Когда льет нудный затяжной дождь, когда мертвые листья пожухлым ковром устилают мокрый асфальт, когда тоскливо на душе и грусть не молчит, я достаю из потайного ящика письменного стола конверт с коротким письмом и фотографией.

Молодая красивая женщина стоит на берегу моря, ветер развевает ее длинные черные волосы, треплет подол платья, а глаза смотрят мне в душу, словно говоря «я помню тебя, не забывай обо мне».

Когда в начале 1985 года больничная палата К.У.Черненко была оформлена как избирательный участок, чтобы полумертвый генсек в полубессознательном состоянии проголосовал бы под телекамерами за нерушимый блок коммунистов и беспартийных, знающие люди предположили – «пятилетка пышных похорон» продолжится в самом скором времени. Но они не знали, что знахарь-целитель родом с Крайнего Севера Дальнего Востока уже начал работать над материальным и астральным телом Константина Устиновича, продлил ему жизнь на целое десятилетие, и добился для своего региона невиданных преференций. После его смерти разваливаться начал не СССР, а РСФСР: потребовали отделения и выплаты контрибуции за века оккупации Бурятия, Якутия, Корякия, Эвенкия. А вдохновителем, идеологом, лидером стала мятежная Чукотская Республика (ЧР), граждане которой были возмущены непрекращающимся валом анекдотов про чукч. И потянулись долгие годы вражды и конфликта, карательных походов союзных войск и ответных зверств инсургентов.

Тем летом я отдыхал на Белом море, ухаживал на пляже за двумя сестричками из Украинской ССР, одна была полненькая и веселая с тремя детишками, другая стройная, одинокая и строгая. Внешне мне больше нравилась вторая, характером - первая, но намеки на встречи вне пляжа я делал и той, и другой, впрочем, не особо печалясь тем, что первая отговаривается невозможностью оставить ораву детей без присмотра, а вторая - недопустимостью вольного поведения для примерной комсомолки.

Как-то вечером раздался звонок на мой мобильный телефон с незнакомого номера. «Ага, кто-то из сестричек созрел, интересно, кто же?» - подумал я.

- Алло, алло! Я слушаю, говорите... -  молчание. Отбой.

Перезваниваю. Сразу же сбрасывает. Еще раз. Снова сброс. Я недоумеваю, зачем было тогда звонить? Приходит смс-ка: «Извините, я ошиблась номером. Но у Вас приятный голос».

Голос мой обе сестрички знают. Действительно кто-то ошибся? На третью попытку дозвона следует смс-ка «Я не могу сейчас говорить, простите, пожалуйста».

Насильно мил не будешь, и через несколько дней я почти что и забываю об этом эпизоде.

Смс-общение вспыхнуло заново уже после того, как я вернулся в свой родной город Утинореченск, на берегу реки Кайлаб (река великого селезня, в переводе с ненецкого), которая фактически была границей между мятежными и советскими территориями.

Раз в неделю, потом раз в день, потом гораздо чаще, становится настоятельной потребностью написать ей что-то, прочитать ответ, пошутить над чем-то, рассказать что-то умное или забавное, выслушать очередной комплимент эрудиции и обаянию.

Затем уже беседы по телефону. Впечатляет особенность ее голоса, будто она бежала к звонящему телефону и отвечает запыхавшись. Каждое слово произносится очень взволнованно и с придыханием. Не думаю, что это делалось умышленно, для придания романтического флера, скорее могу предположить незначительный дефект дыхательно-речевого аппарата. Но меня такая интонация очень возбуждала. Так и чудилось, что это женщина в пылу страсти отвечает мне короткими и взволнованными репликами. Это было приятно!

Неприятным же оказался тот факт, что Лариса (реальное имя по понятным причинам не называю) жила по ту сторону Речки. В самом логове сепаратистов, грозном городе Анадыре.

Мы старались не касаться политики в наших разговорах, хотя по каким-то умолчаниям оба понимали, что и ей не очень по нраву радикальные меры корпуса стражей шаманской революции, и я не очень одобряю иные топорные действия командующего нашим местным гарнизоном.

Я написал ей письмо, вложив в конверт свое фото. И получил ответное. Через «границу» почтовые сообщения и волны эфира проходили беспрепятственно. С личными поездками дело обстояло не так легко, хотя и не было прямого запрета, но были большие риски.

Кто первым сделал шаг от дружбы к интиму - сейчас трудно сказать. Но если даже первым написал я «целую», то она ответила «обнимаю». Если я сказал «милая», она ответила «дорогой», на «ненаглядную» – «родной», на «скучаю» - «грущу», «хочу тебя» - «желаю к тебе», и апофеозом стали сказанные одновременно «я тебя люблю»!

Слов не хватало. Мы смс-ились и общались голосом по несколько часов в день. Нас переполнял восторг по поводу обретения нового чувства. Мы рисовали друг другу радужные картины того, какой будет наша интимная близость, и с каким упоением мы отдадимся взаимным ласкам.

Я был в восторге от Ларисы. Меня умиляла ее наивность в вопросах секса (у нее за всю жизнь был один-единственный мужчина - ее бывший муж, от которого имела дочку-школьницу), ее словесное стеснение (мы пользовались эвфемизмами «мальчик» и «девочка» для обозначения половых органов, иные термины ей казались слишком грубыми для настоящих любовных чувств), ее самая заветная фантазия (походить в мужской рубашке на голое тело перед сексом и избавиться от нее уже в процессе), ее безоговорочная готовность изведать оральный и анальный секс с любимым (даже осознавая, что может быть неприятно или больно с непривычки).

