Аннотация 1: Скульптор Оникс благословлён (или проклят?) Никтой — матерью кошмаров, смерти и раздора. На свой лад она исполняет желания своих избранников, дарует способность видеть незримое — призраков и других потусторонних существ, но одновременно погружает в безумие.
Однажды Оникс решает поделиться своим секретом с Катрин, гадалкой русского происхождения, но та не верит ему. И тогда скульптор делится с девушкой своим чёрным даром, тем самым превращая её жизнь в психоделический кошмар.
Париж открывает свои истинные улицы — с кровоточащими стенами и потерявшимися мертвецами. Возможно ли, погрузившись во Тьму, не только не сойти с ума, но и найти свет внутри себя?
Аннотация 2: Однажды в наш мир прорвался Хаос. Один смертный пытался его покорить, другой — ублажить, третий — понять, четвертый — изгнать. Успеха достиг только тот, кто открыл простую истину: самая черная тьма не в неведомой силе извне, а в нем самом…
Иллюстрации: Марика Становой.
На чердаке старого пятиэтажного дома, прозябавшего в одном из пригородов Парижа, никому не известный скульптор трудился над очередной статуей своей жены. Жена, которую звали Мари, недвижимо сидела на деревянном ящике. Раньше этот ящик служил для перевозки фруктов, сейчас — для хранения хлама, который скульптор считал памятными вещицами.
Когда его немногочисленные знакомые, придя в гости, удивлялись отсутствию нормальной мебели, скульптор называл себя интерьерным минималистом и тем самым пресекал все лишние расспросы. Таковое самоназвание не мешало ему питать неуемную слабость к вещам, слишком новым, чтобы считаться антиквариатом, но уже слишком старым, чтобы ими пользоваться. Они и лежали в ящике, который служил Мари пьедесталом уже много дней подряд и будет, по всей видимости, ее сиденьем еще долго. Статуи никак не хотели получаться похожими на нее — да что там, хотя бы похожими на человека.
Гротескные и уродливые формы, которые принимала глина на каркасе из досок и проволоки, больше походили на монстров, которых Мари видела в кино. Но, она беззаветно верила, что однажды скульптор сможет воссоздать точную копию ее худого от скверного питания тела и войдет в историю как Микеланджело двадцать первого века. Пока что ваятель был совершенно невостребован, потому и обретался вместе с женой на обшарпанном чердаке, где постоянно капало с потолка, а стенами между комнатами служили дешевые бумажные ширмы из «Икеи».
Скульптор сделал шаг назад, критически осматривая свое творение в полумраке. Вялый луч света из чердачного окна, освещая целый рой пыли, упал аккурат на морду новой статуи. Свет придал ее глазам хмурое выражение, очерчивая глубокие тени под грузными веками, и скульптор сделал еще несколько движений резцом, снимая лишнюю глину.
Настоящего его имени никто не знал. Он постоянно представлялся то одним, то другим. Даже Мари, будучи его женой неофициально, знала скульптора только по псевдониму — Оникс. Как он сам когда-то рассказал ей, прозвище придумал учредитель его первой выставки. На открытие пришло всего четыре человека, из которых трое были друзьями этого самого учредителя.
В то время Мари еще не была его натурщицей, но уже тогда уверяла себя, что только с искренней помощью настоящей женщины мужчина сможет добиться успеха. И Мари делала все, что в ее силах, то есть сидела на ящике каждый день по несколько часов, а когда не сидела — готовила, убирала и набирала тексты на стареньком ноутбуке, который постоянно вис. Один евро за тысячу символов.
Оникс смотрел то на жену, то на свою статую усталыми глазами с широченными зрачками, почти без радужки. Мари трактовала этот взгляд как знак особой влюбленности, ведь она прочла в интернете, что когда человек смотрит на что-то приятное, его зрачки расширяются.
— Почти готово, — сказал он. Монстр, сидевший на ящике, вздрогнул и вытянул к нему голову на тонкой изогнутой шее, угрожающе вращая глазами и скаля пасть. Оникс почуял зловонное дыхание из его глотки и поморщился, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица. Кто знает, что на уме у этой твари.
— Тебе нужно еще немного постараться, котеночек, — проворковала Мари. — Сам посмотри, шея слишком длинная… то есть, я хотела сказать, совсем чуть-чуть. И опять ручки кривоваты. Давай подправим, солнышко? Бернар примет твою работу, если все-все будет идеально, ты ведь помнишь?
— Она и так идеальна, — довольно произнес творец.
О, эти коленчатые лапы, как прекрасно они вышли! Тварь будто готовится к прыжку. Если ее хорошенько раскрасить, статую будет не отличить от живой. Хоть в музей ужасов сдавай. Глиняный прищур узких глаз смотрел на него, будто что-то замышляя.
«В следующий раз попрошу ее открыть рот. Я хочу вылепить пасть со всеми этими рядами клыков», — подумал Оникс. Его рука не удержалась от того, чтобы снова не взять резец. Сколько ни работай, каждый раз хочется добавить что-то еще. Сейчас ему пришло в голову, что будет неплохо выдавить чешую на поверхности, чтобы еще больше приблизить скульптуру к оригиналу.
— Можешь идти, Мари.
Монстр ловко спрыгнул с ящика и удалился в дальний угол чердака, где, за нагромождением множества других статуй, виднелся заваленный мусором письменный стол. Мари называла этот мусор творческим беспорядком. Кстати, где же она… Мари?
Удаляясь от него, монстр с каждым шагом все больше приобретал человеческие очертания. Когда Мари наконец заняла свое место среди творческого беспорядка, Оникс наконец узрел в ней свою жену, каковой видела себя она сама. Обычная представительница человеческой расы, руки, ноги, нормальный рот, нормальная шея.
От скульптора не ускользнуло, что жена, дожидаясь загрузки системы, достала из ящика стола маленькое зеркальце и показала себе язык, а затем тут же обернулась в его сторону, опасаясь, как бы Оникс не заметил ее дурачество. Он сделал вид, что полностью занят статуей.
«Любуйся, любуйся. Я-то знаю, как ты выглядишь на самом деле».
В маленьком окошке виднелся дождь, оставлявший на стекле черные разводы, будто кто-то трясет над городом гигантскую лейку с чернилами или нефтью. Мари не дано увидеть и этого, как и того, что они живут в пещере, а не на чердаке. Откуда в пещере окно, Оникса не заботило. Он привык игнорировать такие детали. Люди часто ведут себя абсурдно, с чего же быть логичным миру, который они строят вокруг себя?
— Крыша протекает! — крикнула Мари из своего угла. Вот же глупая женщина. Откуда в пещере крыша? Тут и должно быть сыро, тут и должно вечно капать с потолка. Конечно, плохо для занятия скульптурой, но что поделать, жить больше негде.
Статуя гидры за спиной Оникса положила одну из своих голов ему на плечо.
— Ты в любой момент можешь поделиться с ней своим даром, — проговорила гидра вкрадчивым, приятным голосом. Необычайно для такого мерзкого чудовища.
Эту гидру Оникс тоже лепил с жены. Мари частенько меняла форму, сам скульптор связывал это с происходящими внутри ее сознания переживаниями. Иногда он лепил и других монстров, что приходили из стен и так же уходили, оставляя следы из грязи или пепла, несколько раз бывали и кровавые следы. Мари их явно не видела, поскольку оставляла при уборке без внимания. Может быть, свалка на столе для нее самой — горка плюшевых игрушек?
— Да знаю я, — прошептал Оникс. Монстры уже не раз говорили ему об этом. Но, ему нравилось чувствовать себя особенным, единственным человеком, который видит истинную природу вещей, и он каждый раз отказывался. Скульптор считал, что заслужил этот дар, годами тренируя дух и разум. После этого даже мысль о том, что кто-то получит такой талант без капли усилий, казалась ему неприемлемой.
Неужели и вправду во всем мире не нашлось ни одного человека,
Оникс представил, что где-нибудь в сердце Африки в племени с совершенно непроизносимым для европейца названием обособленно от родичей живет старый шаман. Этот шаман тоже постиг искусство правильного зрения, и даже больше. Было б здорово с ним пересечься, обменяться опытом. Как жаль, что мудрый шаман — лишь фантазия, в отличие от гидры, которая не торопится убирать тяжеленную голову с его плеча.
— Почему именно Африка? Вуду-шмуду. Мне больше нравятся индейцы, — поведала гидра. — Вот уж кто знает толк в таких делах.
— Индейцы жрут кактусы, — ответил Оникс, продолжая высекать чешуинку за чешуинкой. — От кактусов любой дурак начнет бредить наяву. Бестолковый допинг.
— Милый, ты что-то сказал? — опять крикнула Мари.
— Да я так, сам с собою.
«Как же одиноко!» — пронеслось в его голове. Гидра прочла мысли своего создателя.
— Разве я плохой собеседник? — произнесла она с наигранной обидой. — Ладно, не буду с тобой больше говорить.
И гидра демонстративно удалилась в противоположный конец чердака.
— Кроме тебя, у меня тут целый полк собеседников, — тихо сказал ей скульптор вслед, обводя рукой другие творения, которые сегодня не подавали признаков жизни. Гидра ничего не ответила, а самая свежая статуя шумно вздохнула под его руками. Резец дрогнул и отсек больше материала, чем нужно.
— Тише, тише, — проговорил Оникс. Он уже начинал чувствовать, что у новой статуи характер куда более скверный, чем у гидры. Новорожденный монстр начал ерзать. Он выглядел нескладным со всеми своими коленцами, но Оникс знал, что это подвижная и быстрая тварь, судя по тому, как ловко Мари передвигалась, будучи в ее образе. Скульптор даже видел в ее порывистых движениях некую грацию.
Статуя вела себя слишком уж беспокойно, и Оникс решил сделать перерыв. Пройдя между нестройных рядов других глиняных тварей — больших и малых, жирных и хлипких, человекоподобных и совсем фантасмагорических — он приблизился к жене.
— Как дела? — спросил Оникс, усаживаясь с другой стороны ее рабочего места.
— Хорошо, — отозвалась Мари, не поднимая головы. Ее почти не было видно за всеми этими пустыми упаковками из-под чипсов и китайской еды. Оникс вспомнил вредный норов статуи, который начал проявляться задолго до того, как он признал творение законченным.
— Я так не думаю. Расскажи мне.
Мари чуть не заплакала от благодарности. Какой у нее чуткий, внимательный муж! Она ведь совершенно не подавала виду, чтобы не обеспокоить его, лишний раз не отвлечь от работы, а он все равно все понял…
— Заказчик не заплатил.
— Ты ведь собиралась работать по предоплате?
— Да, но… Если я не возьмусь на их условиях, возьмется кто-нибудь другой. И так заказов мало. Полно студентов, готовых работать чуть ли не за центы и без предоплаты.
— Ничего, все будет хорошо, — сказал ей Оникс. Он привстал, чтобы поцеловать ее через стол. Мари зажмурилась, готовая принять поцелуй, но в это время вдруг снова приобрела сходство с длинношеим существом. Оникс отшатнулся и вернулся к своим статуям. Мари, разочарованная, как ребенок, которому Санта положил уголь в носок, вернулась к своим текстам. Все же ее душу весьма грел тот факт, что ее переживания не остались без внимания.
Оникс тоже был доволен собой, размышляя над тем, что эту мерзкую пугающую пасть подарило твари не что иное, как злость Мари. Длинная шея обязана, видимо, ее желанию большей дальновидности, проницательный хитрый взгляд — стремлению видеть настоящие намерения людей. Откуда же столько колен на ногах?
— Если я поделюсь с ней своим даром, поможет ли это ей? — спросил Оникс у гидры.
— Сомневаюсь, что она станет прозорливее, — неожиданно честно ответила ему другая статуя. — Скорее, будет тратить свое время на второе познание мира, а не свои однообразные статейки. Тогда вы точно помрете с голоду.
Гидра врезала ответившему монстру хвостом. «Если бы статуя была все еще из глины, она б разлетелась от такого удара», — подумал Оникс, наблюдая за грызней своих творений. Пусть цапаются друг с другом сколько изволят, лишь бы его не трогали. Тем временем он заметил, что его последний акт творения исчез.
— Вот это номер, — пробормотал он.
— Уже убрал новую статую? Я думала, ты ее еще не закончил, — сказала Мари. Она стояла за его спиной с окровавленным кинжалом в руках.
— Что это ты задумала? — насторожился Оникс, указывая на кинжал. Он внутренне сгруппировался, готовясь к самообороне, хоть и не понимал, что происходит.
— М? Налью себе кофе, — жена перевернула вверх дном кружку, в которую тут же превратился кинжал. Оникс испытал слабое облегчение, но так и не смог окончательно расслабиться. — Тебе сделать?
— Ты же знаешь, я не люблю кофе. За четыре года могла бы и запомнить.
— Кто знает, вдруг на тебя, наконец, снизошло благословение кофейного бога, — весело отозвалась Мари. — Все равно дома ничего нет, кроме кофе.
— Пойду куплю чего-нибудь, — сказал Оникс, натягивая плащ. — Заодно и пройдусь.
Мари пожелала счастливого пути и отправила мужу воздушный поцелуй, тот поспешно поймал его рукой. Мари снова умилилась, а Оникс еле удерживал в руках трепыхающуюся летучую мышь, дико клацающую зубами. Того и гляди, отхватит нос или ухо, если ее выпустить. Пожелание жены было полно радушия, так почему же ее поцелуй обратился очередной тварью? Оникс сжал летучую мышь изо всех сил, и она растеклась черной кляксой, густой, как сметана.
Скульптор потряс рукой, пытаясь избавиться от слизи. Мари решила, что он машет ей на прощание, и помахала в ответ.
— До встречи, любовь моя! — восторженно попрощалась она, возвращаясь к своему ноутбуку.
— Мадам, это Катрин, наша специалистка по снам и непревзойденная толковательница!
Как громко сказано! Иначе нельзя. Скажешь «психолог» — никто и не услышит.
Мадам присаживается за маленький круглый стол из темного дерева, проводит пальцем по боковине столешницы, встряхивает рукой и морщится — кажется, нашла пыль. Чтобы отвлечь посетительницу, Катрин спешно просит ту поведать, что за причины привели ее сюда.
Мадам бросает на специалистку по снам небрежный взгляд, и Катрин заливается краской, стесняясь своего акцента. Хорошо, что в помещении темно — его освещают только несколько свечей на полке по правую руку от стола, да тусклый абажур в углу, а значит, мадам не сможет тайно порадоваться тому, как заставила ее покраснеть. На всякий случай Катрин склоняет голову, прячет лицо за крашеными в черный цвет волосами.
Чтобы занять руки, дрогнувшие от волнения, она берет на столе колоду таро и начинает ее перетасовывать. Честно говоря, карты ей не нужны, и лежат тут исключительно как реквизит. Вот в соседней комнате салона без карт никак. Там сидит Люсиль-гадалка. Каждый день Люсиль только и делает, что раскладывает карты, а потом описывает вслух, что нарисовано на картинках. Такая работа, по мнению Катрин, проста, как два пальца, так что она тайно посмеивается над гадалкой и ее клиентками. Интересно, сама Люсиль верит в то, что ее руками руководит какая-то высшая сила, когда она раскладывает карты?
Но вот мадам начинает описывать свой сон. Сначала ее голос — строгий, со стальными нотками, но постепенно он смягчается, а взгляд становится все более расфокусированным. Она уже не слышит дождь за окном и хриплые голоса рабочих, доносящиеся с улицы, не слышит музыку, доносящуюся из динамиков, тихую и однообразную. Мадам слышит только свой голос. Мадам продолжает рассказывать — и больше не видит скверно убранную комнату салона, не видит скромно одетую Катрин. Она видит только картины своего сна, они заполняют все ее сознание, приводя в трепет и мистический восторг.
Как же люди любят говорить о своих снах! Так же сильно, как они скучают, слушая пересказы чужих. Но Катрин нельзя скучать, это ее работа. Она не столько слушает, сколько смотрит на женщину, что сидит напротив.
Острые черты лица, морщины на лбу. Часто хмурится, любительница покритиковать? На пальцах нет ни обручального кольца, ни даже следа, который остается у людей, когда они долго носят кольцо, а потом снимают. Ей уже за сорок, была ли она замужем? Может, просто не была обручена? На ее пальцах только ничего не значащие колечки с большими камнями-пустышками, бижутерия. Не слишком хорошо подобраны к наряду.
Катрин немного отклоняется на стуле, будто устав и желая сменить позу, на деле же она бросает взгляд на обувь посетительницы, на колготки и юбку — все, что она упустила при первом просмотре, когда хозяйка привела ее в комнату салона.
Красные остроносые туфли, капроновые колготки без единой затяжки. Один автор, чьими книгами она зачитывалась в старшей школе, писал, что по цвету одежды можно определить характер и мысли человека. Что там у нас означает красное ниже пояса, секс?
Позже она поняла, сколько домысла было в тех книгах. Красные туфли — это только красные туфли. Теперь Катрин нравилось мысленно отмечать, где знание, а где псевдонаука для бульварных журналов. Как-никак, диплом психолога.
Психолог. И где она сейчас, чем она занимается? Катрин еле слышно вздохнула. Мысли унесли ее далеко от этого места, и она упустила половину рассказа пришлой мадам. Ничего страшного, все равно все их грезы во сне и наяву — про любовь. Катрин хорошо знает этот типаж. Главное, не поддаться стереотипам, когда случится выдающийся случай… Таких случаев еще не было. Изо дня в день одно и то же. Разлука. Неразделенное чувство. Измена. Что значат эти знаки, Кати? Да ничего они не значат.
— Ваш сон значит очень многое, мадам, — говорит Катрин уважительно и веско. Мадам вся во внимании. — Мне редко удается встретить человека, чьи сны так полны знаков судьбы. Ваш ангел-хранитель говорит с вами через них, не иначе. Он предупреждает вас об опасности. Слушайте же меня внимательно.
Посетительница взволнована, и это тешит Катрин. Теперь они поменялись местами. Кто теперь чувствует себя хозяином положения? Жаль, разговор идет не по-русски, тогда Катя-Катрин смогла бы подобрать слова еще более красивые, еще более стройные и в то же время таинственные, заставляющие мадам поверить в свою исключительность. К сожалению, ее français пока что далеко не идеален. Слово «ангел» до сих пор кажется ей странно чужеродным. Ange. «Онж». По-английски и немецки звучало бы куда роднее и ближе.
Катрин растолковывает сновидение, не без удовольствия для нее самой. Много символов, которые можно толковать с точки зрения психоаналитика. Она находит параллели с матерью и детством, посетительнице нравится.
Мимолетом толковательница упоминает, что в доме у мадам была строгая атмосфера с музейной чистотой, и та удивляется, откуда Кати это знает? Кати не отвечает на этот вопрос, но многозначительно смотрит на мадам — с заботой и легким снисхождением. «Еще бы у тебя дома было не так», — думает она. — «Сидишь, как будто спину к доске привязали, не шелохнешься. Как солдат на посту». Действительно, может, отец — военный? Нет, скорее, рулила мать, сейчас мадам ей и подражает. А отец… была ли в ее жизни вообще такая фигура, может, подкаблучник? Стоит предположить. Сейчас она такого подкаблучника и ищет. Мужчина, имя которого проскользнуло в ее речах, Давид — он явно не такого склада человек, такой не прогнется. Вот она, опасность, про которую я буду рассказывать.
Итак, Давид — и есть та невзгода, о которой ангел-хранитель предупреждает посетительницу. Ох уж этот мужчина, мадам хлебнет горя, если решит построить с ним свою судьбу. Он будет неуправляем. Он будет где-то шататься и не отчитываться о своих передвижениях. Он будет все делать по-своему.
Мадам в ужасе, а Катрин думает, что этот Давид, если бы знал о происходящем, почувствовал бы себя ей обязанным. Она только что спасла его от мегеры-жены, которая ему совершенно не подходит.
Посетительница берет себя в руки и хмурится. Кого же ей тогда избрать в качестве спутника жизни, если не красавца-Давида?
— Если вы расскажете еще пару знаковых снов, то я, быть может, смогу истолковать и образ вашего будущего супруга.
Конечно же, такие сны у нее были. Только на той неделе ей грезилась l’amour с Бандерасом. Посетительница буквально боготворила его, и ее фанатизм вызвал у Катрин глубочайшее раздражение.
— Нам суждено быть вместе?
— Нет, это только сон, — сказала Катрин намного более резким тоном, чем требовалось. — Расскажите мне еще.
Та говорила еще и еще. О, а как-то давно она видела себя в короне и богатом платье, окруженную слугами, значит ли это, что она выйдет замуж за очень богатого человека? Нет, не значит. Может, в окружении мадам есть скромный человек… ее сосед, или с работы?
— Вы о Доминике?
Катрин кивнула. К ее неожиданности, мадам нахмурилась и резко отодвинулась от стола, скрипнув стулом по паркету.
— Этот идиот?! Чтобы я променяла Давида на него? Какая ересь! Шарлатанка!
Мадам вскочила со своего места и выбежала прочь из комнаты. Боже, какая темпераментная. Ладно, сегодня не угадала. Вот так всегда, хочешь как лучше, а получается наоборот.
Меньше, чем через минуту, в комнату ворвалась хозяйка салона, Шанталь Бонне, сразу заняв все пространство — не столько физически, сколько психологически, подавляя Катрин одним своим присутствием. На ее виске пульсировала нервная жилка, а густо накрашенные губы злобно сжались в тонкую нитку.
— Ты что, опять напророчила гадости? Сколько раз я тебе говорила, толкуй хорошее! Бери пример с Люсиль — ни одного недовольного клиента. Ни одного!
— Никаких гадостей я не говорила, — ответила Катрин, пытаясь напустить на себя скучающий вид, чтобы скрыть чувства. — Только правду, и ничего кроме правды. Я что, виновата, что люди не любят слушать правду?
— Так лги им! — и Шанталь ушла, грозно цокая каблуками. Из коридора послышалось ее бормотание: «Дура, вот же дура».
Когда Катрин в первый раз услышала крик хозяйки, то не выдержала и разревелась, а потом не могла успокоиться еще три дня. В ее голове сутками вертелись злые слова Шанталь — половину из них она в тот день даже не поняла, хотя усвоила одно — ею очень недовольны. Тогда она была еще непривычной к такой оценке своих действий, в университете она была отличницей и примером для подражания, а тут — sotte…
Постепенно Катрин научилась быть более толстокожей и не показывать виду, когда Шанталь (и не только она) пыталась оскорбить ее, хотя самолюбие все так же закипало внутри. В то же время она научилась большей витиеватости, поняла, как пускать пыль в глаза, и хотя девушка все еще пыталась толковать сны согласно психоанализу, она все реже говорила «Ваш сон ничего не значит. Это только ваша фантазия» и все чаще несла чушь про ангелов-хранителей и мистическое предвидение.
— Если повторится, пулей полетишь в свою Россию, — вдруг снова послушался голос Шанталь. Каблуки процокали по коридору мимо комнаты, но хозяйка не упустила случая снова выплеснуть на Катрин свои малоприятные измышления. — К Путину своему, — добавила она на обратном пути.
Причем тут вообще Путин? И, Катрин была уверена, что никуда она не полетит. Во-первых, рабочие места ограничиваются не одним гадальным салоном Бонне. Во-вторых, эта склочная баба ее только для того в салоне и держит, чтобы было на кого вылить ушат грязи, когда припрет. Хорошо, что ее характер скорее исключение из правил в этой стране, где люди привыкли доставлять друг другу колкости еле различимым (но оттого не менее обидным) сарказмом.
По крайней мере, подумала Катрин, французские слова больше не вылетают из головы после криков Шанталь. Уже прогресс.
«Меньше страха, но главное — не давать дерзости начать брать верх. Иначе чем я буду лучше нее?»
Однажды Катрин заметила, как заполняет документы ее начальница, и еле удержалась, чтобы не съязвить на тот счет, что даже иностранка пишет грамотнее Шанталь.
«Не опускайся на ее уровень. Вокруг столько классных людей, с которых стоит брать пример…» — подумала она.
Да кто, с кого брать пример? С Люсиль, которая сочиняет сказки, глядя на карточки с картинками? С Зоэ, которая, надо отдать ей должное — имеет более сложную, чем Люсиль, работу, сочиняя сказки не по картинкам, а по полоскам на ладони? Скоро и она будет сказки сочинять. «Психолог».
Катрин нестерпимо захотелось курить. Она бросила около года назад, муж настоял. Заявил, что больше не хочет целоваться с пепельницей. Катрин тогда взяла в руки сигарету, сказала: «Это последняя», и, закончив с ней, больше к куреву не прикасалась. Но пачку с остатком не выкинула, нет. Она и сейчас, должно быть, валяется где-то на дне сумки.
«Я сильная, потому что смогла так сразу бросить, или слабая, потому что так сразу согласилась с Максом?»
Как только рука нащупала знакомые очертания в сумке, Катрин тут же понравился второй вариант.
«Я слабая и пошла на поводу. Он и так решил за меня, где нам жить, каждый день решает, что нам есть и куда пойти. Не ему решать, какие привычки мне заводить, и какие бросать!»
Пальцы сжали пачку, смяв ее. Запоздавший подростковый бунт.
Катрин вышла в коридор. Несколько занавешенных тяжелыми портьерами дверных проемов — не для интерьера, а потому, что на двери не хватило денег. Единственная лампа — над лестницей, по которой надо спуститься. Бетонные ступени.
Только одна сигарета. Только одна, и все. Катрин закурила на крыльце, оставив позади две двери — одна вела на лестницу, с которой она только что спустилась, другая — в кафе, что раньше было на первом этаже, да закрылось. У мужа тоже есть кафе. Катрин подловила себя на том, что хочет, чтобы этот его бизнес обанкротился.
Рядом — большой, старинный фонарь, Катрин ни разу не видела, чтобы он горел. В большом стекле фонаря — ее отражение, вид сверху. Что это, лысина? Катрин взволнованно ощупала макушку свободной от сигареты рукой. Вроде бы все в порядке… Русые волосы отрастают, вот в отражении и привиделось бледное пятно на голове.
Надо ткнуть взгляд куда-нибудь еще. В окне стеклянной двери с табличкой «Fermé» виднеются силуэты стульев и столиков, осиротевших без посетителей, видно то, что на противоположной стороне кафе разбиты все окна. Пройдет еще немного времени, и там поселятся бомжи. Удивительно, как еще не разбили саму дверь.
Почему людям надо все крушить, ломать все, что без хозяина, или у чего хозяин далеко? Уезжая из России, она думала, что нигде больше такого не увидит. Но люди везде одинаковые. Москва и Петербург на центральных улицах тоже сверкают, полные лоска, а на окраинах что? Везде будто бы одна глубинка. Так и люди — при встрече выпячивают свои «центральные улицы» и «достопримечательности», а копнешь глубже — и наткнешься на битые стекла.
Девушка отерла рукавом пыльное стекло на двери. Рукав тут же посерел, и Катрин чихнула от пыли.
— Будьте здоровы, — послышалось ей в ответ.
— Спасибо, — она обернулась и увидела субтильного мужчину с громоздким пакетом. Он был одет в плащ, но шел по дождю с непокрытой головой — с волос стекали струи воды. «Без зонта. Непредусмотрительный», — отметила Катрин про себя. — «Рассеянный ли по натуре, или из-за обстоятельств — надо будет уточнять». Он прошел мимо нее в дверь, ведущую на лестницу. Второй этаж — салон Бонне. Третий — сэконд-хенд с вещами для беременных и младенцев. На будущую маму визитер не походил, на типичного посетителя салона — тоже не особо.
— Бордель — следующее здание, — крикнула Катрин ему вслед. Тот сначала приостановился, а потом прибавил шаг. Как неудобно вышло. Может, хочет ребенку одежки прикупить? Заботливый отец. Вот бы и ее папаша был таким…
Топ-топ-топ. Судя по всему, зашел все-таки на второй этаж, в салон. Катрин бросила окурок на землю. А можно ли сорить в пригородах Парижа? Она переворошила в уме все правила поведения для туристов и эмигрантов, которым ее учили, но про мусор не могла вспомнить ни одного.
«Да что со мной? Сорить нельзя нигде».
Девушка наклонилась, чтобы поднять окурок. Он оказался не единственным — только другие намокли, посерели, потому она и не обратила на них внимание сразу. Да уж. Культурная столица мира, Париж. Выпрямившись, Катрин осмотрелась в поисках урны. В поле зрения не было ни одной.
— Чтоб вас, — пробормотала она, бросая свой бычок обратно к остальным. Не в сумку же его класть. — Вот и я теперь немножко свинтус.
«Милая Оленька!
Я тебя очень-очень люблю и скучаю. Ты даже не представляешь, как. Пишу, и слезы текут, а ведь писать только начала… Я хочу сказать тебе много разных вещей, но у меня рука устанет писать их все, так что расскажу самое главное.
После того, как ты ушла, папа совсем расклеился. Раньше я просила фей, чтобы они отучили папу пить пиво, видимо, допросилась. Теперь он пьет водку. Когда совсем напьется, то кричит на меня. Будто это я виновата в том, что ты…
А если я и правда виновата? Прошу, скажи, что это не так. Приди во сне и скажи… Хотя в последнее время я не вижу снов.
Зачем мы пошли купаться в тот день? Ты помнишь, кто предложил первой, ты или я?
Мне кажется, от страха я разучилась плавать. Видеть сны тоже. У меня их будто украли, но это не самое страшное. У меня еще украли семью, сразу двоих в один день, и тебя, и папу.
Ты не помнишь, каким он был, когда ушла мама, потому что ты была еще маленькая. Он тоже пил, но не так. Раньше я не боялась, что он меня изобьет. Вчера он тоже не ударил, только кричал, но я думала, что вот-вот, и… Мне страшно. От него постоянно пахнет, не только спиртом, а чем-то еще непонятным, и от этого второго запаха меня тошнит.
Ух, рука устала. Тетя Света надоумила меня писать это письмо. Сказала, что мне станет легче, если я тебе выговорюсь, а потом сожгу, что написала. С дымом мои слова улетят на небо. Она прочитала такое в книжке.
Я попросила тетю Свету отвезти папу на лечение. Не знаю, что из этого получится. А если совсем ничего не получится, попрошу ее забрать меня к себе.
Не хочу больше загадывать никаких желаний. Один раз загадала, и стало только хуже. Но если я когда-нибудь загадаю, я скажу: пусть Оля вернется, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!!!
Жду тебя,
Скульптор суматошно озирался в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы вытереть руку, чернильная слизь вызывала у него тошноту и омерзение настолько сильные, что он предпочел бы окунуть руку в армейский толчок, нежели еще раз ощутить на своих пальцах останки этой мыши.
Наконец Ониксу попалось на глаза что-то аляписто-цветное, а главное — тканевое. Он тут же принялся елозить находкой по пальцам и успокоился только, когда его кожа окончательно потеряла тактильное воспоминание о контакте со слизью. Оникс бросил почерневшую тряпку на пол, гадая, что же это была за вещица в мире простых смертных. Ему пришло предположение, что это мог быть шарф или платок Мари. Он представил, как жена повязывает на голову этот платок, весь в пятнах слизи, и его опять замутило.
Оникс взял швабру, подцепил ею тряпку и так и спустился с нею на улицу, как с опущенным штандартом. Снаружи тряпка и вовсе почернела до последнего волоконца — как-никак, шел дождь, тоже черный. Но, его капли не были такими отвратительными на ощупь. Просто вода, теплая чернильная вода. Всем остальным она кажется холодной.
Оникс швырнул тряпку вместе со шваброй в мусорный бак и поплелся в сторону магазина. По дороге ему встречалось множество причудливых существ, но в большинстве своем — мерзких и пугающих. Оникс вспомнил, как боялся их первое время. Прошел не один год, прежде чем он привык к ним и даже научился различать, где человек, а где скиталец, не имеющий никакого воплощения в материальном мире. Иногда пелена прозрения рвалась, и он видел жизнь такой, какой она была для него раньше. «Подумать только, какую красивую обложку видят смертные», — подумал он.
Над городом шагал гигантский паук, он и застилал людям солнце, а те видели лишь плотную рыхлую тучу. Быть может, синоптики говорили об этом. «Добрый день, дорогие телезрители! Со стороны Бельгии к нам приближается паук колоссальных размеров, приносящий в нашу страну холодный фронт и неспокойное геомагнитное поле…» Не было ли в последнее время каких-нибудь конфликтов с Бельгией? Вроде нет.
Иногда самообладание покидало Оникса, и он желал вернуться в те годы, когда тучи были тучами, а дождевая вода — дождевой водой. Но Морфеус, хранитель красной и синей таблеток, все так и не приходил, не предлагал выбор между забытьем и спасением мира; так что скульптору ничего не оставалось, кроме как смириться и выстроить для себя стену из утверждений, чем его прозрение лучше забытья. Чтобы в очередной раз получить для себя подтверждение, он как бы невзначай завязал разговор со случайным прохожим. Им оказался, судя по логотипу университета на толстовке, студент из Реймса. Морда у реймсца была преотвратная, вся в каких-то шелушащихся наростах. Верхняя губа оттопыривалась, обнажая кривые желтые зубы. Какой контраст с тем, что он сам видит в зеркале.
— Если бы вам предложили возможность видеть истинную сущность людей и вещей, вы бы отказались? — обратился скульптор к студенту, который имел неосторожность спросить у него дорогу. — Чисто гипотетически.
— А невидимость не предлагают? Или уметь телепортироваться, лазером из глаз стрелять? — усмехнулся студент. — Ладно. Согласился бы, а что нет-то? Это же вроде как читать мысли?
Оникс пораздумал и согласился, что эта «сверхспособность» в философском роде сходна с чтением мыслей. Пусть будет так.
— Но тогда вы были бы шокированы, сколько вокруг вас тьмы, и в окружающих вас людях. Тех, которых вы считаете своими друзьями… В итоге может случиться так, что вы и вовсе разочаруетесь в жизни.
— Ну, у всех есть темные мыслишки, — сказал тот. — Все не без греха.
— Вы даже не представляете масштаб этого греха, — продолжал гнуть свое Оникс.
— А, я понял, к чему все это. Не теряйте время, я убежденный атеист.
Студент поспешил удалиться, так и не узнав правильный маршрут к пункту своего назначения. К сожалению, кроме них двоих на улице никого не было — она и в солнечные деньки была малолюдной, а в такой ливень и подавно. Оникс даже не испытал желания крикнуть студенту вслед, что он идет совершенно не в ту сторону.
Когда студент поравнялся с переулком, оттуда стрелой метнулась тень, повалившая его на землю. Студент закричал и заслонил руками лицо, уже вполне обычное, человеческое. Тень, в которой Оникс узнал свою последнюю скульптуру, вгрызлась жертве в горло. Крик превратился в хрип, и скоро вовсе прекратился. Тварь оторвалась от распростертого под нею тела, по-лебединому изогнув шею, и облизнула кровь с губ, глядя на своего создателя. Оникс потянулся к телефону, намереваясь набрать «112», но мобильник завибрировал, и среди шума дождя раздался «Полет валькирий».
«Стефан Бернар», гласила надпись на дисплее.
— Алло?
Мгновения, которое он затратил на чтение имени звонившего, хватило для того, чтобы монстр успел скрыться вместе с телом студента.
— Оникс, дорогой, как делишки? — заговорила трубка слащавым тоном.
— Прекрасно, — отозвался скульптор с максимальной приветливостью, которую смог из себя выжать. Не каждого представителя сильного пола порадует такое обращение, но это был единственный агент, который с ним работал, так что Оникс изображал из себя верх дружелюбия в общении со Стефаном. Впрочем, сейчас скульптора больше занимала агрессивная тварь, сбежавшая из его студии, нежели личные наклонности его агента, потому он побежал к месту, где произошло нападение.
— Ты тяжело дышишь, дорогой! Уж не отвлек ли я тебя от чего-то приватного?
— Нет, я свободен, говори, — отозвался Оникс, вглядываясь в лужи под ногами. Он видел их исключительно чернильными, поэтому не мог и предположить, будут ли видны другим людям кровавые разводы на асфальте, или дождь уже все смыл.
— Никак не выходит устроить выставку. Продать твоих чудиков тоже, — продолжала верещать трубка. — Ты мог бы лепить кошек, или, на худой конец, птиц? Кошки хорошо расходятся. Ты слышал о Сильвии Ламбер? Она вырезает из дерева таких классных кошек, тонких, длинных… Ты ведь и сам вроде питаешь страсть к длинным шеям? Все эти гидры, динозавры… Или это был дракон? Посмотри на ее кошек, сделай парочку в том же духе, глядишь, и продадим чего ради масла тебе на хлеб.
— Я не подражатель, — сказал скульптор, бегая по переулку в поисках хоть какого-нибудь намека на то, куда могло запропаститься чудовище со своей жертвой.
— О, никто и не просит тебя копировать Сильвию, дорогой! Она делает статуэтки из дерева, а ты будешь делать их из глины, где ж тут подражание? Что-то ты совсем тяжко сопишь, лучше не буду тебя отвлекать, хех! Обдумай еще раз мое предложение насчет кошек! Чао!
Тварь как сквозь землю провалилась. Хотя, в мире, который видел вокруг себя Оникс, она вполне могла уметь путешествовать сквозь толщу земли. С этих чудовищ станется.
Еще ни разу Оникс не видел, как монстры так явно нападают на людей. Тянут из них силы, пьют жизнь — с этим он сталкивался не раз, но чтобы убийство, да еще такое… грубо материальное — нет, такого он не встречал. И ведь эта тварь не была порождением мира, она вышла из-под его собственного резца, и он чувствовал ответственность за ее действия. Сколько еще людей она убьет, прежде чем Оникс поймет, как с ней совладать, если вообще узнает, как это сделать? Стоит убедить себя в том, что студент «не был чист» и заслуживал смерти… Да, лучше думать так, не то чудовище ополчится на него самого, и он сам станет его следующей жертвой.
Воспоминания хлынули в его голову, чужеродные, как киношные кадры. Они убеждали Оникса, что раньше он сам был охотником, пускавшим кровь тем, кто оказывался слабее. Такому охотнику не полагается быть жертвой. Но, сегодня он может ей стать — и то по своей же собственной вине! Он сам сотворил этих монстров, они вышли из-под его резца.
Кроме того, Оникс вспомнил, что собирался купить продуктов, пусть поход в магазин и был лишь предлогом для того, чтобы найти сбежавшее творение и убедить его вернуться в студию. Путь до ближайшего супермаркета был неблизок, так что Оникс успел по пути не раз еще испытать укол совести за свершившееся. Когда он, наконец, добрался до царства консерв, круп и хлебобулочных изделий, его уже одолевала не совесть, а самый настоящий страх. «Будто вернулся в старое доброе время, когда мир только начал показывать свое истинное лицо», — подумалось скульптору. Постепенно он свыкся с чудовищным окружением, но как свыкнуться с осознанием того, что в соседнем переулке поселился плотоядный монстр?
Последняя банка с кетчупом со скидкой 90 %, к которой он протянул руку, отрастила крошечные ножки и побежала прочь от незадачливого покупателя.
— Ну и черт с тобой, — буркнул Оникс, сгребая в тележку кетчуп без скидки. Может, сбежать в другой город? Но где гарантия, что его следующая скульптура не убьет их с Мари на месте?
— Я бы на твоем месте начал лепить кошек, — подала голос голова студента из тележки. Оникс остановился, вспоминая, когда это он брал такое с полки. — Хотя они тоже могут убить. Одну старуху загрызли ее собственные питомцы. Но она сама виновата, забыла их кормить. Вот старая склерозница!
Оникс поднял голову за волосы, и из рваной раны на месте шеи тут же бурным потоком полилась кровь, заливая продукты в тележке. В человеческой голове физически не могло быть столько крови, но скульптор давно не удивлялся таким вещам.
— Заткнись, или я сыграю тобой в футбол! — рявкнул он, заставив мадам в соседнем ряду подпрыгнуть от неожиданности и выронить что-то из рук. По супермаркету пронесся звон разбитого стекла. Голова умолкла и, как только Оникс опустил ее обратно в тележку, обратилась капустным кочаном. — Как вы мне все надоели! Даже Никта не знает, как! — обратился он уже к бутылкам с кефиром и йогуртом, взявшимся водить хоровод прямо посреди прохода. — Как в долбанной «Алисе», чесслово… Возвращались бы вы обратно в сны, да там и сидели.
Бутылки начали раззевать зубастые глотки на месте горлышек, демонстрируя свое недовольство. Одна увязалась за ним, порываясь укусить за ногу. Оникс не удержался и пнул бутылку. Та разлетелась на множество осколков.
— Да что за день такой, — пробормотал работник супермаркета, оказавшийся поблизости. — Мсье, вам придется заплатить за это молоко!
— Заплачу, — отозвался раздосадованный Оникс. Бутылка сама погналась за ним, да еще собиралась укусить, а платить — ему.
На выходе смазливая девица сунула ему в руки флаер.
— Салон Бонне! Мы знаем, что вас ждет завтра, и готовы рассказать вам!
— Ну ага, — отозвался скульптор, уже готовый избавиться от бумаги у ближайшей урны. По пути он все-таки заглянул в листовку. Стандартный набор шарлатанской конторы: «К вашим услугам: астролог, хиромант, таролог, спиритист»… О, что-то новенькое — «специалист по снам». Чем вообще занимается этот специалист, которому даже не придумали заумного названия? Связывается с душами умерших во сне? Рассказывает вещие сны? Вряд ли что-то связанное с осознанными сновидениями или чем-то хоть немного близким к ониксовой бытности. Но, ему было так одиноко, и так хотелось выговориться о том, что он видел. Шарлатаны в салоне сами несут тонны небылиц каждый день, так пусть хоть раз в жизни такую небылицу послушают.
Пока скульптор предавался таким мыслям, ноги уже несли его по адресу, указанному в листовке.
— Где тебя черти носили? Клиент ждет! — прошипела ей в ухо Шанталь, стоило только ступить на второй этаж.
«Ждет меньше минуты, старая ты ведьма», — подумала Катрин, но вслух не сказала ничего.
— И улыбаться не забывай! Или ты не умеешь?
— Не умею, — сказала ей Катрин, скрываясь за портьерами своей комнаты, чтобы поскорее сесть за свой стол рядом с посетителем — при нем Шанталь шуметь не будет.
Тот вертел в руках ее карты.
— Интересная колода, — сказал он. — Не Райдера-Уайта, не марсельская, не Висконти, не Тота… что же это за карты?
«Я будто помню? Скажи спасибо, что колода не с котятами».
Она заняла свое место за столом, заставила себя улыбнуться и спросила:
— Месье хорошо разбирается в картах таро?
— Видимо, не слишком хорошо, раз не понял, что у вас за колода. Но я бы не придавал этому факту особого значения. Нынче колоды рисуют все, кому не лень, мадмуазель.
— Я замужем, — поправила его толковательница сновидений. — Но все здесь зовут меня Катрин, так что и вы можете обращаться ко мне безо всяких «мадмуазель» и «мадам». Что до колоды, я купила ее за границей.
— Очень интересно. Ваш висельник напоминает мне Мефистофеля, — посетитель взял в руку карту, где зеленоватый мужчина с козлиной бородкой висел меж двух змей на деревянной перекладине, подвешенный за ногу. — Откуда вы? Финляндия? Швеция?
— Нет, я из России.
— Никогда бы не подумал. Даже кириллица меня не убедила, — он указал на буквы под картинками. — Я почему-то подумал, что вы купили колоду в путешествии, а не в родной стране. Что же привело вас во Францию?
