечной юности; ирландская версия Элизиума.

Выражение, означавшее гибель матроса (прим. ред.)

Месье, имею честь представлять вам подругу - доктор Мэтьюрин; доктор Мэтьюрин - испанский капитан дон Гарсио (искаж. фр.)