И я знал, что все это не пустые слова. И если она на что-то нацелена, то обязательно сделает. Примером тому было место ее работы. Лариса работала преподавательницей французского языка в Чукотском Университете, и готовила диссертацию об отличиях произношения от написания в средние века и в новое время.

Абсурдно? Не вообще, а конкретно там и тогда. Возможно. Но, тем не менее, она каждое утро выходила из теткиной квартиры (она жила у тети в Анадыре, а ее дочка - с бабушкой и дедушкой в Ларисином родительском доме в селе), ждала автобус (если повезет) или шла пешком (если не повезет), но в назначенный час она стояла у кафедры и читала 2-3 (иногда 5) студентам очередную лекцию, а после обеда вчитывалась в фолианты пыльных книг и иногда звонила старому профессору-еврею, единственному оставшемуся на Чукотке иудею, специалисту-знатоку старо-французского, которого власти оберегали от погромов патриотически настроенной молодежи, чтобы иметь возможность показать по аляскинским, японским, южнокорейским телеканалам свою широту взглядов и терпимость к инородцам.

И в один ненастный день поздней осени, уговорив стражей с противоположных сторон пограничной реки кого словесно, а кого и материально, я перешел пешком мост через Кайлаб, прошагал еще полчаса до заброшенной автозаправки, и сел в дребезжащий рейсовый автобус маршрута Улан-Удэ - Анадырь.

В тот год зима запоздала с визитом на Крайний Север Дальнего Востока. Снега почти не было, бесконечно тянулась унылая тундра, чахлые кустарники, и лил нудный, непрестанный, угрюмый дождь. Иногда вдали виднелись сожженные красноармейцами села, а иногда и косые Андреевские кресты, на которых белочукчи устраивали «карбышевку» попавшим в плен первым. С одной стороны, был контраст с моим радостным настроением - ведь я ехал на встречу с желанной и любимой женщиной. С другой - я не знал, доеду ли вообще живым, встречусь ли с ней и вернусь ли обратно: я добровольно шагнул в пасть ледяного дракона, и в его воле было проглотить меня сразу, или потом, или же выпустить меня невредимым, дивясь безрассудной отваге смельчака, осмелившегося въехать в Страну Ночи без поддержки истребительных батальонов и без связей с шаманско-охотничьими кругами.

Унылая пелена серого дня без солнца сменилась вскоре тоскливой тьмой полярной ночи, когда автобус пересек Полярный Круг, и в такой же темноте поздней ночью я ступил на чукотскую землю. Старый таксист довез за приемлемую сумму до ближайшей гостиницы, хвастаясь по пути, каким он был хорошим охотником в свое время, и как белый снег тундры в итоге выжег глаза и почти ослепил его, вынудив стать шофером в грязном городе, где нечем дышать.

- Я доехал, Лариса! - звоню ей. И она берет трубу моментально, видимо ждала моего звонка, не ложилась спать, хотя уже почти два часа ночи. - Я в гостинице «Белый песец», но она мне не нравится: и постояльцы подозрительные, и номер без удобств. Ты позвони мне утром пораньше, разбуди в семь, начале восьмого, я поеду в гостиницу «Черный соболь», может там будет лучше.

- Хорошо, обязательно позвоню! Ты нормально доехал, никаких проблем не возникло? - так приятно слышать заботу и искреннее волнение в ее словах.

- Абсолютно никаких, - заверяю я ее, не рассказывая никаких подробностей проверок на дорогах, тем более они благополучно улажены. - Главное, чтоб ты завтра в 9 утра смогла прийти ко мне.

- В 9 никак, милый. Я на 9 записалась к парикмахерше. Ты же хочешь видеть свою Ларису красивой?

- Моя Лариса красива всегда и везде.

- В 10, и ни минутой раньше.

За несколько минут до 10, изнывая от нетерпения, и не выдержав метания в четырех стенах номера другой, более приличной гостиницы, я спустился вниз, и курил на крыльце, вглядываясь в еле видные силуэты редких прохожих. Моросил противный дождь, и почти все прохожие были укрыты зонтиками. У меня сильней забилось сердце, когда одна из фигур под зонтиком не проследовала мимо ограждения гостиницы, а вошла в калитку и поднялась на крыльцо.

И тогда, лицом к лицу, я первый раз увидел ее реально...

Под страшными пытками я и то не вспомню, во что она была одета, какого цвета было пальто, или какого фасона головной убор? Я утонул в бездонной глубине ее черных глаз, я увидел тот идеал красоты, который искал всю жизнь, я увидел настолько молодую и привлекательную внешне женщину (при разнице биологического возраста всего в два года), что мелькнула мысль о мистификации и злой шутке. Моя рука, потянувшаяся выбросить окурок в урну, так и застыла на излете, а мои легкие забыли выдохнуть последнюю порцию табачного дыма. Мы стояли и молча смотрели друг другу в глаза, у нее подрагивали губы и пальцы нервно перебирали ручку зонта, а у меня (с ее слов, уже когда после вспоминали этот миг первого свидания) раздувались ноздри и трепетали ресницы.

Физиология сильней воли, и когда табачный дым все же вырвался из легких, рука завершила движение по выбросу окурка в урну, и я, забыв поздороваться, взял ее за руку и, потянув за собой, сказал «Пойдем». «Да» - услышал я первое слово из ее уст не по телефону. Но с тем же бархатным оттенком, с такой же привычной взволнованностью и особенностью дикции, но намного-намного-намного большей притягательностью, потому что вот она: хозяйка этого голоса, и этого пленительного лица, и этих черных глаз, только протяни руку.

Но воля все же сильней инстинктов. Потому что, несмотря на то, что мне больше всего на свете хочется наброситься на нее, содрать с нее одежды и овладеть максимально жестко и нежно (как ни странно, но именно так, причем одновременно, а не чередуя) сразу после того, как за нами защелкнулся замок двери моего номера, я все же исполняю роль галантного кавалера, а не дикого самца. Помогаю снять верхнюю одежду, ставлю в угол зонтик, удерживаю от попытки снять обувь, придвигаю кресло поближе к столику, на котором лежит пачка печенья, две шоколадки, два куска торта, по бутылке минеральной и сладкой воды, несколько разовых пакетиков чая и кофе (все, что сумел и успел купить за утренние часы), щелкаю тумблером электрочайника, выпрошенного у горничной на этаже, и наконец-то в момент перед тем, как она садится, обнимаю ее, говорю «Ну, здравствуй, Лариса!» и целую. Ее губы, хоть и не ярко накрашенные, но как огонь: и манят, и остерегают ожогом. Поцелуй длится секунду или десять, сто или вечность, - я не знаю, пламя любви лижет мое сердце каждым нежным движением ее руки по моей голове, и уже оторвавшись от губ, слышу Ларисин шепот: «Здравствуй, родной мой!».

- Никогда не была в гостиницах, - говорит Лариса, садясь после поцелуя в кресло. - А что там дальше?

- С той стороны, где стена и окно, ничего. Бывают еще номера с балконом, но этот без. А с этой, откуда вошли в номер, санузел.

- И все? Такой маленький номер. Меньше однокомнатной квартиры.

- Да. Обычный одноместный номер.

Пьем чай с тортом. Обращаю еще раз внимание на ее тонкие, благородные руки. Пальцы ни на секунду не остаются в покое. То за чашку берется, то за край тарелки, то легонько барабанит пальцами по столу, то во время беседы непроизвольно сжимает их и разжимает. Но гораздо больше времени я смотрю ей в лицо, наслаждаюсь видом белой кожи, нежными щеками, водопадом черных волос, струящихся по плечам до середины спины, и снова тону в бездонной глубине чарующего взгляда.

Чай допит. Отталкиваю столик в сторону, остаемся сидеть друг перед другом в креслах. Белая строгая блузка, с расстегнутой самой верхней пуговицей, смутно угадывается контур лифчика, обнимающий третьего размера грудь, черная юбка чуть ниже колен, белые колготки. Ни цепочек, ни сережек, ни колечек. Стройная фигура, идеально красивая женщина: влекущая, зовущая, желанная.

- Иди ко мне! - я протягиваю руки ей навстречу. Мне хочется, чтоб она села мне на колени, чтоб мы продолжили пьянящий поцелуй, чтоб я заласкал и зацеловал бы ее всю, освобождая от одежды, и только потом перенес бы на кровать.

- Ты обещал дать мне свою рубашку. Можно?

- Да. Но ты наденешь ее на голое тело.

В ответ Лариса начинает медленно расстегивать пуговицы своей блузки. У меня перехватывает дыхание. Вот полоска ослепительно белого тела выше лифчика, вот сам лифчик, вот живот, вот пупок, вот кромка юбки. Вот она уже без блузки. Вот она расстегивает привычным движением застежку лифчика и перед моим взором - красивейшая грудь: спелая, налитая, упругая, светло-коричневый ореол и торчащие кнопочки сосков. Вцепляюсь в подлокотники кресла, чтоб не сорваться к ней, и выдержать до конца, сдержать данное слово.

Лариса чуть медлит. Понимаю, что она ждет от меня какого-то симметричного ответа. Пиджак я снял, войдя в номер, вместе с курткой, теперь развязываю галстук, и медленно расстегиваю пуговицы рубашки. Раздеваться сидя, Ларисе, видимо, дальше неудобно. Она встает рядом с креслом, опускает молнию с боковой стороны юбки, снимает ее, кладет на кресло. Снимает обувь, ставит под кресло. Стараясь не смотреть на меня от смущения, снимает и колготки, обнажая прелесть женственных бедер, гармоничное очертание ног, белые узкие трусики. Теперь смотрит на меня. Пуговицы рубашки я уже расстегнул, но еще не снял. Снимаю рубашку, но когда она протягивает руку, я еле заметно качаю отрицательно головой и чуть улыбаюсь. Она понимает, что «голое тело» - это и без трусиков. Сжав губы, снимает трусики. Чисто выбритый лобок, чуть виднеющийся разрез половых губ в очередной раз заставляют меня нервно сглотнуть и вздыбиться член в стремлении вырваться наружу и ворваться в нее. Протягиваю ей рубашку, она быстро надевает ее, путаясь от непривычности, застегивает все пуговицы вплоть до самой верхней, остаются на виду только ее ноги ниже середины бедер, и вот тогда-то она подходит ко мне и садится на колени.

Мы в упоении целуемся и никак не насытимся друг другом. Я расстегиваю пуговицы своей же рубашки, и с каждой расстегнутой целую ту часть тела, которая появляется из-под ткани. Наибольшего внимания удостаивается, конечно же, грудь. Я сосу и лижу, я целую и покусываю, я мну и кручу, я тискаю и тереблю это средоточие женственности, это чудо природы, от которого в восторге и новорожденные младенцы, и неоперившиеся юноши, и зрелые мужчины, и убеленные сединами старцы.

Когда все пуговицы рубашки оказываются расстегнутыми, я поднимаю руки вверх, и Лариса без слов меня понимает - стаскивает с меня майку, отбрасывает на другое кресло, и сама играется с мехом на моей груди, целуя шею, плечи и приговаривая «ты мой мохнатый, ты мой звереныш, ты мой птенчик». И даже, убирая руками мешающие волосы на груди, пытается пососать один, а потом другой сосок.

Всё, так больше не может продолжаться, а то опозорюсь как подросток и кончу себе в штаны. Подхватываю Ларису в обнимку и переношу на постель. В скоростном темпе избавляюсь от брюк и трусов, она быстренько убирает покрывало и откидывает одеяло, но продолжает оставаться в моей рубашке. Глубоким поцелуем впиваюсь в ее губы, крепко обнимаю за талию, ощущая локтями ткань своей рубашки, опускаю руки ниже, тискаю ягодицы, чуть приподнимая ее таз, затем одной рукой продолжая удерживать за попочку, другой заголяю головку члена и приставляю к входу. Несколько раз дразнящими движениями провожу вверх-вниз, чувствую, как обильна влага, и в каком она нетерпении. «Прошу тебя, только медленно!» - шепчет она. Хорошо, что сказала, потому что я был готов рывком ворваться в нее и остервенело трахать, идя на поводу у моего «мальчика», который истомился в ожидании входа в ее «девочку».

О сладостный миг первого вхождения в женщину! До чего же приятно ощущать, как член, преодолевая первое сопротивление губок и стенок, входит, вдвигается, втискивается в нее, доходит до упора, чувствуешь прижатие лобка к лобку, затем тянешь его обратно, ощущая, как стенки и губки уже хватают его, пытаются задержать, не выпускать, оставить в себе, и потом снова в нее, и снова из нее, и снова «в», и снова «из», снова-снова-снова-снова, и она то мечется под тобой, то целует в губы, то царапает спину, то обнимает пятками ягодицы, вжимая в себя, и так хочется длить и длить это чудо чудное, диво дивное, банальный трах между разнополыми особями homo sapiens.

Не хочу кончать, хочу много и по-разному! Уменьшаю темп, вынимаю член, вижу немного удивленный взгляд, но никаких возражений и вопросов: если так поступает мужчина, значит так надо, веками впитанная модель поведения на генетическом уровне. Ласкаю пизденку руками, нащупываю немалых размеров клитор, чувствую в эти секунды, как по-особому она хватает меня ноготками за плечи, как дрожат ее губы и язык, соприкасаясь с моими губами и языком, как она на взводе и готова кончить в любую секунду, от малейшего мысленного и телесного импульса, как только последняя капля переполнит чашу. И очередным изменением позы резко перемещаюсь вниз, раздвигаю руками половые губки, и впиваюсь поцелуем уже в них, доводя языком трепещущий клитор до экстаза. Это было сделано вовремя. Наверняка она получала до меня оргазм от пальцев (пусть даже своих), но я точно знаю и верю ее слову, что муж никогда не ласкал ее орально (и она его тоже). Оргазм Ларисы от куни более чем бурный. Поясница Ларисы живет как бы своей жизнью, несколько раз с очень высокой частотой и амплитудой приподнимается над поверхностью кровати и падает обратно, руки ее вжимают мою голову в свою промежность, будто это она мужчина, а я делающая ей глубокий минет женщина, и насколько слышат мои сплющенные ее бедрами уши, каждый такой рывок таза вверх сопровождается как бы навзрыд вырывающимся протяжным криком «ииииииыы», причем «ыы» - это на максимальной точке подъема попы над постелью.

Колебательный контур затих, но… я не ошибаюсь? Идущие навзрыд звуки продолжаются? Осторожно высвобождаюсь из тазобедренного захвата, поднимаюсь выше, кладу голову на подушку рядом с ее головой. Да, ошибок быть не может. Лариса плачет. Горько и навзрыд, как обиженный ребенок, который узнал, что только что была 33-я серия «Ну, погоди!» по телевизору, а он заигрался во дворе и опоздал.

Не дожидаясь моих вопросов, не открывая глаза, она обхватывает мою голову и целует-целует-целует куда попадут ее губы, и продолжает всхлипывать, но постепенно успокаивается и выговаривается, сумбурно, но по сути понятно:

- Спасибо… милый… любимый… я не верила, я думала, так не может быть, это только в книжках пишут красивые слова, а в жизни все гораздо хуже, как и везде, как и всегда. Это ж какое чудо, это ж как ты любишь меня, это ж как я люблю тебя… Сколько с мужем жила - ни разу подобного не было, сколько сама пробовала - и близко не стояло. Бросила я и думать про это дело, три дня в месяц вспоминала, что я женщина, досадовала, желала, чтоб скорей все миновало. Не любила я мужа, под одеялом случайно ногой прикоснется во сне, отдергивалась гадливо. И он не любил меня, увидит если меня случайно днем переодевающейся, поморщится как от зубной боли. Лишний раз не поцелует, не притронется, будто ему гордость не позволяет ласковым быть с женщиной.

- Зачем же ты замуж вышла за него? Зачем он женился на тебе?

- Обещана я была. Родителями моими. Его родителям. Перед шаманом. Традиция у нас такая. Не мы придумали, не нам отменять… - и, пытаясь отвлечь меня от скользкой национальной темы, начинает…

…гладить меня по груди, по животу, протягивает руку к моему члену, играется с ним, садится рядом, снова подворачивает до локтей опавшие в процессе секса рукава длинной ей рубашки, мешающие ей онанировать мой член, и целенаправленно начинает дрочить, с одной стороны как бы ставя своей задачей добиться моего кончания, раз она сама кончила. Но и вижу, как она оценивающе смотрит и примеряется к моему «мальчику», вполне готова впервые в жизни взять в рот, и не исключено, справедливо полагая, что и мне будет максимально приятно извержение в ротик, захватит его во время начала брызгания. Но есть у меня одна причина, гигиенического плана, по которой я пока не хочу побуждать ее к минету. Во время утренней моей беготни, из одной гостиницы в другую, и решения сопутствующих вопросов, было некогда принять душ. Подумалось, что приму перед сексом, но тоже оказалось не судьба. И если Лариса купалась сегодня утром, и ее тело было для меня максимально чисто и благоуханно, то я принимал душ последний раз даже не вчера утром, а позавчера вечером, и ни в коем случае нельзя отвращать ее от минета неприятным запахом или вкусом.

- Давай чуть по-другому? - мягко предлагаю Ларисе и, потянув за плечи, укладываю рядом.

Уже не страстно-горячо, а медленно-тягуче целую взасос, то проталкивая свой язык ей глубоко в рот, то наоборот, беря ее и посасывая как леденец. Затем встаю на колени между ее ног, и подрачиваю свой член.

- Не в меня, хорошо? - просительным тоном говорит Лариса. Наверное, думает, что я хочу закончить акт вагинально, но у меня иные планы.

- Конечно, конечно, я помню. Дай мне свою руку! - руковожу движениями ее руки по моему члену, искусственно подгоняю оргазм, и весьма скоро мощные брызги из члена орошают ее тело, долетая почти до шеи, и с каждым выплеском все эмоциональней мой «аааах», и шире ее улыбка: она довела любимого до первого оргазма.

Растираю головкой члена, своей рукой и ее рукой капельки спермы. Смотрю мельком, не противно ли ей? Нет, делает все с интересом и с охотой, и даже без моей инициативы касается обмакнутым в сперму пальчиком своего соска. Пригибаюсь, целую в губы, гляжу с немым восторгом в глаза. Получаю такой же обожающий взгляд в ответ.

- Я в ванную?

Киваю. Она выскальзывает из моей рубашки, и очаровательная в своей полной наготе, привлекая мой взор красотой и гармоничностью, шествует как королева в пышном облачении, ничуть не стесняясь своего тела. Ибо любима и желанна.

…Когда из ванной возвращаюсь я, при первом взгляде на Ларису хочу возмутиться - зачем оделась, день за Полярным Кругом только начинается. Но на ней не ее блузка. На ней - полюбившаяся ей моя рубашка.

- Лариса, когда сделана фотография, которую ты мне прислала?

- День я не помню, но вскоре после того, как получила твое письмо с фотографией. А что?

- Я думал, ты мне своих студенческих времен фотку прислала.

- Ну ты льстец! И какой тебе прок был бы от моей фотки студенческих времен? А мне какой резон обманывать?

- Нет, просто женщине на фото не 36 лет, а 26. Я не льстец, я ж не говорю, что 16, но запросто можно дать 26.

- Да, я выгляжу моложе, ты прав. Скажи мне, для тебя внешность важней или что?

- Вспомни наше общение до того, как ты прислала мне фотографию. И после. Ты почувствовала какое-то изменение с моей стороны? В любую сторону?

- Нет! - Лариса отвечает почти сразу. - И знаешь, что я подумала, как только твой голос услышала после того ошибочного звонка летом? Нет, не про любовь и не про секс, это было бы слишком несерьезно. А вот что ты совсем другой человек, чем знакомые мне мужчины, и что мне было бы интересно увидеть тебя, и что примечательно - уже тогда мелькнула мысль, а какая мне разница - как он выглядит, если он - совсем другой.

- Спасибо, родная! Теперь уже ты мне льстишь?

- Это не лесть, это правда.

- И с моей стороны не лесть, а комплимент.

- А в каждом комплименте, ты отлично знаешь, лишь доля комплимента.

- Знаю. А остальное - истина в последней инстанции.

Пьем не очень вкусный кофе с не очень вкусными шоколадными батончиками. Лариса уже не нервничает, спокойна и расслаблена, умиротворенно улыбается каждый раз, когда мы встречаемся взглядами. Теплотой и уютом наполнен безликий номер старой гостиницы с казенной обстановкой. Почти полдень, но за окном - непроглядная темень, и ярко горит «лампочка Ильича» прямо над головами. Нам не мешает свет и не смущает. Это день нашего счастья, пришедшийся календарно на полярную ночь.

Второй заход начинается, как и первый: я отпихиваю столик в сторону. Но уже не зову ее к себе, а сам подхожу к ее креслу, и как бы сажусь ей на колени. «Как бы» - то есть продолжая опираться ногами на пол, чтоб не придавить своим весом. Безумно сладко целоваться с ней, касаться пальцами волос, щек, шеи, знакомой ткани моей рубашки, но зная, что под этой тканью - очаровательная плоть моей возлюбленной. Расстегиваю пуговицы сверху вниз, и целую открывающееся тело. И так до последней пуговицы, после которой мне открывается прелестный девичий бутон. Стоя на коленках перед креслом, делаю куни сидящей Ларисе, то жадно ощупывая ее бедра, то нежно забирая в ладонь и качая вверх-вниз упругую грудь. Лариса заводится и стонет, Лариса возбуждается и теряет голову, Лариса желает максимально широко развести ноги, но упирается в подлокотники и шепчет мне: «Пойдем, я хочу».

На постели процесс куни продолжается некоторое время, и снова слышу ее шепот: «Дай мне твоего мальчика. Я хочу…» и видимо преодолевая стереотипы, переборов себя, продолжает после секундной паузы «…сосать».

Разворачиваюсь в позу 69 (на боку). Жаль, что не вижу, но прикосновениями ориентировочно понимаю, что там происходит. Она вначале держит одной рукой член за основание, другой гладит мои ноги от колен и выше, подбирается до яиц, начинает теребить их и в то же время первой медленно дрочить член. Приближает губы, касается самого краешка, отводит губы. Продолжая дрочить, снова приближает лицо, лижет головку. Лижет еще раз. Останавливает дрочку, лижет по всей длине сначала сверху до лобка, потом снизу до своих же пальцев, держащих мои яйца. Берет в рот головку. Делает губами сжимающе-разжимающие движения. Трогает языком венчик, добирается до дырочки и уздечки. И уже потом, откликаясь на мои поддающие движения тазом, начинает делать вбирающе-выпускающие движения, начинает сосать. Я очень возбужден таким началом оральных ласк, член стоит как каменный, и отзывается подрагиваниями на малейшее касание ее губ, языка, рук. Чтобы немного отвлечься и отсрочить момент спуска, начинаю активней лизать ее клитор, разводя пальцами половые губы, проникать туда языком, мять аппетитные булочки попочки, легонько касаться дырочки ануса. Тут же идет на спад активность Ларисиного минета, она уже не сосет сама, а просто держит сжатыми губы вокруг асинхронно трахающего ее рот члена.

Я могу сейчас довести ее до оргазма и сам кончить ей в рот. Но предпочитаю продлить акт подольше. Разворачиваюсь лицом к ней, немного трахаю в позе «на боку». Затем ложусь на спину, сажаю Ларису на член, пробуем «амазонку». Возражений с ее стороны нет, но нет и особых восторгов. Не желая, чтоб кайф от второго оргазма был хуже, чем от первого, снова ложусь на нее, максимально высоко задрав ее ноги, кладу себе на плечи и быстро трахая, готовлю последний штрих, от которого она уплывает. Вот кажется она уже в фазе готовности - быстро вынимаю член и припадаю ртом к клитору. Клитор трепещет, Лариса содрогается, колебательный контур приходит в движение, жадно пью исторгающуюся влагу, бальзамом на душу льются ее бархатные «иииииыы», «иииииыы», и тем более отрадно, что плача больше нет. После выравнивания дыхания и открытия глаз - лучистый, предельно счастливый нежный женский взгляд, преисполненный любви и благодарности.

- А знаешь, в книжках, наверное, правильно пишут? Только с любимым можно изведать неземное блаженство. Я так счастлива, я так рада, милый мой, любимый, бесценный…

- Да, Лариса, самый лучший секс - это секс двух любящих друг друга людей. Ни капельки не жалею, что познакомился с тобой и приехал, наша встреча для меня - эталонный образец тяги и взаимопонимания.

Она ласково теребит мой член рукой.

- Как хочет твой «мальчик»? Моя «девочка» ему очень благодарна.

Подтыкаю ей подушку повыше, становлюсь коленками за ее плечами.

- Открой ротик.

- Ты хочешь мне в рот кончить? - чуть опасливо спрашивает Лариса. - А я не захлебнусь?

- Чуть что не так пойдет - моментально выпускай, я не буду настаивать. Держи руки тут, - ставлю их себе на поясницу, - как оттолкнешь, я сразу достану.

Упираясь в стену руками, не отрывая от нее взгляда, трахаю Ларису в рот. Вот момент наивысшего кайфа, издаю горловой рык, пошел первый брызг, второй… полет нормальный… кажется, проглотила… чувствую совсем не настойчивое, очень легкое отталкивание ее рук, могу и проигнорировать, потом скажу, что не почувствовал в пылу страсти, но некрасиво и недостойно, поэтому послушно отодвигаюсь, однако делаю руками додрачивающие движения, вижу капли моей спермы, стекающие от шеи к ложбинке между грудью, и чуть выше - тонкая струйка из ее рта дотекает до подбородка и несколько мгновений висит там, пока не капнула на шею и не слилась с другим потоком.

Вытираю член об ее соски, убираю ногу с одной стороны ее тела, падаю в изнеможении рядом.

- Я щаз, - невнятно бормочет она и убегает в ванную.

- Не понравилось что-то? Не смогла проглотить? - спрашиваю после того, как она возвращается, ложится рядом и тесно обняв, кладет голову мне на плечо.

- Да нет, нормально все. Видела как-то или читала, уже не помню. Мол, мужчине надо показать, как его жидкость изо рта вытекает. А то столько трудился, старался, и нигде ничего нет, - улыбается сама. - Да и бывший муж приучил. Если в меня нельзя было, я ему рукой делала, и либо на его живот, либо на мой выплескивал. И потом баиньки… - Лариса зевает. - Милый, я посплю? Ты же никуда не торопишься?

- Я торопился к тебе. Я нашел тебя и изведал счастье, любовь моя! Спи, отдыхай! - накрываю нас одеялом, слышу ее мерное дыханье и перед своим провалом в блаженное забытье думаю, что это и есть счастье: сон рядом с любимой женщиной, после классного секса, а что вокруг - полярная ночь или джунгли в тропиках, не имеет ровным счетом никакого значения.

…Проснувшись, немного поигравшись и потискавшись, но не доводя ласки до секса, мы решили, что пачки печенья слишком мало двум здоровым и потратившим кучу энергии людям на обед. Не очень-то хотелось, но пришлось одеваться, выходить на улицу, искать кафе, заказывать обед, ожидать приготовления блюд, и затем только возвращаться в наше гнездышко. Что радовало - перестал лить нудный дождь, и хотя все равно царила многомесячная полярная ночь, прогулка на свежем воздухе была более приятна без сопровождения осадков.

На обратном пути был такой забавный эпизод. Подходим мы к пешеходному переходу, перед нами законопослушно тормозит машина, чтобы мы по «зебре» перешли дорогу. Лариса почему-то не ступает на мостовую, а каким-то недобрым взглядом смотрит на этот автомобиль. Я думаю, может, это какой-то ее знакомый, хочет подвезти, а нам совсем недалеко, видимо она сейчас подойдет к нему и скажет, не надо, спасибо, сами дойдем. Но Лариса не подходит к машине, но и с тротуара не сходит. Водитель мигает фарами, мол, я жду, переходите дорогу. Предполагаю, что Лариса не знает досконально ПДД, и думает, что если светофора нет, то уступать надо транспорту, беру ее под руку, говорю «Наша дорога, переходим». Когда уже оказываемся на другой стороне, уточняю, был ли это ее знакомый, и если нет, то почему она медлила?

- Есть у местной «золотой молодежи» такой прикол, - рассказывает она мне. - Уступить дорогу девушке или молодой женщине, а потом подъехать к ней знакомиться, предлагать подвезти, считая, что раз она приняла его услугу, то и не прочь продолжить знакомство, причем самого близкого характера… Подонки! - вдруг вырывается у нее предельно эмоционально, и становится очень даже ясно, какого она мнения о царящих тут нравах и порядках.

Входим в «наш» номер. Я снимаю и вешаю на вешалку куртку и пиджак, а Лариса, почему-то только свою сумочку и так в пальто проходит до «своего» кресла и садится в него. Блаженно откидывается, улыбается, запрокинув голову наверх:

- Хорошо-то как…

Подхожу сзади, наклоняюсь над изголовьем и целую. Вкусно, сладко, долго.

Расстегиваю пуговицы пальто, приподнявшись, дает снять с себя верхнюю одежду, но когда пытаюсь расстегнуть пуговицы блузки, внезапно говорит:

- Погоди-ка. Давай так. Помнишь? - и пьяняще улыбается.

Помню?

Помню!

Один из наших виртов был такой. Как на короткой перемене между парами я захожу к ней в аудиторию, просовываю ножку стула в ручку двери, и, не раздевая, а только лишь задрав юбку и приспустив трусики до колен, не снимая и своих брюк, а достав член из ширинки, максимально быстро трахаю ее в зад, озабоченный лишь тем, чтоб успеть кончить до звонка и того момента, как студенты начнут ломиться в закрытую дверь. Кончив ей в анус и небрежно вытерев член ее трусиками, случайно оставляю белое пятно на задней стороне юбки, и она далее весь урок боится повернуться к студентам спиной, чтоб они не догадались, как только что их строгую преподавательницу трахали в попу.

Приподняв Ларису с кресла, тесно обняв и прижав к себе, веду к кровати. Ставлю ее раком на постель, сам стою. Рррраз - вот тебе и первое отклонение от вирта: юбка узкая и длинная, чуть ниже колен, именно задрать не получается, а рвать, конечно же, я не буду, Приходится как бы заворачивать ее несколькими оборотами вверх и только потом закидывать на поясницу. Ддддва - вот и второе отличие. Во время вирта никаких колготок не предусматривалось, а сейчас что с ними делать? В полуспущенном виде мне они не нравятся, иллюзию чулок все равно не создают, и я стягиваю их с Ларисы, а заодно с ними стягиваются трусики. И самое главное, третье отличие. В такую узкую дырочку, без геля и длительной подготовки, ввести член просто нереально. Ласкаю промежность, забираю влагу, сколько могу, переношу на анус, разминаю, щупаю параллельно булочки и играюсь с клитором. Но попытка ввода хотя бы пальца неудачна, стон Ларисы явно от неудовольствия, а не от кайфа. Смочив головку слюной, пытаюсь все же хоть чуток ввести: глухо и безуспешно. Решаю начать трахать раком в естественное отверстие, думая, что, возможно, и член увлажнится для последующего анального проникновения, и она тоже возбудится по ходу, и легче перенесет боль, если потом поменяю дырочки.

Ввод члена во влагалище Лариса воспринимает тоже со стоном, но это совсем иной стон. Сладкий и тягучий «ооооох», так и вижу поволоку на глазах, когда она, прогибаясь сильнее, плотно прижимается грудью к постели и шире расставляет ноги. Размеренно делаю фрикции, получаю своеобразные ощущения от необычности секса, когда я сам считай полностью одет (только член торчит из ширинки), и женщина передо мной одета наполовину: над жгутом юбки все пристойно, а под - белая нежная попочка с манящим разрезом и чуть ниже, снующий туда и обратно член.

Но, в общем и целом, если отбросить необычность, такой секс мне не очень нравится. Больше заводит именно вид обнаженной женщины, возможность прижаться и ощутить ее тело все своей кожей, не прикрытой тканью. Какой-то слабый «треньк» со стороны входной двери отвлекает на секунду мое внимание, но ничего далее не следует, я продолжаю размеренно трахать ее, и чуть позже, обхватив рукой бедро, нащупываю верхнюю часть разреза половых губ и между ними - язычок клитора. Тональность Ларисиных постанываний ощутимо меняется.

Она начинает более активно делать насаживающиеся движения тазом, стоны становятся все чаще, и в какой-то миг она своей рукой прижимает мою к клитору, и несколько раз так сильно поддается назад, уже со звуками «ииииииы», что мне стоит определенных усилий удержаться самому и удержать член в ней.

Обмякает, распластавшись грудью об постель, но член пока в ней. Я на взводе, буквально осталось сделать пару движений и я кончу. Пусть не целиком, но какой-то фрагмент анального секса мне хочется воплотить. Вынимаю член из нее, пытаюсь ввести в попу, входит даже меньше, чем половина головки, но зато сперма брызгает в анус, и от такой символической распечатки задней дырочки я получаю бонусом к основному оргазму, еще и некое моральное удовлетворение, что обошлось без боли и дискомфорта, но реализация замысла в какой-то мере произошла.

Дождавшись окончания всех выплесков, еще какое-то время держу член плотно прижатым к «шоколадному глазу», и потом только убрав, вижу возбуждающую картину: оголенная белая попа, и медленно стекающие белые капли в разрезе.

Вытираю сперму краешком простыни, и первый раз за время третьего акта целую ее. В одну и в другую ягодицу. Лариса разворачивается на постели и целует мою руку. Я глажу ее черные, густые, длинные волосы. Я настолько растроган, что с трудом удерживаю слезы. Слезы любви, слезы радости, слезы счастья…

«Треньк» услышала и Лариса. Это был ее мобильный. Чуть позже, за чашкой кофе, она извиняется, и достает из сумочки телефон. Звонит, как я понимаю, своей маме, говорит вначале на своем родном языке, ни одного понятного слова, кроме имени ее дочки. Затем трубку берет ее дочь, с ней она говорит уже по-русски. Интересуется ее самочувствием, строгим тоном указывает, что надо слушаться бабушку и пить лекарство, и на какой-то вопрос отвечает «не знаю, как получится». Смотрит на меня виноватым взглядом:

- Дочка моя заболела. Температура 37.5.

- Врач был?

- Моя мама - врач. Говорит, что обычная простуда и кашель, несколько дней полежать, все пройдет.

- Но ты все равно поезжай туда. Успеешь на автобус? До которого часа рейсы отправляются?

- В шесть вечера - последний. А как же ты?

- А что я?

- Ты же на два дня приехал, и хотел, чтоб мы еще и завтра увиделись. Я родным еще вчера сказала, что на эти выходные не поеду к ним в село.

- Да, но с каким сердцем я буду обнимать и ласкать тебя? Зная, что ты мыслями далеко, с больным ребенком. Разве не так?

- Так, - смотрит на меня преданно и нежно, за такой взгляд можно не только в огонь и в воду, но и в пасть к ледяному дракону отправиться, - спасибо тебе, милый!

- Тебе спасибо, родная!

- А мне за что?

- За всё! И за сегодня - особенно.

…Хорошо, что мы крепко обнялись и в последний раз расцеловались на пороге моего гостиничного номера перед выходом. Потому что, доехав до автовокзала, и выйдя из стеклянных дверей здания касс и залов ожидания на площадку, где стояли автобусы, она сразу увидела своих знакомых односельчанок и легким кивком указала мне на нужный рейс, словно незнакомому человеку, задавшему вопрос местной жительнице. Даже о рукопожатии не могло быть и речи, мы попрощались взглядами, в которых сквозила печаль и радость. Печаль - потому что понимали, скорых встреч не будет, а возможно, не будет и вообще больше никогда. Радость - потому что полярная ночь все же воссияла для нас ярким днем безграничного счастья.

Я возвращался на перекладных, пересаживаясь с одного рейса на другой. Весь вечер, и всю ночь, и все утро сквозь натужный рев моторов и шорох осеннего дождя, мне слышались рефреном наши последние реплики:

- Помни меня!

- Не забывай обо мне!

«Под мудрым руководством партии, вооруженные прогрессивной идеологией самого передового учения социал-шаманизма, невиданных доселе успехов достигли и научные работники нашей республики. Так, группа ученых Чукотского Государственного университета, возглавляемая профессором Шнауберманом А.И. и доцентом Ларисыной Л.Л., была удостоена Государственной премии СССР 1-й степени».

(бурные, продолжительные аплодисменты)

март 2012 г.