— Думаю, вы пришли поговорить о своей судьбе, месье, а не моей, — сдержанно ответила Катрин. Она была страстной любительницей проанализировать все и вся, и вот — ей попался человек с таким же увлечением. Хотя, может статься, что он просто болтлив, и его разговоры — пустая вежливость. Или он скрывает свою неуверенность, переключая разговор на нее? Боится начать о себе. Это куда любопытнее, чем тот факт, что «Повешенный» в ее колоде похож на Мефистофеля. Катрин решительно забрала у него из рук свою колоду. — Расскажите, что вас привело.
Во взгляде посетителя проскользнуло что-то, похожее на беспомощность.
— Как я могу к вам обращаться? — спросила Катрин, уже куда более дружелюбным тоном, чтобы расположить к себе собеседника. Это было даже искренне. Не каждый день к ней заходили лица мужского пола.
— Поль. Зовите меня Поль.
— Хорошо. Поль, все, что вы мне расскажете, останется здесь, между нами.
Посетитель кивнул, но никак не мог собраться с мыслями. Сжалившись, Катрин вернула ему колоду, вдруг ему будет проще сосредоточиться, глядя на картинки. Тот снова начал перебирать старшие арканы.
— Вас привел сюда любовный вопрос?
Ни один мимический сигнал не ускользнул от ее взгляда. Промелькнула задумчивость в глазах, губы дрогнули смущенно. Да, у него есть какая-то интрижка, и волнующая, но привела сюда месье Поля все же не она. Отлично, что-то новенькое.
— Чья-то смерть? — еще более участливо вопросила Катрин. Посетитель покачал головой. Нет, совершенно мимо. Значит, дела еще интереснее. — Что же такое вы увидели во сне, раз пришли к толковательнице снов в гадальный салон?
— Не увидел. Вижу постоянно.
Ну, хоть что-то удалось из него выжать. Идеальный партизан. Не раскалывается даже тогда, когда это нужно ему самому.
— Что же именно вы видите?
Поль наморщил лоб, подбирая слова. Прямо как Катя, когда еще начинала учить язык, и все время забывала, как сказать то да это, да как выразиться в прошедшем времени.
— Чаще кошмары.
Для Катрин все стало очевидно. Паренька мучают страшные сны, и он решил от них избавиться таким вот странным способом. «Жаль, но ты немного не по адресу, юноша. Хотя придется поговорить с тобой минимум полчаса, чтобы взять полную плату…»
— Что же вам снилось этой ночью, Поль? — спросила она деловым тоном.
— Почему ночью? — посетитель оживился.
— Ну, если вы спите до полудня, то и не ночью… Неважно. Что вы видели?
— Не видел, а вижу, — опять подчеркнул Поль. Катя почувствовала себя растерянно. Она что, перепутала времена глаголов? Или для чего он все время поправляет?
— Я вас не совсем понимаю…
— Я вижу сны все время. Даже когда не сплю, — наконец сказал он. — Даже сейчас.
Катрин уставилась на него еще более непонимающе. Ее подмывало достать смартфон, включить на нем переводчик, попросить посетителя записать свои слова в левом окне, и пусть правое окно поможет ей разобраться, чего же от нее хотят. Она была в полной уверенности, что здесь какая-то игра слов, которую ей не удается уловить.
— Так было не всегда, — продолжал Поль. — Я был обычным человеком. Ну, почти. Потом мне стали сниться кошмары, чаще, чем раньше. Чаще, чем кому-либо из моих друзей. Потом кошмары заполонили все мои ночи. Когда у меня уже не осталось обычных снов, я сделал кое-что… Но они не остановились. Они вырвались в реальность.
— Вы хотите сказать, что ваша жизнь превратилась в кошмар? — Катрин всем своим сердцем желала нащупать тут хоть какое-то логическое зерно.
— Нет. Я хочу сказать, что кошмары вырвались из снов в явь.
Катрин схватилась руками за голову, причем буквально. Может, и правда достать смартфон с переводчиком?
— Так значит, вы никогда не слышали о таком феномене, Катрин?
— Да о каком феномене?!
Может, она действительно такая sotte, какой ее считает Шанталь?
— За вашей спиной, — проговорил Поль, четко выговаривая каждое слово, чтобы русская собеседница могла понять его как можно лучше, — стоит монстр. Он черен, как ночь, и кровь стекает с его клыков.
Катрин испуганно обернулась, но сзади ничего не было, кроме тумбочки и запотевшего от дождя окна. Глупости какие!
— Вы думаете, это смешно? — спросила она, вновь воззрившись на Поля. Его лицо было абсолютно серьезным и немного мрачным. «Сумасшедший, господи. Я в одной комнате с сумасшедшим. Хорошо хоть не буйный».
— Я не шучу. Но я не безумен. Иначе я бы не знал, что этих кошмаров не видит никто, кроме меня, и кричал бы о них на каждом углу.
— Так как выглядит этот монстр? — спросила Катрин, не зная, что еще она может сказать, кроме «Это не моя компетенция, молодой человек, обратитесь к психиатру».
— Высокий, метра два ростом. Длинная шерсть — но я вижу это только по силуэту. Сам он как черный зияющий провал в пространстве, на котором нарисованы глаза, маленькие и желтоватые. А еще пасть с клыками, я вам уже говорил. Облизывается… У него длинный язык. Тянется к вам своим языком. Облизывает вашу шею.
Катрин почувствовала ледяное прикосновение к шее с правой стороны, схватилась за нее ладонью и снова обернулась, покрываясь холодным потом. Все так же — никого, только тумбочка с окном. Она вскочила на ноги, подбежала к окну и захлопнула форточку. «Дождь и ветер. Капли дождя как-то долетели до меня», — уверила она себя, хотя понимала, что это невозможно.
Поль все так же сидел с колодой в руках, но уже не перебирал ее. Взгляд его был устремлен куда-то в пустое место рядом с Катрин. Он был все таким же вяло-беспокойным. Взгляд человека, который смирился.
— Он смеется, — сказал Поль.
— Над чем?
— Над тем, что вы закрыли окно. Им всегда смешно, когда люди списывают их присутствие на что-то материальное: сквозняк, уличный шум или что-нибудь еще в этом роде.
«Тут ничего нет», — сказала себе Катрин, усаживаясь обратно за стол. — «Этот человек — сумасшедший. Веди себя естественно, обсуждай с ним его монстров, а потом он уйдет, и ты больше его не увидишь. Уже сегодня будешь смеяться над этой историей вместе с Максом».
Обсуждать клиентов, конечно же, запрещалось в их салоне, но этот случай был из ряда вон выходящим. Хочешь-не хочешь, а придется выговориться. Максим опять скажет, что работа у нее дурацкая, неудивительно, что в такой салон ходят одни психи, и что лучше бы Катька помогала ему лишний раз с кафе. А она на этот раз не будет возмущаться, что он ищет бесплатную посудомойку, а впервые согласится, что работа и правда дурацкая, давно пора увольняться…
— Он наклоняется, — продолжает Поль. — Что-то говорит вам на ухо.
— Что же? — спросила Катрин, уже почти невозмутимо. Подумаешь, псих пришел. Безобидный же.
Поль встал, подошел к ней и будто бы прислушался. А затем выпалил по-русски с жутким французским акцентом:
— Врьедная Катючка-кольючка!
Катрин снова нервно вскочила, в ужасе уставившись на Поля. Затем в ее голове сложились дважды два, и она закричала на посетителя по-русски:
— Вон отсюда, шутник! Вон!
Поль спокойно ответил, что не понимает ее, и Катрин повторила те же слова по-французски, силой выталкивая визитера из комнаты. Как же она пожалела, что в их салоне нет дверей, а значит, нельзя захлопнуть их, чтобы шутник не смог вернуться.
Шанталь прибежала на ее крик, немного испуганная, еще бы — она ни разу не слышала, чтобы Катя кричала вот так. В голове у нее уже построилась своя картина произошедшего.
— Ты к ней приставал?! — скорее утвердительно, чем вопросительно, воскликнула хозяйка салона. — Ты перепутал, бордель дальше по улице! А ну пошел отсюда!
Поль, пробормотав что-то о том, что тупые бабы его уже достали с этим борделем, и что «скоро она узрит», стремительно удалился.
— Ну-ну, душечка, успокойся, я тебе сейчас чаю сделаю, — вдруг проговорила Шанталь совсем другим тоном. — Я тебя в обиду не дам. А лучше — иди домой, отдохни, если кто к тебе придет — пусть Люсиль примет.
Тут Катрин не выдержала и всхлипнула. В ее голове никак не укладывалось, что кто-то решит так жестоко подшутить над нею, и старуха… Катрин никак не ожидала такого от нее, а та приняла эти слезы за очередное подтверждение своим догадкам о произошедшем.
— Этот извращенец сюда больше ни ногой, ты не боись, — сказала Шанталь, доставая из кармана платок и протягивая его Катрин. — Потом постираешь — вернешь.
— Спасибо, не надо, — проговорила та. — Я лучше пойду.
Когда Катрин спустилась с крыльца на дождливую улицу, ее снова одолела злость. «Катючка-колючка» — так дразнила ее сестра в детстве. Об этом в Париже знал только ее муж. А значит, он нанял этого клоуна, чтобы напугать Катрин, и тем самым заставить ее бросить работу. Вот уж она ему сегодня выскажет, все, что о нем думала все эти месяцы, да держала в себе.
Выкурить еще сигарету ему назло. Пропахнуть крепким табачным дымом, пусть нюхает…
Ветер вырывал зонтик из рук, и ей еле удавалось удержать его. На следующей улице зонт и вовсе вывернуло в обратную сторону, превратив его в смешной, нелепый и бесполезный предмет — один в один с тем, как Катрин сама ощущала себя в этом городе, в этой стране.
Приводя зонтик в порядок, Катрин промокла насквозь. Вода хлюпала в сапогах, пробиралась за воротник. Надо было надеть куртку с капюшоном. Прогноз погоды снова ее подвел, принеся вместо небольшого дождя настоящий тайфун.
— Будет как в тысяча девятьсот десятом, — задорно поведал ей старичок на остановке. — На лодках по улицам кататься будем!
— Боюсь предположить, сколько вам лет, месье? — спросила Катрин. Тот расхохотался.
— Нет, мадмуазель, я сам его не застал, нет! Видел на картинках. Люди строили мосты прямо посреди улиц, из того, что под руку попадалось… А сейчас повсюду провода, замкнет чего, так полгорода без света и останется…
Подъехал автобус, маршрут которого годился для Катрин, но не для старика, и она не смогла дослушать его размышлений по поводу наводнения. Не такими уж они были интересными, чтобы ждать под дождем следующий рейс.
Пол в автобусе был покрыт грязной жижей, еще хуже, чем на улицах. Катрин прошагала по грязи к свободному месту и уставилась в окно, за которым колыхалась серая пелена с время от времени мерцающими огоньками. Если закрыть глаза, можно представить, что она находится в родном городе. А уши можно заткнуть наушниками. Play. Наугад.
«Вот не повезло. Ты упала в мир. До твоей звезды — миллионы миль…»
Следующая.
«Она жует свой орбит без сахара, и вспоминает всех, о ком плакала…»
Следующая.
«Она не придет — ее разорвали собаки, арматурой забили скинхеды, надломился предательский лед…»
Следующая.
«Девушка по городу шагает босиком, девушке дорогу уступает светофор…»
Пойдет.
Автобус останавливается, не давая песне дойти до логического завершения. Два квартала и вот она, вывеска Café «Maxim». Почему бы не Café «Maxim et Catherine»?
Катрин обошла здание и поднялась в дом через черный вход, откуда прошла в подсобку, которая служила им с Максимом спальней, гостиной, библиотекой, рабочим кабинетом и тренажерным залом. Разве что туалетом не служила — они ходят в служебный собственного кафе. А ванной и вовсе нет, моются в раковине ночью, когда весь персонал уже уйдет.
Оказавшись наедине с собой, Катрин сбросила сапоги и одежду в угол, не в силах даже аккуратно разложить все это, не то что развесить, и, оставшись в одном нижнем белье, упала на матрас. Отсюда почти не было слышно дождя — шум, доносящийся с кухни и из кафе, все перекрывал. В голове ее наступила какая-то пустота без мыслей, принесшая уныловатое спокойствие и равнодушие.
«Оля,
Ты не поверишь, но я тебе завидую. Да-да, лучше бы это я наглоталась воды в свой легочный мешок и умерла в мучениях. Тут творится настоящая жесть.
Наш любимый папочка выпил туалетную воду, которую мне подарила тетя Лена. С запахом розы в таком длинном фиолетовом флаконе. Но хреново не то, что духов больше нет. Плевать на духи. Хреново то, что он отпирается. Говорит, я сама истратила.
Больше всего бесит, когда тебе смотрят прямо в глаза и врут. Ненавижу. На той неделе он унес книжки. Думаю, продал, чтобы купить себе еще бухла. Я спросила, где книжки, а он смотрит невинными глазками, вы только посмотрите на него! Как мне делать уроки без книжек? Дебил.
Короче, он бесит меня, а я бешу его. Вот это семейка, да? Ему не нравится моя одежда и вообще мой вид. Его дело. Каждый имеет свое право на мнение, даже если этот человек дебил. Но зачем лить свое дерьмо мне в уши каждый день? Как будто я за вчерашний день забыла, что ему не нравятся мои волосы и то, как я крашусь.
Хорошо, что пользованную косметику никто не купит, иначе он бы и ее унес и продал.
Ты знаешь, откуда я беру деньги? Собираю бутылки, как бомжи. И еще разношу газеты. Оказывается, бумага может быть капец какой тяжелой. И ради чего надрываюсь? Ладно бы за идею. Но эти газеты дерьмовые, их никто не читает. Восемь страниц одной рекламы и колонка анекдотов. Сейчас весь мир такой — девяносто пять процентов потреб***ства и немножечко „ха-ха“ сверху. Написала в звездочках, потому что ты еще мала для таких взрослых слов. Вы на том свете взрослеете, или как?
Если нет, как обидно тем, кто умер младенцем! Все летают с арфами, а ты лежишь и гадишь под себя, прямо на облако. Ведь если младенцам дать крылья, они будут летать и гадить сверху на других ангелов. Младенцы же не умеют управляться с кишечником. Поэтому, очевидно, что у младенцев-ангелов крыльев нет.
Он отвлек меня посреди письма. Знаешь, о чем мы сейчас говорили? Точнее, Его Величество говорило, а мне полагалось слушать. Я ведь челядь, чье мнение не учитывается. Говорит, если я не покрашусь в нормальный цвет, он меня ночью побреет налысо. Вот это номер. Я сказала ему, что мне так будет даже лучше, убегу к скинхедам и буду у них сразу как своя. Несерьезно, конечно, но он поверил, завел свою шарманку „с кем ты связалась“, и т. д., и т. п… У него бзик, он думает, что я в дурной компании. Если бы он хоть раз посмотрел на что-то, кроме бутылки „Трои“ в витрине, он бы понял, что у меня не то что плохой, у меня вообще нет никакой компании! С кем мне водиться? В школе одни цивилы. Одна надежда, может, в универе будет нормальный народ.
Так вот, он говорит, чтоб я покрасила волосы в „нормальный цвет“. Вот чем моя жизнь станет легче, если я покрашусь? Он все равно найдет, над чем зудеть. Но, уважаемые знатоки, где мне брать деньги на краску? Ради зеленого или голубого цвета я готова потаскать тыщщу килограммов газет на собственном горбу, ради отстойного русого или каштана — нет, пусть сам раскошеливается. Но я, блин, не то что копейки от него уже несколько лет не видела, так еще и свои заработанные деньги прячу, чтоб не спер. Мне постоянно чудится сквозь сон, будто бы он меня поднимает, чтоб достать бабло из-под матраса.
Вот такие веселые глюки, а нормальных снов как не было, так и нет. Пойду учиться на психолога, может сама себя вылечу, ха! На психиатра у меня ума выучиться не хватит, а психологом может всякий дурак быть. Сидишь в кресле, киваешь и делаешь вид, будто что-то пишешь в тетрадку, а сама рисуешь каракули. А уж слушатель из меня после батиных монологов по три часа просто офигенный.
В школе тоже полно придурков. Приклеили жевачку к волосам. Заметила только дома, пришлось отстричь целую прядь. Не папочка ли их надоумил? Про то, что мои вещи все время портят, я уже молчу. Изрисовали мой белый пенал с черепами. Единственная, кстати, светлая вещь, и, видимо, последняя. Еще стебут то, что я ношу в школу пенал. Это типа некруто. Да, конечно, куда удобнее вываливать все ручки и карандаши прямо в сумку, потом искать по полчаса, а потом стрелять эти карандаши у Кати, которая (вот неожиданность), не теряет карандаши как раз потому, что носит пенал.
Ты вот думаешь, что за мелочи — пенал, жевачка… Это все фигня. Прелюдия к главной трагедии. У наших мальчиков отросли писюнчики, и они думают, что созрели. Иду домой со второй смены, на улице уже темно. Эти кричат мне: „Пошли трахаться!“ и гогочут, как кони. Выбила б все зубы, если могла. Они думают, что такой страшиле, как я, за счастье должно быть, если ей кто-то из жалости предложит. Видимо, я должна стать прожаренной солярием курицей с паклей убитых перекисью волос, чтобы это быдло меня начало уважать.
Я ничего им не ответила. Сделала вид, что ничего не слышу из-за музыки в наушниках. А как хотелось достать из сумки свечи, черепушки, зажечь прямо там, начать чертить пентаграмму и кричать по-латыни. Как бы я их напугала! Недалекие люди часто суеверны. Но в темноте они бы не разобрали, что я там такое делаю, да я и не решилась. И свечей и черепушек у меня с собой не было, если честно.
Но вот смотри, если что-то случится, у кого мне просить защиты? У алкаша, продающего мои учебники, а потом зудящего, что я стала хуже учиться?
Ты меня тоже бесишь вместе с ним. Нашла, на кого оставить сестру! Иди спроси у других ангелов про их божественное провидение. Какие там у них планы на меня, а? План Сталина, блин, с миллионом ссыльных. В роли всего миллиона — я.
Есть такой анекдот. При Сталине страна как в автобусе. Полстраны сидит, полстраны трясется. У меня с крышей похожая беда. Чувствую, как одна половина едет, а другая обваливается прямо внутрь моей башки. Хоронит там все, во что я могла бы верить. Особенно, в высшие силы.
А мне нравится Виссарионыч. Жаль, я не такой же суровый мужик с усами. Спорю, даже когда он был в моем возрасте, и еще не носил усов, никто не смел читать ему нотации? Запишу в число вещей, которые меня бесят: критика Сталина. Он вытащил страну из Ж! О! П! Ы! Эти развякались, стоило ему дать дуба. При жизни-то рот открыть боялись.
Так вот, дорогая Оленька, если вы, мертвые, можете приходить с того света, попроси Сталина, чтоб пришел к нашему папочке и вправил ему мозги. И придуркам из школы заодно. Тебя я уже не жду.
Очень злая,
P.S. От методики тети Светы с исповедью дохлым родственникам через бумагу все так же ни холодно, ни жарко. Как и несколько лет назад. Исписала два листа А4 с обеих сторон, а легче не стало. Сколько их надо исписать, чтоб помогло, двести?»
Он и не надеялся на научный интерес со стороны сотрудницы гадального салона, но все обернулось как-то совсем плачевно. Что за слова он повторил за монстром? Это было какое-то русское ругательство? Тогда реакция «специалистки по снам» вполне объяснима, и не стоит ее за то винить.
Она приняла его за сумасшедшего. В чем-то это лучше безоговорочной веры каждому слову. Мадам Катрин большой скептик, а судя по вопросам, которые она задавала вначале, еще и психолог, неважно, профессиональный или доморощенный. Что она забыла в этом сомнительном салонишке?
Скоро она узрит.
Оникс впервые испытал настоящее желание поделиться своим даром (или проклятием?), хотя никогда еще до конца не понимал, как это будет происходить. Ничего зрелищного и не произошло, хотя в какой-то момент скульптору показалось, что он уже физически ощущает свое намерение в области лица и груди, это произошло в тот момент, когда в комнату ворвалась полная хозяйка салона и начала кричать на него… Тогда Оникс почувствовал, что это намерение отделилось от него, и, хотя он не видел этого движения, что-то вселяло в него уверенность о том, что дело почти сделано. Почти — потому что нужен физический контакт. Тогда Катрин узрит.
Хорошо, что он выбрал не Мари. Жена, как бы он хорошо к ней ни относился, слишком субъективна, а еще она тесно связана с ним, так что будет внимать каждому его слову о происходящем, а потом пугаться и просить прекратить все это. Эта незнакомая женщина из салона составит обо всем независимое суждение… Если, конечно, до того момента не сдастся добровольно в лечебницу или не покончит с собой — как Оникс и хотел сделать сам в первое время.
Никта вызывала у него двойственное ощущение. С одной стороны, она была первопричиной того зла, что он видел в мире и людях. С другой, благодаря Никте он и получил способность увидеть и осознать это зло. Она будто смеялась ему в лицо, говоря: «Видишь, что я создала? Видишь семя моей ночи? Я посадила его в первого человека, когда он покинул врата Рая, и повторила это с каждым, кто пришел на землю после него. Из каждого семени вырастают мои дети, имена им Ужас, Смерть, Ложь, Раздор и Дисгармония. Смотри, и не смей закрывать глаза!»
Оникс смотрел, полный отвращения… и восторга. Мощь Никты пленяла его. Все, что было сотворено в этом мире, ощутило на себе ее влияние. Раньше он видел истинный лик мира только ночью и поверхностно считал его отблески кошмарными снами. Теперь он видит его все время, о, она избрала его для этой чести. Его и, возможно, еще нескольких достойных, которых он пока не встречал.
Чем больше Оникс думал об этом, тем сильнее приближался к почти экстатическому состоянию, подобному чувству подростка, которому его мать вдруг разрешила смотреть, как она, обнаженная, принимает ванну.
Иногда отвращение пересиливало, тогда он начинал сомневаться в первичности Хаоса-Никты. Неподалеку отсюда была церквушка, в которой обитал христианский Бог. Бог, порожденный людьми (в свою очередь порожденными Никтой), или Бог, породивший людей и — по какому-то неясному попустительству — Никту?
Бог из церкви был куда более покладистым и дружелюбным малым, несмотря на парочку кровавых ветхозаветных легенд; потому и вызывал у Оникса большее доверие. Но, этот Бог почему-то не переносил свободомыслия и колдовства, даже направленного во благо. Поэтому Оникс, вздыхая, понимал, что выбора у него и нет, и снова возвращался к Никте.
Но не сейчас.
Оникс заметил, что лужи под ногами больше не были чернильными, их цвет был мутно-грязным, как и много лет назад. Они не поглощали свет и цвет, на их поверхности колыхалось отражение фонарей и домов, смущаемое постоянными ударами дождя, который тоже перестал быть черным.
Он посмотрел в небо. Паук, что раньше простирал свое тело над Парижем, был теперь полупрозрачен и походил на мираж или призрак. Скульптор даже раскрыл рот от неожиданности. Оникс раскрыл пакет, с которым тащился в салон от самого супермаркета. Там не было ничего странного, если не считать того, что надпись на «Кока-коле» превратилась в набор нечитаемых закорючек — сносное происшествие по сравнению с оторванными говорящими головами.
Неужели, готовясь передать Катрин свой дар, он действительно «разделил» его надвое, и теперь они оба будут видеть ослабленную версию того ада, в котором он жил все эти годы? Так не пойдет. Он хочет, чтобы Катрин видела полную версию.
Хотя, если по округе больше не будет носиться голодный многоколенчатый хищник, он готов согласиться на эти условия. Но, Оникс резонно подозревал, что хищник никуда не денется, просто он станет хуже видеть его.
Оникс решил не терять времени и насладиться бытием простых смертных. Он пустился в импровизированный танец прямо под ливнем посреди улицы, обняв в воздухе воображаемую партнершу. Дождь перестал казаться ему теплым, но Ониксу было все равно, он улыбался и вальсировал. Он попал в город, в котором по улицам ходили люди, а не монстры. И пусть эти монстры — истинные лица тех людей, он ничуть не жалеет о том, что перестал их видеть. Всюду лица, обычные человеческие лица — с глазами, носами и ртами. Эти лица поглядывали на него с осуждением, но все же старались изобразить равнодушие. В солнечный день Оникс привлек бы куда меньше внимания. Может, кто-то даже присоединился бы к нему, организовав незапланированный флэш-моб.
Так, пританцовывая, он и направился домой, на свой уютный чердак с маленьким квадратным оконцем на каждой стороне, переставший быть пещерой.
Статуи безмолвно и недвижимо смотрели каждая в свою сторону. «Какие же они уродливые», — неожиданно понял Оникс. — «Неудивительно, что их никто не покупает. Я бы и сам не купил, да и на выставку не пришел бы».
Он нашел в студии пару холстов и накрыл каждым по статуе, но остальные продолжали осквернять своим омерзительным видом его дивный новый мир. Оникс взял из шкафа в кухонном углу молоток, подбежал к одной из скульптур и ударил по ней изо всех сил. От статуи откололась голова, и из шеи теперь торчала только согнувшаяся проволока. Оникс бил скульптуру снова и снова, пока на его руке не повисла Мари.
— Что ты делаешь? Остановись, остановись!
Оникс опустил руку с молотком. Он ничего не ответил жене, только пнул осколки прочь от себя.
— Ты ведь так долго работал над ней, чем же она тебе не угодила? — причитала Мари. — О нет, любовь моя, только не говори, что ты хочешь разрушить их все!
— Именно, — ответил Оникс, мягко отодвинул жену и принялся молотить очередную статую. Мари закрывала лицо руками, она не хотела видеть этого бессмысленного вандализма.
— Пусть их никто не покупает, — сказала она, когда он превратил гидру в ворох черепков. — Они же не понимают, какой ты гений. Лет через десять поймут, и твои статуи будут стоить по сто тысяч евро каждая. А ты будешь смеяться, вспоминая ту историю, когда на твою выставку пришло четыре человека!
— Я не буду смеяться, пока я делаю вот этих уродцев, — он ударил следующую статую. — Только сам служу посмешищем. Пришло время делать кошек для дамских будуаров.
— Ты больше не хочешь лепить с моей натуры? — Мари удивленно подняла брови, и в следующую секунду изобразила глубочайшую обиду. Кто знает, может, ей и вправду было больно осознать это.
— Маленький творческий перерыв, Мари, — сказал Оникс, разделавшись с третьей скульптурой. — А потом я сделаю статую, глядя на которую ты и забудешь, где настоящая ты — в плоти или в глине.
— Ну, хорошо, — ответила та. — Но, пожалуйста, милый… Сделай небольшой перерывчик и еще раз все обдумай. У тебя же аффект… Ты не понимаешь, что творишь. Будешь делать кошек, собачек, да хоть жирафиков — но зачем старые-то разбивать? Давай отдохнем, выпьем кофе.
— Да не люблю я кофе! — вскричал Оникс, заставив Мари исчезнуть со сцены. Она решила, что лучше не спорить с человеком, у которого в руках молоток.
Оникс даже не подозревал, насколько легким окажется разрушение в сравнении с созиданием, причем речь шла не о физическом чувстве. Его переполняла свобода, несмотря на то, что он готовился продать свой талант конвееру по производству шаблонных кошек.
— Мне больно, — услышал он нечеловеческий хрип. Скульптор обернулся и пошел на звук. Хрип исходил от крупного осколка — одна из голов гидры. — За что, создатель?
Оникс взял глиняную голову обеими руками. Гидра была не самым мерзким из его творений, хотя попалась под горячую руку одной из первых.
— Хорошо, ты имеешь право на вторую жизнь, — сказал он, убрав голову статуи на полку. — Ты будешь как новенькая, стократ лучше прежнего. Не стыдно будет показать. Я тебе даже крылья сделаю…
Ноги его ослабели от усталости, а голова потяжелела. Перед глазами замаячила картинка, похожая на символ трефовой масти; почему-то она вызывала у него тревогу. Возможно, Мари права. Утро вечера мудренее, можно и прилечь, а завтра разделить статуи на две группы — те, что еще можно спасти переделкой, и те, которые закончат свой жизненный путь в качестве осколков на дне мусорного бака. Оникс завалился на постель.
— Тебе лучше не спорить со мной, Мари, — сказал он. — Я тут вспомнил, как незадолго до нашей встречи уничтожил человека в России, сам при этом не покидая Франции.
Мари устрашилась.
— Почему? Что он сделал?
— Мне? Ничего плохого. Но он обладал силой, которой был недостоин.
Он не упомянул другие мелкие обстоятельства того дня, которые делали всю ситуацию куда менее пафосной.
— Это был маг сорока с чем-то лет, с большим опытом, — продолжал Оникс. — Теперь представь, что я смогу сделать с тобой, если вдруг сочту нужным.
— Тебе не придется, — заверила Мари дрогнувшим голосом. Откровенность Оникса была неожиданной для нее, по сути, он только что впервые рассказал жене о своей жизни хоть какой-то факт.
Ее обидело, что этот факт был
Через пару часов Мари услышала его храп и поймала себя на мысли, что за четыре года совместной жизни ни разу не видела мужа спящим. Она всегда списывала этот факт на то, что Оникс — непревзойденный трудоголик, ложится позже ее, а встает раньше, выкраивая для работы каждый возможный час.
Храп бы настолько зычным, что мешал Мари работать. Она подошла к кровати и перевернула мужа на бок, к счастью, тот был далеко не тучного сложения. Лицо его, до того момента безмятежно-блаженное, подернулось нервным тиком, это заставило Мари вздрогнуть. Она погладила Оникса по предплечью, и когда удостоверилась, что все в порядке, вернулась к работе.
Мари не знала, что в тот момент, когда она пошевелила тело Оникса, его глубокий сон стал более поверхностным, и в него прорвались жуткие голоса, раздавшиеся эхом в мозгу сновидца.
— Им больно! Ты убил их! Ты убил их!
Тогда он проснулся и вспомнил, что надо довести кое-какое дельце до конца.
В дверь постучали.
— Месье Волко’в!
— Войдите, — пробормотала Катрин, подняв лицо от подушки.
— Месье Во…о… — в дверях застрял парнишка-официант, имени которого она не помнила. Как-то на Ж. Жан, Жак, Жерар, какая разница… Дверь захлопнулась, а Катрин снова опустила голову на подушку. Да, надо запереть дверь. Или хотя бы одеться. Мало ли что он сейчас подумает, увидев жену начальника полураздетой и с размазанным макияжем. А, плевать, что он подумает. Завтра тут будет уже другой Жан или Жак. Или Мукаса из Уганды.
Стоило ей надеть халат, как в дверь начали судорожно стучать. Катрин безо всяких вопросов отворила. Это был Максим, с порога потребовав у нее объяснений, что произошло. Пока она собиралась с мыслями и вспоминала, что это она должна заставлять его объясняться и просить прощения за глупые шутки, муж заявил:
— Жюль сказал, что ты пьяна.
— Я? Нет!
— А ну-ка подыши на меня! Фу, куревом несет. Да что с тобой такое?
— Это с тобой что такое? Подослал мне своего клоуна! «Катючка-колючка», выдумать же надо такое! Разве красиво, бить по больному, ворошить покойников? Что я тебе сделала?
Она искренне надеялась, что под ее испепеляющим взглядом обвинителя Максим тут же повинится и пообещает, что больше так не будет, но реакция была прямо-таки противоположной.
— Что ты несешь, какие покойники? Да, ты не пьяна, ты обкурена!
— Неправда!
— Несешь херню, глаза красные, — он схватил ее за ворот халата и подтащил к себе.
— Я, может быть, из-за тебя и плакала, потому и красные?
— Зубы мне не заговаривай! Кто продал тебе эту дрянь?
За дверью послышалось шушуканье.
— Тише, тебя официанты слышат, — сказала Катрин вполголоса.
— Какая разница, все равно они ничего не понимают! И хорошо, что не понимают!
«Пойдем, у русских это нормально, не надо вмешиваться», — послышался голос из-за двери.
— Ты кем себя возомнил? Моим отцом? Царем? — Катрин удалось вырваться из его хватки. «Все понятно», — с горечью решила она. — «Он понял, что я его раскусила, но никогда не признается. Ему прощу обвинить меня в том, что я курю траву и галлюцинирую, чем признать себя неправым. Как вообще можно жить под одной крышей с таким человеком?» К горлу подступил комок.
— Да ты кем себя возомнила! Или ты забыла, кто тебя из деревни вывез?
— Да лучше одной сидеть в деревне, чем с тобой в Париже, — отозвалась она. — Тем более, что Париж этот — такая же деревня, только большая.
— Ишь ты как заговорила! А когда приехали, все щебетала: Эйфелева башня, Елисейские поля!
Можно было продолжать этот спор бесконечно, но Катрин устала от всего этого. Можно было перетерпеть, но одновременно с домашним скандалом на нее навалились Шанталь с ее вечной руганью и Поль с дурацкими шутками. А сверх того — дождь, сырая одежда и ощущение безысходности, будто бы так будет всегда, и из этого порочного круга нет выхода. Хотя, почему нет? Сейчас она из него и выйдет.
Катрин молча взяла в рюкзак и начала скидывать в него сухие вещи.
— Ну и? Что это за сцену ты устраиваешь? — спросил Максим.
«Не отвечать. Стиснуть зубы, найти расческу, смарт, перочинный ножик».
— Я же знаю, что ты все равно никуда не пойдешь в такой дождь!
«Где же этот чертов паспорт…»
— Тебе не шестнадцать лет для таких выкрутасов!
«Да, в шестнадцать смелости бы не хватило. Все, прощай, немилый дом».
Поход по непогоде в дождевике и непромокаемых ботинках оказался намного приятнее, чем сидение в душной подсобке. Так она и шла, куда несли ее ноги, не особенно следя за дорогой, а потом села в первый попавшийся автобус. Катрин было все равно, куда он повезет ее. Она снова сидела у окна и слушала музыку, впервые чувствуя себя свободной — не столько от обязательств, сколько от людей, вечно считавших себя правыми, и, прямо сказать, ничуть не уважавшими ее.
Вскоре дождь закончился, и Катрин сошла с автобуса, точно так же, наугад. Маленькие домики, река, мост. Где это она, в Альфорвилле? Катрин спустилась к реке, катившей свои темные воды. Реки и моря всегда манили ее, будто нашептывая о своей мощи, эта мощь пугала ее и в то же время притягивала. Поэтому она никогда не каталась на паромах и лодках, а уж на больших теплоходах — тем более. Ей было куда проще полететь на самолете, чем добираться куда-нибудь по воде. Вот наблюдать за волнами с берега — это пожалуйста.
Она села на доску рядом с водой. От реки веяло прохладой и странными запахами, Катрин не могла разобрать их. Над городом висел серп убывающей луны, изредка бросающий бледные отсветы на воду. Волны набегали на берег с тихим шуршанием, облизывая высокие ботинки Катрин. Кто-то беззвучно подкрался сзади — она не заметила этого.
«Как тихо и спокойно», — думала она, и это была последняя мысль перед тем, как веки ее смежила дремота — неожиданно для нее самой.
Катрин все так же сидела на берегу, но ее одолело странное чувство тревоги. Она осмотрелась, вокруг ничего не было. Тогда она взглянула вверх и увидела над собой странного человека с крылышками над ушами, больше похожего цветом и фактурой кожи на ожившую статую. Но он не был недвижим, как полагается статуям, он вяло шевелился, паря над ее головой, а одежды его, длинные и блеклые, развевал ветер.
— Кто ты? — спросила Катрин.
— Я — сон, — сказал тот.
— Онир? Или, быть может, Гипнос? — спросила она, протягивая руку вверх. Ее пальцы будто бы столкнулись с плотной преградой, которую тяжело было преодолеть без усилия. Тогда Катрин бросила попытки дотянуться до странного человека, и продолжала с любопытством изучать его. — Ладно, будешь Гипносом. Но я не вижу снов.
— Как, совсем?
— Да. Я сплю, но мне ничего не снится.
— Я приношу сны всем и каждому. Если ты не помнишь своих сновидений, это не значит, что их не было вовсе.
— Раньше у меня были сны. Потом я перестала их видеть.
— Каково быть толковательницей сновидений, которая не видит снов? — продолжал говорить с ней мужчина, похожий на статую. Он уселся рядом с нею, приобняв.
— Немного печально. Будто бы я немного неполноценна. Но жить можно. Потерять сны — это не потерять руку или слух.
— О, некоторые бы многое отдали за твою способность, способность забыть о сновидениях до конца своих дней.
— Странные люди, — проговорила Катрин, позволяя сну плавно перетечь из философского в эротический. В реальности муж не тропился удовлетворять ее чувства, так почему бы не расслабиться во сне?
В момент, когда удовольствию уже полагалось посетить ее в наивысшей мере, Гипнос прошептал ей на ухо: «О, теперь-то ты точно узришь». Чувство тревоги снова захлестнуло Катрин. Она преисполнилась отвращением к тому, чем занимается на грязном берегу, и вырвалась из объятий бледного наваждения.
Сон будто бы сгинул. Катрин долго не могла прийти в себя; ей казалось, что она до сих пор чувствует холодные прикосновения к губам, рукам и ногам.
Ее внимание привлек странный плеск воды, не такой, как раньше, когда волны ритмично бились о берег. Катрин захотела встать и уйти, но не смогла, будто что-то тяжелое держало ее на месте.
На поверхности воды показалось что-то круглое, оно приближалось к ней. Предмет стал увеличиваться и, наконец, поднялся над поверхностью воды. Это была человеческая голова с длинными волосами. В темноте лица было не разобрать, но Катрин откуда-то знала, что это ее сестра. Ужас охватил ее сердце липкими пальцами, но ноги все так же не слушались ее, не хотели нести ее прочь от этого места. Сестра выбралась на побережье и поползла к ней. Длинное платье тянулось следом по поверхности воды. Катрин захотелось кричать, но и крик застрял в горле. Она посмотрела вверх, чтобы попросить странного мужчину о помощи, но тот исчез.
Сестра дотянулась до ее ног и схватила за лодыжки. Катрин задрожала всем телом, это было единственное, что она могла делать — только биться в мелкой дрожи и смотреть, как нечто, похожее на ее сестру, выбирается из воды.
— Забери меня, — сказала пришелица. — Мне там так одиноко без тебя, сестренка.
— Нет, — еле прохрипела Катрин. Ее сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди или разорвется на части.
— Тогда я заберу тебя с собой!
Лицо сестры вдруг резко приблизилось к ней, как в какой-то кошмарной съемке, страшное, раздувшееся, посиневшее лицо. И Катрин проснулась, на этот раз окончательно.
Сердце билось все так же сильно, и она схватилась за грудь, переводя дыхание.
— Господи, — только и смогла пробормотать она. Ей действительно не снилось снов уже много, много лет. И вот первый сон за все это время — омерзительный кошмар.
Лунный серп вышел из-за тучи, осветив побережье. На кожаном ботинке Катрин виднелся мокрый отпечаток детской ладошки. Или это были брызги со стороны моря, а ее фантазия сама додумала остальное? Вздрогнув, девушка стерла его рукой, и тут же отругала себя за это — потому что теперь не могла быть уверена, привиделся ей отпечаток или нет.
Она поднялась на ноги, схватила рюкзак и побежала прочь от этого места. Дорога была абсолютно пустынна. Ну почему она сошла в пригороде, а не ближе к центру, где даже посреди ночи каждые несколько секунд проносятся машины?
На дороге показался желтый шевроле, чей цвет этой ночью и в этом пригороде выглядел неуместно. Катрин протянула руку, подавая знак водителю, чтобы тот остановился, но шевроле пролетел мимо. Следом вольво, ниссан, и еще один шевроле. Никто не замечал ее. Когда Катрин, отчаявшись, побрела пешком в сторону центра, рядом с ней, наконец, притормозил грузовик.
— А ты скромновато одета для своей профессии, — бросил ей водитель.
— Да пошел ты! — бросила ему Катрин, ускорив шаг. Но что с того человеку, который передвигается не пешком? Он продолжал ехать рядом с ней, подстроив скорость под ее шаг. Сворачивать было некуда, кроме как снова к воде, и Катрин побежала к реке по склону. Водитель прокричал ей вслед ругательство, хорошо, хоть не покинул свою уютную кабину, пытаясь догнать девушку.
Когда грузовик скрылся из виду, Катрин вернулась на дорогу, но остановить машину больше не пыталась, так и шла, пока на дороге не встретилась круглосуточная забегаловка, тут точно ей не будут являться выползшие из воды девочки. Она села в уголок, облокотившись на стену.
— Мадмуазель, вы должны сделать заказ, — сказал ей кассир.
— Тогда — стакан воды.
— Возьмете минералку «Перье»?
Катрин купила бутыль воды и засунула ее в рюкзак. Наконец ей позволено спокойно занять свое место в углу и провалиться в дрему под путаные мысли о тянущей боли внизу живота.
— Я и не знала, что ты окажешься такой предательницей, — проговорил обиженный голосок. — Даже воды сестре родной не подаст.
— Оля? Опять ты, — проговорила Катрин. На этот раз дар речи остался с нею.
Оля открыла бутылку минералки, невесть как оказавшуюся у нее в руках, и жадно припала к горлышку. Теперь она выглядела не так страшно, как в прошлый раз, хотя все еще была одета в длинное и просторное платье, похожее на саван.
— Хорошо хоть, не забыла, как меня зовут, — проговорила сестра. — А то ты свое имя забыла, и зовешься иначе. Как же тебе его напомнить? Хм… Можно вырезать его на тебе бутылочным стеклом.
Катрин вскрикнула.
— Мадмуазель? Все о’кей?
— Д-да… Всего лишь кошмар.
Кассир снова потерял к ней интерес.
Напротив Катрин, на противоположном краю стола, стояла наполовину пустая бутылка минералки. Она опустила руку в рюкзак — там бутылки не было. Не обвинять же кассира в том, что он вытащил у нее из рюкзака бутылку, вылил часть, а потом поставил напротив, зная, какой ей приснится кошмар?
— Месье! — Катрин подбежала к кассе. — У вас там скрытая камера. Можно посмотреть запись с нее за последний час?
— А что вы хотите увидеть? Сюда никто не заходил.
— Я настаиваю.
— Эта камера все равно не работает, — тихо сказал ей кассир. По его лицу было видно, что он уже пожалел о сказанном и прикидывает, не соучастницей ли ограбления является эта мадмуазель, не подаст ли она сейчас в окно знак браткам с бейсбольными битами, мол, заходите, тут чисто? Катрин вернулась за столик, достала смартфон.
— Может, у вас хотя бы вай-фай работает?
Вай-фай работал медленно и грустно, но — хоть что-то. Катрин зашла в фейсбук, открыла поиск. Имя: Paul. Город: Paris. Возраст… Сколько ему может быть? Темнота искажает восприятие. Голос молодой, но люди бывают разные. С одинаковым успехом он мог родиться и двадцать, и тридцать лет назад. Ладно, все равно она не разобралась, где в фейсбуке фильтр по возрасту. Общих друзей нет, вуз и место работы она не знает, как тут можно искать человека?
Катрин пролистала список из нескольких десятков Полей. Дальше были еще сотни, а может — тысячи разных Полей, молодых и старых, бородатых и гладколицых, одетых в костюмы и пафосно обнаживших торс. Катрин закрыла фейсбук. Это бесполезно. Может, у него на аватаре вообще какой-нибудь пейзаж или человек-паук.
Но ей так много надо было ему сказать… В первую очередь, извиниться. Хотя, истинная причина — вовсе не в проснувшейся внезапно совести.
«Тетя Света!
Простите за ту сцену. Простите, что не успела извиниться при вашей жизни.
Вы так много для меня сделали! Но если честно, я все еще обижена за то, что вы меня тогда не забрали. Умом я понимаю, что у вас не было возможности, а сердцем все равно обижена. Так уж по-дурацки я устроена.
Мне кажется, что я скоро не выдержу и присоединюсь к вам. Так что, скоро увидимся.
Специфическое воспитание тщательно вбивало в голову Мари сознание того, что в мире нет вещи более отвратительной, чем секс, и что все мужчины в радиусе километра каждую минуту размышляют, как надругаться над ней и сбежать. С возрастом, уже выйдя из-под родительской опеки, Мари не только не избавилась от этого предупреждения, но еще более упрочилась в нем, с каждым знаком внимания по отношению к себе, даже самым безобидным, все глубже забираясь в раковину. Она носила бесформенную одежду и почти не пользовалась косметикой, но и это не спасало от взглядов «похотливых извращенцев» — а скорее всего, так только казалось ей самой. В то же время она страшно боялась остаться старой девой, в итоге в ее психике царил настоящий хаос противоречий.
Оникс оказался первым мужчиной, который не только не смотрел на нее похотливым взглядом, а вообще никак не смотрел. Мари была тем самым единственным посетителем, который пришел на его выставку не по приглашению агента. Ее внимание сразу привлек этот субъект, мрачный и направленный исключительно внутрь себя самого. Мать призывала ее остерегаться художников, фотографов и прочих творцов, поскольку те рождены были для того, чтобы заманивать в свои сети моделей и натурщиц, а потом насиловать их; но в скульптурах этого творца не было ни намека на сексуальность.
Каким-то чудом она пересилила себя и пригласила скульптора на ужин в недорогой кафешке, тот вяло согласился. Мари ожидала каждое мгновение, что вот-вот ее ожидания разобьются о Гоморру реальности, но этот человек все так же не раздевал ее взглядом и не тянул свои ручищи под столом, чтобы полапать за коленку. Еще несколько таких свиданий, и Мари решилась предложить скульптору жить совместно. С таким идеальным экземпляром, думала она, надо сразу брать быка за рога, пока кто-нибудь пошустрее не присвоил его себе.
Шли дни, месяцы, даже годы, а максимальным проявлением страсти между этими названными супругами были только пуританские поцелуи и объятия, да и то редкие. Мари все устраивало, но время от времени она ловила себя на мысли, что хочет этого самого надругательства над собой, она хочет, чтобы ее тело воспринималось желанным.
Она перестала рядиться в одежду, похожую на мешок с прорезями для рук, и забила целую полку косметикой, но ничего не помогало. Тогда Мари вспомнила тот самый день, когда они впервые встретились, она вспомнила жеманного агента по имени Стефан, который называл ее будущего мужа не иначе, как «дорогой» и сделала для себя горькие выводы. Но, никаких слов о своих догадках она не произнесла и продолжала жить как прежде.
Где уж ей было знать, что как только она приближалась к Ониксу, он начинал видеть в ней чудовищ, напрочь отбивавших у него малейшее желание?
Непросто описать чувства Мари, которые она испытала, проснувшись от того, что с нее стягивают трусы. Сначала ей подумалось сквозь сон, что в дом забрался бельевой вор, в следующее мгновение она все поняла и испытала ужас. Все потаенные мечты, которые она почитала стыдными и грязными, грозились исполниться прямо сейчас, и Мари тут же пожалела, что такие мечты вообще закрадывались в ее голову. Она попыталась вырваться, причитая: «Я не хочу! Не сейчас!»
Ее образ снова начал искажаться для Оникса, проступили клыки, нос сморщился и сплюснулся, а уши заострились.
— Не думай, что сможешь испортить мне кайф, — сказал скульптор чудовищу и закрыл глаза. К счастью, на ощупь под ним все еще было женское тело, никакой шерсти или чешуи. Резинка на трусах лопнула, и Мари притихла, смиренно принимая свою участь.
В момент наивысшего наслаждения Оникс опять услышал тот чужеродный голос из сна:
— Мне больно!
Когда он плюхнулся обратно на кровать, Мари повторила те же слова, на этот раз уже своим голосом:
— Мне больно.
— Боль очищает, — безразлично отозвался скульптор, устремляясь в ванную. Ванной им служил отсек студии, отделенный ширмами. Да будет славен тот человек, что провел воду на чердак, потому что сам Оникс не сумел бы этого сделать даже с инструкцией для чайников.
Мари решила обидеться на его равнодушие и села писать длиннейший пост в интернет-дневнике о своих чувствах. Чем больше она писала, тем глубже Мари обуревала смесь жалости и отвращения по отношению к самой себе. Когда она вволю выплакалась своим фрэндам со всего мира, оказалось, что вода в ванной давно перестала шуметь, а Оникс уже ушел из дома, что еще более повергло ее в смешанные чувства.
Он действительно забыл о ней, его занимало все вокруг — лужи на асфальте, стены домов, фонари и урны — все это вдруг стало простым, мирным и не несло в себе опасности. От осознания этого факта Оникс чувствовал себя пьяным на трезвую голову. Он не понимал, как раньше считал свое видение даром, ведь оно было сущим проклятием. Сейчас все поменяется, он сделает новые скульптуры, которые Стефан, наконец, сможет продать. Он купит Мари что-нибудь, она заслужила это своим терпением, которое оставалось для Оникса загадкой каждый раз, когда он на недолгие моменты выныривал из своего персонального ада и вспоминал о том, что живет на планете Земля.
Закончив восхищаться почти стабильным Парижем, Оникс вспомнил о своей цели. Он вышел из дома, чтобы снова найти Катрин — уже прозревшую, и спросить ее, каково это, быть первой безумицей на районе? Нет, он все сделает не так. Он деликатно попросит ее поделиться своими впечатлениями. Стоит завести дневник для исследований и записать все, что она скажет, а потом сравнить со своими воспоминаниями. Почему он раньше такой не завел?
Он пришел к салону Бонне, но оказалось, что тот открывается только вечером.
— Она больше сюда не придет, — сказала Ониксу его тень, приобретшая очертания мохнатого гиганта, который вчера облизывал Катрин своим язычищем.
— Где же мне ее искать? — спросил скульптор.
— Спроси у тех, кого ты убил, — ответила тень, приняв обычный вид.
— Какие мы злопамятные, — усмехнулся Оникс. — Я их породил, мне и решать, жить им или нет. «Да будет тьма», сказал творец, и этот творец — я.
Тень шелохнулась, но больше ничего сверхъестественного не происходило. Дворник, увидевший, как неизвестный разговаривает с пустотой, предпочел считать, что тот общается по маленькому скрытому микрофону, хотя рука так и тянулась покрутить пальцем у виска.
Возвращаясь на чердак, он услышал странный шум на лестничной клетке. Оникс ускорил шаг, и вскоре увиденное заставило его броситься вперед со всех ног. На лестничной площадке перед чердаком одна из оживших статуй, из тех, что он не удосужился разбить, держала Мари в цепкой хватке. Вокруг шеи женщины обернулся хвост статуи, длинный и тонкий, как веревка. Мари билась в панике, но тварь только сильнее сжимала ее. Оникс вспомнил, как лепил этот хвост на проволоке, и проклял тот день.
— Сделаешь шаг, и она умрет, — еле слышно прошелестела статуя. Оникс сначала остановился, а затем снова побежал вверх по лестнице.
— Блеф. Сейчас ты разлетишься на мелкие кусочки, как и твои собратья!
Статуя в последний раз сжала шею Мари, так сильно, насколько смогла, и сбежала на крышу через приоткрытое окно.
Тело Мари, обмякнув, повисло на руках Оникса. Ее лицо было страшного бордового оттенка, она еле дышала и не откликалась. Скульптор разрывался между звонком в «скорую» и сильнейшим желанием скрыть произошедшее. К сожалению, Мари становилось все хуже, и Оникс скрепя сердце набрал номер скорой помощи. Он положил Мари на площадке, а сам поднялся на чердак, вдруг медикам понадобятся какие-то ее документы.
Все статуи исчезли. О том, что они вообще были на чердаке, свидетельствовали только останки разбитых скульптур, да голова гидры на полке.
— Что произошло? Где они все? — спросил Оникс у гидры.
— Я бы тоже сбежала, если бы мои ноги еще были целы, — отозвалась глиняная голова.
— А Мари? Что это — месть?
Гидра промолчала. Оникс сел на стул перед окном и уставился на дождь. Стоило в его жизни появиться единственному просвету за столько лет — и на тебе. Послышались разговоры — кто-то из соседей нашел тело, хорошо хоть, подоспевшие медики нашли ее раньше. Оникс не счел нужным встречать их, его глаза опять начали слипаться и он задремал под шум дождя.
Он очнулся, когда кто-то начал трясти его за плечо. Это был полицейский.
— Месье, нам придется вас задержать.
— А? За что?!
— Вы обвиняетесь в изнасиловании и доведении до самоубийства.
Еще вчера ей казалось, что ничего не может быть хуже постоянного давления со всех сторон без возможности отстоять себя. Сегодня же она понимала, что нет ничего хуже состояния, в котором ты боишься заснуть — а стоит только сомкнуть глаза, как мир вокруг заполняется кошмаром.
Сигареты, как назло, остались в сумке, а сумка — в подсобке кафе «Максим» далеко отсюда. Одно хорошо — не надо идти открывать кафе, вставать за стойку, улыбаться незнакомым людям, которые ничего не сделали для того, чтобы заслужить ее, Катрин, улыбку. Максим постоянно заставлял улыбаться ее во все тридцать два, отчего у Катрин сводило челюсть. Ей оставалось только соглашаться, надевать на себя дружелюбный оскал и с ностальгией вспоминать, что в ее родном Энске персонал улыбался посетителям разве что в самом элитном ресторане, на который их забегаловка не походила даже отдаленно. Шанталь в салоне хотя бы не настаивает на том, чтобы на сидела с восторженным выражение лица несколько часов подряд.
— У вас не продается сигарет? — спросила она без особой надежды. Кассир ответил отрицательно. — А лично у вас не найдется?
— Нет.
— Еще один повод бросить, — отшутилась Катрин, прощаясь с кассиром. За эту ночь она выпила не меньше литра черного кофе, растворимого — другого здесь не водилось.
«Скоро я буду выглядеть как Поль. Такой же растерянный взгляд, нервозные руки. Приобретенная беспомощность, как у тех собак, которых запирают в клетке и бьют током… Даже если двери клетки отпереть, они никуда не побегут, привыкнув к своему бессилию. Так и я, буду лежать где-нибудь под мостом и скулить, свернувшись в клубок».
Она пораздумала над вариантом, предполагавшим возвращение домой. Максим ей виделся достаточно наказанным за свое несносное поведение, тем более что он не был виновен во вчерашнем розыгрыше… Который оказался вовсе не розыгрышем.
Может ли быть безумие заразным? Или она и вправду была вчера под действием наркотиков? Кто-то подсыпал их ей, почему бы и не тот же Поль, только она потом забыла, как пила отравленное варево. Но, что-то подсказывало Катрин, что она была совершенно и трезва и дееспособна, хоть и не могла найти происходящему ни малейшего объяснения.
Если так, кошмары достанут ее и дома. Не хотелось бы закончить свои дни в лечебнице для душевнобольных.
Катрин достала из кармана мобильник. На часах — около восьми утра. Ни одного непринятого вызова или сообщения. Она ожидала, что смартфон будет дорожать от виброзвонка каждые несколько минут, но муж даже не пытался ее найти или хотя бы спросить, как она там. Это разозлило Катрин. «Ну же, давай, хотя бы один звонок, который я не приму!»
Она уставилась на экран с черно-белым цветком на обоях, будто бы искомая смс-ка или звонок должны состояться с минуты на минуту. Ничего не происходило. Только тянущая, унылая боль снова разлилась по животу.
Когда Катрин уже взяла смарт в руку, чтобы убрать его в карман, тот зажужжал. Она непроизвольно нажала «Принять» и поднесла мобильник к уху, не взглянув, от кого поступил звонок. В голове вертелась только одна мысль: «Черт, я же собиралась игнорировать его звонки!»
— Алло?
— Все еще считаешь сны благом? — произнес мужской голос.
— Кто это?!
Из динамиков раздавались только гудки. Катрин открыла «Историю», чтобы найти номер, с которого был совершен звонок, уже зная, что там ничего не будет — и ее ожидания подтвердились.
«Я что, опять заснула?»
Нет, впереди — заправка, сзади — забегаловка, все цивилизованно и мирно.
«Каковы шансы, что Поль снова придет в салон Бонне?» Никаких. Скорее всего, он будет обходить это место за километр, и всем своим друзьям сделает антирекламу сего незамечательного заведения. Хотя у него вряд ли есть друзья.
У Катрин их тоже не было — не то что друзей, а даже приятелей. С тех пор, как она приехала во Францию вместе с Максимом, она ни с кем, кроме него, так толком и не общалась, а с работниками кафе и салона перекидывалась парой слов по делу, и все. Выговориться, кроме этого таинственного Поля, было некому.
«Да зачем он мне нужен? Он ведь все равно не знает, как справиться со всем этим… Зато, видимо, знает, как передать свое проклятье кому-то еще. Или это произошло неосознанно? Или… он не поделился со мной проклятьем, а отдал мне его, за то, что я не поверила ему! Вот засранец-то, а…»
Она обнаружила себя на незнакомой улице — видимо, сознание отключилось на ходу, пока еще недостаточно для того, чтобы в ее ум снова начали лезть кошмары. Зелень парка, свежая после дождя, выглядела привлекательно, и Катрин прошла в ворота и уселась на лавочку. Ветер трепал ветви, сбрасывая с листьев капли, оставшиеся после дождя. Несколько капель попали Катрин за шиворот, и она поморщилась, вспомнив тот мороз по коже в комнате салона, которое Поль трактовал как прикосновение черного монстра. Интересно, разным людям являются разные кошмары? Увидит ли она потом этого монстра, или ей суждено встречаться только с призраком сестры, да еще с несколькими личными галлюцинациями?
— О, какая встреча! Мадмуазель! — проговорил старческий голос ей прямо в ухо. Катрин удивленно обернулась, но никак не могла вспомнить, где она видела этого почтенного человека.
— Прошу прощения?
— Тысяча девятьсот десятый год, и люди в лодках посреди Парижа! — воскликнул старик, присаживаясь рядом.
— А, это вы были там на остановке, — осенило Катрин. — Действительно, встреча так встреча…
— Вы мне не рады? — погрустнел собеседник.
— Рада, конечно, но у меня была не самая приятная ночь. Так что извините, если я вам не улыбаюсь.
Катрин понадеялась, что старик не подумает ничего лишнего после фразы о ночи.
— Дождь закончился, — продолжил тот. — Меня это даже разочаровывает.
— Что вообще в этой жизни нас не разочаровывает? — ответила Катрин. — У вас не найдется прикурить?
— Нет, я за здоровый образ жизни, потому и дожил до своих лет. Чего и вам советую, мадмуазель, вы уж не сочтите за нотацию. Что же касается разочарований… Вот у вас есть дети?
— Нет, — отозвалась Катрин, уже зная, к чему старик будет клонить.
— В том-то и проблема. Самая большая радость человека — она в детях, а потом в детях их детей. На улице, бывает, слякоть, дождь, холод, а я приду домой, достану фотографии Шарля, Гийома и Огюстины, глажу их, и сразу тепло на душе. Потом Антуана фотографию достану — это гийомов сын, и Дидье с Сюзанной — это уже Огюстины, и смотрю, смотрю… А Шарль, как и вы, по тем же стопам идет, бездетным. Да и остальные мало детей завели, один да два. У меня их пятеро было. Еще Серж и Катрин, но после войны худо было в стране, не выжили.
— Меня тоже зовут Катрин, — вдруг произнесла та, прерывая поток воспоминаний старика. Тому, видимо, совсем выговориться некому.
— Удивительно! — вновь восторгнулся старик. Он в свои семьдесят (или восемьдесят?) казался куда более живым, чем Катрин в ее двадцать с хвостиком. — Моя Катрин была бы, конечно, старше вас. А я, кстати, Жан, — он легко пожал руку Катрин. Его ладонь оказалась довольно холодной, так что Катрин после рукопожатия спрятала руки в карманы, чтобы скорее отогреть их. — Старый Жан вам поведал свои мысли, поведаете ли вы свои старому Жану?
«Мы вряд ли еще встретимся, так что нет смысла его стесняться», — подумала Катрин, и выложила тому вкратце свою историю. Не о покойной сестре, вдруг вздумавшей являться ей, нет. Она рассказала старику, как студентка Катя еще в России встретила Максима — мужчину, годящегося ей в отцы, как выскочила за него замуж, чтобы поскорее съехать из опротивевшего ей дома. Она считала, что человек в его возрасте уже должен хорошо разбираться в жизни — ровесников Катя находила поверхностными и несерьезными. Со временем она поняла, что сделала большую ошибку — Максим находил ее инфантильной ровно настолько, насколько она видела эту черту в своих одногруппниках и друзьях. Со временем ему удалось привить ей полную зависимость от своих решений, и когда он заявил: «Катя, мы уезжаем из этой гребанной страны», та даже и не подумала — считает ли она сама свою страну гребанной, или ей и здесь прекрасно.
Она не знала французского языка, да и о самой стране имела весьма поверхностное представление: Эйфелева башня, лягушачьи лапки, картавая «р», Наполеон, Пьер Ришар… Катя тогда только-только закончила учебу и нигде не успела поработать. Так по специальности ей работать и не довелось — сначала она стояла за стойкой в их кафешке, потом выпросила для себя возможность уходить по вечерам на подработку в салон Бонне. С доходов от кафешки Максим выделял ей совсем уж жалкие суммы, но, признала она честно, он и себе оставлял не так уж много, отдавая большую часть прибыли на рекламу. Реклама представлялась ей таким гигантским унитазом, куда Максим бросал заработанные деньги, а потом с энтузиазмом нажимал на смыв снова и снова. Толку с нее было на полпальца. Максим бесконечно пилил Катрин (уже всюду представлявшуюся новым именем) на тему ее мрачного выражения лица. Мол, если бы она чаще улыбалась, клиентам хотелось бы чаще возвращаться в их заведение.
— Он постоянно пилит меня. Причем больше надуманно. Вчера выдал номер — обвинил меня, будто я наркоманка, а я в жизни не видела наркотиков, даже марихуану не курила! И я молча собрала вещи вот в этот вот рюкзак, а потом ушла из дома, — закончила Катрин свой рассказ.
— Вам есть, где остановиться? — спросил Жан, призадумавшись.
— Нет, месье. У меня нет приятелей во Франции.
— Я не предлагаю вам остановиться у меня, — поспешно добавил старик. — По-дружески интересуюсь. Вот что я вам скажу, Катрин… Цените того человека, что вас любит. Цените, пока он есть, несмотря на все его недостатки. Ведь вы и сами несовершенны. Совершенные — они там, — и старик показал пальцем вверх, в небо.
На лице Катрин изобразилось легкое замешательство и сомнение.
— Куда сейчас направитесь, домой? — спросил старый Жан, довольный, что заставил собеседницу задуматься.
— Нет, мне надо найти одного человека. Только я даже не представляю, где он может быть…
— Да что там искать, в участке он. Полицейском участке, в смысле, — сказал старик, и затем назвал точный адрес.
— Откуда вы знаете? — недоверчиво нахмурилась Катрин.
— Некогда объяснять, Катрин, — ответил тот. — Сам-то я, в отличие от вас, непоседы, уже собираюсь домой.
Старый Жан встал с лавки, снял шляпу в знак почтения, прощаясь, и… пошел по невидимой лестнице вверх. Катрин, ошеломленная, смотрела вслед старику, пока он не скрылся в облаках, а потом вытащила мобильник и написала сообщение: «Макс, у меня все ОК. Мне надо немного побыть одной».
«Мама,
Я тебя совсем уже не помню. Только по фотографиям. Но я никому об этом никогда не скажу. Стыдно не помнить свою маму. Память на лица у меня так себе, ничего не могу поделать. Да и вообще память ни к черту, я постоянно не высыпаюсь. Может, раньше я тебя помнила, а теперь забыла, и из головы сгладился даже тот факт, что я тебя помнила?
Депривация сна — это когда человек не спит долгое время. Говорили недавно на лекции. Его память снижается в разы. Я не вижу снов, но не знаю, можно ли считать это особым сортом депривации. Все-таки я сплю. Не решилась спросить у лектора, он неприятный тип.
Скоро вторая сессия. Думаю, сдам в срок. Не на „отлично“, но на „хорошо“ точно будет… По вечерам сижу на кассе в супермаркете. Прости, что не стала актрисой. Ты всегда говорила, что у меня талант, но память, как ты уже знаешь, отвратительная, так что я не смогла бы запомнить даже абзац речи. Куда тут до монологов Офелии и Татьяны Лариной? Мне пришлось бы играть одних глухонемых. Сдавать экзамены проще. Главное — понимать материал. Зубрить с такой дырявой головой у меня все равно бы никогда не вышло.
Еще актерам постоянно приходится быть среди людей: режиссеров, гримеров, коллег и на виду у толпы зрителей. Не представляю себя среди кучи народу. Не люблю столпотворения. У всех этих людей будет настоящая каша в голове. Режиссер будет психовать, что фраза сказана на полтона выше, продюсер будет психовать из-за финансирования, а моя коллега по площадке наверняка разноется из-за прыща на носу. Люди беспокоятся не о том, что действительно стоит беспокойства, и заставляют всех окружающих разделять их стресс.
Но, скажешь ты, что мне-психологу придется слушать о чужих проблемах по восемь часов в день. И тут мы приходим к самому главному! Психолог не только слушает о проблемах, он помогает их решить.
Не переношу нытиков. Признаюсь, я тоже нытик. Но я хотя бы не заставляю других слушать свое нытье! И мое нытье меня не истязает, как других. И я хочу, чтобы остальные люди перестали истязать друг друга и себя.
Меня раздражает, что отец не мог взять себя в руки сначала после твоей смерти, а потом после олиной. Он годами топит себя в бутылке, будто для него все кончилось, а я смотрю и не могу ничем помочь. Вот главная причина, почему я хочу стать психологом.
Мама, он просто невыносим! Думает, что стал отцом тысячелетия только оттого, что ни разу не тронул меня пальцем. А сколько он выпил моих нервов за эти годы? Мне кажется, от них ничего не осталось, одна труха на том месте, где были эти нервы. Он никогда ничем не бывает доволен, хотя я делаю по дому ВСЕ, а он только устраивает срач. Я хожу в старье, работаю одновременно с учебой, покупаю вещи, а он их продает, стоит мне выйти за порог. Постоянно орет матом.
Этой зимой он уснул на улице в минус тридцать и отморозил руку. Ему дали инвалидность и пенсию. Отец и рад, вот деньги лишние появились, чтоб пропить. Потом надоело радоваться, стал винить меня. Будто моя вина, что я не искала его ночью по всему городу, и он руку отморозил. У него всегда все виноваты, кроме него самого. Почему-то он уверен, что мне, в отличие от него, классно живется. А мне теперь приходится еще и ухаживать за ним, разве что жопу не подтирать.
Боже, мама, я ведь на самом деле уже не верю, что смогу ему помочь. Тут не справится консилиум всех наркологов мира, так куда я мечу? Психолог — даже не врач. Отцу поможет только ампула с ядом, вшитая под кожу. Чтобы он знал, что подохнет, если прикоснется к бутылке. Но на это нужно его разрешение. Он никогда его не даст, он лучше и ноги отморозит, чем закодируется!
Если меня спросят, кого я ненавижу больше всего, так это его. Я хочу, чтобы он умер, чтобы он упился до чертей и вывалился в окно, или его сбило бы машиной. Пусть! Он! Подохнет! Это полный деградант, это не человек больше. Большой грех так думать, но я ничего не могу с собой поделать. Прости меня за это.
И прости, что я тебя забываю, когда не смотрю на фотографии. Наверное, я одна на всем свете настолько дырявоголовая.
С любовью,
Для полиции все было прозрачно. Сожитель изнасиловал потерпевшую, Мари Блен, двадцати восьми лет, безработную. Та довольно эмоционально описала произошедшее в своем блоге. Ее ноутбук был демонстративно открыт на этой же странице дневника и повернут к двери, так что запись сочли предсмертной запиской. Второй уликой было порванное белье потерпевшей, найденное под кроватью.
Экспертиза подтвердила наличие полового акта между Мари Блен и задержанным незадолго до ее попытки суицида, многочисленные побои на теле женщины подтвердили, что акт был насильственным. Когда сожитель вышел из дома, женщина повесилась на лестничной площадке. Веревку так и не нашли, видимо, задержанный избавился от улики.
Он же вызвал скорую помощь, найдя тело, соседи вызвали полицию. Потерпевшую увезли в больницу, ее сожителя — в отделение.
— Эй, Рено! К тебе посетитель! — прорезали слова ожидание.
Оникс прошел в комнату, отведенную для свиданий, и с удивлением обнаружил там Катрин из салона Бонне.
— Так вас зовут Рауль, — сказала она. — Я спросила, не задерживали ли они некоего Поля… Подумала, что вряд ли Поль сидит здесь, потому что работает на благо правопорядка. Мне сказали, что никакого Поля тут нет. Тогда я описала внешность Поля, и вот неожиданность — к ним только вчера попал некий Рауль Рено, идеально подходящий под мое описание.
Оникс решил не уточнять, откуда Катрин вообще узнала, где его искать. Ответ был очевиден: ей подсказал кто-то из уличных монстров.
— И каким же было ваше описание?
— Только три слова. Тощий, нервный, потерянный. Ладно-ладно, я описала им цвет и длину волос, форму носа и все такое. Как бы то ни было, Рауль, я вас не сужу за ложное имя. Все-таки я — толковательница снов, а не священник.
— Меня зовут не Рауль, — ответил тот. — Вы можете называть меня Оникс. Это прозвище так ко мне приклеилось, что впору менять паспорт на это имя.
— Астерикс, Обеликс и Оникс, — пробормотала Катрин. — Как изволите. Но, я пришла говорить не об этом. Во-первых, я хочу извиниться перед вами. Я прогнала вас из салона, потому что вы сказали одну фразу… Фразу из моего детства. Я решила, что вы пришли подшутить надо мной, а все рассказы о кошмарах и монстрах нужны были только для того, чтобы меня запутать.
— Понятно. А во-вторых?
— «Во-вторых» объясняет то, почему я извиняюсь насчет «во-первых». Теперь я тоже вижу кошмары. Над чем вы смеетесь?
Да! Она прозрела! Никта поцеловала эту девушку его устами. Катрин думала, что может так легко вышвырнуть его из своего салона? Пусть посмотрит, как легко он смог вышвырнуть ее из привычного мирка.
— Как вам паук над городом? — поинтересовался он светским тоном, отсмеявшись.
— Какой паук? Не видела я никакого паука.
— Еще увидите.
Воцарилась неловкая пауза, которую прервала Катрин.
— А за что вы здесь?
— Они считают, что я изнасиловал и избил свою жену, а потом она повесилась с горя.
Катрин сразу посуровела.
— Это правда?
— Готов поклясться, она этого хотела. Мари постоянно намекала мне об этом.
— Не могу представить себе женщину, мечтающую о насилии и побоях.
— Да не избивал я ее! — крикнул Оникс.
К ним направился полицейский.
— Все нормально, офицер, — сказала ему Катрин, и тот снова занял позицию у двери. — Вы совсем не умеете держать себя в руках, — адресовала она уже Ониксу.
— Я посмотрю, как вы будете держать себя в руках, когда поживете в Аду с мое.
— Но если вы не виноваты, с чего она повесилась?
— Она и не вешалась. Ее пытался придушить один из этих монстров, но поди объясни это полицейским.
— Выходит, вас теперь посадят?
— Я жду, что Мари как-нибудь объяснит полиции это недоразумение, когда очнется.
— Так она выжила? Слава Богу, — Катрин испытала настоящее облегчение, поняв, что эта неизвестная женщина еще жива. Не потому, что Катрин была такой сопереживающей, а потому, что теперь она и сама теперь страшилась быть убитой «кошмаром». Хорошо, если от них можно как-то спастись, как удалось этой женщине, его жене. — Рауль… То есть Оникс. Вы давно видите эти кошмары наяву?
— Вам лучше не знать, насколько давно, — ответил Оникс мрачно. — Если вы пришли узнать, как от них избавиться, то только потратили время. Я не знаю, как забыть их. Или даже как ослабить…
— Особенно красноречиво об этом говорит ваш взгляд вверх и вправо, — усмехнулась Катрин. — Давайте, выкладывайте, что знаете.
— Катрин, вы не по адресу. Я ничего не знаю. Если бы я знал, я бы не пришел к вам в салон. Я искал у вас ответов, и, как вы помните, был весьма расстроен, осознав, что этих ответов у вас нет.
В дверь вошла одна из ониксовых статуй, похожая на Чужого. Она продефилировала мимо полицейского и теперь стояла за спиной Катрин. Статуя подняла лапы и изобразила ими движение, будто бы сворачивая шею кому-то невидимому.
— Я скажу больше, — добавил Оникс, — придя сюда, вы навлекли на себя смертельную опасность. Так что — вдвойне зря вы решили со мной встретиться.
— Почему это?
— Монстры хотят отомстить мне. И, в лучших традициях вендетты, они стремятся убить не меня, а моих близких. Вы, видимо, следующая на очереди после Мари.
— Мы и рядом не близки друг другу, — отметила Катрин. Статуя-Чужой все также продолжала стоять в полуметре от собеседницы, а она и не подозревала об этом.
— Но статуям-то откуда об этом знать?
— Каким статуям?
— Моим. Я скульптор. Мои статуи ожили, вышли из-под контроля, разбежались по Парижу и убивают людей, — размеренно сказал Оникс, страшно довольный от того эффекта, каковой произвели его слова на Катрин. — Вот, навестила меня какая-то мадам в полицейском участке, не сестра, не матушка, значит — близкая подруга, значит — уберем ее, пусть старина Оникс страдает и винится.
— Вы так спокойно говорите обо всем этом, — смогла наконец сказать Катрин. Статуя удалилась через ту же дверь, в которую вошла.
— А что вы посоветуете мне делать? Рыдать, срывать с себя наручники, биться головой о стол? Как это поможет ситуации? Я смогу изменить ее только в том случае, если Мари даст показания в мою пользу.
— Я думаю, что вам просто все равно, — сказала Катрин, поднимаясь на ноги. — Монстры же собираются убить не вас, а каких-то женщин. И наплевать, что одна из них — ваша жена. Вам важно только то, даст ли она показания. Думаю, если она все-таки не станет вас оправдывать, мир не слишком пострадает.
— Разбежалась, — процедил Оникс. — Я скульптор, я могу сделать этот мир прекраснее. Я создаю новое. А что могут сделать для мира копирайтерша и гадалка из вшивого салона?
— Могут не быть куском дерьма, — дружелюбно и нараспев произнесла Катрин, и вышла прочь из комнаты.
Руки Оникса сжались в кулаки, а кровь застучала в висках. Как жаль, что он не смог объяснить этой недалекой девке, в чем разница между творцом и потребителем творения. Но ничего, она еще приползет к нему, умоляя о помощи, когда монстры доберутся до нее.
— Не убивайте ее, — сказал он в пустоту. — Но, я буду не против, если вы ее помучаете.
— Что ты несешь? — спросил полицейский, конвоировавший его в камеру. Вопрос остался риторическим.
Пока Оникс мило беседовал с Катрин, камера изменилась. Теперь она выглядела раза в два больше и в длину, и в ширину, у стен появились странные приспособления, похожие на инструменты для пыток. Да и сам полицейский, до того, как скрыться за решетчатой дверью, преобразился в осла в рясе.
В камере сидели монстры, кружком на корточках.
— Привет, старые знакомцы, — сказал он им. Монстры нецензурно обругали вошедшего и вернулись к игре в карты. — У меня для вас кое-что есть… Маленький подарок от месье Оникса для каждого из вас. А может, вам сегодня повезет, и рождественский приз обойдет вас стороной. Это уж как месье решит.
Монстры принялись обсуждать, стоит ли проучить психа, или лучше не связываться. Оникс сел в углу в гордом одиночестве, и монстры постепенно потеряли к нему интерес. С потолка начала капать кровь, никто, кроме Оникса, ее не видел. Вскоре этой крови натекли целые лужи, еще через четверть часа весь пол был в крови, и вскоре ее набежало по щиколотку. Скульптор понял, что его дар не разделился надвое во время передачи его девке из салона, он лишь временно ослаб, а теперь снова работает в полную силу.
Монстры продолжали играть в карты. Из стен вылезли младенцы, сморщенные и синие. Оникс никогда не понимал матерей, прижимавших к себе новорожденных детей и к тому же умиляющихся. По его мнению, младенцы походили на пришельцев из кино, только пришельцы были куда симпатичнее. Младенцы звали какого-то Тедди и беспорядочно ползали, как слепые котята, натыкаясь то друг на друга, то на стены и скамьи. Когда один из них наткнулся на ногу монстра в середине комнаты, тот машинально хлопнул по лодыжке, будто убивая севшего на него комара.
— Они кричали, Тедди? Они кричали? — громко спросил Оникс. Монстры повернулись в его сторону, один из них привстал.
— Кто? — прохрипел он.
— Дети. Младенцы.
— Я тебе сейчас покажу младенцев, псих!
Оникс отключился от первого же удара.
Незнакомая девушка прильнула к стеклу в автобусе и сказала по-русски:
— Вот и он, город мечты!
— Да какой город мечты, — подала голос Катрин. — Большая помойка.
— Каждый видит только то, что хочет видеть. Если мусор в голове, то езжай хоть на Гавайский пляж, хоть на Луну, всюду будет помойка, — откликнулась незнакомка и опять уставилась в окно.
Катрин разозлилась, но вскоре мысли о последнем разговоре с Ониксом отвлекли ее. Она надеялась, что статуи — или кто там начал за ней охоту — слышали их ругань и взаимные оскорбления. Если ее план удался, чудовища больше не считают ее близким скульптору человеком, а значит, им придется выбрать для мести другую цель.
Сонливость и мерное укачивание смежили Катрин веки.
— Думаешь, я про тебя забыла? — на соседнем ряду снова сидела ее сестра, на этот раз явившаяся в обычной уличной одежде.
— Это ты забыла, что уроки пора учить, — вдруг выпалила Катрин. — Не мешай сестре, она, в отличие от тебя, делом занята.
Сестра обиженно надула губы и вышла на следующей остановке. Катрин боялась радоваться, что нашла средство против своего кошмара, боялась погрязнуть в ложной надежде. Вскоре она заснула, на этот раз глубоким нормальным сном, но выспаться ей не дали. Кто-то разбудил ее на конечной станции, и до больницы пришлось добираться еще одним автобусом.
Никакого паука над городом она так и не разглядела.
Больница, в которую доставили Мари, оказалась на противоположном конце города. Катрин узнала адрес в том же полицейском участке, представившись ее адвокатом. В самой больнице она назвалась уже кузиной Мари Блен, опасаясь, что в палату пускают только родственников. Сначала Катрин хотела назваться сестрой, но предположила, что ее акцент может вызвать лишние вопросы.
Больница была как в американских фильмах — чистая, просторная, с вежливыми докторами. «В такой больнице и болезнь — отпуск», — подумала Катрин. Она боялась, что Мари все еще будет без сознания, но нет, она бодрствовала и тянула бульон через трубочку. Катрин села на стул рядом с кроватью, поздоровалась и представилась.
— Как вы себя чувствуете?
На словах Мари чувствовала себя хорошо, и это шло вразрез с тем, что Катрин видела в реальности.
— Мари, вы расскажете мне, что произошло сегодня утром?
— Я уже говорила вашим, я ничего не помню, — прохрипела пациентка. Судя по голосу, у Мари были повреждены связки. На шее явственно виднелся след от удавки. «Бедная женщина», — подумала Катрин.
— Я не из полиции.
— Вы — работник больницы?
«Что же ей ответить?» — озадачилась Катрин. — «Если назовусь подругой ее мужа, чего доброго, сочтет любовницей и вообще замкнется».
— Не знаю, как сказать это по-французски, — ляпнула Катрин с жутким русским акцентом, радуясь про себя, что ей удалось выкрутиться. — Но я друг.
— Журналист? — подсказала Мари.
«О, это отличная версия! Кем же, как сказал этот тип, она работает?»
— Нет, пока что я копирайтер. Но я мечтаю пробиться в журналисты, — поведала Катрин со всей возможной искренностью.
— Здорово, я тоже копирайтер, — Мари улыбнулась. — Но как же я могу вам помочь?
— Мне нужно написать статью о женщинах, жертвах насилия. Разумеется, без упоминания реальных имен. Хочу узнать информацию из первых рук. Эта статья откроет мне дорогу к нормальной работе в газете или журнале… Помогите мне написать ее, Мари! — взмолилась Катрин.
«Помогите мне понять, стоит ли дальше обращаться к вашему мужу!»
— Тяжело же вам будет написать статью, если вы забываете такое простое слово, как «журналист», — заметила Мари.
— Я работаю на российское издание. Феминистки в России хотят перенять опыт французских женщин.
— Тогда я не удивляюсь, как вы меня нашли. Русская шпионка.
— В России не шпионы, а разведчики. Шучу!
— Без разницы. Все равно, Катрин, я ничем не могу помочь. Все как в тумане. Помню только, как ложилась спать.
— Что вы обычно делаете, когда просыпаетесь?
— Варю кофе. Иду за комп… Катрин, у вас нет с собой ноутбука или планшета?
— Смартфон подойдет?
— Да, давайте.
Мари тут же принялась набирать по памяти какой-то адрес в браузере. Катрин вытянула шею, чтобы разглядеть, что у той на экранчике. Какие-то мыльно- пастельные тона… Надо купить очки.
— О боже, мне надо это срочно удалить, — и пациентка начала залогиниваться. Катрин вырвала у нее из рук смартфон.
— Я отправлю одно сообщение, Мари! Это срочно! Минутку, я вам его сейчас отдам.
Катрин сняла со страницы скриншот и отдала Мари мобильник.
— Неужели это не могло подождать? — произнесла та, наконец, удалив свое злополучное сообщение в дневнике.
— Не могло, это по работе… Вы что-то вспомнили?
— Маленькое недоразумение. Я была на эмоциях и написала в блоге полную чушь. Блог — это что-то вроде дневника в интернете…
— Я знаю, что такое блог, — сказала Катрин.
В палату вошла голая старуха с кошмарными шрамами на теле, будто ее только что препарировали. Самозваная журналистка уставилась на нее, соображая, видение это или что-то настоящее.
— Где доктор Канторович? Я им очень недовольна, — проскрипела старуха. Катрин молчала, надеясь, что та сообразит, что нет тут никакого доктора, и уйдет сама. Но старуха принялась бродить по палате, заглянула в шкаф, подошла к окну.
— Вы сейчас очень напомнили мне мужа, — сказала Мари. — Такой же взгляд. Интересно, чем он сейчас занят… наверное, создает свой главный шедевр.
— Он в полиции, а оттуда, скорее всего, отправится в тюрьму.
— В тюрьму? Так ему и надо, — заявила старуха, удаляясь из палаты. — Косорукий доктор.
— О нет! Нет-нет-нет! — начала причитать Мари. — А полицейские мне не сказали! Я должна ехать туда, сейчас же.
— Боюсь, вы не в состоянии, — удержала ее Катрин. — Да и вряд ли вас так просто отпустят…
— Еще как отпустят, — Мари высвободилась и убежала прямо в больничном халате.
Катрин покинула больничную территорию, села на лавке и открыла сохраненный скриншот со странички Мари.
— Посмотрим, что там у нас.
«Я такого от него даже не могла ожидать! Он настоящее животное! Мне было так больно, когда он набросился на меня! Столько крови! Пресвятая дева, как это оказалось мерзко!» — прочла Катрин. Дальше шло полотно несодержательных переживаний, в ходе которых Мари проникалась больше ненавистью к себе, чем к «животному».
«Откуда кровь? Он так ее избил?» — думала Катрин. — «Не девственности же ее лишили в тридцатник, тем более, что они давно живут вместе».
Она поразмышляла немного об этой ситуации, себе и бытии в целом, и решила, что пора отправляться домой. Ей было спокойно на душе. Покойные старики скорее выглядели растерянными, чем желающими ей зла, а сестра… Кажется, удалось найти подход и к ней.
Катрин еще не знала, как заблуждается.
На чердаке пятиэтажного дома в одном из пригородов Парижа малоизвестный скульптор обмывал со своим агентом первую проданную партию статуэток. Один из образцов стоял тут же на столе — это была глиняная кошка, изящная и вытянутая, она сидела на задних лапах, передними будто пытаясь поймать надоевшую муху или бантик, которым ее дразнил хозяин. На ее лапах покоилось несколько смятых купюр.
— Я тебе еще четыре года назад говорил, что пора перестать клепать чудиков, и начать создавать вещицы для простого народа, — сказал агент. Оникс только махнул рукой в ответ и отпил еще вина из кружки. Более эстетичной посуды для пития на его чердаке не водилось. Стефан мысленно отметил, что при случае нужно подарить скульптору бокалы в знак их великой дружбы.
— Как тебе вино?
Оникс поднял большой палец вверх.
«До чего же неразговорчивый тип», — подумал Стефан. — «Надо его расшевелить, а то пригласишь интервьюера, а наш дражайший скульптор будет молчать и глазеть в пол». Агент действительно подумывал о том, чтобы устроить подопечному интервью с каким-нибудь журналом об интерьере или искусстве, а лучше — и тем, и другим. Все ради продвижения в массы.
— У тебя такой приятный голос, дорогой, и такие мудрые мысли! Людям польстит, если ты будешь чаще баловать их своими беседами.
— И без меня беседы неплохо ведутся, — произнес скульптор. — Тем более все, что я мог сказать, я тебе уже сказал.
Стефан ненавидел, когда люди молчали. Если в его присутствии возникала пауза, он тут же стремился ее заполнить. Молчание казалось ему неприличным. К его счастью, на чердак поднялась Мари.
— В округе полно полиции, — сказала она. — Тут недалеко нашли еще один труп.
От Стефана не укрылось, как напрягся его собутыльник.
— Не беспокойся, дорогой! Какой-то наркоман помер от передозировки. Тебе ничего не грозит.
— Это был не наркоман, — глухо отозвалась Мари. — Я знала его. Достойный человек. Дворник.
— Ограбление? — спросил Стефан.
— Я-то откуда знаю! Знаю только то, что мне теперь страшно выходить из дома!
— Не истери, — пьяно осадил ее Оникс. Мари ушла за свой стол и уткнулась в экран ноутбука.
— Нагоняет жути, да? — шепотом произнес Стефан, указывая на Мари.
— Угу. Любит она это… на пустом месте. Не понимает, какая мне нужна атмосфера.
— Я тебе говорил, дорогой, не раз говорил: мужчину по-настоящему может понять только мужчина. А ведь ты знаешь, я говорю только дело. Вот еще когда сказал, что в тебе есть потенциал — разве оно не было верно? Или как когда я сказал, что нужно тебе лепить кошек…
— Да что ты от меня хочешь? — воскликнул скульптор.
— Долгого и плодотворного сотрудничества, — ответил агент, коснувшись своей кружкой кружки Оникса.
— О’кей, пьем за сотрудничество.
— И партнерство.
— Да как твоей душе угодно.
— Моей душе угодно понять твою, дорогой!
— Это можно устроить, — сказал Оникс, еле шевеля языком. Пил он крайне редко и алкогольной сноровки не имел.
Стефан придвинулся ближе, скрипнув табуреткой по дощатому полу, бросив косой взгляд в сторону Мари. Та была полностью поглощена онлайном.
— Ну так?
— Ты узришь, — произнес скульптор, ухватив собутыльника за плечо. — Узришь, мать твою! То есть, душу мою… Мне будет малость омерзительно помогать тебе прозреть… но я достаточно пьян, чтобы решиться.
Стефан все ожидал, что Оникс сейчас начнет рассказывать ему тайные подробности из своей жизни, но никаких откровений о скелетах в шкафу не последовало.
— Я весь во внимании, — сказал агент на всякий случай, вдруг Оникс не заметил, что его приготовились слушать. А тот из полупьяного вида вдруг приобрел вид совершенно окосевший.
— Не, не, тебе надо для начала это… проспаться. Попроси у Мари, на чем поспать.
Разочарованный агент пошел спрашивать у Мари матрас. Той удалось найти для него лежанку, настолько пыльную, что Стефан начал аллергически чесаться, лишь завидев ее. Ехать домой на машине, будучи нетрезвым, он не мог, а денег на такси жалел — зачем такси, если есть собственное авто? Еще раз взвесив все за и против, он расстелил на лежанке пальто и, молясь, чтобы в матрасе не водились клопы, улегся спать. Погружаясь в сон, он слышал, как Оникс упрашивал Мари сходить в магазин за какой-то безделицей.
Сон Стефана был поначалу весьма приятен — что может быть сладостней исполнения желаний? — но вскоре стал крайне беспокойным. Стефана не покидало ощущение чьего-то присутствия — не Мари и не Оникса, кого-то чужеродного, заставляющего его тревожиться и просыпаться вновь и вновь.
Вскоре Стефану стало совсем невмоготу от тревоги. Он вскочил на своем матрасе, тяжело дыша, и начал лихорадочно осматриваться. Он полную яркость на своем мобильнике и принялся шарить с ним по чердаку, как с фонарем. Размытый квадрат света от экрана проплыл по кухонному углу, полному знаков недавней попойки. Никого.
Стефан направился в угол, служивший ванной, протянул руку к ширме, ограничивающей его. Сердце его забилось, и в голове заиграла тревожная музыка из Хичкока.
— Кто здесь?
Он резко отдернул ширму и отпрянул назад — заранее, мало ли что. Никого.
— Кто у нас главный дурачок на деревне? Стефа-а-ан, — пропел агент, пытаясь развеять страх. Еще два угла, и можно возвращаться на лежанку.
Третий угол, «кабинет Мари». Свет фонаря скользнул по закрытому ноутбуку, по оберткам от шоколада, конфетным фантикам и упаковкам от бог знает чего еще. Стефану попалась на глаза маленькая черно-белая фотокарточка с лицом Оникса. Агент тут же опустил фотографию к себе в карман и отправился дальше, в четвертый угол, продолжая напевать только что придуманную песню из одной строки про дурачка на деревне. Находка немного отвлекла его от чувства страха.
Вот кровать, на ней два тела. Все чин чином.
Стефан уже собрался развернуться и отправиться досыпать, когда его фонарь, отведенный в сторону от кровати, вдруг осветил бледного голого человека.
— Бл**ь! — заорал агент, чуть не выронив мобильник. Человек продолжал бесстрастно стоять возле кровати хозяев чердака, Стефан же задрожал всем телом, еле стоя на ногах.
«Я так громко кричал, почему они не просыпаются?» — пронеслось в той части его сознания, что не оцепенела от ужаса. Тем временем его зрение отмечало все новые детали — крылья за спиной человека, покрывало, накинутое на плечи.
Наконец, рациональная сторона Стефана взяла верх. «Нацепил на себя крылья, извращенец-фетишист! Под ангела косит. Да кто такое захочет?» — подумал он, нашарив в кармане бумажник. Стефан всегда носил с собой два бумажника — настоящий, которым он пользовался, и кошелек с мелочевкой, который он собирался отдать в том случае, если бы ему встретился грабитель.
— Вот, возьми это, и уходи, — сказал он, протягивая голому человеку бумажник с мелочью.
— Я не принимаю даров, — прогремел тот жутким голосом, но губы его не шевелились. У Стефана вновь затряслись поджилки.
— Так чего же ты от меня хочешь? — выдавил из себя он, испытывая сильнейшее дежавю от этого вопроса.
— Познать твою душу, дорогой, — ответил голый человек, все так же не шевельнув ни единым мускулом на лице. Крылья взметнулись, и бледный ангел устремился к Стефану через кровать. Тот не выдержал и потерял сознание.
Максим не мог нарадоваться на жену последние две недели. Она бросила свою работу в гадальном салоне, отныне посвящая и утро, и вечер работе в его детище — кафе «Maxim». Единственное, что его смутило, так это то, что Катрин не стала забирать из салона расчет за последнее проработанное время — какие-никакие, а деньги. Все же он решил ничего не говорить на этот счет, вдруг Катрин, переступив порог салона, ностальгически вспомнит что-то хорошее об этом месте и решит туда вернуться.
Катрин также посвятила несколько дней изучению его бумаг — чего Максим уж совсем никак не мог от нее ожидать, и составила ему список своих замечаний, все письменно. Что-то она сочла «нерациональным», на чем-то, наоборот, советовала акцентировать внимание. Такой официоз только позабавил Максима — что эта молодуха, да еще с таким образованием, может понимать в бизнесе? Но, он и тут ничего не сказал, чтобы не погасить в ней энтузиазм, забрал ее бумажки и обещал внимательно прочитать в свободное время, а сам уже через час ел на этих отчетах жирную рыбу.
Катрин видела в реакции мужа нескрываемое снисхождение, но продолжала заниматься кафе. Ей нужно было забить голову чем-то стопроцентно материальным и приземленным, чтобы отвлечь себя от явлений призраков. Однажды ей даже казалось, что это помогает — две ночи подряд в ночном кинотеатре «Черепная коробка» показывали обычные беспорядочные сны, но потом все вернулось на круги своя. Покойная Ольга все так же приходила к ней, пугая угрозами забрать на тот свет, но вскоре Катрин поняла, что призрак только на это и способен — устрашать словами и эффектами, да только и всего. Если бы сестра по-настоящему хотела и могла затащить ее в мир мертвых, она давно бы это сделала.
Катрин сомневалась, ее ли это сестра вообще, или «монстр» наподобие тех, что описывал Оникс. Она решила, что они со скульптором проецируют на этих монстров наиболее травмировавшие их воспоминания. Для Кати это была смерть сестры; у Оникса, видимо, в семье никто не умирал — или он не принимал эти смерти настолько же близко к сердцу, вот ему и ничего оставалось, кроме как видеть эталонных злодеев из ужастиков. А может быть, его в детстве старший брат пугал подкроватным монстром, кто знает. Вряд ли Оникс согласится прийти к ней в гости, лечь на кушетку, закрыть глаза и позволить провести сеанс психоанализа.
Несмотря на то, что выводы из всей ситуации были сделаны логичные, сестра-призрак возвращалась каждую ночь и продолжала трепать Катрин нервы, сколько та ни убеждала себя, что это не сестра, а образ, который никак не может ей навредить. Разумеется, никто, кроме нее, Ольгу не видел. В первую же ночевку в подсобке после побега, Катрин разбудила Максима и, притворившись, что слышала странный шум, попросила его осмотреться. Тот воспринял ее слова всерьез, включил свет, даже вооружился пустой бутылкой… и бодро прошел мимо призрака в коридор кафе. Чего и следовало ожидать.
Катрин в ту ночь вытащила свой смартфон, включила видеосъемку и навела камеру на привидение.
— Давай, передай народу привет. Ты скоро прославишься на весь мир. Я выложу тебя на Youtube. Ты ведь хочешь, чтобы у сестренки было много-много подписчиков?
Призрак настолько оскорбился от такого обращения, что тут же исчез. Катрин понравилось задевать его, это помогало ей справляться со страхом и отвлекало от боли в животе, которая почему-то сопровождала каждый «контакт» с потусторонней силой.
На видеозаписи в итоге оказалось только пустая комната и голос Катрин. Ей вспомнилось, как призрак в придорожной забегаловке вытащил из ее сумки бутылку минералки. Что показала бы съемка в том случае — бутылку, летающую по воздуху? Жаль, больше не удавалось подстроить такую ситуацию, а призрак, стоило Катрин достать смартфон, не трогал никаких предметов в комнате. Даже если Катрин заранее прятала камеру за вещами на столе — сестра как-то узнавала об этом.
Другие призраки, старый Жан и недовольная доктором Канторовичем старуха из больницы, выглядели более-менее человечными в своем поведении, и Катрин вполне допускала, что они могли быть реальными людьми, уходящими на тот свет. Чтобы проверить свою гипотезу, Катрин отправилась в больницу, где лежала Мари, и принялась бродить по коридору.
— Мадмуазель, вы что-то ищете? — спросила медсестра, когда Катрин в третий раз продефилировала мимо нее.
— Сорри, нот андерстенд френч! — отозвалась та, и потопала дальше.
Медсестра снова повторила вопрос, на этот раз по-английски, с легким приятным акцентом.
— Сорри, нот андерстенд ынглиш! — ответила Катрин, не оборачиваясь. Работница больницы побежала следом.
— Туда нельзя! Там реанимация! Реанимацион! — восклицала медсестра, еще больше убеждая Катрин, что на этот раз она движется в правильном направлении. Стоило ей приблизиться к заветному коридору, до нее добрались еще две женщины в белых халатах, силой развернули, и начали вдалбливать недалекой иностранке яростной жестикуляцией, куда ей нельзя, а куда можно.
Реанимация представлялась Катрин местом, где должно быть полно призраков. Не все же операции в этой больнице заканчиваются удачно. Тем более, только в реанимации и можно было отличить мертвых пациентов от живых — живые там на своих ногах не передвигались.
Катрин слабо верила в то, что ей удастся вот так в лоб пройти до реанимации, но все же надеялась на шанс, что все медсестры и врачи в крыле одновременно окажутся заняты где-то еще. Увеличила бы ее шансы маскировка под врача? Катрин достала свой неизменный смартфон и набрала в поисковике «форма медсестры». Браузер радостно вывалил ей десяток ссылок на секс-шопы. Катрин рассеянно ткнула на первую ссылку и пропала в недрах этого сайта на битую четверть часа, размышляя, стоит ли сделать оттуда заказ по своим надобностям, и если да — то на какой адрес. Мало ли — вдруг посылка или извещение доберется до нее, когда Максим будет рядом?
Следующим пунктом назначения был морг неподалеку от больницы. Прямо перед входом стояла тележка с цветами и ценниками, рядом на складном стульчике сидела сама цветочница в темном пальто в полоску.
— Наживаетесь на чужом горе! Как не стыдно! — надрывалась перед ней какая-то женщина.
— Пойдем, мама, пойдем, — тянул ее за рукав молодой человек. Что мать, что сын — оба были в черном с ног до головы, даром что пришли не на похороны, а только на опознание трупа.
— Не бесплатно же мне их отдавать, — меланхолично отвечала цветочница. Но даме в трауре было, кажется, все равно, на кого и по какому поводу изливать свою истерику.
Катрин проскользнула мимо них, после недолгих колебаний прошла в комнату, где тела ожидали отправления в последний путь. Хранилище напомнило ей камеры хранения на вокзале — такие же лаконичные шкафчики вдоль стены, с виду и не скажешь, что за мрачный груз покоится внутри.
Она постояла в центре комнаты. Было тихо, только с улицы отголосками доносились крики вдовы. Больше ничего.
Когда Катрин обернулась, она увидела, что в углу возле входа за письменным столом сидят человек в белом халате, видимо, патологоанатом, и взъерошенный мужичок. Перед патологоанатомом стояла чашка и тарелка с недоеденным круассаном. Они все это время наблюдали за ней, поняла Катрин, и ей стало жутко неудобно. Это ведь надо было так проскочить мимо них и не заметить!
— Хотите круассан? — спросил доктор любезно, и пододвинул тарелку. Катрин обычно брезговала есть пищу после того, как ее надкусил кто-то другой, но сейчас она была в замешательстве, потому машинально сказала:
— Хочу. Спасибо.
После этого ей пришлось подойти, взять круассан с тарелки и начать жевать его. Он оказался без начинки, Катрин не любила такие. Она никогда не понимала, в чем интерес есть «булки» без начинки, мол, с тем же успехом можно просто жевать пустой хлеб. Уже проглотив последний кусочек, Катрин осознала, что принимает пищу в морге, и этот факт ее позабавил.
— Ну как? — поинтересовался патологоанатом.
— Вкусно. Хотя я предпочитаю с начинкой, — призналась Катрин. Взъерошенный мужичок хмыкнул. У Катрин сложилось впечатление, что тот малость выпивши.
— О, я тоже люблю, когда мне попадаются субъекты с начинкой, — поведал доктор. — Один раз нашел мешочек с кокаином прямо в кишке. Он-то, к слову, и вызвал закупорку, а впоследствии летальный исход. Хотя, это редко. Обычно скучная начинка попадается, те же недопереваренные кукурузинки…
Мужичок поежился. Видимо, любил кукурузу. Катрин не знала, стоит ли ей поспешно распрощаться, или остаться и послушать еще историй про находки в покойниках.
— Один раз препарировал клошара, натурально опустившегося. У него в ноге было целое гнездо червей, скажу я вам, их там было — во! — и патологоанатом развел руками в стороны, как рыбак, хвастающийся добычей. Для Катрин французское слово «клошар» звучало куда романтичнее, чем русское «бомж», и никак не хотело ассоциироваться с гнездом червей. — У него, кстати, была раньше такая фигуристая татуировка с именем, «Жак», но черви оставили от нее только «Ж», а остальные буквы — не полностью.
Жак? Нет, того старика звали Жан… А что, это мысль.
— Я ищу своего дедушку Жана, — сказала Катрин. — Лет семидесяти на вид, лысоватый…
— У меня этих дедушек знаете сколько? — перебил ее доктор. — Давайте смотреть по спискам.
В списках никакого Жана не нашлось.
— Теперь пройдемся по безымянным, — сказал патологоанатом. — Таких у нас раз, два, три… в общем, не так много. Пойдемте вот сюда. Тут совсем свеженькие.
Он повел Катрин в соседнюю комнату, где на массивных железных столах лежали накрытые покрывалами тела. Никого, похожего на знакомого старика, там не оказалось, зато на одном из столов покоился тот же самый мужичок, что только что сидел рядом с доктором. Катрин аж вздрогнула.
— Скажите, месье… — произнесла она, затем прочла имя патологоанатома на бейджике. — Доктор Паскаль, в той комнате сейчас кто-нибудь есть?
— М?..
— Когда я зашла туда, вы сидели за столом с одним человеком…
«Сейчас сочтет меня сумасшедшей. Но как еще намекнуть, чтобы не тянуть?»
— Ну, и?
Катрин воззрилась на труп. Не может же быть такого, что доктор тоже видит блуждающие души покойников. Или сходство ей почудилось?
— И теперь вам думается, что вы видите призраков? — усмехнулся патологоанатом. — А вы не можете предположить что-нибудь более уместное, например, что у человека погиб брат-близнец?
— Это все объясняет, — смутилась Катрин. — В особенности — его растерянный вид.
— Вы бы тоже выглядели растерянно, если бы у вас погиб близнец. Много историй о том, что близнецы имеют свойство умирать в один день. Все суеверия. Один такой случай был с близнецами, так газеты раззвонили на весь мир. Теперь люди открывают рты, мол, мистика какая! Ну так что, в мире тысячи близнецов, рано или поздно такое совпадение произошло бы… Вы не расстраивайтесь, что не нашли дедушку. В Париже не один морг.
От такой дозы атеизма Катрин начала сомневаться, а были ли вообще призраки в ее жизни, или тому действительно виной ее богатое воображение, помноженное на стресс. Она попрощалась сначала с доктором, потом с мужичком за столом, и вышла из морга на свежий воздух.
Траурные мать с сыном уже ушли, и Катрин приблизилась к тележке с цветами. Такое буйство красок, почти столь же яркое — как и человеческое общество. И, как и люди, эти цветы тоже завянут и потускнеют. Потом они будут разлагаться где-нибудь на свалке среди банановых шкурок — не самая лучшая участь, которая может постигнуть цветы. Лучше бы им оставаться на своих родительских кустах, и там же сбрасывать лепестки на удобрение будущим цветам, как человеческие родители материально удобряют почву для своих отпрысков.
Кате из Энска почву никто не удобрял. Более того, отец иногда забывал покормить ее. Хотя выместить на дочери свое раздражение он никогда не забывал.
Она купила бледно-розовую хризантему. Цветочница сначала вытащила ей две штуки, и очень удивилась, когда Катрин заметила, что ей нужна только одна.
— Мадмуазель не хочет приобрести прессу?
Катрин взяла и газету, не забрав сдачу. Мелочь, от нее не убудет, а цветочница выглядит уставшей после той ругани со вдовой. Пусть хоть что-то ее порадует.
Если бы этот жест увидел Максим — весь бы извелся.
«Хоть какая-то польза от сегодняшнего дня», — думала Катрин, разглядывая цветок в своих руках. — «Столько беготни, и все попусту». Она села на тот же самый маршрут, что когда-то вез ее отсюда после визита к Мари, и развернула газету.
Новости мира. Марсоход не нашел ничего интересного. В Европе строят газопровод. В Германию прибывает слишком много мигрантов.
«Понаехали», — подумала Катрин, перелистывая страницу. Новости города. Там украли, тут убили, здесь украли и убили.
Объявления купли-продажи — это точно перелистываем. Кроссворд — нет, сейчас лень, да и карандаша с собой нет. А вот и анекдоты — ее любимая колонка. Хоть какой-то просвет в этой жизни.
Некролог. «В результате несчастного случая на рабочем месте скончался горячо любимый семьей и коллегами на тридцать втором году жизни доктор Анри Паскаль, патологоанатом…»
— Ну конечно! Какие ж там, к черту, близнецы, — пробормотала Катрин, подбодренная тем, что ее встречи с призраками получили хоть какое-то подтверждение.
А.: Вам нужны тапки, чтобы пройти.
B.: Не стоит, мне и без тапок хорошо.
А.: На той стороне вам будет холодно и неудобно без тапок. Извольте-с выбрать, пока предлагаем. Некоторые пробегают босыми, но потом жалеют.
B.: Почему жалеют? Я тоже так хочу.
А.: Замерзнете, скорее всего.
B. (
А.: К сожалению, нет. Да полно вам, это просто формальность! Наденьте уже хоть какие.
B.: Ладно, давайте синие. Приятный цвет.
B. вскакивает, но тут же прогибается под тяжестью.
B.: Что за дела?!
C. (
B.: Ага, нашли дурака!
B.: Куда вы меня ведете?!
Толпа (
B.: Зачем? Я не хочу!
D.: Испокон веков одни синетапковые убивают время от времени других синетапковых. Такова традиция.
B.: Глупая традиция. Люди в толпе хватаются за голову в ужасе.
D.: Он молод и не понимает! Ведите его!
Е., наставительно: Вам сюда ни в коем случае нельзя!
B.: Почему?
Е.: Вы в красных тапках. А это место только для носителей синих.
B.: Не очень-то и хотелось.
F.: Привет! Где твой булыжник?
B.: У меня его нет.
F.: Ничего страшного! Можешь взять себе в углу.
F.: Ну?!
B.: Зачем вообще нужен этот булыжник?
F. (
B.: Это же муторно.
F.: Ты всегда можешь сбагрить свой булыжник синетапковому. На время.
B.: А если он не захочет его нести?
F. (
B.
G. (
G. (
G. (
B. (
H.: Так и есть.
B.: Ничего подобного. Я тут несколько минут, а меня уже дважды забросали мусором.
H.: Это же не значит, что тапки плохие, или плохи те, кто их выдает. Просто люди забыли, что назначение тапок — всего лишь греть ноги.
B.: Тебе не холодно?
H.: Я привык.
Толпа: Им холодно! Им холодно! Помогите им!
H.: Ну как?
B.: Уже не мерзну.
Толпа: Нет, мерзнешь!
B.: Не мерзну!
Толпа: Спасите человека, не ведает, что творит!
Толпа: Одевайте его, одевайте скорей! Где его тапки?
I.: И как нам теперь с ним обходиться, как с синетапковым или с краснотапковым?
C.: Как с синетапковым, очевидно и дураку! Это все афера, чтоб не помогать с булыжником.
J.: Нет, как с краснотапковым! Так могут поступать только краснотапковые.
D.: Убейте уродца, и дело с концом!
Толпа (
D. (
B.: Страна безумцев!
А.: Вы выбрали тапки на следующий заход?
B.: Что?! Нет! Я туда ни ногой!
А.: Вперед! Кто-то должен им объяснить, что тапки — это просто тапки!
B. (
А. (
B.: А они что?
А.: Забывают.
B. (
А. (
«Уважаемый Стефан,
Для детской пьесы это слишком жестоко. Уберите насилие. Персонажей-букв лучше заменить на животных. Историю лучше закончить дружбой.
«Мадлен,
С чего вы взяли, что это детская пьеса?! Это сюр для взрослых, который, к тому же, поймет не каждый (как мы видим на вашем примере).
Я назвал персонажей буквами для удобства, потому что их имена и личности здесь не важны. Потому они и должны быть одеты в балахоны, это подчеркивает их равенство. Единственное, что различает персонажей — это цвет тапок, то есть гендер! Мужчины в синих тапках, женщины в красных. Краснотапковые женщины таскаются с булыжниками (то есть, детьми и прочими домашними заботами), и выпячивают свои тяготы. Они забыли, что надо жить для счастья, они заполучают это бремя ради самого бремени, ради того, чтобы гордиться своим страданием!
В итоге женщины делятся на два вида: как F., привыкшая использовать мужчин, и как G., которая ведет себя как подстилка.
Мужчины вынуждены уходить на войну во время призыва, т. е. „синетапковые убивают других синетапковых, так принято испокон веков“. И в то же время многие мужчины считают женщин неспособными к работе „только для синетапковых“. Это же все очевидно!
B. не хочет жить по обычаям синих и красит свои тапки в красный цвет, это мужчина с женскими интересами и привычками. Но остальные прознают о том и подвергают крайнему остракизму.
H. проповедует принцип андрогинности, то есть, не носит никаких тапок. Для общества он „босой“, общество не понимает, как можно жить, отвергая рамки полов. Другие люди, сбрасывающие тапки вслед за H. и B., пошли за андрогинностью как за веянием моды.
Общество категорически осудило андрогинов, сочло их убогонькими и помогло вернуть тапки. Те с радостью вернулись к обычной жизни. H. Пришлось спасаться бегством, как проповеднику неприемлемого учения.
B. остался в двух разных тапках, как принявший в себе и мужское, и женское начало. Он достиг гармонии инь-ян, но для общества, катающего булыжники „потому, что так принято“ и убивающего своих братьев, B. — изгой.
A. — это Ангел, который знает, что пол — лишь формальность. Он объясняет это каждому человеку перед рождением, но люди все забывают, оказавшись в уродливом обществе. В следующей жизни B. родится женщиной в красных тапках…
Как это все можно было принять за пьесу для детей? Это же сюрреализм, перфоманс! Вы вообще знаете, что такое перфоманс?»
Сотни крошечных гномов били Стефана по голове еще более миниатюрными молоточками. Судя по их репликам, гномы были недовольны тем, что Стефан отказался быть их Белоснежкой.
Агент вскочил на своей лежанке, наваждение с гномами сгинуло, но голова продолжала гудеть. «Чтоб я еще раз так надрался», — подумал Стефан, хотя ему смутно вспоминалось, что выпил он не так уж и много.
— Мы с Ониксом утром оттащили тебя обратно на матрас. Нашли на полу… Кажется, ты ночью упал и треснулся о ножку кровати, — сказала Мари. Она убиралась в кухонном углу, а ее мужа нигде не было видно. — Запнулся, наверное. Ноги-то подкашивались.
Память мгновенно вернулась к Стефану.
— Ночью я видел бледного высокого человека прямо здесь, в этой комнате! Думаю, он забрался через окно с крыши.
— Домушник? — напряглась Мари. Она отправилась к своему ноутбуку, принялась ворошить мусор на столе, открыла шкафчик. Стефан решил, что та проверяет, на месте ли деньги, и не ошибся. — Все на месте. Это он ударил тебя по голове?
— Э… да, — Стефану не хотелось признаваться, что он упал в обморок от страха. — Видимо, он испугался того, что я его видел, и сбежал. Слушай, Мари, на тебя ведь тоже напали где-то здесь… На лестнице, да? Оникс рассказывал. Того ведь так и не поймали. Я думаю, это один и тот же тип. Как выглядел твой?
— Он не мой, — отозвалась Мари. Ее рука инстинктивно потянулась к шее, на которой виднелись зеленоватые следы исчезающих синяков. — Он наше общественное проклятие.
— Ну, так как он выглядел?
— Не помню.
— Как, блин, не помнишь? Я бы такое до конца жизни помнил, даже если бы пытался забыть.
— А я не помню, — упрямо повторила Мари. — Все, давай не будем на эту тему?
Стефан подошел к ней и по-дружески обнял, похлапывая по спине.
— Ну-ну, дорогая, выкладывай, что знаешь. Тут только старина Стефан, и ему ты можешь доверять больше, чем себе. Я — молчок, рот на замок. За пределы этой комнаты то, что ты скажешь, не выйдет.
Мари захотелось послать Стефана куда подальше, ведь она испытывала к агенту ее мужа только ревность и неприязнь, но за последние годы он оказался единственным, кто искренне обнимал ее. А может, и всю жизнь. И она сразу же растаяла, а потом заговорила, чуть не плача:
— Оникс сказал мне, чтобы я дала такие показания… будто бы на меня напал грабитель с удавкой…
— А как было на самом деле?
Мари оттолкнула Стефана и замотала головой, будто отрицая что-то. Он понял, что больше из нее ничего выудить не удастся, и достал из холодильника лед.
«Пресвятая дева, неужто она и вправду пыталась повеситься?» — подумал Стефан, усаживаясь за стол и прикладывая лед ко лбу. — «Вполне похоже на правду. Серая мышь, все время сидит дома. Зачем она вообще живет?»
— Потом нашли того парня, реймсца, — вдруг заговорила Мари. — А вчера — Сезара… Это наш дворник. Всегда был такой приветливый. Выхожу я однажды из дома, а он мне букет из кленовых листьев…
Сердце у нее сжалось, и Мари теперь уж точно была на грани слез. «Только не при нем. Только не при нем!» — твердила себе она, уже пожалевшая, что агенту удалось ее разжалобить и тем самым выведать секрет. Чтобы отвлечь саму себя, Мари перевела тему на какие-то бытовые вопросы.
Стефан, и так скверно спавший ночью, после речей о ценах за тысячу знаков и биржах с текстами, от скуки начал клевать носом. Мари, гремя посудой, сделала шаг в сторону, и Стефан уловил периферическим зрением бледный силуэт, заносящий меч над головой женщины. Он ринулся со стула в ее сторону и сбил с ног. Они повалились на пол.
— Что ты творишь? — еле выдохнула Мари, когда Стефан поднялся на ноги. Он не выглядел смущенным из-за своего неуместного безумства, и это ее взбесило. В следующую секунду раздался глухой звук «БУХ!» — это штукатурка вместе с куском гнилой потолочной балки свалилась с потолка на то место, где она только что стояла. И никаких бледных эксгибиционистов с мечами.
Мари и Стефан долго смотрели на прореху в потолке.
— Могли бы и не закрашивать потолок, все равно ж чердак, — проронил агент.
— Это Оникс заштукатурил. Я его просила, — отозвалась Мари. Никто из них не хотел озвучивать тот страшный факт, что она была на волосок от гибели. — Когда ты собираешься домой?
«Эй, женщина! Я только что спас тебя от смерти!» — чуть не сорвалось с языка Стефана. Агента удержало только смутное чувство вины: он вспомнил, как подумал о Мари, будто бы той незачем жить, не накликал ли он этим беду? И это странное видение…
— Прямо сейчас, — сухо ответил он, и вышел из дома, не прощаясь. Обычно, оставаясь наедине с собой или с людьми, с которыми точно не предстояло знакомиться, он стирал со своего лица привычную улыбку во все тридцать два. Никто из его друзей даже и не предположил бы, какое серьезное выражение умеет принимать это лицо. Но, сегодня ему не хотелось улыбаться даже президенту, если бы тот вдруг оказался в этом захолустье. Твердолобость Мари еще можно было стерпеть, но странная боль, почему-то разыгравшаяся в теле, стала последней соломинкой на спине верблюда.
Стефан направился в бар на соседней улице, даром что до вечера было еще далеко. Он вспомнил, что его машина все еще стоит перед домом Оникса, и надо бы ее оттуда отогнать, учитывая, что их район день ото дня становится все неблагополучнее. Но было уже поздно, Стефан опрокинул в себя пинту пива, темного, как и его сегодняшнее настроение.
«Что не так с твоей женой?» — написал он Ониксу, когда его мозги немного расслабились. Ожидая ответа, Стефан принялся осматриваться. Заведение было непритязательным и незапоминающимся. Барная стойка, несколько грубых деревянных столов и почему-то один элегантный, с гнутыми ножками и персиковой поверхностью под пластик, ничуть не вписывающийся в общую обстановку. Чувство прекрасного возопило в голове Стефана громче, чем проехавшая минуту назад мимо бара полицейская машина со включенной сиреной. Агент поднялся со своего места и оттащил столик в сторону, откуда он будет меньше бросаться в глаза. Бармену было, кажется, совершенно наплевать.
«Это с тобой что не так? Она сказала, ты ее толкнул. У нее синяк», — пришло, наконец, сообщение от Оникса. Стефан снова уселся на свое место, чтобы набрать ответ.
«Я спасал ее от куска дерьма, что свалился с потолка. Ты что, не в курсе?»
«Нет, она такого не говорила.»
«Подумай над этой историей хорошенько, дорогой:):):)».
В реальности он вовсе не улыбался. Мобильник запиликал простенькой мелодией.
— Стефан Бернар слушает! — отозвался он громко и бодро. Заученный тон. — «Уют»? Конечно же, помню! Вы незабываемы! Да, да, еще раз да! В четырнадцать ноль-ноль вам удобно? Отлично, запишите его.
«У тебя в субботу интервью:) Поехали в центр, прикупим тебе одежный свежачок», — отправил он еще одно сообщение.
«Зачем?»
«Будут фотографировать. А если не будут — я уговорю:)».
«Ты не понял. Зачем интервью?»
«Тебе нужен пиар, дорогой, много пиара!:)».
«ОК. Все равно, давай без покупок.»
— Нет слухов о том, что поблизости бегает ночами голый мужик? — спросил Стефан у бармена. — Бледный такой.
— О себе, что ли, говоришь? — усмехнулся тот, меланхолично протирая стакан.
— Увольте, я еще не настолько пьян.
«Пьян». Могло ли ему привидеться на нетрезвую голову? Ночью — могло. Утром — нет. Это явление помогло ему спасти женщину от смерти, пусть даже она вряд ли заслуживала этого спасения. Кто-то наверху выбрал его для этой цели.
Стефан осушил вторую кружку пива и принялся за третью. Ему вспомнились точеные черты бледнолицего пришельца, придававшие ему сходство с греческой статуей. Подобные черты были у ликов на картинах Рафаэля и прочих великих мужей, репродукциями которых так любят украшать стены своих жилищ читательницы журнала «Уют».
Это был ангел, однозначно. Но как мог он, далеко не первый праведник, увидеть столь высокое существо? Было ли то знаком, что он прощен, несмотря на все его грехи? Вообще, Стефан обычно не считал свой образ жизни слишком уж нечестивым, несмотря на то, что его матушка в свое время регулярно доказывала ему обратное, плюс изредка его грыз личный червячок сомнения. И тут, на тебе — ангел.
Стефан бросил на барную стойку мятую купюру из основного бумажника и осведомился, где в округе ближайшая церковь.
— Ты уверен, что хочешь идти в церковь в таком виде? — спросил у него бармен. — Ладно, дело твое.
И он объяснил уже нетвердо держащемуся посетителю, как добраться до ближайшего костела. Тот в ответ благодарил бармена так горячо, что ему стало неудобно. Уходя, Стефан накинул чаевых в три раза больше, чем заплатил за заказ, и весь дискомфорт бармена улетучился.
Когда небеса посылают знак — это совсем уж прямой намек. Только на что? Вряд ли это предложение переосмыслить свою падшую жизнь. Слишком много чести для одного менеджера-агента.
Стефан взялся руками за прутья забора, окружавшего костел, и так и пополз вниз, пока не оказался на коленях. Там, за забором, возился садовник. Он взглянул на Стефана, что-то неодобрительно пробурчал, но не стал его прогонять и вернулся к своей работе, шурша старой метлой по брусчатке опавшим листьям.
— Прости, но я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказал Стефан, глядя вверх, за венчающие костел кресты, на бледно-серое небо без просветов.
— Смирения. Я хочу этого ото всех, — послышался ему голос. Почему-то Бог звучал теми же интонациями и тембром, что и Оникс.
— Иисус, ты? — произнес Стефан, тут же взмокнув. — Разве я настолько погряз в гордыне, что ты отправил мне своего посланца?
— Людям тяжело судить самим о своей душе.
— Сегодня я спас женщину, Господи. Это ты послал меня к ней, чтобы я получил шанс очиститься?
— Так оно и было, сын мой. Я рад, что ты ступил на стезю света.
Стефан увидел, как с противоположной стороны забора к садовнику метнулась еще одна бледная тень, схватила старика и унеслась с ним назад. О том, что во дворе вообще был какой-то садовник, осталась напоминать только осиротевшая метла, упавшая в гору листьев и разметавшая их по тропинке. Стефан обомлел и еще более устрашился господней руки.
Оникс, стоявший за его спиной, видел только то, как одна из его статуй провернула преудачнейшее представление. И плевать, что от садовника скоро ничего не останется, кроме обглоданных конечностей.
Стефан обернулся и встретился с ним взглядом. Его опьяневший мозг осмысливал происходящее. Оникс, Бог, ангелы — все перемешалось в его голове. Он пытался как-то связать детали в единую картину, но она тут же распадалась на отдельные звенья.
— Что ты здесь делаешь? — только и смог спросить он.
— Спасаю тебя, сын мой, — ответил Оникс. — И все остальное человечество в придачу.
Сны день ото дня становились все сквернее. Сегодняшний мог взять Оскар в номинации «Самые мерзкие сновидения». Огромная горгулья выползла прямо из чрева Катрин, а та не могла ни шевельнуться, ни закричать.
После пробуждения Катрин сразу полезла в интернет, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятного ощущения. На форумах появлялось все больше записей о смертях в том районе, где Катрин раньше работала толковательницей снов. Газеты и телевизор на этот счет молчали.
Последней жертвой был старик, живший при церкви. Одни писали, что его загрызла бешеная собака, другие — что его убил, несомненно, человек. Кому мог помешать этот старик? А все эти комментаторы в интернете, откуда они хоть что-то могут знать о том, как все было на самом деле?
«Мои статуи ожили, вышли из-под контроля, разбежались по Парижу и убивают людей», — вдруг прозвучали в голове Катрин те слова, что она недавно слышала в полицейском участке. То, что она видела после этого, давало ей все основания не отбрасывать это утверждение, как бред.
«Пусть полиция разбирается», — сказала себе Катрин. — «Или Оникс собственной персоной. Сам заварил кашу, сам и расхлебывай». Но, тот образ, что запечатлелся в ее памяти, не слишком-то напоминал супергероя, способного спасти город от оживших монстров.
Катрин заставила себя вернуться к перебиванию сумм с чеков в базу данных. Дело скучное и даже унылое, но кто-то должен этим заниматься. Ей удалось сосредотачиваться на работе целых двенадцать минут.
«Надо сидеть тихо и благодарить судьбу, что самой удалось выбыть из круга потенциальных жертв», — подумала она. Статуи когда-то хотели отомстить Ониксу. Были ли новые жертвы такой же местью своему творцу, или чем-то иным? Надо ли этим монстрам питаться?
Катрин представила, что будет, если монстры сожрут всех людей в районе. В этом случае они начнут охотиться на людей по всему городу… Хотя до того момента их всех, скорее всего, эвакуируют из Парижа. А дальше монстры рассеются в поисках пропитания по всему мира. Остается надеяться, что они не могут порождать себе подобных. Ни полиция, ни армия не смогут с ними справиться. Их ведь никто и не видит, кроме Катрин и Оникса.
«Ну уж нет, я тоже не подхожу на роль спасителя мира».
Она откинулась на спинку стула и посмотрела на потолок, на котором конденсировалась какая-то черная жидкость. На стенах сверху уже образовались подтеки. Катрин поднялась на этаж выше, и там, естественно, ничего не странного не обнаружила. Она позвала в комнату одного из работников кафе, чтобы тот помог ей вытереть грязь со стен и потолка, но тот божился, что не видит никакой грязи.
«Все понятно. Очередное не то видение, не то явление из других миров. Как он и говорил: сначала начались кошмары, потом они стали прорываться в жизнь, их становилось все больше и больше… Неужели от этого нет лекарства?»
Когда Катрин в следующий раз взглянула на потолок, то увидела кривые буквы «УХОДИ», сочащиеся черным.
— Я бы и рада уйти, — сказала она с напускным дружелюбием, глядя вверх. — Но больше некому подбить чертов баланс!
И она вернулась к клавиатуре. Все буквы и цифры перемешались между собой, а половина и вовсе превратилась в иероглифы, равно как и надписи на экране. Работать стало невозможно.
«Я все равно не хочу никуда ввязываться».
— Как продвигается? — спросил ее вошедший в комнату Максим.
— Глаза устали, — ответила Катрин, кивнув в сторону монитора.
— Полистай тогда картинки, — и он бросил ей какой-то журнал. — Может, найдешь идею для интерьера. Нам нужна фишка. Что-то, чем мы сможем привлечь народ. Почему бы не новая обстановка? Стилизация…
Катрин уже советовала ему раньше специализировать меню в сторону русской кухни, но он решительно отверг ее предложение. Мол, поменяв меню, они растеряют больше постоянных клиентов, чем привлекут новых.
Она взяла журнал и бегло пролистала его.
— И что ты хочешь? Картины с фараонами? Китайских божков по углам?
— Китайский стиль — это неплохо.
— Русские, которые приехали во Францию, чтобы открыть кафе в китайском стиле…
— Да какая разница, русские, нерусские? Азиатское сейчас модно. Не хочешь искать идеи — занимайся базой, — сказал Максим, ткнув пальцем в монитор и оставив на нем отпечаток. Катрин тут же принялась протирать монитор салфеткой, а потом, изображая величайший интерес, продолжила листать глянцевые страницы.
На одной из них она увидела подозрительно знакомое лицо. На фотографии был изображен герой статьи, пафосно сидящий на диване, по обоим бокам от него — две скульптуры-кошки. Он небрежно приобнимал каждую своими длинными тощими руками. Катрин скептически хмыкнула. Кошки выглядели симпатично, но сама она никогда не купила бы такую себе домой — слишком массивные. Да и кому придет в голову поставить посреди дома гигантскую кошку, которой место где-нибудь в храме богини Бастет?
— Отличный выбор, — прогудел Максим у нее над ухом. — У котов куда больше поклонников, чем у азиатщины. Как ни зайду в интернет — всюду кошки, кошки… Котокафе — это мысль. Закажи четыре таких… Нет, три. Одну поставим прямо на улице у входа.
— Что за безумная идея, — пробормотала Катрин.
— Ты не бухти, а звони им, узнавай цену. Просто ревнуешь, что я первый озвучил. Я же видел, как ты жадно на них глазела, — и он оставил очередной жирный отпечаток уже на странице с фотографией.
На самом деле, Катрин «глазела» не на кошек, но не озвучивать же это Максиму.
— А это кто на фотке, дизайнер? — продолжил Максим. — Похож на глиста в костюме. Хранцузская богема! Когда позвонишь, спроси еще, работал ли он с кафешками. Может, вывеску нам новую сделает.
— Это скульптор.
— А разница? Спорю, за деньги хоть пять вывесок намалюет?
— За деньги и я тебе намалюю.
— Ну уж нет, Катенька, ручки у тебя не из того места для таких делов! Позволь поработать профессионалу.
— А у него как будто из того, он же не художник, — раздраженно отозвалась Катрин, но Максим уже ушел. Вечно он ищет, куда бы девать свободный капитал, буде таковой у них появляется. Лучше бы снял им нормальное жилье.
Она набрала указанный под статьей номер, готовясь выслушивать удивленное «Катрин? Откуда вы узнали мой номер?», но в трубке отозвался незнакомый голос. Катрин принялась заваливать собеседника вопросами, каковы точные габариты да цены кошек. Человек, представившийся Стефаном, рассеянно предложил ей подъехать и лично посмотреть. Не слишком вдохновляет на покупку. Любой другой потенциальный покупатель на месте Катрин уже давно бы распрощался с этим не особо толковым продавцом и принялся бы искать иного поставщика.
Но у Катрин было целых три причины тратить время на поездку. Во-первых, Максим начал бы пилить ее за то, что она так и не купила столь понравившихся ему кошек. Во-вторых, ей хотелось уйти из этой комнаты с сочащимся чернилами потолком. В-третьих, это был шанс пересечься с Ониксом и спросить того, как продвигается борьба с кошмарами.
Надо бы не забыть поздравить его с успешным высвобождением из-под ареста. Катрин надела куртку и отправилась по указанному адресу. Небо колыхалось над нею глубокими волнами, ни дать, ни взять, настоящий океан во время шторма, и девушке оставалось только гадать, каким оно представляется нормальным людям. Голубое ли оно, как на фоновой заставке их компьютера, или «железное», как в поэмах Гомера?
Катрин старалась не слишком вглядываться в происходящее над головой, ведь тогда ей казалось, что она действительно зависла над Атлантическим океаном вверх ногами, и это мгновенно заставляло терять равновесие. Дома на улице гротескно вытягивались вверх острыми шпилями, которых в этом районе отродясь не бывало. Во всей раскрывавшейся перед нею картине Катрин находила некую специфическую красоту сродни той, что можно увидеть в увядании бутонов стареющих цветов. И она улыбнулась — мол, хоть что-то хорошее в ее сумасшествии.
Она гадала, скоро ли начнут появляться на улицах ониксовы монстры, но те не торопились явиться пред ее очи. Только сестра время от времени поджидала момент, чтобы вторгнуться в мир Катрин, с каждым разом все с большим упорством. Вот и сейчас на асфальте то тут, то там попадались босые мокрые следы — явный привет от ее личного монстра.
По адресу, озвученному Стефаном, оказался третьесортный бизнес-центр с изрисованной местной шпаной дверью. Ни домофона, ни охраны — входи, кто хочет. Судя по планировке, раньше здесь явно был жилой дом. Шахта лифта, с хлопком раскрывшего перед посетительницей двери, ограничивалась от подъезда сеткой. Весь внутренний вид кабины намекнул Катрин, что лучше бы той подниматься пешком.
Заплеванная лестница привела ее к двери с табличкой «Креативные интерьеры». «Видать, интерьеру подъезда уже никакой креатив не поможет, раз они не берутся», — подумала Катрин, нажимая кнопку звонка. Никто не торопился идти встречать ее, и Катрин давила копку еще и еще, пока до нее не дошло, что звонок не работает.
На стук тоже никто не отвечал, и Катрин дернула дверную ручку. Не заперто.
Помещение «Креативных интерьеров» оказалось, вопреки настороженным ожиданиям посетительницы, чистым и полным приятных запахов — кипарисовый эфир, и, кажется, лимонный. На столах вдоль стен соседствовали аккуратно и со вкусом расставленные вазы, чаши, статуэтки, шкатулки, рамки для фотографий — столько всего, что у Катрин сразу разбежались глаза.
Она подошла и взяла в руки одну из фигурок — медный ушастый слоник, спину которого покрывала парчовая накидка, расшитая стекляшками. Судя по ценнику, за него просили сто двадцать два евро. Катрин чувствовала себя будто очутившейся в настоящей сокровищнице. Тем удивительней был контраст улицы, грязного подъезда — и всего того, что она увидела за незапертой дверью. Любой мог зайти с улицы и беспрепятственно вынести отсюда весь товар. Катрин подловила себя на желании случайно уронить этого столь приглянувшегося ей слоника себе в сумку, тем более что камер под потолком не было видно. Но она сдержалась и вернула его на место, между слоном побольше и треугольной чашей из зеленого стекла, полной странных черных шариков, похожих на ягоды, но скользких и мягких на ощупь.
— Есть здесь кто? — произнесла Катрин вполголоса. Ей не слишком-то и хотелось, чтобы кто-то откликнулся и нарушил ее идиллию. Никто не отозвался, а рисунок на обоях начал искажаться. Ромбы вытянулись, закручиваясь в спирали, их выцветший багрянец потемнел и приобрел кровавый оттенок. Кипарисово-лимонные запахи исчезли, перебитые затхлым плесневелым амбре.
— Нет, они и это чудесное место испортят, — пробормотала Катрин, сама не понимая, кто эти абстрактные «они».
Она открыла дверь в другую комнату, оказавшуюся рабочим кабинетом. Там за письменным столом, сидел, скрестив руки на груди, молодой человек приятной наружности. Его отсутствующий взгляд был направлен в стену, он даже не заметил, что Катрин вошла. Ей даже сначала подумалось, что она нашла покойника, но тот шевельнул пальцами.
Катрин подошла к нему и щелкнула пальцами прямо у того над ухом. Человек выпучил глаза и так подскочил, что ударился коленкой о столешницу и взвыл от боли.
— Э… Здравствуйте? — сказала Катрин. — Я по поводу кошек…
«Уважаемый Стефан,
Я поняла, что в вашем произведении каждый чих что-то символизирует, но как вы себе представляете эту постановку? После каждой реплики на сцену будет выходить толкователь, и объяснять зрителям, что значит тапок, да что значит катание по полу? Я работаю в театре двадцать пять лет, и если я с ходу не сообразила, о чем речь в вашей пьесе, то зритель тем более ничего не поймет.
Дам вам несколько советов на будущее.
Во-первых, избавьтесь от женоненавистничества. Женщины вовсе не делятся на стерв и подстилок, как вы их представляете в пьесе.
Во-вторых, будьте проще. Вас окружают простые люди, с которыми надо говорить простым языком, если вы хотите, чтобы вас поняли.
В-третьих, научитесь вежливости. Я не оставила без внимания ваш саркастический тон и больше не хочу иметь с вами дела. Надеюсь, вы примете мой совет к сведению, иначе закончите жизнь в нищете и без друзей.
В-четвертых, оставьте драматургию. Это не ваше.
— Бред, бред, какой бред, — сказал Стефан своему уставшему отражению в зеркале. — Все вокруг поехавшие, один ты нормальный.
Он выдавил на ладонь немного прозрачного геля из синей бутыли, обклеенной настоящими ракушками, и принялся умываться. Прикосновение мятной пены к лицу обычно освежало его и помогало окончательно проснуться, но сегодня тяжесть никак не хотела выветриваться из головы. В качестве крайней меры Стефан сунул голову под кран целиком, но и это не помогло.
Следующая бутылка на полке хранила в себе пену для бритья с восхитительнейшим с точки зрения ее обладателя ароматом, который этим утром показался ему назойливым и раздражающим. Стефан машинально сделал несколько движений бритвой по подбородку, прежде чем взглянуть на себя в зеркало. За его спиной стоял бледный мужик без единого предмета одежды.
Рука дрогнула, и снежная пена обагрилась. Стефан резко обернулся, занеся бритву для удара, хотя как оружие она ни капли не годилась, ведь резала только тогда, когда от нее это меньше всего требовалось. Никого.
«Бледный мужик» являлся ему и сегодняшней ночью, но Стефан однозначно списал его визит на кошмарный сон. Сейчас он тоже решил отнести видение на обман подсознания. Мол, когда преступник-извращенец влез в дом Мари и Оникса, Стефан был так шокирован, что теперь его образ чудится ему на каждом углу. Придется потратиться на психотерапевта.
Все пугающие вещи, что встречались Стефану в последние два дня, являлись либо в тот момент, когда он был пьян — и тогда были объяснимы, либо когда отходил от прошедшей пьянки — и тогда были не так уж хорошо объяснимы, но лучше уж такой ответ, чем никакого. Стефан на всякий случай поискал в интернете статьи по белой горячке, которые поведали ему, что алкогольный делирий происходит, по меньшей мере, через несколько недель запоя. Это пошатнуло его первоначальную версию, но он держался за нее обеими руками.
А Оникс, тот вообще хорош! Воспользовался случаем, подловил Стефана, когда тот ловил очередной глюк, и начал втирать какую-то религиозную чушь.
— Бред, — повторил агент еще раз вслух. Звук собственного голоса немного успокаивал его.
Что он там нес? Вроде бы то, что мир погряз во грехе, но еще не поздно помочь ему очиститься. И, кажется, Стефан плакал, слушая такие речи. Это точно был он? На него частенько нападала сентиментальность по пьяной лавочке, но чтоб так… Какой стыд. Да еще при Ониксе.
Мари, Мари… Он спас ее. Неблагодарную дуру, которая заслужила только то, чтобы лежать на пыльном чердаке с проломленной черепушкой. Стефан не любил Мари и раньше за ее суетливость, безвкусную одежду, неуверенность, которая сквозила во всем, а главным образом за то, что она занимала место подле Оникса, которому небесами полагалась куда более толковая партнерша… или партнер. Теперь же нелюбовь Стефана к Мари достигла апогея.
Точно, это из-за инцидента с ней Оникс устроил своему агенту христианизацию мозгов. Мало ли, что она ему наговорила. С Мари станется удариться в религию, да еще и потащить за собой всех, до кого дотянется.
Тварь, напавшая на дворника, была ли она? Бродячая собака терзала брошенное бродягой пальто, а фантазия додумала остальное. Да, так оно и было.
Что он еще говорил ему? Не вспомнить. В черепе засел сплошной туман, в котором обрывками всплывали полузабытые фразы. Всплывали, всплывали, да все никак не выныривали.
Ага, вспомнил. Стефан будто бы должен помочь ему в нелегкой миссии. Ближайшие сподвижники нашлись, ага. Иисус Христос и апостол Петр. Бэтмен и Робин. Чип и Дэйл.
Ромео и Джульетта. Хотя нет, это из другой оперы.
Потом к трем бутылкам пива, выпитым перед сим религиозным откровением, прибавилось виски. В новой Библии так и напишут: апостол Стефан превращал виски в мочу. Потому что он не был кудесником, этот апостол Стефан.
Неудивительно, что после такого начинают являться бледные мужики. Вот еще один, отражается в хромированной вытяжке.
Тарелка с бутербродом грохнулась на пол. Стефан не нашел в себе сил ни на то, чтобы собрать осколки, ни на то, чтобы оттереть масло с пола. Хоть что-то в этом мире неизменно — бутерброды все еще падают маслом вниз.
Настырно зазвонил скайп. Стефан заглянул в экран. Оттуда улыбалась аватарка сестры. Сестру он недолюбливал почти так же сильно, как Мари, только эта неприязнь длилась куда дольше. Иногда Стефан спрашивал себя, есть ли в этом мире хоть одна женщина, которая рано или поздно не начала бы его бесить; и пока что ни одной не находилось. Стефан не стал отвечать на звонок — пусть думает, что он уже ушел.
Пальму первенства среди раздражающих женщин безо всяких сомнений держала Мари, серебряную медаль заслуживала Изабель — его сестра, почетное третье место держала скульпторша Сильвия Ламбер, та самая, которую он ставил Ониксу в пример. Личные симпатии не должны влиять на профессиональный интерес. Мадмуазель Ламбер не угодила ему тем, что в свое время отказалась от его услуг, как агента, да еще в крайне колкой форме.
Четвертое место в списке занимала его мать (раньше — первое, но со временем, прошедшим после ее смерти, страсти поулеглись). В общем-то, благодаря ей и родилась идея списка раздражающих женщин. Пятое — его постоянная клиентка, Эммануэль Жене. Он был готов побиться об заклад, что та и не подозревает, насколько раздражает его, всегда приветливого и обходительного.
Опять звонок — на этот раз мобильник. «Антуанетт».
— Антуанетт, солнце мое, так ждал вашего звонка! Рад вас слышать, вы даже не представляете, насколько. Как прошла поездочка? Вот как! Еще бы, хорошим людям судьба всегда благоволит. Что же, Антуанетт, пересечемся на неделе? Мои ребята подготовили несколько интересных эскизов. Вы будете в восторге! Да-да, до встречи!
Шестое — Антуанетт, еще одна постоянная клиентка.
А что, если люди, которые улыбаются друг другу, на самом деле ненавидят всех, кроме себя? Когда он сам в последний раз выражал своей физиономией что-то искреннее и непритворное? Да вот же, на днях, когда праздновал с Ониксом первую продажу. Еще не все потеряно.
— Месье Бернар, у вас что-то случилось? — спросила соседка по лестничной площадке, подивившись его неожиданно мрачному лицу. Стефан буркнул: «Все прекрасно», хотя на язык просилось «Улыбалка сломалась», и поторопился скрыться из ее поля зрения.
Седьмое — соседка. Несколько лет назад это счастливое место занимала Мадлен Бово из театра. Постепенно ненависть к Мадлен поостыла, и театралка провалилась куда-то в двадцатые-тридцатые места рейтинга. Способствовало этому то, что пара ее советов, как ни странно, действительно облегчили Стефану жизнь.
«Во-вторых, коси под простачка. В-третьих, будь лицемерной тварью».
Восьмое — бывшая одноклассница, с которой он сидел за одной партой в средней школе. Даже годы не избавили его память от воспоминания резкого аромата чайной заварки, которую та жевала, чтобы перебить запах дешевых сигарет. Еще она постоянно просила у него карандаши, забывая возвращать, а если и возвращала — то с разгрызенной резинкой. Бывшая соседка по парте и теперешняя соседка по подъезду чем-то неуловимо напоминали друг друга.
Девятое и десятое места обычно занимали разные знаменитости, которые регулярно менялись. В этом месяце почетные места в личном анти-рейтинге Стефан отводил двум популярным актрисам, пользовавшимся искренней всенародной любовью. Иногда он чувствовал себя одиноким в своей нелюбви, но форумы хейтеров помогали ему ощутить причастность к большой группе.
Список раздражающих мужчин у Стефана тоже имелся, не настолько определенный. В любом случае, с сегодняшнего дня все десять первых позиций в этом списке занимал бледный мужик. Но, если бы Стефан вдруг решил составить обоеполый рейтинг ненавидимых людей и персонажей, все тараканы в его голове все равно единогласно бы проголосовали за то, чтобы первое место присудить Мари.
Спустившись на улицу, Стефан достал ключи из кармана. Место, где он обычно парковался, пустовало. Неужели угнали?
Черт, машина все еще оставалась рядом с домом Оникса. Стефан побрел к метро. Как же он не любил подземку, душную, людную! Может, остаться дома до вечера? Перенести встречи. Вечером съездить забрать машину.
Но нет, придется тащиться — еще один звонок. Некая Катрин хочет купить кошек месье Оникса. Стефан был слишком разбит, чтобы выуживать из памяти информацию о высоте, весе и чем-то еще, что та хотела узнать. Он предложил ей подъехать в офис, по совместительству — магазин и склад. Какое место займет Катрин в рейтинге раздражающих женщин? С ее манерой тараторить, выстреливая вопросами как из пулемета, да еще с таким ужасным произношением, она вполне может претендовать на уютную ложу между тридцатым и сороковым.
Взявшись за поручень в вагоне, Стефан задремал. Одна станция, вторая, третья. Поезд убаюкивал его. Вдруг — резкая остановка. Стефан еле удержал равновесие и открыл глаза. В отражении окна явственно виднелся знакомый бледный силуэт.
Стефан обернулся — обычная толпа.
Вернулся взглядом к стеклу — и снова он. Пришелец кивнул ему, а может, его просто тряхнуло на повороте. На следующей станции бледный человек, уже бескрылый, протиснулся к выходу вместе с некоторыми остальными людьми — единственный голый в толпе по-осеннему одетых горожан — Стефан видел это в отражении. Несмотря на то, что бледный человек покинул его, облегчение никак не хотело разливаться по нервам Стефана приятной истомой. Этот тип еще вернется.
Всю ночь Стефан убегал от него в кошмарах, потому и не выспался. Теперь пришелец не дает ему покоя и наяву.
Слишком много работал в последнее время, вот мозг и переутомился. Надо купить ноотропы из тех, что отпускаются без рецепта, сходить на массаж.
Или вообще взять отпуск на неделю. Но неделя в мире богемы, моды и интерьеров — это целая вечность. Не успеешь моргнуть, как в ходу уже новый тренд. Нет, в отпуск никак нельзя.
Бледный человек скрылся в дверях бизнес-центра. Стефану пришлось ждать следующего прохожего, что хотел войти в здание. Он не хотел подниматься по лестнице один. Его спутницей оказалась рыжая высокая девушка на тонких шпильках, которые прибавляли ей еще дюйма четыре росту.
— Мадмуазель, вы, случаем, не Катрин? — спросил Стефан, глядя на нее снизу вверх.
Не угадал. Это была не Катрин, да и путь незнакомки лежал вовсе не к двери «Креативных интерьеров». Когда ключ поворачивался в этой двери, Стефан уже ожидал, что бледный мужик будет ждать его в офисе; но, к счастью, там не было ни души. А есть ли душа у этого существа?
Конечно, нет. Он же глюк.
Стефан уселся за стол в боковой комнате, служившей кабинетом, собрался проверить почту за компьютером, но снова задремал, так и не добравшись курсором до нужного ярлыка.
О, Господи Иисусе, Дева Мария и все пресвятые угодники! Как же Катрин напугала его!
Пока он стонал, потирая ушибленную в нервной конвульсии коленку — аккурат в самое болезненное место, посетительница поприветствовала его, сняла куртку и повесила ее на спинку стула, усевшись потом сама, не дожидаясь приглашения. Не по телефону ее акцент оказался еще хуже.
Она выглядела очарованной. Неужели кто-то может запасть на мешки под глазами и помятое лицо?
— У вас там восхитительные вещицы, — произнесла Катрин абсолютно искренне. — Слоник за сто двадцать два евро особенно приглянулся. Жаль, дороговат для моего кошелька.
— Это который? — спросил Стефан, придя, наконец, в себя.
— Медный, с накидкой.
— Прошлая коллекция, могу дать вам скидку процентов пятнадцать. Но, позвольте отметить, мадмуазель: кошки, которыми вы заинтересовались, еще дороже.
— О, их я собираюсь взять для кафе, за деньги фирмы… А слоник — он был бы лично для меня.
— Вот как!
— Да, мы хотим учредить кафе в кошачьем стиле.
Катрин сначала собиралась сказать «мой муж хочет», но ее язык почему-то отказался это произносить. Также она «забыла» поправить его «мадмуазель» на «мадам».
— Отличная идея, я бы даже сказал — трендовая! Погодите, у меня где-то был каталог… Хотя о чем это я, вы можете посмотреть все вживую. Пойдемте.
Он снова провел ее в «сокровищницу», но не остановился, а отпер другую дверь. То помещение служило складом, длинным и узким. Товар был расставлен там уже не так аккуратно, но все же некоторый порядок был и здесь. Стефан повел ее по складу, как по галерее.
— Это все скульптуры месье Оникса?
— Нет, я работаю со многими скульпторами — Бруно, Николетт Анри, Веруа и многие другие… Веруа создает, в основном, поделки из стекла. Например, вот это прекрасное творение, — Стефан преподнес посетительнице причудливый стеклянный цветок, — обойдется будущему обладателю за всего-то пятьдесят пять евро. Но вам отдам за пятьдесят.
— К сожалению, это не подойдет к нашему кафе…
— Хорошо, забудем, — Стефан вернул вазу-цветок на место, тут же схватив другую, вполне обычной формы, но расписанную узором со множеством мелких винтажных завитушек. — Это от Миракл. Вазы покупаются отдельно, наша — только роспись. Думаю, отлично впишется в уютное заведение вроде кошачьего кафе.
Катрин обещала подумать насчет этой вазы.
— Вот картины, еще не успел повесить, — Стефан указал на рамы, завернутые в коричневую бумагу. — Лео-Лео — новая звезда в нашей плеяде. Первый художник, с которым я работаю.
Стефан решил не упоминать, что художник куда-то запропастился и не выходил на связь уже два месяца. Он развернул одно из полотен, открыв Катрин приятный пасторальный пейзаж — два пастушка на лугу, мальчик и девочка. Она нашла картину приятной и попросила отложить.
— У вас прекрасный вкус, мадмуазель. А вот и… хм, — Стефан остановился возле небрежно валявшегося на полу отреза простой блеклой ткани. — Ее же вроде еще никто не покупал…
На его лице отразилась титаническая работа похмельной мысли.
— Тут была статуя месье Оникса? — спросила Катрин непринужденно.
— Верно. Видимо, он сам решил ее забрать. Хотя…
Он задумчиво посмотрел на связку ключей в своей руке. Судя по взгляду, он был единственным владельцем ключа от двери, отделявшей склад от магазина. Катрин испытала некоторое торжество оттого, что она знала, как исчезла статуя, а хозяин склада — нет. Это чувство не было злым, наоборот, ей хотелось воскликнуть: «Я знаю! Я знаю, куда она пропала!», но, по понятной причине, сделать этого она не могла.
— Вот и кошки.
Тут были две статуи, те самые, что сидели в величавых позах служительниц Бастет на совместной с Ониксом фотографии в журнале «Уют». Каждая доходила Стефану по пояс. Он отодвинул их, чтобы открыть посетительнице обзор на других кошек в куда более занятных позах. Одна держала в лапах шляпу, вторая смотрела вдаль, прикрывая глаза будто бы от солнечных лучей, третья сцепила лапы перед собой, словно выпрашивая у хозяина лакомство.
— Думаю, я возьму этих трех, — сказала Катрин.
— Постойте, раньше тут их было больше, нескольких купили. Давайте я покажу вам их фото, быть может, приглянутся, и сделаем на заказ, — с такими словами Стефан убежал в свой кабинет, оставив Катрин наедине с кошками.
Сестра выглянула из-за спины той статуи, что сложила лапы в вечной просьбе. Сегодня лже-Оля опять приняла столь любимый ею образ утопленницы с застрявшими в волосах водорослями и текущими с тела струями воды. Но что-то в ней было новое, напоминавшее мраморную статую — оттого волосы смотрелись на ней криво нахлобученным париком, да и натура ее сегодня была обнаженной. Обстановка сказывается?
— Брысь отсюда. Видишь, сестра занята, — прошипела Катрин. — Иди лучше срам прикрой саваном своим.
— Тебе так просто от меня не избавиться, — прохрипела та неожиданно низким голосом, и прыгнула на нее. Катрин отшатнулась, натолкнулась спиной на какую-то ростовую статую, и повалилась вместе с ней на пол. Раздался страшный грохот. От статуи, что стала жертвой падения Катрин, откололась голова.
Все, прощайте, кошки. Все деньги уйдут на возмещение ущерба. Одно хорошо — сестра исчезла.
Стефан стоял в дверях с какими-то журналами в руке. Катрин принялась подыскивать подходящие извинения. Спина и правая лодыжка заныли — будут синяки.
Агент подошел к ней, подал руку, помог подняться. Катрин все так же не могла подобрать слов, тем более — на чужом языке, поэтому Стефан первым решил нарушить молчание.
— Вы тоже его видите?
— Что… Кого?
— Бледного мужика.
Мысли Катрин совсем перемешались.
— Если вы о том, кто напал на меня, то это была моя сестра. Точнее, я-то знаю, что это не сестра, но это Нечто переняло ее внешность.
Они помолчали, и Катрин продолжила.
— А вы, стало быть, видели мужчину?
— Сейчас — нет, не уверен. Я видел только бледную тень, и решил, что это тот самый тип, что зачастил ко мне в гости… Пойдемте в кабинет, я налью вам кофе.
Катрин ожидала ароматный напиток, столь же приятный, как и вся здешняя атмосфера (разумеется, до того, как она исказилась под властью кошмара), но Стефан подал ей обычную растворимую дешевку. Или очередной кошмар портит ей восприятие хорошего напитка?
— Этот «бледный мужик»… Вы его знали раньше?
— Нет, никогда не встречал.
Снова пауза. Катрин пригубила кофе, поморщилась и попросила сахар.
— Вообще, я был уверен, что это моя галлюцинация от переутомления… но…
— Но теперь вы не знаете, что и думать?
— Именно.
— Тогда, Стефан, мы с вами самые настоящие собратья по несчастью.
— Ради всех святых, расскажите, что знаете об этом! Я не хочу в сумасшедший дом!
Все же, Стефан выглядел скорее злым, чем испуганным или подавленным. «Вот она — мощь тестостерона», — подумала Катрин. Жаль, она не видела, как тот хлопнулся в обморок, столкнувшись с «глюком» в первый раз.
— Две недели назад я подрабатывала в — только не смейтесь! — гадальном салоне. Ко мне пришел один человек, жаловался на кошмары, прорвавшиеся из снов в реальную жизнь. Сначала я его не поняла… Потом и вовсе решила, что он подшучивает надо мной, у меня были причины так подумать.
Стефан был весь во внимании. К счастью Катрин, он и не думал требовать с нее оплату за разбитую статую.
— После его визита мне явилась сестра, — продолжила она. — Этого быть никак не могло, та умерла много лет назад… Сестра пыталась напугать меня, грозилась забрать в потусторонний мир. Приходила снова и снова. Потом я поняла, что ее угрозы пусты. Хотя, почему-то мне кажется, что она набирает силу… И вот еще одно, что я знаю: это точно не моя сестра. Какой-то демон в ее обличье. Он знает, что этот облик причинит мне больше боли.
— Думаете, у меня такой же демон? Но почему он не выглядит как… моя покойная мать, например?
— Быть может, воспоминания о ней не так сильно ранят вас, как меня — мысли о сестре. Признаюсь вам, я чувствую вину за ее гибель, — разоткровенничалась Катрин. — Но на ней все не закончилось. Постепенно я начала видеть призраков.
— В смысле? Как в «Охотниках за приведениями»?
— Они выглядят как обычные люди, но потом выясняется, что они мертвы. Однажды я наткнулась на некролог о докторе, с которым говорила несколько минут назад. Одна эта история уже позволяет мне не считать себя сумасшедшей. Но! И это еще не все. Весь мир вокруг меня — он искажается, превращается в кошмар. То буквы в журналах начинают перемешиваться или оборачиваться закорючками, то обои чернеют, меняются… кровоточат.
Стефан мрачно постукивал пальцами по ободу чашки. Узкие лучи из полуприкрытых жалюзи падали на его руки. Кофе в его чашке уже начал остывать, но он так и не прикоснулся к напитку.
— Думаете, у меня будет так же? — спросил Стефан.
— Я не знаю. Но… скорее всего. Тот человек, что приходил ко мне в гадальный салон, все так и описывал. Постепенное превращение жизни в кошмар. Его все больше и больше вокруг меня. Таким темпом меня скоро окончательно затянет.
— Вы слишком спокойны для человека в такой щекотливой ситуации.
— Поначалу я впадала в настоящую панику. Но человек так устроен… он привыкает к любому безумию. В конце концов, чем мне поможет то, если я начну истерить, плакать, дрожать от страха?
— Катрин, — вдруг сказал Стефан выразительно, отставив чашку. — Вы первая и, я подозреваю, единственная женщина на планете Земля, которая меня так или иначе не бесит. А остальные бесят меня так сильно, что я даже составил личный рейтинг их невыносимости.
Катрин рассмеялась. Ведь она сейчас практически цитировала Оникса, недавно так же отвечавшего на ее обвинение в бездушной реакции на ситуацию.
— Это лучший комплимент, что я когда-либо слышала, — ответила она. — В чем-то я беру пример с того человека, что приходил в салон… с того, что как-то поделился со мной своим зрением. Он тоже смирился.
— Что же это был за человек?
Катрин знала, что сейчас произведет впечатление.
— Он представился как Поль…
— Во Франции тысяча Полей. Я сам знаю не меньше десятка. Может, были особые приметы?
— …но потом я узнала, что он куда более известен, как Оникс.
Стефан пробормотал себе что-то под нос, что Катрин не разобрала.
— Логично. Из моих знакомых больше некому, — сказал он ей. — Мне надо это все обдумать, уложить в голове. После вашего рассказа в моем уме должна была сложиться четкая мозаика, которая многое бы мне объяснила… Но я сегодня слишком туг на размышления, так что мозаика не складывается.
— Сделайте стенд с наклеенными бумажками, как в фильмах, — произнесла Катрин. Стефан не понял, шутит она или говорит серьезно.
— Да и… вы сами понимаете, тяжело посреди такой круговерти не воспринимать себя как безумца. Надо думать над этим, много думать.
— Тогда я откланяюсь, — Катрин привстала со своего места и протянула руку к визиткам на столе. Стефан легко схватил ее за запястье.
— Нет, не уходите! Не хочу сейчас оставаться в одиночестве. Мне не по себе.
— Мне очень льстит, — отозвалась Катрин, и по ее лицу было понятно, что она и правда не против воспользоваться предложением провести время посреди скульптур, картин и ваз. — Но вы должны понимать, что я не могу быть вашей сиделкой бесконечно.
— Хоть самую малость. Потом я закрою «Интерьеры» и поеду в людное место.
— Хорошо, я останусь ненадолго. А у вас совсем не бывает посетителей?
— Сюда не заходят просто так с улицы. Обычно люди заказывают доставку по каталогу или с сайта, — ответил Стефан. — Кстати о доставке. Оформим?
Катрин согласилась, поставив закорючку под распечатанной таблицей из четырех строк — три кошки и одна картина, а затем купила медного слоника за наличные. Покончив с бумажками, они приступили к светской беседе. Катрин немного рассказала о кафе, и агент попросил у нее визитку. Такого богатства у нее не водилось, как и сайта, адрес которого Стефан спросил после визитки. Ограничились тем, что она показала ему кафе на Google Maps. Это оказалось не так-то просто, буквы на клавиатуре снова начали плясать перед Катрин, и название улицы и номер дома набирал Стефан под ее диктовку.
Беседа уже плавно перетекала в более личное русло. Катрин помянула Энск, из которого она была родом, и свою Alma Mater, когда зазвонил ее телефон. Это был Максим, которому она по какой-то причине понадобилась лично и вотпрямщас. Пришлось распрощаться.
— Предлагаю объединить наши усилия, — сказала она Стефану напоследок.
— В чем? В съезде с катушек?
— Нет, в их возврате на место, — Катрин захихикала, будто бы собеседник божественно сострил. Ах да, еще предстоит поведать ему, что по городу бегают статуи-убийцы. — Потом расскажу. Только пообещайте до следующей встречи не ездить в район… Как же его…
Не без помощи Стефана она вспомнила, как назывался тот пригород, где располагался салон Бонне, и где жил Оникс (хотя последнего факта она не знала), и агент пообещал обходить его границы за милю.
K.: Тунеядец!
M.: Никчемный лентяй!
K.: Вот же бездельник!
M.: Даже «спасибо» не скажет!
K.: Тяжелее стало, напустил дурак воды!
M.: Эй дурак, вынь затычку, чтоб вода вытекла.
K.: Ты только посмотри, что он сотворил!
K.: С ним надо что-то делать. Он нас угробит.
M. (
L.: Вы сами сказали мне вынуть затычку. Хотя, я сделал это не потому, что мне так сказали, а чтобы посмотреть на вот такие рожи.
K.: А в первый раз зачем вытащил?
L.: Надо же было как-то вас заткнуть!
K.: Вы только послушайте! Ему не нравилась справедливая критика!
M.: Как будто это мы виноваты в том, что ты никчемный!
M. (
L.: В чем проблема? Бери да лети.
M.: О нет, я должен грести. Мой отец сидел на веслах, и его отец тоже, и отец отца моего отца, и отец отца отца моего отца, и отец отца отца отца моего…
K. (
K.: Готов поспорить, что во времена отца отца отца твоего отца, или как его там, лодка не была полна воды на две трети!
M.: Да, отцам жилось проще…
L.: Может, им было проще потому, что они гребли в одну сторону, а не в разные?
K.: Вы только послушайте! Дурак-бездельник берется учить умных людей! Да что ты знаешь о гребле? Да ты в жизни веслá не держал!
L.: Ну, хорошо! Давай мне свое весло!
K. пугается: А я что буду делать?
L.: Посидишь на моем месте.
K.: На месте дурака? Нет уж, спасибо.
L. (
K.: Вы только послушайте, какие он выдумывает отговорки, лишь бы не грести!
K.: Я говорил, что он нас погубит! Я говорил, я говорил!
L.: Если тебе так охота жить в этой дурацкой лодке, заткни дыру своим седалищем и вычерпай воду ладонями!
K.: Я уже говорил, что не собираюсь сидеть на месте дурака!
M. (
K. (
M.: Как скажешь!
M. (
K.: Я же говорил! Эх… Мало времени! Надо успеть подготовиться к смерти.
K. и M. (
Хотя в обещании, данном Катрин, было только намерение охранить его от нападений оживших статуй, Стефан интерпретировал его как совет не пересекаться с Ониксом. Ну что ж, с него не убудет, тем более что ему действительно пока не хотелось пересекаться со скульптором, но только до тех пор, пока Стефан не уложит свои мысли в четкие ячейки, как вещи на своем складе.
Но, запрет на дистанционную связь в обещание не входил, поэтому он спокойно написал Ониксу, как только Катрин ушла.
«Зачем ты это делаешь с людьми? И как?»
Его вечный интерес к загадочному скульптору, который, как ему было очевидно, что-то скрывал, теперь был удовлетворен — но порождал еще больший интерес. Стефан не ожидал, что скелет, который он вытащит на свет божий из ониксова шкафа, окажется по размерам сравним с останками брахиозавра.
— Нет. Я не верю. А ты веришь, Донни? — спросил он у утки, голову которой сложил из своих пальцев.
— И я не верю, кря! — ответил он сам себе писклявым голосом, хлопая пальцами-утиным клювом. — Это пусть уфологи и конспирологи занимаются такой чушью, а мы с тобой люди рациональные!
— Но ты же не человек, а утка?
— Лучше утке верить в то, что она человек, чем тебе верить в ахинею с призраками!
— Дело говоришь. То есть, крякаешь, — одобрил Стефан и убрал утку в карман, где она снова превратилась в его пальцы.
— Я не вовремя? — послышался женский голос. В дверях желтым силуэтом песочных часов стояла Антуанетт.
— Бесплатная демонстрация границ между дурачеством здорового человека и фантазией нездорового, — невозмутимо сказал агент, протягивая той чашку с кофе. — Как добрались, мадмуазель? Я ожидал вас в четверг.
— Как я могла добраться? По дороге, конечно. Проезжала мимо и решила заглянуть. Где там ваши эскизы, показывайте, — Антуанетт отпила кофе и поморщилась.
— Их здесь нет, вы же собирались в четв…
— На вас нельзя положиться! — щеки клиентки вспыхнули румянцем, она хлопнула чашку о стол с такой силой, что та чудом не раскололась надвое. Антуанетт развернулась на каблуках и стремительно покинула офис.
— Чао! — крикнул Стефан ей вслед. — Заходите еще!
Он настолько привык к этим выходкам за полтора года сотрудничества, что обычно игнорировал их. Все-таки Антуанетт занимала одно из высочайших мест в его рейтинге раздражающих женщин, а значит, к ней уже нельзя было относиться серьезно. Но, последние дни были слишком нервными и подточили его самообладание. Стефан пнул ни в чем неповинную ножку стола и нецезурно ругнулся.
Нежелание находиться здесь одному в замкнутом помещении давило на него, но Стефан заставил себя дождаться перевозчика, который должен был отвезти Катрин ее заказ. Чтобы занять себя, он развесил в передней комнате пасторальные картины. Они и так слишком долго лежали на складе.
Сфотографировать картины, выложить на сайт, составить краткое описание… «Непревзойденный пейзаж превратит Вашу гостиную в райский уголок отдохновения», — напечатал он и вздохнул. Если бы это было так на самом деле, он бы первый забрал эти картины и повесил на каждой стене своего дома по три штуки. — «Романтизм. Эстетика. Ренессанс». Люди любят красивые слова.
Пока Стефан занимался всем этим, за окном надрывалась сирена, но он этого не замечал. Воет — ну и пусть.
Угрюмый перевозчик явился минута в минуту и спустил товар на первый этаж в три захода. Стефана ничуть не подмывало спросить того о причинах скорби на его челе. Не всем же быть такими настырными, как его соседка.
Катрин повесит «Пастушков» у себя в кошачьем кафе, на кой они там сдались? Овец же пасут, а не котов. Зачем он вообще посоветовал ей эту картину? Впарил по привычке. Ладно, может, и впишется в интерьер, сама-то по себе картина хорошая.
С такими мыслями Стефан спустился вниз, звеня в кармане ключами и надеясь, что с его машиной за двое суток ничего не случилось.
Белые двери «скорой помощи» поглощают яркое канареечное пятно. Подозрительно знакомый цвет.
— Что случилось? — спросил он у зевак.
— Женщина покалечилась, — ответил ему один.
— Насмерть убилась! — поторопился уточнить второй.
— Разве ты этого не хотел? — прогудел третий настолько низким и жутким голосом, что на голове Стефана поседело несколько волос. Он обернулся на звук и увидел его — бледного голого человека. Учитывая, что никто не пялился на внезапно появившегося посреди улицы эксгибициониста, не тыкал пальцем в неприкрытые гениталии и, наоборот, не прикрывал стыдливо глаза, его видел только Стефан.
Время будто замедлилось для него. Люди погалдели и начали расходиться, скорая помощь давно уехала, а они с бледным человеком стояли, глядя друг на друга. Сердце Стефана будто схватили ледяные пальцы этого человека, неприязненного в своей недвижимой мимике — будто посмертная маска была ему лицом, правая и левая стороны которого выглядели абсолютно одинаково. Язык Стефана прилип к небу; он вдруг испугался, что если он сделает хоть шаг, то бледный человек сожмет эти невидимые пальцы вокруг его сердца и оторвет его от питающих кровью сосудов.
И никакое пространство вокруг не помогало — на широком дворе было так же страшно, как если бы он встретился со своим кошмаром в крошечном чулане.
— Вы ее знали? — спросил участливо прохожий, наблюдавший за ним некоторое время.
Стефан не мог заставить себя ответить.
— У вас шок? Вам помочь? — прохожий сделал шаг навстречу, заслонив бледного человека.
— Нет, не надо, — выдавил из себя агент. — Благодарю вас.
Он развернулся и убежал обратно в подъезд. Со двора на улицу был только один выход, и надо было пройти мимо бледного пришельца, что он не мог заставить себя сделать. Ему вспомнились слова Катрин о том, что ее «сестра» умеет только угрожать, а убить не может. То ли она не знала всей правды, то ли его личный монстр был куда более агрессивным по отношению к людям.
Но, постойте… Он ни разу не нападал на самого Стефана! Две его попытки убийства, одна сорванная, другая — удачная, были обращены против тех, кого он считал своими врагами, пусть и бытовыми.
— Какой хреновый у меня ангел-хранитель, — пробормотал он, вкладывая в слово «хреновый» исключительнейшую гамму оттенков.
Надо вступить в диалог. Если бледный тип разумен, то пойдет на контакт. А он разумен, раз вполне складно говорит.
Стефан осторожно приоткрыл подъездную дверь, и его тут же чуть не сбили с ног грозным «Дай пройти!». Чье-то тучное тело оттеснило его в сторону, вдавив в стену. Через несколько секунд он снова был свободен, но жизнь уже пронеслась перед глазами. Какая глупая была бы смерть — раздавлен толстяком о грязную стену. Куда хуже, чем быть убитым куском штукатурки, спланировавшим с потолка в темечко.
Бледного человека на улице не было.
— Конечно, стоило мне действительно захотеть тебя увидеть, и ты исчез! Вот я и нашел средство против вашего брата!
И Стефан отправился за машиной, которую и нашел в целости и сохранности. Уже дотянувшись рукой до дверцы своего шевроле, он вспомнил, что обещал пока не соваться в этот район.
Ну и ладно. Ничего же не случилось.
Он пристегнулся, надавил на газ…
…Страшный, нечеловеческий визг!
Иногда ей казалось, что Максим никогда, ни при каких обстоятельствах не будет доволен тем, что она сделает. Стоит допустить хоть малейшее отклонение от его ожиданий, и тут же превращаешься во врага народа. Так и сегодня.
— Что за дурацкая шляпа? — воскликнул он, ткнув в головной убор, что глиняная статуя держала в своих лапах. — Где ты видела в природе, чтобы кошки так делали?
— При чем тут природа? Это же статуя, людям для смеха.
— Людям для смеха! Люди сюда есть приходят, а не смеяться! Как можно быть такой несерьезной?
— Ну, если ты мечтаешь воссоздать тут армейскую столовку, то, пожалуй, эта статуя и вправду не подойдет.
— Я что тебе в журнале показывал? Нормальных кошек, без всяких шляп и козырьков. А ты что купила?
Катрин поняла, что спорить бесполезно, и начала представлять, как между ней и мужем выстраивается кирпичная стена, о которую разбиваются его слова. Вряд ли мужу настолько не понравились привезенные статуи. Они уже давно не ругались; последний раз был две недели назад, когда она ночевала в забегаловке на заправке, так что Максиму не терпелось найти причину, чтобы лишний раз подавить ее. И вот причина нашлась. Ею могла стать не убранная на ночь со стола кружка с остывшим чаем, открытие кафе на минуту раньше или позже указанного на табличке времени — да что угодно. Но под руку подвернулись статуи.
— Скажи кому-нибудь, чтобы отнесли в кладовку, видеть не могу эти детские игрушки, сказал Максим. Катрин с унынием вспомнила того приятного джентльмена из «Креативных интерьеров». У того уж точно не должно быть привычки раздувать скандал для профилактики отношений.
Стены в комнате Катрин видела совсем уже черными, будто пропитанными смолью. Было ли то побочным эффектом ее настроения? Она бы не удивилась, если бы лицо мужа на глазах превратилось бы в чудовищную маску, как у монстров Оникса, но этого не происходило. Максим все еще выглядел, как нормальный человек. Катрин вообразила, что его нос превратился в пятак, а во рту выросли кабаньи клыки. Это ее немного позабавило.
— А еще лучше — узнай, не поздно ли их еще вернуть. А это что? — Максим развернул плотную бумагу, в которую была упакована пасторальная картина, посмотрел ее на свет. — Ну и сколько стоит этот Рембрандт?
— Рембрандт таких картин не писал. Это Лео-Лео.
— Хуо-Хуо! Тоже верни туда, где купила. Нарисовано ничего так, а художника звать как телепузика. Такого у нас висеть не будет.
Он сунул картину в руки жене и пошел делиться хорошим настроением с работниками кафе. Когда дверь закрылась за ним, печальная потерянность Катрин сменилась злостью. Сколько может этот человек воображать, что ему позволено насиловать чужие мозги, когда ему захочется? Она имеет такое же право сделать это с ним. Но она не будет. Она не видит никакого удовольствия в том, чтобы бесконечно кого-то пилить. Да и в ограниченных количествах — тоже.
Катрин знала об этой его черте, еще когда их бракосочетание было далеко предстоящим, так что винить сейчас было некого, кроме себя самой. Тогда она предпочитала думать, что сможет сгладить такую незначительную черту, тем более, что она была тогда единственным его недостатком. Но сколько еще таких недостатков успело проявиться за последние годы…
Любила ли она его когда-нибудь? Нет, их брак был исключительно логическим решением для невесты. Когда на горизонте в лице Макса появилось средство, способное помочь ей съехать от отца, Катрин поторопилась вцепиться в него, а уже потом начала раздумывать. Совесть ее не мучила: как она подозревала, жених тоже не испытывал ничего похожего на то, что принято называть любовью. Катрин не тешила себя иллюзиями о создании «настоящей семьи», которая закончилась для нее после смерти матери и сестры, и понимала, что самому Максиму нужна как атрибут собственного благополучия. В любом случае, грех жаловаться: ее отец дал бы фору по своей невыносимости и троим Максимам.
Как его, наконец, поставить на место? Ни одна из пар, которые Катрин отсидела на кафедре психологии и педагогики, не предоставила ей знаний, чтобы ответить на этот вопрос. Все попытки превратить монолог Максима в диалог делали только хуже.
Ощущение бессилия становилось для Катрин невыносимым, оно распирало ее изнутри и хотело найти выход, застилая все остальные желания своей хозяйки. Она вдруг поняла, что ненавидит Максима, и чем больше она распалялась, тем более искажалась комната. Сначала потолок пошел пузырями, потом стены разъехались в стороны так. Когда Катрин опомнилась, длине и ширине их комнаты уже позавидовал бы и ангар.
Хотела много места — получила много места.
Катрин испуганно протянула руку к тому месту, где должна была быть кровать — прикрытый китайским одеялом китайский матрас. Рука ничего не нащупала. Вот она, кровать, виднеется в другом конце новой гигантской комнаты. До нее идти минут десять.
Еще несколько шагов и она точно упрется в препятствие, наткнувшись если не на кровать, то на стену. Катрин сделала десяток шагов в сторону кровати. Препятствий не было, а кровать все также находилась на расстоянии сотен метров.
— Эй… есть здесь кто? — проговорила она. Густые стены и потолок поглотили ее голос, как до того поглощали ее шаги, и Катрин не услышала саму себя. — Господи. Господи…
Ее сердце гулко билось в груди, этот стук раздавался внутри нее, порождая бесконечное эхо, и был единственным звуком, что она могла уловить.
Неужели это все? Она сошла с ума, а где-то в реальности ее тело дергается в конвульсиях или тычется носом в стену, ожидая, пока его не погрузят в машину, чтобы доставить в психушку?
В глубине ангара открылся просвет.
— Чего стоишь? В галерею звони, — ворвался голос прямо в ее мозг, минуя уши.
— Видел бы ты то, что вижу я, — сказала Катрин, все так же беззвучно вибрируя связками. — Это ты заслуживаешь кошмара.
— Что?..
Пространство вокруг нее схлопнулось так резко, что Катрин показалось, будто она сейчас задохнется. Она пошатнулась и неуклюже уселась на кровать, переводя дыхание.
— Ну чего с тобой? — спросил Максим. Катрин все еще не могла отдышаться. — Тебе плохо?
— Да.
Вопреки ожиданиям, что муж сейчас решит, что это он довел ее, и повинится перед нею, Максим сказал:
— Ладно, потом им позвонишь, — и уселся за компьютер. Лицо его было невозмутимо. На экране замелькали ровные ряды экселевских ячеек.
— Я тут, вообще-то, задыхаюсь, — проговорила Катрин.
— Была всю жизнь здоровая, а тут поругались — и стала астматичкой. Ясно и козе, что внимание привлекаешь. Иди сюда, актриса, исцелим тебя, — сказал Максим, обернувшись и дотронувшись до жениной руки.
Та позволила ему «полечить» свой недуг. Максима хватило ровно на триста тиканий часов — Катрин было настолько скучно, что она считала, как они отмеряют секунду за секундой. Она и вправду воспринимала этот супружеский акт как некое оздоровительное действо, когда-то прочитав, что взрослой женщине совершенно необходимо им заниматься, иначе мастопатия, миома и жир на боках. Симпатия или неприязнь к партнеру в такие моменты для нее роли не играли. Глупо испытывать раздражение по отношению к градуснику. Или, например, ненавидеть трубку ФГДС.
— Когда-нибудь я уйду, и ты меня больше не увидишь, — неожиданно сказала Катрин, вдруг осознав, что стены подсобки приобрели обычный серовато-бежевый оттенок, а потолок снова белый. На экране ноутбука виднелись нормальные французские строки, а не иероглифы.
— Ты уже уходила. Прибежала на второй день. Кроме меня-то никому не нужна.
— Ты очень, очень глубоко ошибаешься.
Она стремительно оделась и нашла в контактах своего мобильника запись «Стефан Б статуи».
Гудок.
Гудок.
Гудок.
— Алло?
— Добрый день, это Катрин, — произнесла она, не утруждаясь выйти в другую комнату.
— Какая Катрин?.. А, понял. Мне сейчас не очень удобно говорить, вы можете перезвонить позже?
— Это срочно! Мы можем встретиться прямо сейчас?
— До завтра никак не потерпит?
«Нет, не смей откладывать, я не хочу оставаться с этим человеком!»
— Никак. У меня есть для вас кое-что важное.
— Ну… хорошо. Через час в «Тайм Тик», найдете адрес?
— Да, спасибо.
Катрин взяла куртку, сумку и пошла к выходу.
— Вот, чтобы с тобой согласились встретиться, тебе даже пришлось присочинить. «У меня для вас кое-что важное!», — передразнил Максим. Катрин не ответила.
Парижский вечер встретил ее необычайно солнечной погодой, хотя еще сегодня днем вокруг разливалась беспросветная хмурь. Катрин долго не могла отойти от рези в глазах, когда в них хлынул свет. На контрасте с последними днями, приправленными непогодой и кошмарами, город показался ей чуть ли не Дисней-Лэндом.
«Неужто исцелена?» — думала Катрин, озираясь по сторонам. Настороженная, она каждое мгновение ожидала, что безумства во главе с призраком-сестрой снова полезут изо всех щелей.
Покой и мирское веселье, как на картине Лео-Лео. Нет, нельзя расслабляться.
Нужно придумать предлог, которым она оправдает Стефану свою спешку, прежде чем спросит невзначай, нельзя ли остановиться у него на время. Она неприхотлива — может жить и на коврике под батареей, и среди ящиков на его складе. Этот склад даже уютней их с Максимом подсобки.
Кажется, ее побеги уже входят в привычку. Что же, лучше быть тем человеком, который трусливо смывается с поля боя, чем тем, который это поле боя учиняет.
Итак, можно рассказать Стефану о статуях. Или он и так знает о них? Они же общаются с Ониксом, а значит, Стефану может быть известно даже больше, чем ей… Хотя, он выглядел растерянно, когда понял, что Катрин видит одно из явлений.
К чему сомнения! Ничего лишнего ему неизвестно. Даже странно, что Оникс не пытался ему ничего объяснить, как ей. Интересно, где он сейчас? Давно о нем ничего не было слышно.
Катрин оглянулась в поисках призраков, у которых можно было спросить, как ей казалось, что угодно о происходящем с людьми на Земле. Нет, никак не понять, есть ли тут мертвецы. От них вовсе не веяло холодом, как это обычно описывали в страшилках. Во всяком случае, Катрин не чувствовала мороза при встрече со старым Жаном, пациенткой в больнице или патологоанатомом. Люди любят присочинять.
Двери вагона метро закрылись, и поезд тронулся. В подземке над Катрин довлело особое мистическое ощущение вневременья. На тех отрезках пути, что были наиболее длинными, она и вовсе уверялась, что они будут так ехать целую вечность, отрезанные от остального мира в тьмущей тьме, видневшейся за окнами вагона. Наваждение пропадало, только когда поезд открывал двери на станциях.
Потому она избегала спускаться в подземку, когда ей начали являться кошмары наяву: в замкнутом пространстве ее мог охватить бесконтрольный ужас. Там, наверху, хоть было, куда бежать — пусть даже поначалу она не могла убегать, прикованная к месту тяжелыми цепями страха.
Сегодня же, когда безумство отступило, она могла беспрепятственно спуститься вниз. Кстати, почему оно отступило? Может, Оникс убил Самого Главного Злодея этой истории, и теперь все кончено? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нельзя расслабляться.
Катрин закрыла глаза, слушая гул и стук, обволакивающие ее. «Бледный мужик», так ведь он сказал? Почему именно такой образ?
Она нашла в сумочке клочок бумаги и карандаш, и кривым от неудобной для письма позы означила:
«С.: бледный мужик. О.: монстры, статуи. Я: Оля, призраки».
Если бы они все одновременно приняли наркотик, было бы неудивительно, что их галлюцинации не совпадают. Но нет такого наркотика, который имел бы столь долгое действие. Может, какое-то вещество попало в систему водоснабжения, и теперь полгорода так галлюцинирует? Некролог о патологоанатоме, ее единственное подтверждение собственного душевного здоровья, не привиделся ли он ей?
Но Оникс откуда-то узнал, как сестра называла ее в детстве. Не было же и это другой иллюзией, только слуховой.
«Чертов Оникс. Если ты сделал это специально, то я…!»
Они часто бегали купаться на речку. Оля даже плавала лучше ее. В тот день… что произошло в тот день? Катрин никогда не узнает, почему ее сестра вдруг начала тонуть. Видимо, судорога.
Она стояла на берегу и смотрела, как Оля барахтается, сначала не поверив, что та тонет по-настоящему. Ну а когда Катя, наконец, нашла в округе людей, которые могли помочь, спасать было уже некого.
Неудивительно, что это было ее первым кошмаром. Потом появились другие призраки, что это — следствие желания попросить прощения у сестры, уже отошедшей в мир иной, или просто побочный эффект покойницкой темы?
Оникс видел оживших статуй, неудивительно для скульптора. Монстры — ладно, мало ли какие тараканы в его голове. Но Стефан утверждает, что совершенно не знаком с тем бледным человеком. Нестыковка.
В ушах все еще стоял сотней иерихонских труб тот безумный визг. Визжала собака, на которую он наехал. Визжали шины резко тормознувшего авто. Визжала хозяйка той собаки, сначала от негодования, потом — предсмертно, когда бледный мужик проткнул ее своим мечом (где он вообще носит этот меч, у него ведь нет ножен?) В чертах его лица есть, кстати, что-то от Оникса.
От Стефана не укрылось, что когда женщина упала на асфальт, ее одежда не обагрилась ни пятнышком крови. Люди решат, что это был сердечный приступ при виде задавленной собачки.
— Мне, конечно, приятна ваша забота, месье Неизвестный, но ваши методы чересчур радикальны, — сказал он вникуда, не зная, слышит ли его это существо.
Потом произошло что-то достойное фильма ужасов: из-за угла к телу метнулась статуя Оникса — Стефан был в том уверен, ведь он десять раз уже пытался продать эту статую — и принялась терзать свежую падаль. Теперь сердечным приступом происходящее было бы не объяснить, и Стефан поспешил скрыться, чтобы его не привлекли как свидетеля.
Происходящее мгновенно утомило его. Перед внутренним сожалеющим взором пронеслись два стакана с незаменимым в промозглый вечер глинтвейном, которые составили бы компанию ему и еще кому-нибудь, кому посчастливилось бы его сопровождать. Сегодня его жизни суждено сопровождаться присутствием Катрин, но под ее новости не хочется пить ничего, кроме дежурного чая — вдруг напиток приобретет ассоциацию с ее рассказами о кошмарах.
К слову, сама Катрин уже давно не видела этот вечер сырым и неприятным. И, чем больше Стефан погружался в уныние, тем ярче становились краски на парижском полотне перед Катрин, которая направилась к крыльцу кафе, чьи вывески пестрели золотой осенью, а из окон веяло корицей и ванилью.
— Нет-нет, я дал вам адрес этого кафе как ориентир, — сказал Стефан, схватив ее за руку, не выходя из машины, чем заставил ее вздрогнуть и отпрянуть прочь. — Я живу в этом доме. Пойдемте.
Он вышел из машины, бампер которой еще живо напоминал ему произошедшее, и направился к лестнице. Катрин не шелохнулась: еще не отошла от испуга, когда он схватил ее, или не хотела оставаться наедине со столь мало знакомым человеком? Встреча в «Интерьерах» тоже проходила тет-а-тет, но что с того? Статус общественного места, пусть фактически ничем не отличающегося от обычной квартиры, давал ей ощущение безопасности.
— Катрин, вы идете?
— Да… конечно. Задумалась.
— Надеюсь, о хорошем?
Она не ответила, рассеянно осматриваясь по сторонам. «Интерьеры» были, с ее точки зрения, восхитительным хранилищем образцов настоящего мастерства. Тем причудливее было обнаружить его в столь грязном квартале — словно найти ожерелье, пусть не эпохи какого-нибудь Эхнатона, пусть не инкрустированное бриллиантами размером с ноготь, но любовно воссозданное из малахита и яшмы, оправленных в медь или бронзу — и ожерелье это было найдено ею среди старых тряпок, что побросали на сожжение в чумном городе.
Эта квартира была совершенно противоположным явлением. Уютный район, уютный дом, уютное кафе на первом этаже — ее ожидания мурлычат перед тем, что же она увидит дальше, но двери, открывающиеся перед Катрин, обнажают нечто красно-кричащее и полное безумных форм.
Сначала она подумала, что наяву пожаловал очередной кошмар, но нет: Стефан оказался поклонником современного, в худшем значении этого слова, искусства.
— Вам чай или кофе?
— Чай, пожалуйста.
— С сахаром? Я слышал, у вас пьют с сахаром.
— У кого — «у вас»?
— Ну… у вас.
— Никогда не любила с сахаром.
— Потому и уехали?
Катрин из приличия хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Ей не удавалось отвлечься, ведь на нее пялилась тремя глазами нашинкованная неизвестным абстракционистом кубическая женщина.
— Нравится? — спросил Стефан, проследив за ее взглядом. — «Куртизанка», середина двадцатого века. Лучше не спрашивайте, сколько она стоит.
— Если честно, мне не по душе, — призналась Катрин, хотя на язык просилось «Будь я мужиком, на такую куртизанку у меня бы точно не встал». В ответ на эту мысль куртизанка нахмурилась разрезанным лицом.
— Вот как.
Стефан умолк и подал пустой чай в разных чашках. Катрин выбрала ярко-зеленую, без рисунка, оставив хозяину оранжевую, больше похожую на кружку, чем на чашку, с полустершейся надписью. Эти цвета всегда вызывали у нее ассоциацию с морковью, и Катрин уже почудилось, что она чует ее вкус и хруст во рту. Ей вдруг стало весьма стыдно за свою реакцию.
— Вы не подумайте, я ничуть не ругаю, но ведь каждый имеет право на свой вкус… — заговорила она быстро-быстро.
— Разумеется, — отозвался Стефан снисходительно, будто бы говоря своим тоном, что он не винит ее за дурные предпочтения. Все-таки она пришла за покупкой интерьерных атрибутов именно к нему, а значит, мадемуазель еще не совсем потеряна для мира модных тенденций. И ничуть не важно, что стилистика того, что он продает, прямо противоположна той, которую он избрал для обстановки своего собственного жилища. — Но я оценил откровенность. Кстати, предлагаю перейти на «ты».
— Не против.
— Так о чем ты хотела рассказать?
Навязчивая мелодия «скайпа».
— Прошу прощения. Одну минуту, — Стефан бросился к ноутбуку и надел наушники, а Катрин продолжила рассматривать обстановку, пытаясь понять через нее характер владельца. Пока что все вокруг говорило ей только одно слово: «Безвкусица! Безвкусица!», хотя Катрин и гнала его прочь от себя. Никаких книг, записных книжек, личных фотографий или даже собачьей миски в углу — всего того, что могло рассказать ей больше. Под креслом напротив виднелся сиротливый носок, и все.
— Да. Нет. Нет, — слышался голос Стефана. — Очень рад! — мрачным тоном. — Да. Слушай, я тут немного занят… — послышалось нервное постукивание карандашом по столешнице. — Да. Да. Все, я пошел, до свиданья! — он встал, уже порываясь снять наушники. — Ага. Нет. Ты вообще в курсе, что каждый чело… Нет, сказал же, — он снова сел, и противостояние с неизвестным болтуном продолжилось, затянувшись не на минуту и не на две.
Катрин притворилась спящей, приняв очаровательно-расслабленную позу, но Стефан, вернувшись, не стал любоваться ею, а потряс за плечо, сдержанно извинившись.
— Я, конечно, тоже люблю поговорить, и много, но даже я знаю меру, — сказал он с нескрываемым раздражением. — Сестра звонила. Мы с ней — как темная и светлая ипостаси общительности. Я, разумеется, светлая.
Катрин даже представить не могла, что она говорила бы со своей сестрой так холодно и отрывисто. Оля была ей самым близким человеком даже после смерти… до тех пор, пока ублюдочный монстр не опорочил ее чистый образ, пользуясь сестриной личиной. Хорошо, что она так быстро его раскусила. Все же, в душе успел поселиться некоторый холод.
— Давно поссорились с сестрой? — спросила она.
— Что? Поссорились? Мы не ссорились, — удивился Стефан. — Мы всегда так разговариваем. Точнее, последние пару лет. До этого мы вообще не разговаривали.
— Как так?!
— Меня бы устраивало, если бы мы не разговаривали и дальше, но после того, как матушка отошла в мир иной, в Изабель то ли совесть проснулась, то ли что… Короче говоря, она начала мне названивать. Хорошо, что она живет за океаном и не может приходить ко мне лично, иначе у меня давно вскипел бы мозг.
— Так все-таки поссорились когда-то, раз не разговаривали?
Стефан вздохнул.
— Да говорю ж тебе, мы с ней не ругались. Мы вообще не замечали друг друга. Более того, у меня о ней совсем не сохранилось воспоминаний. Мы прожили под одной крышей четырнадцать лет — она съехала, когда мне было четырнадцать — но я о ней ничего не помню. Есть только смутные обрывки, вроде того, что когда я был совсем маленьким, она читала мне книжку… Это был «Волшебник страны Оз». Изабель осилила одну главу и сказала, чтобы дальше я читал сам. Потом, помнится, когда я был уже подростком, мы говорили о музыке, и ни капли не сошлись. Она в то время увлекалась немцами, один другого заунывнее. Angst, что еще сказать. Сейчас она слушает «нормальную» музыку, чему я безусловно рад… хотя на самом деле мне плевать. Ну и, я присутствовал на похоронах всех трех ее мужей, хотя плакал только на первых, за компанию… Мне было всего шестнадцать, а сестра пыталась дать мне русской водки, видя, как я убиваюсь горем. Она была к тому моменту уже совершенно пьяна. До сих пор помню ее лицо, пьяное, опухшее — перед моими глазами. Она странно пахла. «Давай по водочке?»
— И ты выпил?
— Нет. Да какая разница? Мой рассказ не об этом. Я это все говорил к тому, чтобы ты поняла, что у меня о моей сестре всего три воспоминания — книга, музыка и похороны. Я осознаю, что должен был каждый день видеть, как она уходит в школу, потом возвращается, встречается с подругами или красится перед свиданиями, как спорит с матерью из-за запаха сигарет или слишком короткой юбки… Но я ничего этого не помню, хоть и знаю, что такого не могло не быть. В моей голове — пустота. Как книги, которые я вижу на полке, я вижу их черенки с надписями «Учеба Изабель», «Ухажеры Изабель», «Завтраки с Изабель», «Пятна крови, которые менструирующая Изабель оставила на ободке унитаза и не стерла» — но я не могу открыть эти книги, пролистать, чтобы вспомнить какие-то слова или мысли, и посмотреть картинки… Этот человек для меня — зеро. А я не ставлю на зеро.
Катрин даже не знала, что на это сказать. Она ожидала услышать, максимум, «Моя сестра однажды взяла на выходные соковыжималку, не возвращает уже два месяца, и я на нее зол». В конце концов, она не предполагала, что этот человек вообще способен на такие словесные обороты. Открытие ее порадовало.
— Братьев не было? — спросила она, ощущая себя психоаналитиком на приеме. Стефан отрицательно покачал головой. — А отец?
— Я его не знал. К чему вопрос?
— Пытаюсь понять, кто этот бледный мужик, что приходит по твою душу. Для этого было бы неплохо сначала понять тебя самого.
Стефан задумался. Его внимание привлекли черные подтеки под потолком, которые он поначалу и не заметил, поскольку те неплохо маскировались под рисунок обоев. Но, на другой стене, сверху донизу выкрашенной карминной краской, никакого рисунка не было и не должно было быть. Соседи топят, что ли?
Катрин украдкой посмотрела на часы, прикидывая, сколько еще времени надо убалтывать Стефана, пока не будет возможно удивиться тому, как уже поздно, и как страшно возвращаться домой по темноте… Нет, не надо подвозить, она не хочет его утруждать. Лучше положить ее здесь, на коврике… На этом ужасном аляпистом ковре с гигантскими кругами и овалами. Но она согласна и на такой, если ей дадут простынку, чтоб укрыться.
К сожалению, до «поздно и страшно» оставалось по меньшей мере еще несколько часов, так что она спросила у собеседника дату и время рождения. Она доверяла гороскопам ненамного больше, чем таро, но за время работы у Бонне научилась мало-мальски в них разбираться, а сейчас гороскоп мог послужить подспорьем для выуживания информации.
— А зачем тебе? — спросил Стефан уже после того, как с его языка шпионской находкой сорвались все числа.
— Посчитаю твою натальную карту… Вдруг что прояснит.
Не успел Стефан выразить свое мнение на этот счет, как девушка вбила его данные в смартфон и принялась расписывать каждую планету и каждый дом с обстоятельностью самой занудной математички. Как ни странно, Стефан на ее рассказ никак не реагировал, он лишь глазел под потолок, то и дело щурясь и наклоняя голову, будто пытаясь что-то рассмотреть.
— Вот квадратура Луны с Сатурном — это плохо, — сказала Катрин и умолкла, наконец поняв, что раз Стефану интереснее разглядывать обои, чем натальную карту на ее экранчике, пора придумывать другую тему для разговора.
— Чем плохо-то? — спросил он. Катрин неожиданно смутилась, не зная, рассказать Стефану настоящую трактовку или выдумать более мягкую, но все же предпочла первый вариант, как более драматичный. Выше шанс получить порцию новых откровений.
— В прошлом этот квадрат называли печатью Дьявола. Вечная депрессия. Счастья не будет никогда.
— Да?
Стефан безмятежно улыбнулся, но Катрин не дала себя обмануть.
— Ты страдаешь. Ты улыбаешься людям, но твоя душа кричит от горя, которое нельзя выразить. Тебе просто некому его рассказать, потому что для всех остальных оно покажется мелким и ничего не стоящим. У них же кредиты, измены и проигрыши любимой команды… В футбол или хоккей, это все так важно! А тут ты со своим страданием, которое и объяснить-то толком не получается. Но я тебя понимаю, я сама такая.
— И что, все, кто родился со мной в один день, так же страдают?
— Только те, кто оказался слабее судьбы, и чьи семена с самого начала упали неплодородную почву.
— Какую такую почву?
— Семья. Воспитание. Этот квадрат обычно показывает на то, что в детстве человека сильно третировали… Властная фигура. Чаще родственник, — продолжила Катрин, постепенно отключая астролога и включая психолога. Что-то ей подсказывало, что она залезла слишком глубоко, и нужно было ответить на первый вопрос Стефана по-другому: «Да так… Мелкие неудачи этот твой Сатурн. Все пройдет, главное хорошенько постараться».
Стефан не отвечал.
— Мать, да?
Неуловимое мимическое движение. Будто краткий тик.
— И что станется, если все оставить как есть… если быть слабее судьбы?
— Человек может сломаться. А может начать ломать других, в иллюзии, что это удерживает его на плаву… Будет выплескивать свою ненависть на тех, кто вымещал когда-то негатив на нем самом. Иногда даже на тех, кто похож на его старых обидчиков.
Стефан резко поднялся, подошел к кривоногой тумбе, достал какие-то смятые распечатки и подал Катрин.
— Если хочешь понять человека, изучи лучше не гороскоп, а его творчество… Прочтешь позже. Я не смогу спокойно сидеть, зная, что ты прямо сейчас смеешься над моей писаниной.
Девушка покорно убрала листы себе в сумку.
— Все же тебе стоит обо всем этом подумать. Мне кажется, ключ к твоему бледному другу зарыт не так уж глубоко…
— Мне начало казаться, что он является вовсе не для того, чтобы устроить парад ненависти и тем самым навредить, — сказал Стефан. — Его услуги, конечно, все без исключения медвежьи, но он явно полагает со всей своей вурдалачьей наивностью, что мне так будет лучше.
— А он… пытался помочь?
Стефан озадачился, не будет ли признанием в преступлении то, если он расскажет, что его «ангел-хранитель» виновен в двух убийствах и, по меньшей мере, в одном покушении?
— Пытался, и очень бестолково. Подробности опустим, — теперь уже он взглянул на часы, снова усадив свой беспокойный организм на диван. — Наша беседа сгодится как аперитив для твоего рассказа? Я напомню, мы встретились как раз для того, чтобы я послушал
Из его холодного тона следовало, что высчитывать синастрию — карту совместимости — не имело смысла. По крайней мере, сегодня. Копание в мозгах никого не настраивает на романтический лад.
Опечаленная Катрин только приготовилась растягивать на несколько часов историю об оживших статуях Оникса, приправляя ее душещипательными историями о собственных детстве и юности, как за окном загрохотало. Стефан подскочил, уронив чашку. Та покатилась по ковру, вырисовывая кривой радиус полуметрового круга. Хорошо еще, чашка была уже пуста.
Что-то стукнуло в стекло. За балконной дверью, полуприкрытой тюлем — полосатым, под зебру, нарисовался крупный силуэт. Затем стукнуло сильнее, так сильно, что хлипкая задвижка отлетела в сторону, как снаряд, а дверь распахнулась.
Стефан с воплем выскочил в коридор, бросился в ванную, а потом снова выбежал в коридор, где принялся рыться в гардеробе. Катрин побежала к нему, уже вооружившемуся длинным зонтом одной рукой, а второй — дергающего входную дверь. В панике он забыл, как отпирается его собственный замок.
По гостиной прогрохотали шаги. Колосс остановился прямо перед ними.
— Ого! И девчонка здесь! Славно, что вы собрались в одном месте. Меньше времени на поиски. А теперь отойдите от двери, и мне не придется делать вам больно.
— Ощущение, благодаря которому ты уверен, что создан для чего-то грандиозного, как оно называется? Вера в себя, самоуверенность, амбиции? Все это — не те слова. Они не отражают в полной мере пустоту, на которой зиждется это чувство. Каждый вздох, каждое движение — все уже отравлено пустотой, которая знает, что вся амбиция бесплодна. Подсознание знает, что там, за поворотом жизненного пути, тебя не ждет ничего, кроме забвения пустоты. А сознание хочет верить и надеяться, что за углом ждут папарацци, которые тут же защелкают фотоаппаратами и начнут тянуться к лицу микрофонами, жадные до твоих гениальных цитат, как зомби до мозгов. Но сознание — лишь маленькая, утлая лодчонка в туманном океане. Если закрыть глаза, сидя в лодке, можно представить, что рядом — зеленый, поросший травой берег. Но берега нет. Хотя люди любят его воображать. Они боятся признать, что нет никаких папарацци за углом, боятся признать перед самими собой, что у их океана нет берегов. Вокруг — зияющая, восхитительная в грандиозности своих масштабов безысходность.
Шаг вперед.
— Отличное определение для антонима того чувства, о котором я заговорил в начале. Но для самого чувства определения нет. Почему? Потому что оно бессмысленно. А значит, нет смысла и пытаться определять его. Люди… люди наивные. Скорее всего, они и живы как вид только благодаря этой наивности.
Перевести дыхание. Длинноватая вышла речь.
— А если… не все люди страдают этой ложной верой? Простой человек, что торопится утром на завод, и его собрат по пролетарскому классу, который в это время только возвращается со смены — уставший, но знающий, что его труд честен и поможет прокормить детей — они тоже когда-то верили в свою исключительность? Или с самого начала говорили себе, что вся болтовня, вроде моей — следствие безделья? Так они говорят. Безделье. Куда им понять… Но я могу их понять, а они меня — нет, так кто ж в итоге прав?
Еще шаг.
— Гордыня, а не безделье. Вот то чувство, что движет пустой амбицией. Вот что толкнуло Дьявола на бунт против Господа. Без гордыни змей не свершил бы его маленькую шалость по отношению к Еве. Не будь изгнания из Эдема, не было бы человечества в том виде, каково оно есть. Даже по Библии человеческая раса обязана своим существованием дьяволовой гордыне!
Еще шаг.
— Да будет свет, сказал Господь и поджег фитиль Большого Взрыва. Свет вторичен, тьма первична. Бог изначально существовал во тьме, он сам был этой тьмой. Свет — фантазия и творческий эксцесс темного Бога!
Еще шаг.
— А человек… побочный продукт этого эксцесса. Рудимент Вселенной. Мы не должны существовать.
Щелчок, диктофон выключен.
Вверху — утрене-весеннее небо. Впереди и внизу стелется волнами туман. Не страшнее, чем прыгать с вышки в бассейн.
Его тело, в отличие от лодки из рассуждений, не поплывет по волнам тумана. Оно полетит вниз, нарушая безмятежный сон водяного пара. Потом тело распластает по асфальту свои конечности и органы, и никто не найдет его, покуда туман не рассеется.
Он так и не смог спрыгнуть.
Мысли, записанные на пленку, он перепечатал в электронное письмо, и отправил своему другу по переписке. Тот должен был оценить такие размышления, несмотря на молодой возраст, поначалу не внушавший доверия.
«Я думал, это мои последние мысли. Не показывай остальным», — добавил он в постскриптум.
Остальные — это турок, итальянец и швед. Друг, которому было адресовано письмо, родился французом. А может, и нет. Он даже имен их не знал, только IP-адреса компьютеров, с которых они вступали в переписку, потому имел кое-какое представление о регионе. Интернет объединяет планету, слава интернету!
Они переписывались по-английски, с кучей ошибок со стороны турка, которому ничего не стоило написать «deer» вместо «dear» или «violin» вместо «violent», пока он не освоил онлайн-переводчик. Случайное знакомство, признанное потом ими всеми неслучайным. Все они были погружены в оккультные поиски, причем находились примерно на одном этапе.
«Сколь глубокое нигредо», — отвечал француз без восторга. — «Депрессия в каждой строке. Советую тебе сменить личную историю, чтобы развеяться. Если ты, конечно, давно это делал».
Его бытность действительно застоялась, как вода в болоте. Вот уже восемь лет он был Василем Ващенко, переводчиком на английский и французский. Еще Василь давал частные уроки, но то было редко, потому что родители учеников предпочитали репетиторов-женщин. Если он и работал над переводами, то для иностранных клиентов по интернету. Со временем он настолько оброс контактами, что уже не искал клиентов сам, а они искали его, это помогало ему отнюдь не бедствовать. Иногда он, получающий доход в валюте, чувствовал смутный стыд за своих соседей, жаловавшихся на безденежье. Он сам не нашел работу здесь, в Беларуси, зато отыскал ее за границей, не выходя из дома. Что мешало им сделать то же самое?
Отсутствие образования? Он и сам не был ни переводчиком, ни лингвистом по образованию. Английский Василь учил в школе, как и все. Французский учил, чтобы, как говорил он сам, «читать Папюса в оригинале». Немного скрупулезности, плюс словарь и учебник во время поездок в общественном транспорте вместо скучающего взгляда в окно или газету, переполненную купленной политикой.
Василь страдал от избыточного веса, или, точнее, не страдал, а наслаждался им. Проходя мимо зеркала, он хлопал себя по брюху, довольно крякал и размышлял над идеальностью формы шара. Зимой пальто превращало шар в цилиндр.
Итак, Василь вел сытую, ленивую, но одинокую жизнь. И, конечно же, никто, кроме четырех его собеседников из других уголков Европы, не подозревал, каким философским и религиозным изысканиям предается этот человек по вечерам.
До того, как Василь стал Василем, его звали… а, неважно. Эта личная история уже стерта. Никто не помнит того человека, его имя и род деятельности. Тот, другой, вроде бы даже был женат, и в жизни своей жены оказался настолько мимолетным и незначительным явлением, что она и вовсе позабыла бы его, если бы не штамп в паспорте, время от времени попадавшийся на глаза, да большой белый холодильник фирмы Ariston, который муж ей купил.
За всю жизнь он менял свою историю уже четырежды. Новые имена не причиняли ему неудобств. Он не ассоциировал себя ни с одним из них, но и с именем, данным ему при рождении, тоже. Это были лишь наборы звуков, идентифицировавшие его для мира в данный момент, и все. Суматоха прочих людей вокруг благозвучности и значений имен его только смешила.
Хоть что-то еще может заставлять его улыбаться, пусть и ехидно.
«У меня вызывает большие опасения такой настрой. Ты лучше моего знаешь, что он сейчас неприемлем. Рискуешь провалиться в лоно Никты. Ставит всю работу под угрозу», — продолжал француз в своем письме.
Да, Василь знал. Речь шла о Великом Действе. Близился последний этап. Остальные — турок, итальянец и швед — жестко бы осудили его, узнай о мрачных мыслях и суицидальных позывах. Но француз… он был явный меланхолик, к тому же молодой. Сто процентов, что ему самому такое знакомо.
Чувствуя на себе бремя ответственности (хоть и изрядно досадуя из-за него), Василь принялся за чтение Каббалы, чтобы отогнать дурные мысли. Таких мыслей магу иметь не полагалось, да что там — магу вообще не полагается иметь никаких мыслей, если только те не ведут к определенной и нужной цели.
Например, перевод или письмо. Во время письма он позволял себе думать, подбирая нужное слово, пробуя на вкус ту или иную фразу. В остальное время он не думал, чтобы не растратить энергию или не навлечь на себя вредную для внутреннего равновесия эмоцию.
Василь и правда в итоге редко испытывал эмоции, а когда они посещали его, то были слабыми отголосками того, что чувствовали другие люди. Этих других Василь не понимал, хотя иногда они очаровывали, магнетизировали его — своими неосмысленными поступками смертных, своими ненужными и бурными проявлениями чувств. Мотыльки-камикадзе, с размаху влетающие в огонь, да и только.
Жизнь Василя не превратилась в безмятежную нирвану буддистского монаха, она сначала поблекла и посерела, а потом начала чернеть, постепенно, тон за тоном, незаметно для него самого.
Пост, медитации, тренировки астрального тела. Сильнейшая внутренняя сила. Стертая личная история. Осталось совсем немного: окончательно покорить внутренний диалог, избавить себя от привычки судить окружающих, отбиться от депрессии. Магу вообще депрессовать не полагается.
Остальные так или иначе чувствуют его уныние на расстоянии, но он мешает им понять, сколь велик иногда масштаб его отчаяния, мешает личной силой.
Никта, Никта. Как поэтично — называть ужасное, всепоглощающее ничто именем прекрасной гречанки. Ему больше импонировало называть его Тиамат, чудовищем.
Скоро ритуал. Скоро они окончательно высвободят это ничто — и подчинят его себе.
Василь собирает вещи, закрывает счета. Попутно он начинает поститься и в очередной раз меняет документы на новое имя. Когда с делами покончено, он съезжает с квартиры и живет несколько дней в гостинице, пока не наступает день, указанный на билете в одну сторону. И он улетает — в Россию.
Остальные тоже переезжают. Кто-то в пределах своей страны, кто-то тоже за границу. Одному из них приходится даже организовать себе выход в открытое море — на время.
Они должны оказаться в точках, соответствующих углам пентаграммы — гигантской, со сторонами в тысячи километров, когда планеты на небе выстроятся в ряд относительно Земли.
Василь, которого звали уже не Василь, приехал намного раньше требуемого дня, чтобы хорошенько обосноваться. Снял другую комнату, взял в аренду ларек на остановке, предлагающий покупателям мелочевку вроде сникерсов и зажигалок. Василь мог заняться делом более высокого уровня, но не хотел лишнего внимания к своей персоне.
Представление о ведении бизнеса он имел самое поверхностное, но и душу в это дело вкладывать не собирался. Ларек годился как временное прикрытие, и шел его новому образу. Василь так вжился в него, что начал сбрасывать по килограмму в день. Его сложение в новом образе должно быть плотным, но не тучным. Он сменил пальто на дубленку, сбрил бороду и усы, познакомился с девушкой и тут же сделал ей предложение. Василь не любил долго думать. Если что не так, никогда не поздно развестись. Видимо, девушка считала так же, потому сразу согласилась.
«Сообразительнее своих сверстниц», — писал он французу. — «Но далека до идеала. Нельзя сказать, что умна или хотя бы эрудирована. Готовить не умеет, и слушает не шибко толковую музыку. Зато сговорчивая».
Француз был прекрасным слушателем, или, лучше сказать, читателем. Никогда не показывал, что ему неинтересно. О себе он, как и швед с итальянцем, не распространялся. Василю же иногда не терпелось с кем-то разговориться. Кроме него да турка, никто из них пятерых не позволял себе говорить не по делу.
Но, Василь не очень любил личную переписку с турком. Мировоззрение того человека представляло собой ядерную смесь мистицизма с православием. Это было странно вдвойне, как для жителя мусульманской страны, но потом выяснилось, что он считает себя потомком каких-то константинопольских титулоносцев. «Ладно эти, но ты-то славянин, как ты можешь не быть православным?» — спрашивал турок. Сначала Василя забавили эти разговоры, потом он стал избегать этой темы — но турок возвращался к ней снова и снова, пока Василь не ограничился с ним контактами только по делу.
Шло время, и он понимал все более полно, что жизнь с самого начала вела его к этому дню. Судьба благоволила Василю в его начинаниях, и он не встретил ни единой проблемы с переездом за границу или со сменой документов, да и в деньгах не нуждался. Всюду он видел знаки. То и дело перед ним останавливались машина с номерами, в которых скрывалась дата ритуала. Ему сунули на улице бесплатную газету — нижняя часть передовицы скромно напоминала о параде планет. Он включил телевизор — в передаче «Непостижимо, но истинно» обсуждали ритуалы, даже не дилетантские, а бутафорские, но все же. Он включил радио и попал на православную программу, где бас вещал: «Агнец, агнец божий», а ведь сам Василь должен был заклать такого на алтарь.
Они с «коллегами» не обсуждали, что подразумевается под ангцем. Не потому, что это понятие расшифровывалось самым очевидным образом, как ягненок, а потому, что каждый из них принесет ровно такую жертву, какую сочтет нужным.
Василь долго гадал, кого выбрать в качестве жертвы. Можно было поступить по старинке и зарезать барана, но его вершина пентаграммы приходилась на место жилого квартала, и попытка протащить туда барана привлекла бы лишнее внимание.
Все равно лучше, чем открытое море. Василь обошел квартал, сверяясь с навигатором. Тот не обеспечивал ему точность координат вплоть до метра, но маг почувствовал нужное место и без его помощи. Обычная пятиэтажка, хрущевка по адресу «улица Мира, 23а». На подъездных дверях замка не оказалось, и Василь беспрепятственно поднялся на чердак, а потом на крышу. Оттуда открывалась уютная панорама провинциального городка. На крыше лучше не светиться, а чердак подойдет.
Пыль и грязь. Здесь живут бомжи — вон там, в углу, их пожитки. На треснутом столе — грязная плошка из-под «Доширака», вилка с гнутыми зубцами и два пластиковых стаканчика. Василь понюхал один и поморщился.
Вокруг стола было разбросано много пакетов, полных какого-то барахла. Василь отметил, что в жилищах бомжей всегда кучи этих странных пакетов. Спят они на них, или просто хранят в пакетах свои вещи?
А, вот она, лежанка. Продавленный матрас с большим темным пятном посередине. Лучше не знать, откуда оно появилось.
Надо как-то избавиться от бомжа или бомжей, что тут живут, хотя бы на день ритуала. Мысль о том, чтобы использовать здешнего обитателя как жертву, Василь сразу отверг, хоть это и было весьма удобно. Жертве полагается быть здоровой, а не гниющей изнутри. Жертва должна заслуживать того, чтобы быть жертвой.
Тяжелая пыльная портьера темно-синего цвета застилала единственное не заколоченное досками окно. Сквозь тонкую щель между тканью и облупившейся оконной рамой виднелась ночь.
Проветривали час назад; но воздух оставался мутным от дыма — сигаретного и бог знает еще какого, сладковатого и странного. Казалось, что даже если снести стены, на этом месте все равно будет клубиться мутный воздух.
Фоном витала одна из тех новомодных мелодий, что ни веселые, ни грустные. Они всегда оставляли после себя ощущение внутренней пустоты.
Здесь собирались играть в баккара, каждый вечер после заката. Кто не играл, тот смотрел, пил абсент из маленьких стаканчиков, а вино из бокалов; или вел беседы.
Один парень (как же его звали? пусть будет Рауль Рено, раз уж он сам позднее так именовал себя) не играл, не смотрел, не пил и не болтал. Он сидел в углу в старом кресле, скрестив пальцы и склонив голову немного набок, поглядывая на присутствующих с улыбкой, но не без некоторого превосходства. Он приходил сюда каждый вечер — и каждый вечер садился в это кресло. Никто не занимал его место — все знали, что оно принадлежит Раулю Рено; но кто такой сам Рауль Рено — никто не знал. Вроде бы он кем-то приходился владелице этого клуба баккара, кто-то говорил, что он сам — владелец, а женщина, почитаемая хозяйкой, на деле подставная актриска, впрочем, всем было все равно.
Бывало, к нему подходили люди, всегда по одному и всегда с горящей в глазах надеждой. В таких случаях Рауль делал рукой один из двух знаков: тот, что приглашал просителя сесть в соседнее кресло, либо означавший, что он сегодня не в настроении принимать кого-либо.
— А вы правда ясновидящий? — спросила девушка в глухом светло-сером платье. Волосы завязаны в пучок, несколько прядей выбиваются. На носу очки в тонкой серебряной оправе. Кожа ухоженная и светлая, цвета слоновой кости.
Ей здесь не место. Но девушки, подобные ей, приходят снова и снова.
Парень ничего не ответил, но его взгляд изменился: Рауль размышлял, стоит ли дать гостье от ворот поворот за столь неуместный вопрос, или же снисходительно простить ее. Он решил простить и сделал знак присаживаться.
Девушка погрузилась в кресло, как перламутровая жемчужина в устричную раковину, не осмеливаясь задать второй вопрос. Ее пальцы нащупали прожженую сигаретой дыру в обивке кресла, и она принялась нервно растягивать ее.
— Нет, — хрипло сказал Рауль. Девушка испуганно убрала пальцы. — Этому быть не суждено, — продолжил он.
На губах девушки застыла невысказанная фраза, она подскочила, вместо «спасибо» поклонилась, и бросилась к выходу.
— Так просто. Я тоже так могу, — тихо произнес другой человек с сильным американским акцентом. Он был рыж и хорошо сложен. Одежда его выглядела ничем непримечательно, Рауль оценил это.
Американец уселся в соседнее кресло безо всякого приглашения.
— Джейсон Миллер, — сказал он, протягивая Раулю руку для пожатия. Тот не шелохнулся, и американец убрал руку, как ни в чем не бывало, и продолжил вполголоса. — Я наблюдаю за вами уже третий вечер кряду. Вы, мистер, шарлатан.
Рауль усмехнулся.
— Не отрицайте, — отрезал американец. — Я не суеверный дурачок, это во-первых. А во-вторых, что сверхъестественного в том, чтобы вещать загробным голосом «да» или «нет» дамочкам, не обремененным критическим умом?
Взгляд Рауля красноречиво говорил о том, что он считает собеседника именно дурачком, и ни извилиной больше.
— Я вас не осуждаю. Я бы сказал — каждый зарабатывает, как может. Но! Вы не зарабатываете! Я ни разу не видел, как вы брали деньги за свои… предсказания. Так в чем интерес? Не может быть, что это просто забава, вот так, изо дня в день…
— Вы зря сомневаетесь в моих способностях, месье Миллер, — ответил Рауль.
— О! Со мной наконец соизволили заговорить!
— И вы будете впоследствии сильно жалеть, если продолжите сомневаться.
— Еще одно предсказание? Чудесно. Запугивайте сколько угодно, я не позволю себе скатиться в мракобесие.
Рауль молчал.
— Ладно, не хотите открывать мне своих намерений? Ваше дело. Но то, что вы никакой не ясновидец, я готов доказать здесь и сейчас.
— Да пожалуйста, месье Миллер. Начинайте, — отозвался Рауль. Американец расценил его решительность как блеф.
— Довод первый: вы не богач. Если бы вы были ясновидцем, вы бы давно выиграли себе миллионы! Да хоть в ту же баккара. Или в покер.
— Мне не нужны миллионы.
— Абсурд! Деньги нужны всем, — заявил Джейсон.
— Деньги всем, а миллионы не всем. Хотя… насчет денег в целом я бы тоже поспорил, но не буду.
— Довод второй: я спросил у здешних завсегдатаев, и ни один из них никогда не видел, как вы играете. Вы приходите в чертов клуб азартных игр, но никогда не играете! А знаете, почему?
— Потому что я наигрался в эту игру в прошлой жизни, а в клуб хожу исключительно из ностальгических чувств? — наигранно предположил Рауль.
— Три «ха-ха»! Вы знаете, что можете проиграть. А если вы проиграете хоть раз, причем на людях, то вся легенда о вашем ясновидении рухнет.
— Вот оно что! — почти искренне удивился Рауль. Мол, вы открыли мне глаза, мистер Миллер.
— Издевайтесь сколько влезет. Но вот вам третий довод: вы сейчас откажетесь сыграть со мной в карты, если я настою на игре при свидетелях. Да, я вам предлагаю. Но вы откажетесь. Придумаете благородную отговорку вроде того, что магам не положено играть в азартные игры. Что, боитесь?
— Нет, месье, я принимаю ваше предложение, — спокойно ответил Рауль. — Я согласен с вами сыграть, но с моим условием.
— Что угодно. Только играть будем на колоде, которую принес я, — сказал Джейсон. — Я хочу гарантию, что карты не меченые.
— А где гарантия, что ваши карты не меченые? Но я согласен, я вам доверяю. Вам стоит брать с меня пример.
— Ну так, каково ваше условие?
— Играем десять партий по старым правилам. Если я проиграю хоть одну, вы получите все мое имущество. Если я выиграю все десять, наоборот, заберу все, что у вас есть, даже последнюю монетку, завалявшуюся в кармане. Сами карманы вместе с одеждой и обувью на вас, так и быть, сможете оставить при себе.
— Это что, шутка?
— Я куда серьезнее, чем вы в тот момент, когда взялись обвинять меня в обмане.
Уверенность американца дрогнула.
— Или это блеф, или вы безумец, — сказал он.
— Есть и третий вариант. Вы поднимаете свои телеса с моего кресла прямо сейчас, и в этом заведении больше никогда не будет вашего гамбургерно-кока-кольного духа.
— Чисто теоретически, вам может повезти десять партий подряд. Давайте… двадцать партий.
— Да хоть пятьдесят, — невозмутимо отвечал Рауль. — Но что это, задний ход? Что, боитесь?
Его последняя фраза прозвучала так схоже с тем, как Джейсон сам произнес ее минуту назад, что ему почудилось, будто бы он слышит свое эхо.
— Десять так десять. Я принимаю ваше пари! — воскликнул он.
Вдруг Джейсон понял, что давно не говорит тихо, и к тому же не слышит музыку и прочие разговоры; да и спор их с Раулем уже не приватный. Он посмотрел в зал — все были поглощены их пари.
Американцу вспомнился фильм-ужастик, в котором герой вдруг осознал себя посреди бала враждебной нечисти, до того момента принимая происходящее за обычный маскарад. Джейсон будто оказался в том ужастике, почувствовав себя в замкнутом чужеродном мире, что каким-то непостижимым образом скрывался посреди Орлеана. Что за нелегкая понесла его сюда, а потом гнала еще два дня подряд?
Он не удивился бы, если бы вся эта размалеванная готическая тусовка сорвала свои позерские наряды, обнажив под юбками хвосты, а под перчатками — дьявольские лапы.
В данный момент единственным желанием Джейсона было уйти и больше никогда не возвращаться. Здравый смысл американца вдруг воспрянул, закричав в самый центр его мозга, что никакой нечисти не бывает, зато бывают опытные, прожженные мошенники, и глупо пытаться обыграть такое ворье на его же территории.
Но пути назад не было: он уже согласился.
Потрепанный плакат на стене зазывал в кино на фильм о мальчике-волшебнике, соседний — о новом реалити-шоу «Бой ясновидцев». Ох уж эти смертные! Чтобы их впечатлить, нужно летать на метле или, закатив глаза, загробным голосом вещать о призраке чьей-то бабушки.
Чем, собственно, маг отличается от простого человека? Простой человек бежит туда, куда повернет его реальность, маг сам поворачивает рельсы реальности в нужную сторону, пусть даже для этого придется резать барана на чердаке. Сил Василя, как мага, хватало на то, чтобы обеспечивать себе безбедное существование, не болеть, не попадаться грабителям поздним вечером, таким, как этот — сумрачный и настороженный вечер российской глубинки.
Он мог бы с легкостью выходить на контакты с другими существами, не-людьми, что зовутся призраками, полтергейстом, домовыми и другими представителями потустороннего народца, мог, но не хотел. Он мог бы видеть будущее, но зачем заглядывать в будущее тому, кто строит его сам?
На обратном пути судьба снова подала ему знак. Стая собак пронеслась мимо, оглушительно лая. Бродячие псы часто больны, но можно достать хорошую, холеную собаку. Он займется этим в день ритуала.
А пока что, надо интенсивнее поститься, не только физически, но и духовно. Первое было для Василя проще простого: сначала он перешел на вегетарианство, потом веганство, и наконец, на хлеб и воду. Такими и должны быть последние девять дней его поста: хлеб и вода, безо всяких поблажек. Благодаря этому он, в общем-то, и худел.
Пост духовный был куда сложнее, пусть на первый взгляд и могло показаться наоборот. В душу Василя то и дело закрадывались два его самых трудновытравливаемых грешка, осуждение и уныние.
Мысли о ритуале будоражили и бодрили его, но стоило отвлечься, как на грудь тяжелым камнем ложилась тоска. Могущество — для чего? Сила — зачем? Потребностей-то нет. Он был законсервированным Буддой, который спас себя от всех основных человеческих страданий, что обычно зиждутся на безуспешном и бесконечном поиске любви, имущества, авторитета, впечатлений и высшей цели. Всего, что у него было, ему хватало за глаза. Он мучился от того, что ему не от чего было мучиться.
Когда Василь выходил из дома или выглядывал в окно, то видел на улицах столько несчастных от своей глупости людей, что тут же затягивался обратно в свою комнату, как улитка в раковину, полный неприятия. В общем-то, благодаря таким рассуждениям он и сошелся с той девушкой. Она назвала его взгляды модным нынче словом «мизантропия», находя их мрачно-привлекательными. Василь не согласился, все-таки он не ненавидел людей… Просто не принимал и не понимал.
— Да я их даже люблю, — говорил он девушке. — Как какой-нибудь биолог любит червяков, ползающих по его настольному лабиринту для опытов.
Впрочем, ее Василь тоже не любил ни в одном из тех оттенков смысла, в котором можно любить свою девушку. Она была для него одним из атрибутов его «новой истории», старую историю он ведь стер.
Еще он иногда осознавал, что жалеет о том, что ввязался в авантюру с ритуалом, и это осознание пугало его. В те минуты ему казалось, что лучше всего было бы смиренно ждать своего конца где-нибудь на Ямале.
«Вся проблема магов в том, что как только они достигают уровня, на котором могут воплощать самые безумные желания в жизнь, эти желания уже отпадают», — думал Василь. Он боялся спросить у своих знакомых по переписке, чувствовали ли они когда-нибудь то же самое. Боялся потому, что рисковал услышать слово «нет».
Он практиковал все известные ему методики сохранения эмоционального равновесия, но стоило заняться чем-то еще, как тьма снова накрывала его девятым валом.
Выбить из себя грешки ко дню ритуала так и не удалось.
Проснулся он спокойным, решительным, но как всегда уныловатым. Прочитал ежедневную молитву, адресованную Вселенной, сделал пассы руками. Надел свое темно-коричневое пальто в полоску, с недавнего времени ставшее ему чересчур свободным, и пошел к дому на улице Мира.
Ему не полагалось ни с кем говорить в этот день, даже произносить любых слов, кроме молитвенных и ритуальных; потому, когда по дороге встретилась его девушка, Василь не нашел ничего лучше, кроме как молча идти дальше в ответ на ее приветствие. Наверное, сочтет, что он больше не хочет с нею знаться.
Как потом выяснилось, она жила в том же самом доме — Мира, 23а. Еще одно совпадение, еще один знак.
Василь принялся нарезать круги вокруг хрущевки в поисках собаки, размышляя о том, что здорово было бы отдать на заклание носорога или бенгальского тигра. Жаль, что в этом городке не было ни цирка, ни зоопарка. Он был уверен, что проблем с похищением зверя не возникло бы. Ему ведь все удавалось на пути к Цели, если таковая появлялась перед ним.
Как по заказу, мимо пробегал доберман, цокая нестрижеными когтями по асфальту. Рот его был приоткрыт, язык вывалился набок. Собака запыхалась, бегая по округе.
Василь поманил собаку, и та подошла к нему, как кролик к удаву, доверчиво глядя большими глазами. Даже не пришлось тратиться на прикорм. Собаки его всегда слушались, чужие — тоже.
На шее добермана был поистершийся по краям ошейник из кожзама, без бирок или еще каких-нибудь надписей, повествующих о имени пса или его хозяина. Василь почесал его за ухом. Здоровый, сильный, благородный зверь. В самый раз.
Василь взял его за ошейник и повел его в подъезд, затем на чердак. Он не испытывал жалости, будучи не щепетильным к вопросам жизни и смерти в принципе. Он бы и себя не пожалел убить, что уж там говорить о собаке. Все равно ей когда-то умирать и рождаться снова.
До обретения безграничного могущества оставалось всего-то чуть больше полутора часов. Что его коллеги будут делать с вновь полученными силами? Попытаются добиться президентских кресел? Нет, это не их метод. Добиться влияния на местных президентов, самим оставаясь в тени, это уже лучше.
Турок, этот православный фанатик, скорее всего, попробует устроить религиозный переворот у себя в стране. Каждому свое. С итальянца станется основать культ имени себя самого, были у него такие замашки… А что, минуло два тысячелетия, христианство устарело, нужна новая религия. Нового Христа будут звать Джованни или Адриано. Швед — рациональный тип, без фанатизма и самовлюбленности. Француз и вовсе темная лошадка.
Может, обсудить это все после ритуала? Им надо объединиться ради стоящей цели.
Теневое правительство. Масоны недоделанные.
— Ты кто такой, %$#? — недовольно спросил бомж, нее вставая с лежанки. На чердаке воняло хуже прежнего, будто кто-то обделался. Теперь это место не годится для ритуала. Во всяком случае, конкретно это помещение.
В углу чердака объявился мутный призрак, привлеченный силой Василя. Поначалу они пугали его, но с годами он научился защищаться от них, скрывать свое присутствие. Видимо, недавнее уныние нарушило его защиту.
— Вали отседа, — сказал бомж. — Глухой?
Василь нащупал взглядом энергетический центр бомжа, тот был вял от пьянства и болезней. Чуть надавить — и он распадется. Но Василь лишь выбил его энергетический центр со своего привычного положения, резко сместил влево и вверх — в область бессознательного, а затем молча указал пальцем в угол.
Бомж обернулся и увидел призрака, мутного и полупрозрачного. Если бы Василь не остановился на этом, его случайная жертва начала бы видеть призраков куда лучше, плотными и похожими на людей, но тогда видение мертвеца не было бы столь пугающим.
Бомж швырнул в призрака бутылкой. Та прошла сквозь него, столкнулась со стеной, и со звоном разбилась. Покрывая все и вся матом, бездомный схватил другую бутылку, увидел, что на ее дне еще плещется немного водки, и пожалел ее швырять. Он выбежал прочь, что и требовалось.
Призрак пошел на Василя. Не время для экзорцизма. Василь окружил себя защитой покрепче, и поднялся на крышу. Прохладный воздух наполнил его легкие приятной свежестью.
Василь достал из кармана мел и принялся чертить знаки. Погода стояла ясная, ни дождя, ни тумана, так что его было хорошо видно с крыш и верхних этажей соседних зданий, но он был уверен, что никто не вмешается. Всем все равно.
Когда он закончит ритуал, то сможет даже управлять погодой одним лишь волеизъявлением, безо всяких сигил или демонологий.
Василь встал в круг вместе с собакой, приготовил кинжал и взглянул на часы. Еще четверть часа. Периферическим зрением он заметил, что на крыше полно призраков. Такого скопища он не видывал даже на кладбищах.
Призраки, эти истощенные души, летели на его Действо, как потерявшиеся светляки на вдруг зажегшийся посреди темного города колоссальный маяк. Василь напомнил себе, что они не могут причинить ему вред. Смотреть он им не запрещает, пусть глядят, сколько влезет.
«Три, два, один», — мысленно произнес Василь, присаживаясь на поверхность крыши. Это был его привычный триггер, которым он вводил себя в транс. Годами он вырабатывал этот рефлекс, пока не научился отключаться от всего мира трем непроизнесенным вслух словам.
Все поплыло перед глазами. Призраки, дома вокруг, собака — все это никуда не делось, и Василь это знал, но временно для него перестало существовать все, кроме пяти углов пентаграммы, одним из которых был он сам.
Он нащупал сознания других четырех углов. Три были открыты и ясны, полные торжественного безмолвия. С четвертым было что-то нечисто.
— Аум-м-м, — послал он сигнал. Что-то вроде проверки связи. Эхом ему вернулись четыре «аум», но его не покидала странная тревога насчет одного из углов. Василь попытался пробиться туда своим сознанием, но встретил глухую стену. Странно.
Призраки обступили Василя плотным кольцом, но он не видел этого, путешествуя своим сознанием далеко отсюда. Они не могли пробиться к магу, поскольку тот стоял внутри круга, и могли только смотреть на него своими пустыми глазами, ожидая, пока тот сделает неосторожное движение.
Василь пошел своим сознанием в другой угол, и в него хлынула информация — не фактами, а неоформленными впечатлениями, из которых он узнал, что человек в том углу был невелик ростом, в детстве матушка называла его поросенком за неряшливость, сейчас он одет легко и не по погоде, у него непереносимость лактозы, а на правой ноге отсутствует мизинец. Довольно!
Василь ткнулся в следующий угол. Музыка, красивая и мелодичная. Этот человек слышит Вивальди. Он находится в маленькой комнате, которая качается. Качка, он в море! И он чувствует, что Василь сканирует его.
Василь не видит смысла лезть к оставшемуся коллеге и возвращается к тому из них, что был закрыт. Все так же — ничего. Зачем закрываться от своих?
Он начал читать заклинание, поглаживая собаку левой рукой, а правой готовя кинжал. Когда будет произнесено последнее слово, Василь ударит добермана кинжалом, символически уплатив кровью за свой прогресс. Ведь иначе ему придется платить чем-то еще.
Василю показалось, что он слышал удар церковного колокола, хотя в округе не было церквей. Возможно, этот звон слышал кто-то из его коллег по ритуалу, но этого хватило, чтобы концентрация Василя немного нарушилась, и он увидел, как доберман смотрит на него, добрым и наивным взглядом. Пес доверился ему только потому, что он задавил его собачью бдительность своей силой.
Бедный пес. Тебе немного осталось.
Собственно, почему? Потому что одному человеку захотелось управлять тучами на небосводе? Да он ведь и не уверен, что ему это нужно.
Жалко собаку. Надо было приносить в жертву крысу. Но крыса — это ж как-то несолидно для такого события. Можно было человека, достойного смерти, но…
Василь поймал себя на том, что его внутренний голос вовсю дискутирует сам с собой, что в такой момент было совершенно не к месту.
«Три, два, один». Все равно жалко собаку. На каком, бишь, месте заклинания он остановился?
Человека, даже самого первого праведника, и то найдется, за что казнить. А собака только и умеет, что выполнять команды, ее-то за что…
Василь вдруг понял, что он не может принести свою жертву. И если бы он продолжал сохранять свою концентрацию, а не предавался моральным дилеммам, то увидел бы, как на том самом «подозрительном» углу пентаграммы вдруг скапливается энергия особого рода и устремляется к нему.
Этот незримый удар был настолько силен, что Василь повалился на крышу. Рукой он попытался задержать свое падение, но безуспешно. Его энергетическая защита испарилась, будто ее и не было. Два сантиметра, два каких-то жалких сантиметра, за которые он при этом высунулся из своего круга, позволили призракам с ликованием устремиться к нему — человеку, всю жизнь наполнявшему себя силой, как гигантский резервуар; и призраки принялись дико рвать эту силу, каждый себе.
Все годы, что они неприкаянно болтались по земле, призраки только теряли силы, и многие из них уже вовсе развоплотились, но теперь им представился шанс задержаться на бренной Земле. Они хватали энергию Василя, как обезумевшие девки хватают платья на распродаже «скидка 95 %».
Василь инстинктивно закрылся от них руками, но против призраков это было бесполезно. Он пополз в центр круга, но его граница частично стерлась, когда он упал, и круг больше не защищал его. Собака громко лаяла, прыгая вокруг Василя, раздираемого призраками, но те не плевали на лай, и продолжали свой нечестивый пир над скорчившимся человечком.
Хотя призраки рвали только его энергетическую оболочку, Василь физически ощущал эту боль. В какой-то момент он не выдержал и закричал. Никто не торопился прийти к нему на помощь.
Когда в нем еле оставалось сил на то, чтобы поддерживать биение сердца, призраки бросили его и устремились по своим призрачным делам. Собака легла рядом с Василем, согревая его и тем самым поддерживая в нем жизнь.
Раулю даром не нужно было имущество американца, но тот сам напросился. По крайней мере, клуб обзаведется еще одной личной легендой, что пойдет ему на пользу. Можно считать это полноценной пиар-акцией.
Джейсон Миллер… Почти «Джон Смит». Надо удостовериться, что имя не придуманное.
Их матч назначен на завтрашний вечер. К тому времени люди из клуба соберут всю информацию о собственности американца, чтобы тот не вздумал их обмануть. Рауль и сам видел в мыслях Джейсона Миллера все ему принадлежащее, но хотел документального подтверждения.
Ни счет в британском банке, ни доставшийся от деда в наследство охотничий домишко в Мичигане, ни, уж тем более, обычный дом с двумя спальнями в Огайо — ничто не будет упущено.
В клубе были люди, которые специализировались как раз на этом: все учесть, ничего не забыть. И еще несколько человек, работой которых было проследить, что проигравший заплатит по обязательствам. «Следили» они не всегда гуманно.
Рауль еще ни разу не пользовался их услугами — он и вправду никогда не играл сам; но и на этот раз не думал, что они ему пригодятся.
Когда Джейсон Миллер проиграется в пух и перья, Рауль встанет и скажет, что прощает его наглость, и что он может убираться восвояси.
Глупый шумный турист. Легкая жертва, такая ему не нужна. Он наметил себе цель куда интереснее: маг, которого он даже не видел вживую, родом из восточной Европы. Кажется, Беларусь?
Восточноевропейский маг не нуждался в собственной силе. Это следовало из переписки и личных ощущений Рауля, так что он не считал зазорным отнять эту силу, и готовился к удару неделями, подтачивая моральный настрой жертвы.
Их маленький кружок по переписке задумывал общий ритуал. Отличное время, чтобы нанести удар. Оставалось всего-то четыре часа. Добираться до искомого места — три часа на авто, а значит, еще час можно не делать лишних движений, расположившись в любимом кресле.
Персона Рауля, и без того загадочная и примечательная, вызвала всплеск интереса к себе. Люди подходили к нему, чтобы обсудить пари с Миллером, но он никого не приглашал сесть рядом.
Его внимания удостоилась только девушка с двумя стаканчиками и бутылкой, меньше чем наполовину наполненной полынным зельем. Красивая, голубоглазая, и, как предыдущая его посетительница, тоже непохожая на завсегдатайку клуба.
— Нау́чите меня пить абсент? — спросила она безо всяких представлений. В общем-то, только поэтому Рауль ее и подпустил. Он не хотел слышать ничего шаблонного.
— Как вы хотите, по-французски, по-русски или по-чешски?
— Я хочу с огоньком.
— Это по-чешски.
— Да уж, было бы скучно пить его по-французски, находясь во Франции! — сказала она, глядя, как Рауль льет зеленую жидкость сначала в стакан, потом на кубик сахара в ложке, а затем поджигает его.
Девушка зачарованно смотрела, как сахар занялся пламенем.
— Эти люди тают от вашего присутствия точно так же, как этот сахар. И так же оплавляются карамелью, — прошептала она. Рауль повторил процедуру со вторым стаканом.
— По-вашему, я похож на сахар?
— Нет, это они — сахар… А вы — абсент. Вы поглощаете их. Растворяете в себе.
— Вы наблюдательны.
— Я смотрела за вами всего три дня… Но многое увидела. Жаль, не смогу наблюдать за вами еще и еще. Я возвращаюсь в Париж. Сегодня же.
Рауля вдруг осенило знанием.
— Так вы приехали с месье Миллером?
— Да… Мы много вас обсуждали, говоря начистоту. Я его девушка. Хотя уже можно сказать, бывшая девушка.
— Почему это?
— Завтра вечером он станет нищим. Зачем мне нищий? Не хватало еще, чтобы он потом клянчил у меня денег на билет обратно в Штаты.
— Вы так уверены в его проигрыше?
— Я уверена в вашем выигрыше. На сто тысяч процентов.
— И даже не попытались его остановить?
Девушка махнула рукой.
— Он уже большой мальчик! Не в моих привычках указывать людям, что делать.
Они выпили абсент одновременно и залпом. Девушка сморщилась и закашлялась. Когда она более-менее пришла в себя, с нее пропал весь лоск. Рауль разглядел морщинки в уголках ее глаз, из которых брызнули слезы, и понял, что та старше его лет на десять-пятнадцать. Поначалу он принимал ее за ровесницу.
— О боже, — сказала она, наконец. — Я никогда больше не притронусь к этой штуке.
— Еще научитесь ее пить в своем Париже, — усмехнулся Рауль.
— Нет уж, спасибо.
— Кстати, вы так и не представились.
— О! Прошу прощения. Я — Изабель. Ну а ваше имя я знаю.
И она по-деловому протянула ему руку для пожатия. Рауль ответил на этот жест.
— Ха, а Джейсону вы не пожали, — сказала она. — Вообще, вы странный маг… Пьете и сидите в прокуренном месте. Разве вы не должны сидеть, весь в белом, на коврике для йоги где-нибудь в китайской беседке?
— Я нестандартный, — ответил Рауль.
— Да и выглядите вы лет на двадцать… Хотя, скорее, вы просто хорошо сохранились, как граф Калиостро!
— Может, я и есть граф Калиостро?
Они засмеялись. Музыка сменилась на заунывный инструментал: скрипка, аккордеон и клавишные. Изабель принялась дирижировать воображаемым оркестром. Некоторые поглядывали на нее с завистью — Рауль Рено удостоил аудиенции заезжую парижанку, да еще и пьет с ней!
— А как это происходит? — вдруг спросила она.
— Что происходит? — не понял Рауль.
— Ну… ясновидение. Я представляю это как рентгеновское зрение.
— Все гораздо сложнее. В разы.
— Вы, наверное, сто раз уже рассказывали об этом?
— Ни разу. Да и вам, Изабель, открою все секреты только потому, что завтра вы и так, протрезвев, все забудете. Вы знакомы с понятием точки сборки? Незнакомы. Ладно. Грубо говоря, в вашем теле есть некий энергетический центр.
— В сердце! — страстно произнесла Изабель.
— Ваш — в животе.
— Еще чего, не такая уж я и обжора…
— Это никак не связано с едой. Когда ваша точка сборки здесь, — он указал ложкой на ее живот, — вы видите настоящее. Она тут, когда вы бодрствуете. Но когда вы засыпаете, она начинает двигаться, — Рауль сделал ложкой несколько резких движений из стороны в сторону, вверх и вниз. — Тогда вы видите в своих снах прошлое и будущее, явно, как если бы это было с вами на самом деле. Вы можете видеть и то, чего нельзя увидеть глазами, и то, чему вообще не суждено случиться, что-то физически невозможное… А разгадка всего лишь в положении вашей точки сборки.
— Я поняла. Вещие сны и все в таком роде. У меня такое тоже бывает.
— Вряд ли вы точно поняли, что я имел в виду…
— Как же нет? Мне снилось то, что потом сбывалось. Раза три или четыре. Может больше, только я не помню. Вот к чему вы ведете — я тоже ясновидица!
— Вам несколько раз приснилось то, что сбылось, и несколько тысяч раз то, что не сбылось. Это не делает вас особенной. Это нормальный процент совпадений. Зато, если вы научитесь без одеяла и подушки смещать вашу точку сборки в нужное положение, причем по собственному желанию… Тогда, Изабель, вы и станете экстрасенсом, достойным моего кресла. Вот весь секрет.
— Но как научиться?
— Это уже ищите сами, — сказал Рауль.
— Ладно, — вздохнула Изабель. — Так значит, вы все время будто бы спите?
— Не все время. Только тогда, когда хочу что-то увидеть. И, я не «сплю», я смещаю «восприятие». Но если уж вы хотите использовать такие термины, то да, это похоже на сон наяву. Если бы я видел это все время… я бы сошел с ума! Мне не удалось бы постоянно удерживать себя в состоянии «вещего сна». Я бы постоянно болтался между иллюзией и истинными знаками, не в силах различить одно от другого.
— Нет, все-таки я ничего не поняла.
Рауль развел руками.
— Видимо, я уже опьянела. Странно, такая маленькая стакашка. Настоящее зелье!
— Сейчас абсент совсем не то зелье, что лет сто назад. Хотя в то время, думается, был отличным инструментом для смещения точки сборки, пусть и совсем не в ту сторону.
— Никогда раньше не слышала ни о чем подобном. Вы удивительный человек.
Рауль наклонился к ней и прошептал:
— Я чернокнижник, убийца и насильник.
Его собеседница захихикала, отмахиваясь.
— Что вы такое говорите! Лучше расскажите о себе что-нибудь настоящее, человек-загадка!
— Изабель, мне пора отправляться по личным делам, — Рауль поднялся на ноги. — Думаю, вам тоже.
— Подождите! — она начала суматошно копаться в сумочке, извлекла оттуда ручку и салфетку, и принялась что-то строчить. Салфетка порвалась, Изабель тихо ругнулась и снова закопалась в сумочку.
— Я тороплюсь, — сказал Рауль.
— Пожалуйста! Одну минуту! — сказала она, вытащив на свет кусок картона. — Что это? А, визитка моего брата. Черт с ней.
Она записала на обороте номер своего мобильника. Рауль схватил визитку и отправился на выход.
— А вы мне свой номер? — крикнула Изабель ему вслед, но ее возглас остался безответным.
Свежий воздух, пахнущий маем, наполнил легкие Рауля. Несмотря на тепло, он надел перчатки, затем, не особо торопясь, свернул на главную улицу и поймал такси.
Водитель удивился пункту назначения — сто с лишним километров по трассе — и отказался ехать. Рауль показал ему крупную купюру, и в таксисте проснулась природная сговорчивость.
Закат красил воды Луара в медный оттенок. Мимо, вспенивая реку, пронесся катер, стремительный, как комета.
— Может, вам стоило взять такой транспорт? — спросил таксист со смехом. — Пробок нет, пешеходных переходов тоже.
— Я бы хотел доехать без лишних разговоров.
— Как скажете.
— Музыку тоже выключить.
Таксист раздраженно вздохнул, но, буквально, кто платит — тот и заказывает музыку. Тишину дальнейшего пути нарушало лишь гудение мотора, пока почти у самого финиша таксист не спросил:
— Обратно тоже поедем? Вы вряд ли найдете в это время и в этой глуши попутчиков в Орлеан.
— Да. Сверните налево. На следующем повороте еще раз.
Дорога вела в лесок, низкий и редкий.
— Здесь, — сказал Рауль, шурша чем-то во внутреннем кармане куртки. Такси свернуло на обочину.
— Вы уверены? — спросил таксист, оглядываясь в поисках хоть какого-то здания, в которое мог направляться его сегодняшний клиент.
— Более чем, — произнес тот, быстро воткнув шприц таксисту в шею.
— Сука! — вскричал таксист. Он обернулся, замахнувшись на Рауля, тот отшатнулся вбок, и удар прошел по воздуху. Рауль открыл дверь и выбежал из машины. Таксист достал из-под сиденья полицейскую дубинку и погнался следом. Через несколько метров он остановился, выдернул шприц, который до того момента так и торчал из его шеи, и, потирая место укола свободной рукой, продолжил погоню. Вскоре он понял, что в лесу, пусть он и редкий, как шевелюра старого профессора, найти затаившегося человека проблематично.
— Ну и хрен с тобой, долбанный наркоша, — сказал он, но вернуться к своему авто не успел: ноги его подкосились, и таксист рухнул на прохладную землю, как куль с картошкой.
Рауль подошел к нему, взял за ноги и потащил дальше в лес. Какой грязный способ! Тот маг из Восточной Европы, по его словам, мог запросто повлиять на сознание собеседника. Рауль считал возмутительным, что тот пользовался своим умением только для того, чтобы убеждать клиентов заказывать у него какие-то тексты.
Когда Рауль получит такую силу, ему больше не нужно будет махать деньгами перед носом у тех людей, которых надо уговорить, или использовать транквилизаторы, чтобы кого-то обезвредить.
— Я стану вашим хозяином, — сказал Рауль таксисту, который его уже не слышал. — Хозяином всех вас. Вы даже не заметите разницу, прирожденные рабы.
Он водрузил тело на курган и посмотрел на часы. Еще есть несколько минут. Рауль переоделся в мантию, зажег свечи, воскурил благовония, и, с кинжалом в руках, уселся верхом на распростертое тело.
Он вошел в транс, почувствовал четырех своих компаньонов и сразу же закрыл свое сознание, чтобы никто не мог уловить его истинное намерение. Все они намереваются усилить свою мощь, вполовину или около того; Рауль же этой ночью станет сильнее, чем вдвое, полностью забрав все, что накопил за долгие воплощения его славянский коллега. Тот погружен в депрессию, уязвим, рассеян, а главное — полностью доверяет ему.
Рауль сделал то, что называл смещением точки сборки. Лес вокруг него перестал существовать в том виде, каким он был на момент приезда на такси, он расплылся и стал больше похож на волнующуюся дымку. Рауль встал и легко шагнул в этот дым, и в то же время — остался сидеть на вершине кургана.
На той стороне тумана был строго очерченный четырехугольник со сторонами в десятки метров, его жертва стояла чуть поодаль от центра. Рауль понял, что находится на крыше. Вокруг крыши зияла пустота; но если бы он находился тут в реальности, то увидел бы заснеженный город — и это в мае!
Рауль подошел к магу Василю, который держал собаку внутри круга. Собака была полностью в его власти — вот бы и Раулю так уметь!
Рауль не смог переступить через круг, и принялся налаживать контакт через его границу. Выходило скверно, но еле видный канал, похожий на серебряную ленту между ним и Василем, все-таки обрел стабильность, и Рауль начал усиливать его.
По периметру крыши возникали слабые силуэты, что это, призраки умерших? Рауль никогда до этого не видел умерших, видимо, маг Василь обладал и такой силой, которая сейчас передавалась ему в слабом, урезанном виде. Ничего, скоро Рауль заберет ее всю.
Василь делал что-то странное. Он пытался прощупать Рауля! Пытался, и не мог. Еще бы, Василь искал его во Франции, но его там не было. Во-первых, Рауль хорошенько поработал над своей защитой, а во-вторых, Рауль был здесь, в Энске, в метре от него, но если маг и видел Рауля, то принимал за одного из призраков.
Время шло, и Василь начал терять концентрацию. Было ли причиной то, что к нему пробили канал через защитный круг, или какие-то личные его думы — того Рауль не знал.
Через несколько секунд он должен будет принести жертву, но Рауль не видел в Василе намерения убить приведенную собаку. Ну же, ну же! Принесенная жертва откроет Василя, как вершину пентаграммы, это вызовет всплеск энергии, и тогда Рауль сможет ухватиться за нее, вгрызться, как вампир, и полностью забрать. И будет плевать на защитный круг — он не сможет сдержать такой взрыв силы.
Все будет просто как два пальца.
Давай!
Рауль мысленно потянулся к своему телу и отдал ему приказ ударить кинжалом спящего таксиста. Трое человек на других вершинах пентаграммы сделали со своими жертвами то же самое, но не Василь.
Рауль аккумулировал в себе все свои силы, и ударил по Василю концентрированной энергией, пытаясь поразить, сделать его уязвимым для своего нападения.
Защитный круг поглотил часть удара, но Василь, все же растерянный и оглушенный, пошатнулся, сделал неловкий шаг, припадая на одну ногу, и на какой-то жалкий дюйм заступил за пределы нарисованной освященным мелом границы.
Слабый серебряный канал между ними засиял, засветился, объединил их астральные тела как сообщающиеся сосуды. Они стали на несколько мгновений единым целым. Рауль, упиваясь восторгом, потянулся к Василю.
— Я забираю у него ВСЕ! — изъявил он свое намерение.
Но, произошло нечто невообразимое. Призраки, которых тут было уже не меньше дюжины дюжин, напали на Василя. Рауль видел, как бьются и агонизируют все его тонкие тела, да и физическое тело тоже.
И, чем больше терял силы мужчина на крыше, тем слабее становился и Рауль, поскольку был накрепко связан с Василем. Француз запаниковал.
— Нет, я не отдаю, я забираю! — прозвучал очередной его приказ.
Но забирать было нечего, кроме дикой боли и ужаса. Это ощущение было последним, что запомнил Рауль, прежде чем его физическое тело потеряло сознание, и видение прекратилось.
Василя пощупали, послушали его пульс и отпустили ввиду отсутствия причин к госпитализации, хотя сам он еле держался на ногах.
Русая зеленоглазая девушка, ожидавшая его в приемном покое, встала при виде Василя и подала ему руку для опоры. Тот вяло принял поддержку и безо всяких предисловий спросил:
— Что вообще было? Я плохо помню.
— Как будто я знаю? Ты лежал на крыше. Тебе явно поплохело. Светила нашей медицины не сказали, что с тобой было? — девушка указала на дверь, за которой переговаривались врачи.
— Нет. Кто нашел меня, ты?
— Ну да. Вытье твоей собаки совсем меня задолбало. Думаю, всех других жильцов тоже, но ты же знаешь, всем насрать…
— Не люблю, когда ты так выражаешься, — перебил ее Василь.
— Это не отменяет того, что людям и правда насрать. Они предпочтут несколько часов слушать собачий вой и жаловаться, но пальцем о палец не ударят, чтобы разобраться. Лично я собиралась скинуть эту собаку с крыши… эй, я же не серьезно, что ты на меня так смотришь? В общем, я поднялась, и увидела тебя. Сначала мне и тебя захотелось скинуть, но потом до меня дошло, что что-то не так… Так что ты прощен за то, что даже не поздоровался со мной утром. Я уж думала, игнорируешь, и все кончено… Ты собираешься сказать мне «спасибо» или нет?
— Я скажу: «Спасибо», а ты скажешь: «Не за что, таков был мой гражданский долг». Так зачем лишний раз шевелить языком?
— То есть ты не заметил, что сейчас нашевелил языком в двадцать раз больше, чем мог бы, говоря одно слово «спасибо»?
— Я сказал все это во имя твоего просвещения. Причина более весомая, нежели ненужные слова.
— Почему ненужные? Ты считаешь, что благодарность не нужна, или что?
— Можешь считать, что она подразумевается по умолчанию, — отрезал Василь. Разговор начал раздражать его. — Кстати, где собака?
— Там же, где твоя вежливость, — буркнула девушка. — В неведомых бебенях. Не знаю я. Убежала! Я б от тебя тоже убежала на ее месте. Послушай, Максим, ты же взрослый человек, и мне нравится твоя эта почти высокомерная серьезность… но иногда ты как сказанешь…
Кому это она? Ах да, это же его новое имя. Все никак не привыкнуть.
— Как думаешь, мне пойдет черный цвет? — девушка решила перевести тему. — В смысле, волосы покрасить.
— Нет.
— Значит, пойдет.
Он решил ничего не отвечать. Его тупоносые коричневые ботинки и ее высокие сапоги топтали дороги маленького города. Утром температура поднялась выше нуля, прошел дождь, поспешный и обильный. Улицы пахли грязной русской весной, которая в Беларуси давно расцвела цветами сирени и перетекла в сочное, гудящее насекомыми лето.
Проезжающий мимо автомобиль одарил Максима с его спутницей грязевым цунами из ближайшей лужи. Катя успела спрятаться за его же спиной, ее куртка отделалась символическим боевым крещением в виде нескольких капель. Пальто Максима приняло на себя весь удар.
Его уверенность в собственной неуязвимости начала рушиться. Окончательно его добил вид собственного ларька. Местные умельцы разбили витрину, один из них уже дописывал на стене ларька третью матерную букву.
— Ах ты!
Максим бросился на хулигана, как разъяренный медведь, которого опрометчиво пробудили от спячки среди зимы. Пацаны бросились врассыпную, тот же, которого Максим успел нагнать, пытался вырваться — но все впустую. Максим отвесил ему оплеуху со всего размаху и обнаружил, что это ему понравилось. Тогда он ударил мальчишку снова и снова — по лицу, по рукам, которыми он закрывался.
— Может, с него хватит? — неуверенно спросила Катя. Нет, еще недостаточно. Максим продолжил осыпать жертву побоями, уже не символическими, а вполне серьезными ударами, уместными в мужицкой драке, и с каждым ударом к нему возвращалась воля к жизни.
— Как мне надоело принимать этот мир, — процедил он сквозь зубы. — Мне надоело быть Буддой! Мне надоело быть Буддой! — уже кричал он. И только когда Катя повисла на его руке, Максим выпустил мальчишку. Тот сразу же дал стрекача.
Максим не решался взглянуть на Катю, ожидая, что она развернется и уйдет со словами: «Все кончено. Мне не нужен такой садист, как ты». Но она сказала:
— Так ему и надо. Не переношу привыкшее к своей безнаказанности пацанье. Поганец заслужил.
Гигантские жернова перемалывали его, и, когда он уже думал, что все закончилось, пол под ним раскрывался механической пастью; тогда он падал на другой ярус, где за него принималась машина еще более адская. Слышался не то смех, не то стон, высокий и безумный, и нельзя было понять, с какой стороны он идет. Звук приближался и отдалялся, лился в его уши то слева, то справа, снизу и сверху одновременно; быть может, это рыдала его собственная душа?
Тени мяли его, и он кричал, не слыша собственного голоса, только этот смех-плач, недосягаемый и вызывающий неприязнь, резонировал по его телу. Рауль отдал бы все, чтобы прекратить слышать его, этот звук был даже хуже боли, которую ему причиняла мясорубка, превращавшая его в фарш.
Как он здесь оказался?
Рауль силился вспомнить и не мог. Он будто бы всегда был пленником безумной машины, пропускавшей то, что от него осталось все глубже в свои недра.
На очередном ярусе он почувствовал судорогу — странно, как он вообще мог еще хоть что-то чувствовать, ведь все члены его вместе с нервами и мозгом превратило в мясную кашу.
«Испокон веков одни синетапковые убивают время от времени других синетапковых. Такова традиция», — произнес голос в голове Рауля.
И он проснулся.
Рауль растерянно заморгал. Что-то было перед его глазами, пергаментно бледное, с крошечными черными волосками. Щетина таксиста.
Он заставил себя сесть. Ногу нестерпимо сводило судорогой, Рауль стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Еще бы, он пролежал на сырой земле всю ночь.
Таксист лежал на той же самой земле, но не мог пожаловаться ни на холод, ни на неудобство. Какой был толк в том, чтобы надеть перчатки в опасениях оставить следы своих пальцев, если Рауль усеял тут несколько квадратных футов своими волосами и чешуйками кожи?
Воздух пронизывало щебетание птиц. Это их голоса Рауль слышал во сне, фантасмагорично искаженные, и только за одно это, по его мнению, они заслуживали смерти. Жаль, что некогда разбираться с ними.
Рауль вернулся к машине, открыл багажник. Ничего, что поможет закопать труп. Можно было бросить его и так, если бы только Рауль не оставил столько следов своего присутствия.
На дороге показался велосипедист, маяча красной курткой на фоне деревьев. Проносясь мимо, он приветственно нажал на звонок. Рауль спешно отвернулся, скрывая лицо. Убить и этого? Чертов свидетель. Что ему нужно на этой дороге в такую рань?
Совсем мальчишка. Вряд ли он запомнил Рауля.
Дубинка таксиста и крупные ветки — вот и все инструменты, что были под рукой. Рауль вернулся к трупу и принялся копать.
Из его соломенных волос можно заказать гору занятных вещиц. Например, щетку для смахивания пыли, или рисовальные кисточки. Рауля одолело желание забрать скальп убитого в качестве трофея.
Нет, нельзя, лишняя улика. Или…
Рауль провел рукой по волосам таксиста, и обнаружил, что их корни были черного цвета. Крашеный. Соблазн пропал.
Какая досада, что вышла такая промашка с ритуалом! Во всем виноват этот белорусский негодяй-маг. Если бы он убил свою тупую псину, то…
Он что, не мог решиться убить собаку? Что за сосунок! Рауль посмотрел на человеческий труп перед собой и усмехнулся. Единственное, о чем он сейчас жалел, это о том, что не привез с собой лопату.
Солнце уже минуло зенит, когда Рауль выкопал неглубокую яму. Живот его урчал, и Рауль снова вернулся к машине, на этот раз в поисках еды. Там оказались только чипсы и газировка. Мерзость. Он скорее обглодал бы пальцы своей жертвы в сыром виде, чем прикоснулся бы к найденному человечьему корму.
Некогда искать обед, нужно успеть вернуться к карточной дуэли с американцем. Никакие причины не могли послужить достаточным оправданием его отсутствию, кроме, разве что, смерти.
Рауль пинком отправил труп в вырытую канаву. Забросать тело землей, отогнать машину обратно в Орлеан — и его еще долго не найдут.
Ему пришла мысль, что надо забрать все ценности убитого, чтобы создать вид ограбления, если тело все-таки найдут. Рауль прикарманил паспорт и бумажник жертвы и уже расстегивал ремешок часов, когда таксист вдруг захрипел, распахнул глаза и схватил его за руку.
Убийца отпрянул было от могилы, но затем снова припал к ней, размахнувшись дубинкой, чтобы окончательно упокоить жертву. В том не оказалось надобности: труп лежал смирно, как трупу и полагалось, в том же положении, что он и оставил его.
Рауль взял таксиста за запястье, прощупывая пульс. Ничего. Он мертв несколько часов, в том нет сомнений. Что же это тогда было? Пот катился градом с Рауля — не от жары, а от волнения.
Закопав труп, Рауль еще около полутора часов прочесывал каждый сантиметр места преступления, чтобы удостовериться, что случайный свидетель не найдет тут ничего подозрительного. Попутно он размышлял о других магах, принимавших участие в их ритуале. Лучше избегать их, вдруг кто-то разгадал его намерения и соберется отомстить за белоруса. Сам-то белорус, наверное, помер. Надо проверить — но позже.
Когда он был уже на трассе далеко от кургана, резко стемнело. Рауль взглянул вверх — солнце лучилось в небе, не омраченном ни единым облачком.
Визг шин вывел его из задумчивости, в которую он впал вне своей воли. Кто-то прокричал матом в его адрес и тут же унесся дальше по своим делам. Рауль обнаружил, что едет по встречной полосе и спешно вернулся на верную сторону дороги.
— В тот день творилась какая-то чертовщина, господа присяжные, — сказал Рауль пустому креслу рядом с собой.
— Не оправдывайте галлюцинациями отсутствие собственной морали, — сухо ответил женский голос.
Рауль похолодел и резко притормозил, оглядываясь вокруг. Он даже проверил, не спрятался ли кто в багажнике. Радио было выключено.
Он вернулся в машину.
— Моя точка сборки сдвинулась без моего вмешательства, — сказал он вслух. Звук собственного голоса действовал в эти минуты на него успокаивающе. — Сейчас я верну ее на место и доберусь до клуба без происшествий.
Вот и все. Что начерчено в воздухе пером, того не вырубишь топором.
Посидев немного с закрытыми глазами и глубоко дыша, он расхохотался.
— Молчи! Мораль придумали слабаки. Это их единственное оружие.
И Рауль ударил по газам. Он прибыл в Орлеан даже раньше, чем рассчитывал, так что успел полностью привести себя в порядок, во всяком случае, так считал он сам. Любой, кто хорошо знал его, сразу заметил бы, что в его взгляде что-то изменилось; но такого человека в его жизни не было.
— Мы будем играть по упрощенным правилам, — говорил он уже через час. — Тот, кто наберет девять очков или наиболее близкое к девяти число — выигрывает. Если будет ничья — раунд переигрывается. Туз — единица, картинки — ноль. Считается только последняя цифра суммы карт. И, мы тянем их сами, по две штуки. Вы можете тянуть и третью, после того, как увидите свои карты. Мне это не понадобится.
Рядом лежали две бумаги — перечни имущества Джейсона А. Миллера и его оппонента. Миллер туповато смотрел в бумагу со своим именем в заголовке, соображая, как эти люди могли так быстро и точно навести о нем справки.
— Эти бумаги — формальность, — отметил Рауль. — На деле, в ставку входят не только счета, недвижимость и транспорт, а вообще все… Кроме, разве что, надетых на вас вещей. Мне не нужны ваши грязные трусы. Надеюсь, вы спрятали в них заначку?
— Удачи, — проговорила, обмахиваясь веером, на ухо Джейсону женщина, одетая в черное. Здесь все были одеты в черное, кроме самого Джейсона.
— Обычно я исполняю роль крупье и принимаю ставки игроков против клуба, — поведал американцу человек, вскрывающий упаковку принесенной Джейсоном колоды. Тот купил новую, чтобы исключить возможность обмана. — Вы знаете, кто такой крупье? По-вашему — ди-и-илер. Но у вас сегодня игра друг против друга, так что моя роль, к сожалению, ограничится банальным тасованием колоды… О! Вы только посмотрите! — вдруг воскликнул он со смехом, демонстрируя собравшимся под всеобщее «Фи» карты с бубнами и трефами.
— В нашем клубе принято играть на марсельском таро, — сказал Рауль Джейсону.
— Не было времени выискивать ваше таро. Что купил, то купил. Свою функцию эти карты выполнят не хуже, — ответил американец. Дилер, успокоив свое веселье, перетасовал карты и предложил оппонентам вытянуть по две.
Рауль прикрыл глаза. Зал с людьми вокруг поплыл фосфориенцирующими тенями — странное сочетание тьмы, света и цвета. Карты, напротив, вспыхнули набором символов, мало похожих ни на цифры, ни на карточные масти, но Рауль безошибочно распознал среди них те, что были в нормальной реальности девятками и «картинками», дающими в их игре ноль очков. Он взял себе девятку, оказавшуюся пиковой, и червовую даму. Даже то, что карты были сложены плотной стопкой, не мешало ему различать, какой знак относится к какой карте — он будто выпал в четырех- или даже пятимерное пространство, в котором можно было взглянуть на карту еще с нескольких сторон.
Американец вытянул тройку и двойку, после чего попросил третью карту. Восьмерка. В сумме вышло тринадцать, то есть, в итоге три очка.
— Раз! — объявил дилер. Рауль не выражал своим видом бурное торжество, он был спокоен, как столетний монах, восходящий на Фудзи. Его свита выражала за него все эмоции: радость, восторг, высокомерие и презрение к Джейсону Миллеру.
Пошел второй круг. Рауль взял две карты, и даже не заглядывая в них сам, продемонстрировал их собравшимся. Единый вздох одобрения со стороны всех зрителей. Никто сегодня не играл, кроме них двоих: все хотели посмотреть, как Рауль проучит американца.
Джейсон снова промахнулся, взял третью карту и промахнулся еще больше. Со злостью он швырнул карты на стол, откуда дилер, провозгласивший «Два!», аккуратно поднял их тонкими пальцами в бархатных перчатках, чтобы перетасовать.
Американец пытался понять, как же его надувают. Если бы они играли в покер, дело могли решить зеркала. Поставленные за его спиной, или люди, собравшиеся вокруг стола и подсказывающие Раулю; но вся их игра заключалась в том, чтобы вытягивать карты из середины колоды. Может, дилер подпихивает пальцем нужные карты, и те выступают?
— Смените дилера, — потребовал Джейсон после третьего проигранного круга. — Он подыгрывает моему противнику.
Все снова рассмеялись.
— Вы выдвигаете серьезное обвинение против нашего клуба, — сказал дилер бесстрастно и без тени возмущения.
— Наше пари с месье Миллером и без того сущий фарс, — отозвался Рауль. — Простим ему его оскорбление и позволим лично выбрать дилера для нашей игры. Любой из присутствующих с радостью согласится, не так ли?
Американец обвел взглядом присутствующих. Напомаженные или лакированные волосы, накрашенные глаза и у женщин, и у мужчин — наверное, почти у четверти наблюдателей. Сказать им, может, что вампирская тема вышла из моды еще в девяностые?
Он выбрал совсем юную девушку, на его взгляд, менее всего похожую на мошенницу. В конце концов, не может так быть, что все здесь присутствующие — карточные шулеры.
Джейсон проиграл и четвертый, и пятый круг. Почему-то он уже сам не сомневался, что так будет. Рауль взял бумагу со списком собственности Миллера, сложил вчетверо, и сделал жест, будто кладет ее себе в карман.
— Опять сменим крупье? — спросил он.
— Да! — выпалил Джейсон. — Вот вы, мисс…
— У вас определенно слабость к женщинам, — сказал Рауль. — Вы доверяете им больше, чем мужчинам. А зря.
— Что мне еще посоветует местный мудрец? — раздраженно отозвался американец.
— Сдаться и не тратить наше время.
Но Джейсон не собирался сдаваться, и с достоинством выстоял шестое, седьмое и восьмое поражение. Шестое — даже дважды, поскольку была ничья, которую они переиграли. Когда девушка-дилер объявила «Девять!», он заметил, что противник поморщился и прикоснулся рукой ко лбу, другой рукой будто бы небрежно взявшись за край стола.
В это время Рауль чуть не потерял равновесие, поскольку вся комната поплыла перед ним. Значки карт в колоде нарастили тысячи крошечных деталей на манер фрактала. Люди, которые были в зале, и вовсе пропали. Он слышал их, как эхо, и они казались ему сном, а новый искаженный мир — реальностью. Может, так оно и было? Все приснилось ему: стол, американец и сама баккара как игра. Название-то у нее какое странное — кому придет в голову так назвать игру…
Что происходит?! Нет, клуб — это не сон, это реальность!
Комната вернулась в нормальное состояние. Рауля будто окатили холодным душем. Он встрепенулся и, чтобы загладить впечатление от своего жеста, воскликнул, будто бы не в силах устоять на месте от переполнявшего его энтузиазма:
— Вы в шаге от полного фиаско, месье Миллер! Но не спешите стреляться от горя, не сомневаюсь, ваша девушка, Изабель, протянет вам руку помощи и поможет выбраться из долговой ямы.
Джейсон пропустил сказанное мимо ушей. Этот жест, этот тщательно скрываемый жест его противника, свидетельствовавший о том, что на секунду все вышло из-под контроля, был интерпретирован американцем как то, что Рауль все-таки ведет с ним честную игру — и устает. А если он не мошенник, значит, его можно обыграть.
Если до этого момента американец принимал всю игру обреченно, уже готовый к собственному поражению, то теперь в нем проснулся азарт.
— Ну что, пошли на десятый круг, господа и мадамы? — громко спросил он, потирая руки, чем только повеселил наблюдателей.
— Вам что, только что пришла sms-ка о смерти дедушки, и теперь у вас есть еще деньги, чтобы их проиграть? — спросил Рауль, уже без особого энтузиазма. Он сдвинул свою точку сборки, и опять провалился в почти полную пустоту, и ему пришлось приложить немалое волевое усилие, чтобы вернуться в то состояние, в котором он может и видеть карты, и не терять чувство реальности.
— Раздавай, малявка! — кричал Джейсон. — Время веселиться!
Раздали карты на десятый круг. Девятка и король у француза. Два нулевых валета у американца. Он вытянул третью карту — еще один валет. Раздались аплодисменты в честь всеми любимого провидца. Джейсон Миллер проиграл.
— Three of a kind! — воскликнул американец, кидая своих валетов на стол. — А ваши карты — дерьмо!
— Вы перепутали игру, — холодно заметил Рауль.
— У-у, та игра лучше, она куда больше, чем пустая угадайка!
— Уймитесь, месье. Не ожидал, что это так весело — чувствовать себя нищим. Или вы сошли с ума?
Американец вдруг резко посерьезел. Он опустил руку за шиворот и стащил с себя медальон на длинной цепочке — полосатый черно-серый камень, оправленный в серебро.
— Вот моя ставка!
— Полно вам, умейте проигрывать, месье, — сказал человек, что был дилером первые три круга.
— Я настаиваю! Ставлю свой медальон против того, что в тех двух бумагах!
— Вам не кажется, что ставки немного неравноценны? — спросил дилер. Люди уже начали расходиться и праздновать победу Рауля. Кто-то провозгласил, что сегодня напитки за его счет, и дамы, которые сами обыкновенно не играли, зато искали знакомств с победителями, принялись заказывать. Вновь заиграла музыка.
— Вы еще не забыли, что я — простой смертный, вызывавшийся играть против самого Нострадамуса? Какое уж тут неравенство!
— Я согласен, — сказал Рауль. — Мне доставит удовольствие лишить месье Миллера и его семейной реликвии.
— По моему мнению, она должна была входить еще в его первую ставку, которую он только что проиграл, — заметил дилер.
— Какая разница. Я уже сказал, что согласен продолжить.
Джейсон не стал говорить, что купил эту «реликвию» за три доллара на базаре. Он достал сигареты из кармана.
— Докурю одну — и играем.
— Я бы советовал вам не торопиться добить эту пачку. Вы еще нескоро сможете себе позволить купить сигареты, — произнес Рауль.
— Мне решать, когда и сколько курить, пацан, — заявил Джейсон. Дилер напряженно взглянул на Рауля, ожидая знака, чтобы вышвырнуть американца из заведения.
— От простого «мистера Шарлатана» я поднялся в ваших глазах до «Нострадамуса», а теперь деградировал до «пацана», — заметил Рауль. — Удачно скрываете свою панику. Мы уж было поверили в вашу безмятежность. Как небрежно он бросил медальон, как небрежно закурил! Крупье, тасуйте.
Тот повиновался.
— Они снова играют! — послышались голоса.
— Опять с американцем? Что он ставит? — вторили другие голоса.
— Чувство собственного достоинства, — ответил им Рауль. Джейсон пыхнул в него клубами дыма, но тот и глазом не повел. Он снова сосредотачивался на сдвиге точки сборки, и снова пролетел глубже, чем надо было. Да что же это…
«Моя жизнь! У меня есть еще моя жизнь!» — слышалось ему. Это будто бы кричал Миллер. Но вот же он — стоит и молча курит. Земля снова начала уходить у Рауля из-под ног. Назад, назад…
«Разве вы не должны сидеть, весь в белом, на коврике для йоги где-нибудь в китайской беседке?» — спросил его женский голос. Рядом в кресле сидела и его обладательница, белокурая Изабель. Откуда здесь кресло? Оно всегда стояло в углу… Так, постойте, он видел и слышал это вчера. Рауль понял, что его занесло в некое состояние реальности, где измерением было время.
Он заставлял себя вернуться, и услышал: «Они считают, что я изнасиловал и избил свою жену, а потом она повесилась с горя».
Это уже его собственный голос. Какая, к чертям собачьим, жена?
«Пришло время делать кошек для дамских будуаров». — «Я вижу сны все время. Даже когда не сплю. Даже сейчас». Замолчи, замолчи!
«Тяните карты. Месье? Вы будете брать карты? Месье!» — голос дилера. Вот оно! Остановите поезд, Рауль сходит на этой станции.
Клуб вернулся в привычное состояние. Американец внимательно разглядывал Рауля, как студент-искусствовед Мону Лизу. Его окурок тлел в пепельнице в форме черепа. Сколько времени прошло?
— Задумались, что сделаете с новым домом? — спросил дилер Рауля. — Я б организовал там бордель. Бордели — прибыльное дело.
— В Огайо запрещена проституция, — заметил Джейсон. — Это вам не Невада.
— Сомневаюсь, что во всей Америке, кроме Невады, нет ни одной проститутки, — сказал Рауль. Он все еще не пришел в себя, и более того, никак не мог достигнуть такого состояния точки сборки, в котором видел бы карты, а не прошлое, или еще что-нибудь — и тянул время.
— Ладно, я тяну карты, — сказал американец, вытаскивая шестерку и туз. Затем, вытянул две и Рауль. Его рука дрогнула, когда он увидел карты.
— Будете брать третью? — спросил дилер.
— Не-а. Семь — мое счастливое число, — отозвался Джейсон, вскрывая свои карты.
Рауль показал короля и… восьмерку. Люди подняли за него бокалы.
— Отошли от привычного набора? — подивился американец.
— Захотелось разнообразия, — ответил Рауль, опуская медальон в карман. На его лице читалось облегчение.
— А мне захотелось еще раунда, — сказал Джейсон. Он тоже нервничал, его ладони взмокли, а лоб покрылся испариной.
— Уймитесь уже! — выпалил Рауль, и отвернулся, собираясь уходить. Он желал оказаться в одиночестве, чтобы снова взять под контроль свое умение. Его точка сборки плавала туда-сюда сама по себе, быстро и бесконтрольно; он никогда не видел такого, а если и мог допустить — то только для наркомана под дозой. Рауль готов был поклясться, что причина в произошедшем посреди вчерашнего ритуала инциденте; но знать этого мало, надо еще разобраться, как все исправить.
Не подмешал ли кто наркотик в его питье? Нет, все началось еще утром, далеко от Орлеана, когда он был один. Причина все-таки в ритуале.
— Месье, вы нищий, вам нечего ставить, — сказал крупный человек в смокинге, беря американца под локоть.
— У меня есть кое-что, что вам понравится! — воскликнул Джейсон, высвобождаясь.
— Еще одна безделушка? Полно вам, Миллер!
— Моя жизнь! У меня есть еще моя жизнь!
Ему удалось привлечь к себе внимание. Жизнь в этом баккара-клубе на кон еще не ставили, во всяком случае, последние сто лет.
— Да! Играйте! — требовала толпа.
Рауль нехотя вернулся к столу и пронизывающе посмотрел на Джейсона.
— А вы рисковый малый. Не убивайтесь так. Потом будете благодарить меня за прививку от вещизма.
— Да зачем мне жить, если у меня ничего нет! — заявил американец. — Играем!
— Черт вас подери, вы безнадежны, — сказал Рауль. — Слушайте все! Я собирался объявить через пару минут после игры, что мне достаточно одного лишь ощущения победы над таким невеждой, и вернуть выигранное. Но вы недостойны такой милости, человек-доллар.
— Вы можете не играть, если не желаете, — шепнул ему дилер.
— Я прекрасно это знаю. Но со смертью каждого ему подобного мир будет становиться чище, так что я принимаю вызов. Всем этим, — он поднял обе бумаги.
— О, юношеский максимализм! Если ты так не любишь тех, кто считает денежки, зачем же ходишь в это славное заведение? — спросил американец. Рауль не ответил, сосредотачиваясь на грядущей игре.
Дилер объявил, что тот ставит на кон все имущество Рауля, включая то, что до сегодняшнего дня принадлежало Миллеру. Ставкой же месье Миллера является его жизнь. Если ничья — каждый уйдет с тем, что имеет.
Глаза американца лихорадочно бегали — от колоды к противнику. Его тело бунтовало всплеском адреналина, но в то же время Джейсоном овладевала странная отрешенность, будто бы он ставит на кон пять долларов. Его противник был спокоен, разве что немного раздражен. Ни доли сомнения в себе. А, была не была!
Он вытянул карты, думая, что если проиграет, то заберет с собой на тот свет как можно больше народу. Ему уже претили эти раскрашенные рожи, так ликующие на каждом его поражении. В приличных заведениях не принято так шуметь!
Джейсон взглянул в свои карты. Две девятки. Восемь очков. Американец решил не брать третью. «Сейчас будет ничья», — сказал он себе. — «Господи Иисусе и дева Мария, я буду ходить в церковь каждое воскресенье, нет, я буду ходить в церковь каждый день, только пусть он опять вытянет восьмерку!»
Рауль ясно видел карты в колоде. Наконец, подумал он, наконец удалось взять себя в руки! А он уж было засомневался в себе. Вот девятки (их осталось две), вот картинки. Надо вытащить девятку и картинку. Он потянул две карты твердой рукой…
«Вы сами сказали мне вынуть затычку. Хотя, я сделал это не потому, что мне так сказали, а чтобы посмотреть на вот такие рожи», — сказал голос в голове. Лодка пойдет ко дну, лодка пойдет ко дну, дурак вытащил затычку из ванной… Какая, черт возьми, затычка?!
…и глаза Рауля округлились. «Картинка» вдруг оказалась не заказанными королем, валетом или дамой, это был туз, чертов трефовый туз, стоящий одно очко!
Девять да один — ноль. Пустота.
От волнения его точка сборки опять потеряла свое шаткое положение. Зал исчез. Рауль увидел себя парящим над ночным городом. С неба падала туча свинцовой глыбой, Рауль прикрыл голову руками — но того было мало для защиты; туча рухнула и, подминая его под себя, впечаталась в крыши и мостовые, раскатав его по дорожке перед булочной «У Пьера».
«Да, отцам жилось проще…» «Может, им было проще потому, что они гребли в одну сторону, а не в разные?» «Вы только послушайте! Дурак-бездельник берется учить умных людей! Да что ты знаешь о гребле? Да ты в жизни веслá не держал!» — продолжали трепаться голоса.
Он очнулся.
— Я беру третью карту, — смог выдавить он.
Все просто, как два пальца об асфальт — всего-то найти оставшуюся девятку!
Но девятка исчезла. Как Рауль ни силился, он не видел нужную карту. Настала его очередь вытирать мокрые ладони о штаны.
И снова мир потонул в тумане.
Свежий майский вечер был тепл и безоблачен, хотя трагедия требовала проливного дождя. Рауль осознал, что бежит по улицам, куда глаза глядят. Самообладание предало его в клубе, уступив место всепоглощающей панике, тогда-то он и бросился прочь.
Со всех ног он налетел на держащуюся за руки парочку, все трое повалились на землю, но тут же Рауль вновь вскочил и продолжил бежать под гневные окрики.
Зачем он так несся, не зная куда — Рауль и сам не знал, не мог объяснить себе, как до этого не мог объяснить, зачем согласился на последний круг с американцем.
Рауль помнил сквозь туман, что американец продемонстрировал всем восемь очков, а он все смотрел в свои карты, не в силах перевернуть их. Он не помнил, какая пришла к нему третьей, но в сумме все три давали не восемь и не девять. И тогда он бросился к выходу с этими картами в руках, и так и держал их, пока не выбросил в урну где-то на углу Бретонри и Репюблик, а сам побежал дальше, покрывая себя позором.
Когда его бок проткнули невидимые пики, он рухнул на скамейку, схватившись за голову руками. Еще вчера он был настоящим королем, чье слово вызывало трепет и восхищение, сегодня же рыжий америкашка поджег его трон вместе с седоком.
Он поступил как подросток, сбежав, но что ему оставалось делать — стоять, как чучело, пока все смотрят на его фиаско? Запоздало Рауля осенило, что надо было состроить скучающую мину, будто все так и было задумано, будто бы он устал от своей богемной жизни и решил сделать американцу подарок… Если бы можно было все вернуть назад!
«Зачем мы пошли купаться в тот день? Ты помнишь, кто предложил первой, ты или я?» — сказал голос в голове. Или написал? Как голос может написать прямо в уме?
Он не доставит им удовольствия, вернувшись. Пусть сами разбираются, как переписать все ему принадлежащее на американца.
Король… С чего он взял, что был королем? Всего-то декоративной собачкой, которой позволялось делать пафосную морду на потеху публике, и воображать, будто она здесь что-то значит. Хотя, в конституционной монархии именно это от короля и требуется.
Его ныне покойный отец был совладельцем; после смерти господина Филиппа доля в клубе перешла к его сыну, который разбирался в вопросах бизнеса так же скверно, как в точных науках. А их он прогуливал с завидным постоянством, что в школе, что в университете, который, впрочем, бросил сразу же после гибели отца. Неслучайной гибели.
Кто-то важный решил, что увлеченный мистицизмом Рауль будет прекрасной декоративной собачкой для клуба со столь мрачным антуражем, и не более. Его никто не собирался посвящать в настоящие дела клуба, да он этим и не интересовался, получая каждый месяц на счет некоторую сумму — и даже не задумываясь, что сумме полагается иметь как минимум один-два лишних нуля на конце. Теперь и этой суммы ему не видать.
Город плыл перед его глазами, наполняясь причудливыми силуэтами — следствие опять распоясавшейся точки сборки. Рауль силился привести свое восприятие в порядок; это ему не удалось.
Он съежился на скамье, прикрыв себя найденной тут же газетой. Надо было сразу отправиться домой, чтобы забрать оттуда как можно больше вещей, но теперь поздно — наверняка кто-то уже ждет его там.
Еще вчера он свято верил, что может убить человека и не понесет за это никакого наказания, во что он может верить сегодня?
Придется последовать совету американца и начать зарабатывать на жизнь предсказаниями — больше он ничего не умел, не получив за свои двадцать три года ни образования, ни особых навыков. Единственным практическим умением Рауля была лепка горшков из глины, ему нравилось наблюдать, как бесформенная масса в его руках начинает обретать силуэт; к тому же, это его успокаивало. Их гончарный кружок только переходил к изучению формы сложных ваз и амфор, когда отец приказал ему бросить свое дурацкое увлечение и заняться чем-нибудь более полезным, например, экономикой. В итоге его сын целыми днями отстреливал монстров в виртуальных мирах, смотрел ужастики, читал Кастанеду и посещал сходки по интересам — но только те, где удавалось быть в центре внимания.
Вдруг он неожиданно вскочил и понесся со всех ног к ближайшему банкомату. Тысяча семьсот евро, обналичить всю сумму. Рауль был почти уверен, что его счет уже заблокировали, хоть и не слишком четко себе представлял, как это вообще возможно без его личного участия, так что вид выплевывающего деньги банкомата согрел его сердце.
Он вспомнил, что у него с собой еще бумажник таксиста, и выпотрошил и его, доведя свой бюджет до двух тысяч. «Жизнь налаживается», — подумал он и вспомнил, что у него ведь есть еще и машина, та самая, которую он бросил на въезде в город. Жаль, что она слишком приметная — желтая и с шашечками. Можно ведь и перекрасить, и номера перебить.
Но, добраться до другого конца города в его обезумевшем восприятии оказалось проблематично. Прямая дорога вдруг приводила его на то же место, где он начал свой путь; буквы на обозначающих улицы знаках вдруг путались между собой, а номера и вовсе превращались в клингонские буквы.
Когда он наткнулся на гигантский кратер, зияющий посреди улицы, то понял, что не сможет добраться без помощи даже в соседний квартал. Так он стоял и смотрел на открытый канализационный люк, не зная, как его обогнуть, пока к нему не подошел бомж.
Тот что-то выклянчивал, Рауль сунул ему деньги, чтоб отстал, и бомжа как ветром сдуло. Через минуту Рауль понял, что только что отдал все свои деньги, почему-то считая, что избавляется от сущей мелочи.
Когда он в очередной раз вернулся к злополучной лавке, то сдался и лег спать на ней, сетуя, почему бы уважаемым галлюцинациям не превратить ее в пышную королевскую кровать. Ветер давно сдул его газету в лужу, оставив Рауля без одеяла.
Наутро мир вокруг оказался вполне реальным и стабильным, и Рауль решил, что произошедшее было кошмарным сном, а сам он подгулял и уснул в парке. Какая только дребедень не приснится на такой неудобной постели!
Из кармана вывесилась какая-то цепочка, Рауль потянул и извлек медальон Джейсона Миллера. Все-таки не сон.
Что это вообще за камень? Рауль повертел медальон на свет. Какая-то дешевка, наверное, оникс. Дорого не продашь.
Рауль повесил медальон себе на шею и провел ревизию барахла, что было при нем. Мобильник, два опустевших бумажника, ручка, расческа, какая-то визитка. На обороте записан телефонный номер.
Позвонить Изабель? Бесполезно. Ей же не нужны нищие. Тем более, американец уж точно сообщил девушке о своем триумфе, так что она сейчас, скорее всего, уже мчится обратно из Парижа в его объятия. Да чтоб он коньки отбросил, клятый янки!
Или, можно помочь ему отбросить коньки.
Нет, не время. Надо хотя бы подзаработать себе на обед. Рауль написал на картонке «Предсказываю будущее 100 евро» и уселся ждать.
Никто не подходил, Рауль выбросил картонку и написал на другой: «Расскажу будущее 80 евро». Вскоре ему пришлось сменить и эту на «Оракул, ясновидец 50 евро». И все так же — ни одного клиента.
«А как хотелось достать из сумки свечи, черепушки, зажечь прямо там, начать чертить пентаграмму и кричать по-латыни. Как бы я их напугала! Недалекие люди часто суеверны», — написал голос в подкорке его мозга.
— Fallus in frontalus — morte momentalus! — мрачно объявил Рауль, закатив глаза и совершая волнообразные движения руками. — Abi dierectus! Apo pantos kako daimonos! Etera zetgiell, emoke selene a helios! Amen!
Так Рауль заполучил свою первую клиентку. Той вздумалось проверить его способности перед тем, как отдавать деньги за предсказания.
— Сколько у меня детей?
— Двое.
— Хм, хорошо… А кем я работаю?
— Глаза… всюду глаза…
— Да, да, я офтальмолог! Я вам верю, верю в ваш дар! Но пятьдесят евро — слишком дорого… Давайте договоримся на двадцать.
Мир Рауля снова рухнул, причем в буквальном смысле — и настолько глубоко, что его физическое тело будто впало в кататонию. Несостоявшаяся клиентка решила, что оскорбила провидца своим предложением и решила убраться от греха подальше, не ведая, что душа Рауля в то время выбиралась из выросшего вокруг хтонического лабиринта.
В стенах этого лабиринта вместе с Раулем бегали десятки детей с пустыми глазницами, ведь их матушка была офтальмологом. Иногда они хватали Рауля за край куртки своими цепкими ручонками и просили вывести их оттуда, ведь они ничего не видят. Раулю оставалось только кричать и отбиваться от них своей картонкой, рекламирующей предсказания за пятьдесят евро, а те кричали ему вслед еще громче: «А король-то голый! На гильотину короля! Где наша мамочка?!»
Детям удалось загнать его в угол, затхлый, пахнущий плесенью, они набросились на него всем скопом. Он отпинывался, но они повалили его своей массой, и Рауль понял, что сейчас задохнется — тупые дети задавят его. А детям, видимо, подумалось, что из него выйдет прекрасный батут, ведь они начали прыгать по его груди, как ошалелые кенгуру.
Тут он очнулся. Ему делали непрямой массаж сердца.
— Живой! — обрадовалась его спасительница. Рауль поднялся с земли и без всяких благодарностей убежал, бодрый, будто и не был только что при смерти. «Никогда больше не буду смещать току сборки. Пошло оно все лесом», — сказал он себе.
Рауль снова достал визитку, пристально вглядываясь в цифры телефонного номера, будто бы в них скрывался код Вселенной. Но, если в номере и был скрыт некий код, Раулю его разгадать не удалось.
«Еще бы, код-то не в номере, а в том, кто на него ответит!» — вдруг дошло до него. Он набрал этот номер, почему-то уверенный, что ему сейчас ответит матушка Вселенная. Или, на худой конец, Иисус. Он ведь ее заместитель, верно?
Рауль голодал меньше суток, но этого хватило, чтобы в его голове все перепуталось.
— Алло, — сказала трубка.
— Иисус, ты? — оживился Рауль. Трубка рассмеялась ему в ухо.
— Нет, Иисус в бессрочном отпуске, а это всего лишь Стефан. Чем могу быть полезен?
— Э-э, у меня тут ваша визитка… И я решил позвонить.
— Отлично! На каком инструменте вы играете?
Рауль, наконец, соизволил прочитать, что было написано на визитке, а гласила она «Продвигаем ваше творчество».
— Да, собственно, только на нервах, — ответил он.
— А, так вы вокалист?
— Э-э… нет.
— Тогда поведайте, зачем же вы позвонили, — голос в трубке уже устал гадать, но все еще сохранял искреннейшее дружелюбие.
— Вы только музыкантов продвигаете? — спросил Рауль.
— Как бы да, я ведь представляю услуги менеджера музыкальным группам, — ответил Стефан. — С сольными музыкантами тоже работаю, если что. Но если вы художник, согласный заняться афишами, или имеете связи с редакцией «Rock Hard», не отчаивайтесь: тоже сможете оказаться полезны.
— А поделки из глины вы не продаете?
— Ну как вам сказать… Со скульпторами я не работал. Но я открыт для всего нового! Подъезжайте сегодня, обсудим. У меня офис в Сен-Дени.
— Сен-Дени?..
— Ага. Если вам далеко, можете и завтра.
— Сейчас я в Орлеане. Думаю, успею добраться.
— Верно! Слушайте адрес…
Рауль коряво записал адрес на обороте той же визитки.
— До встречи! Буду вас ждать.
«Слушай новость! Ко мне едут аж из Орлеана!» — услышал Рауль в трубке прежде, чем собеседник сбросил звонок, и в очередной раз впал в полусонный ступор, не забывая следить за тем, чтобы не заснуть слишком глубоко.
После того сна на лавке он уже никогда не спал в привычном понимании этого слова. Вместо того чтобы спокойно войти в фазу медленного сна и хотя бы полтора часа провести в блаженной пустоте, Рауль, если позволял себе заснуть, сразу же проваливался в путаную мешанину своих кошмаров. Как ни странно, самый стрессовый момент его жизни — вечер за игрой с американцем — совершенно сгладился в его памяти, будто его и не было. Даже подсознание Рауля прикинулось, будто ничего не помнит, до поры до времени. Оно старательно выуживало кошмары из всех ужастиков, которые его хозяин когда-либо смотрел или играл, взбивая их в его черепной коробке и заправляя сливками собственной фантазии.
Он никогда не спал, потому что тут же распахивал глаза, стоило им сомкнуться, и в то же время спал все время, пугая прохожих сомнамбулическим взглядом.
Другой на его месте, скорее всего, умер бы от истощения, но организм Рауля как-то сумел адаптироваться. Его мозг принял происходящее за новую реальность, к которой его так долго готовили, смещая точку сборки туда и обратно, принял — и привык. На это ушло чуть больше недели.
Он подбирал монеты, как бездомные, иногда клянчил деньжат у прохожих, удавив свою гордость во цвете ее лет. Ему подавали, принимая за безнадежно больного, Раулю ничего даже не надо было говорить — его потерянный и изможденный вид говорил за него. На эти деньги он ел и ездил на автобусе, впрочем, чаще не в ту сторону.
Так дорога до Парижа заняла у Рауля не несколько часов и даже не сутки, как он предполагал изначально; он добирался девять дней, постоянно путаясь в направлениях и названиях мест.
На девятый день, когда ему все-таки удалось сойти на окончательной станции, в глаза Раулю бросилось причудливо-каллиграфическое граффити: «Кто ты?»
— Кто я? — спросил Рауль. Граффити не ответило, тогда он подошел к стеклянной витрине и спросил у нее. Витрина поведала:
— Передо мною стоит человек, грязный и заросший.
— Человек, — повторил Рауль и оглянулся, почувствовав на себе чужой взгляд. Его разговоры с самим собой привлекли чье-то внимание, но ненадолго. — Я человек… а они — нет!
Люди вокруг походили на монстров из его кошмаров, еще более лохматые и пугающие, чем он. Некоторые из них были сложены совсем не так, как люди, поражая странностями строения своих тел. Длинноногие, большеротые и кривые, они ходили по улицам с сумками и портфелями, как ни в чем не бывало.
— Куда вы дели нормальных людей, монстры? — прошептал Рауль, с ужасом осознавая, что он единственный homo sapiens на всей улице. Но потом он заметил, что все эти чудовища отражаются в той же витрине как нормальные люди.
— Ага! Это монстры в людском обличье.
Все вдруг стало для него на свои места. Сила, которую они впятером призывали, не покорилась ему, но все же сочла достойным. Годами занимаясь мистицизмом, он заслужил право видеть истинную сущность окружающих его людей! Жаль, что сущность эта столь отвратительна и мерзка. Рауль тщетно искал хоть одного праведника, но только свое собственное тело виделось ему человеческим, если он смотрел на людей без помощи зеркал.
Вскоре он начал различать людей-монстров и просто монстров. Вторые были невидимы для глаза людей-монстров, и сами подчас удивлялись, понимая, что Рауль видит их и понимает их речь. Однажды такой невидимка подошел к нему, собравшись что-то сказать, но Рауль испугался и поспешно удалился, благо, церковь была за углом. В ноздри приятно пахнуло ладаном, но за алтарем стоял такой же монстр, и скамьи были забиты чудовищами, разом обернувшимися на него.
— И здесь нет ни одного праведника! — крикнул им Рауль, выбегая обратно на улицу.
Вскоре он понял, что для него самым лучшим решением будет притвориться, будто бы он окружен нормальными людьми. После этого он решился встретиться со Стефаном, который уже и не помнил, что с ним собирается встретиться какой-то скульптор.
— Какой чудный экземпляр, — сказал Раулю змееглазый выродок. — Представишься, наконец?
— Я, э… Я человек.
Монстру стало жутко смешно, хотя Рауль не видел ничего смешного.
— Как человека называют другие человеки?
Рауль припомнил, что у него есть такая штука, из которой можно узнать свое имя. Он достал паспорт. Фотография напоминала его ну очень отдаленно, а надпись гласила, что его зовут «Рауль Рено». Это имя ему ничего не говорило; разве не должно было оно, пусть даже почему-то забытое, вызвать в его воспоминаниях хоть какой-то резонанс? Может, это не его имя?
Видя, как собеседник с потерянным видом ищет свой паспорт, а потом удивленно в него таращится, Стефан расхохотался.
— Каков артист! — воскликнул он. — Ну что, узнал, как тебя зовут?
— Нет, — ответит тот, убирая паспорт в карман.
— Ну что ж, как-то мне придется тебя называть. Если я напишу на афише имя скульптора как «Никто», на твою выставку и придет — никто. Хотя… в этом что-то есть. Будет занятный пиар-ход. Скульптуры, созданные «никем».
Рауль хотел вдруг сказать, что он не скульптор, а гончар, но потом спросил себя — с чего он взял, что он не скульптор? Чудовище так его называет, может, ему лучше знать?
Тут Стефан заметил медальон на его шее.
— Что за камушек? Агат?
— Не знаю. Думаю, оникс.
— Вот так тебя и будут звать. Не против?
— Нет.
— Присаживайся, Оникс, — и монстр похлопал по дивану рядом с собой. Новонареченный Оникс не шелохнулся. — Ладно, люблю стесняшек. Ну-с, где твои… творения?
Оникс попытался вспомнить. Ему увиделись ряды статуй, похожие на древних медуз и горгулий — будто бы его мастерская. В его руках мелькал молот, он сам разбивал то, что создал… Худая невысокая женщина носилась рядом и требовала, чтобы он прекратил. Ее звали как-то на «М».
— Разбиты, — проговорил Оникс пересохшим языком, сам не осознавая, что вспоминает будущее, а не прошлое. Стефан ужаснулся и преисполнился сочувствия.
— При переезде побились? Соболезную, — выдохнул он. — Могу я как-нибудь тебя утешить?
— Я… мне нужны материалы, чтобы я сделал новые.
В глазах Стефана замелькали доллары и евро. Он прикидывал, сколько может стоить глина, и сколько денег уйдет на содержание скульптора, пока он не закончит работу. Результат был неутешителен: то, что скульптор окупится, виделось Стефану маловероятным.
Все же он встал, взял карандаш с бумагой, подал их Ониксу и сказал на ухо, наклонившись:
— Запиши все, что нужно купить. Иду на уступки, но только — для тебя.
Ему выдали ключ от подсобки, чтобы использовать ее в качестве мастерской, со строгим наказом для начала хорошенько вымыться. За то время, пока Оникс добирался сюда, он стал похож на настоящего бомжа. «Я, конечно, понимаю, что для представителей творческих профессий нормально попирать своим величием общепринятые нормы, но…» — с такими словами Стефан распрощался с ним в тот день, и далее мир Оникса окончательно погрузился в туман.
Неизвестный монтажер кромсал происходившие события острыми ножницами, а потом склеивал в одному ему известном порядке. Большую часть кадров на лентах памяти Оникса он, нерадивый, и вовсе испортил и выбросил.
Оникс смутно помнил, что первое время в подсобке статуи ему никак не удавались, и очень дивился этому — как так, ведь он был скульптором, создавшим, по его мнению, десятки ростовых статуй! Стефан только приговаривал, что видит в этом воплощенный дух авангардизма, и бесконечно торчал над душой.
Потом была выставка. Или не была? Очередная монструозина по имени Мари утверждала, что была, и что они даже познакомились на этой выставке. Какая вообще разница.
Он лепил монстров, потому что видел их вокруг себя, или видел монстров на улицах потому, что сам создавал их из глины, а потом выпускал на волю?
Может, это он сотворил их всех? А куда тогда делись нормальные люди? И были ли они?
Стефана резко стало меньше, а Мари больше. Кажется, он переехал к ней. Мари с ее чертами твари из преисподней не вызывала у него ни тени приязни, зато у нее была своя квартира (пусть на поверку оказавшаяся чердаком), и она кормила его без ворчания в стиле «Когда ты окупишься, мой маленький Донателло?». И, Мари, в отличие от Стефана, не демонстрировала к нему ни толики влечения. Что может быть хуже твари? Только тварь, намекающая о приватном интересе. Пару раз Мари пыталась подыскать ему другого агента, под тем предлогом, что Стефан был не очень успешен в этой роли; но ее поиски закончились безрезультатно.
Так он и жил, со слов чудища Мари узнавая о внешнем мире; сам Оникс не мог более познавать его, поскольку видел гротескным и изменчивым, и пересекался с ним лишь изредка, выполняя простые поручения гражданской жены вроде похода в магазин или за почтой.
Однажды он стал свидетелем убийства. Он видел сотни монстров до того момента, но ни разу не встречал, как один из них расправляется с другим. Монтажер в голове Оникса от страха за собственную безопасность поставил не ту ленту, и он проснулся — пусть не до конца, пусть на время, но все-таки проснулся и вспомнил, что когда-то он воспринимал мир иным.
Стефану не хотелось оставаться наедине с творением своего любимого протеже, так что он еще раз рванул дверную ручку и выбежал в прохладный подъезд. Катрин не отставала.
— Идиоты! Вы даже не знаете, зачем я здесь! — гремела статуя.
— Будем ими, если останемся, — еле выговорила девушка, запыхавшись — с такой скоростью они неслись вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу.
Неповоротливая статуя проследовала в подъезд. Сначала из квартиры высунулась узкая морда гидры, затем она показалась целиком. Тело выглядело более новым, чем голова, успевшая местами потрескаться. На деле, медлительность гидры была лишь следствием неторопливости. Статуя знала, что рано или поздно два человечка устанут убегать.
Стоило Стефану приблизиться к машине, как в ушах его эхом зазвучал собачий вой, а перед колесами мелькнуло нечто бесформенное. Он резко остановился.
— Что такое? — спросила Катрин. Когда эти торопливые слова ворвались в его сознание, морок исчез.
— Ты слышала?
— Ну. Салют, наверное.
— Кровь на капоте, — сказал Стефан. — Все в крови.
И Катрин увидела эти пятна, гадая, реально ли они существуют на его машине в каком-то ином измерении — или услужливо появились перед ее зрением только потому, что Стефан рассказал ей о них?
— Пошли пешком. Не хочу, чтобы полиция остановила из-за пятен, — Стефан быстрым шагом направился к людным улицам.
Катрин хотела заметить, что эти пятна не видит никто, кроме них двоих, но ее замечание так и осталось непроизнесенным. Не высказала она и своих мыслей о том, что лучше бы им укрыться во дворах и переулках. Стефан угадал ее мысли, хоть и не полностью, и сказал:
— Чем больше народа, тем лучше. Затеряемся в толпе. И она точно не будет нападать посреди площади.
Они были уже близко к Стад де Франс, когда прогремел очередной взрыв. Катрин запоздало прикрыла уши и съежилась, пугливо озираясь.
«Нет, это не салют, это не салют», — крутилось у нее в голове. Взревела сигнализация, кто-то кричал. В следующую минуту толпа смяла ее и повлекла за собой. Катрин чудом держалась на ногах первый десяток метров, а потом повалилась на землю, готовая быть тотчас же растоптанной и вдавленной в грязный асфальт. Но человеческий поток схлынул так же быстро, как и навалился.
Катрин опасливо приподняла голову. У одного из входов стояла полицейская машина, людей выводили аккуратно и чинно. Катрин вспомнила сирену, прозвучавшую на школьном уроке много лет назад.
— Пожарная тревога! Немедленно покиньте помещение, — звучал тогда монотонный женский голос из динамика. Ее одноклассники начинали собираться на выход.
Катрин оказалась в том классе за партой, как будто бы это происходило прямо сейчас. Она видела учительницу ясно и отчетливо. Анна Ивановна Романова, математичка. В отличие от своей полной тезки, вошедшей в историю, эта женщина и близко не была такой крупной. Напротив, эта Анна Ивановна была маленькой и сухой, хотя это вовсе не мешало ей так повышать тон, что у Кати закладывало уши, даром что сидела она на предпоследней парте.
— Куда?! — воскликнула учительница. — Бездельники! А ну сидеть! Тетюхин, чему равен косинус икс?
Анна Ивановна ударила указкой по мелованным письменам так сильно, что доска колыхнулась. «Килька», — вспомнила Катрин. — «Ее называли Килька».
Несчастный Тетюхин что-то ответил, но его голос потонул в «Пожарная тревога! Пожарная тревога!».
— Громче! — потребовала Килька. — Что как каши в рот набрал?
— А если там и вправду пожар? — спросила с первой парты Дашка Морозова, первая активистка. В коридоре послышался топот.
— Знаю я ваши пожары. Лишь бы сбежать.
«Сбежать… мне надо куда-то сбежать», — подумала Катрин, но никак не могла вспомнить, куда и от кого.
Эстафета по разгадыванию значения косинуса икс перешла к Дашке Морозовой, кто-то шепнул: «инициатива наказуема». Тетюхин забрал дневник с двойкой.
— Почему минус? Плюс! Минус на минус — плюс! — восклицала Анна Ивановна.
— Пожарная тревога! Немедленно покиньте помещение!
— Дымом пахнет, — сказал Тетюхин. Или это был не он? Какая разница.
— Пожарная тревога! Немедленно покиньте помещение!
Катрин тоже чувствовала дым. Но им не позволили выйти из класса.
«Мы все умрем из-за cos x. SOS!», — вывела рука Кати в тетради. Кто-то грубо тряхнул ее за плечо.
Она обернулась, возмущенная, но тут же ее гнев утих. Там стоял полицейский, французский полицейский, а за спиной у него была парижская ночь. Он помог ей встать, что-то говоря и говоря, совершенно безостановочно. Катрин не понимала ни слова по-французски.
В тот день оказалось, что пожарная тревога действительно была лишь учениями, а дым она чувствовала потому, что Тетюхин жег под партой спички.
Что происходит? Возвращение галлюцинаций? Или это взаправду?
— Что… что случилось? — спросила она по-русски. Полицейский перешел на английский, но и этот язык покинул голову Катрин.
Кто-то поодаль снова закричал, полицейский поспешил туда и оставил девушку в покое, решив, что руссо туристо справится и без него.
Катрин смотрела в глубину вечера, продолжая гадать: «Кажется — Не кажется», как когда-то в детстве она гадала на ромашке: «Любит — Не любит». Только сейчас вместо ромашки в ее руках ничего не было, кроме парижского воздуха, переполненного страхом.
Образы из прошлого продолжали наваливаться на нее. Килька с указкой в руках, чья блузка вдруг изрисовалась ромашками, когда-то сорванными у соседнего подъезда, теперь вдруг выглядела как ее сестра Оля.
Катрин вспомнила: на сестре в тот злополучный день был сарафан с ромашками. Сегодняшняя Оля не выглядела злой, как тот монстр, что повадился являться ей.
— Прости меня, — проговорила Катрин, опасаясь, что лицо сестры вот-вот исказится, снова превратившись в злую усмешку ее личного чудовища.
— Катя, ты не виновата, — сказала Оля, улыбнувшись.
— Ты мне чудишься?
— Нет, это я, это правда я. Ты ведь видишь мертвых.
— И чудовищ.
— Чудовища ненастоящие, — Оля подошла к Катрин и погладила ее по щеке. Рука сестры была прохладной, и от ее прикосновения тело живой девушки пронизывала прохлада. Катрин потянулась к руке сестры, но решилась прикоснуться. — Вы сами рождаете этих чудовищ. А мы — настоящие.
— Почему ты раньше не приходила? — