— Привет. Меня зовут… Андрей, и я поэт.

— Привет, Андрей, — вялым хором откликается полтора десятка человек.

— Я пишу стихи с шести лет, — продолжает Андрей надломленным голосом. Публика выражает понимание и сочувствие.

Мне кажется, еще несколько встреч, и я тоже научусь пускать слезу силой мысли. Слеза будет катиться по небритой щеке скупой росинкой, и свет заиграет в ней неискупленной болью моего поколения. Болью за духовность, отечество и таких Андреев.

— Мое первое стихотворение было о зиме, — громко шепчет растроганный поэт. — Потом я написал о весне. О лете…

— Неужто и про осень писали? — испуганно вздыхает сосед справа от меня.

Он одет в рубашку и самый настоящий килт, вот только на ногах у него не гетры, а носки, левый с дырой на пятке, что обнажена сандалией. Это символизирует его бунт против системы. На Андрее же — обыкновенный мятый свитер и синие джинсы, что выражает еще больший бунт.

— Нет, — Андрей стыдливо прячет глаза. — Про осень не писал. Вовремя остановился.

По аудитории прокатился вздох облегчения.

— Во всем виноват чертов Пушкин! — вдруг восклицает Андрей сорвавшимся голосом и выбегает за дверь. В нашем кругу из криво составленных стульев дамокловым мечом нависает гробовое молчание. Кто-то должен его нарушить.

— А меня на стихи о временах года совратил Вивальди, — сказал я, чтобы заполнить паузу; и рука моя самовольно принялась дирижировать карандашом. — В то время он еще играл мне сквозь шум и треск переклеенных изолентой проводов… Моя душа воспаряла в рыхлое небо, и я…

— Классика — она такая, — перебил пропитый бородач напротив. — Все эти Вивальди, Моцарты…

— Бахи, — подсказал я. — Куда ж без Бахов-Бабахов.

— Рифма! — воскликнули хором все члены кружка анонимных поэтов, воззрившись на меня жрецами бога Укоризны.

За спиной послышался скрип. Андрей вернулся и занял свое место.

— А я вам все-таки прочту, — сказал он с неожиданной твердостью. — Осеннее. Экспромтом.

— Помилуйте!

— Я услышал, что вы сейчас назвали рифмой. Так вот: это не рифма.

И Андрей, положа левую руку на сердце, продекламировал:

— Да уж. Правильно, что вы решили завязать, — отозвался мой сосед слева.

— Хорошо хоть рифма не по типу а-бэ-а-бэ, — добавил сосед справа.

— А если я прочту что-то с рифмой «по типу»? — спросил я его тихо.

— Полно вам, мы знаем, что вы знатный скандалист, напоминать о том лишний раз — ни к чему.

Я демонстративно откинулся на спинку стула, задрав голову вверх, к круглой люстре, что летающей тарелкой парила под потолком.

— Вы не думали, что люстра похожа на луну?

Аудитория напряглась. Я кожей почувствовал заискрившееся в воздухе неутоленное желание, ломку поэтов в завязке. Примета древних рифмоплетов: взошла луна — настало время писать стихи. Луна! Струна! Вина! Одна! Бледна! Влюблена! Формою блина!

Первым сломался, как того следовало ожидать, Андрей.

— Проговорил он надломленно и обреченно.

Поэты бросились к нему, обступили плотным кольцом. Я не видел, что они делают с Андреем, но когда кольцо разомкнулось, парень рыдал от катарсиса. Он сорвался — но рядом были люди, готовые прийти на помощь.

Вид мужских слез доконал меня, и я со словами «Скоро вернусь» вышел в коридор.

За окном порхал беззаботный снежок — такой ранний в этом году… Я прислонился лбом ко стеклу и начал считать снежинки. Не чтобы успокоиться или охладить голову; мне было нечего делать, вот и все. На сборище неанонимных поэтов я тоже приходил исключительно от скуки. Обжитый чердак опостылел, а на улице слишком сыро и промозгло для прогулок.

А ещё на этих собраниях было бесплатное печенье.

— Тяжело, да? — спросил меня кто-то с величайшим участием.

— Есть такое, — солгал я. — Эта зависимость… бр-р. Врагу не пожелаешь.

Я обернулся и увидел Ее. Ее обычный нос горделиво высился над обычными губами, а чуть выше — тускнели омуты наиобычнейших серых глаз. Ее обычные, мышиного цвета волосы, не сложенные в прическу, и вовсе заставили меня позабыть собственное имя. Она была облечена в незабываемо обычные шмотки с китайского рынка. Да все, все в ней было настолько обычное, что я растекся, как масло на сковородке.

Чудо, посланное небесами!

— Прошу, подождите минуту…

Я спешно вернулся к анонимным поэтам. Те утирали слёзы очередному нытику.

— Я нашёл спасение! — объявил я. — Это антимуза. Пожалуйста, входите!

Растерянная девица предстала перед рифмоплётами. Дружный ах сотряс комнату. И как было не ахать? Ланиты моей встречной не пленили нежно-рассветным румянцем, и брови не заставляли судорожно искать рифму к «коромыслу». Но вместе с тем она была сверхъестественно притягательной, и это напрочь отсекало нужду в поиске других женщин — для вдохновения, конечно же. Для погрязших в зависимости поэтов она идеальна.

— Я пойду? — вырвал меня из сонного счастия голос незнакомки.

А я и вправду был в ту минуту счастливей всех людей на земле — я ведь нашёл успокоение всем этим неприкаянным поэтам, спас их от осенней хандры длиной в целую жизнь… Какое «Я пойду?» Никуда ты не пойдёшь! Подумаешь, надоело смотреть на наши скучные морды!

Дальше я хотел бы рассказать, что мы взялись за руки и принялись водить хоровод вокруг антимузы, пока та радовала нас беднотой своих эмоций; рассказать, что продолжалось это молчаливое действо до самой ночи, а утром возобновилось, перенося нас уже в другой мир, где нет боли и желания о ней писать… Хотел бы, но всё пошло кувырком.

Антимуза устремилась к двери, страдающие анонимы очнулись и погнались за ней. К сожалению, физическая конституция поэтов, презиравших всяческую телесную нагрузку ввиду её низменности, оставляла желать лучшего, и девица быстро оставила их позади. Я тоже бросился в погоню за антимузой, и вот мы уже бежали по широкому коридору обветшалого «дэ-ка»: легендарно обычная девушка, следом я, и вдалеке грохочущее стадо. Уборщица проводила нас округлившимися под блюдце глазами.

— Девушка! Ради всех святых! Приходите хотя бы к нам на собрания! — воскликнул я, но одышка душила меня. Из горла вырвалось только подобное жуткому, древнему заклинанию «Дефшка! Айвсехых! Ихаытеашибраня!», что лишь подстегнуло беглянку прибавить ходу. Но я тоже был не лыком шит, и у самого выхода дотянулся до антимузы, схватился рукой за ремень её абибасовской сумки.

Дева сбросила ношу с плеча и исчезла в дверях.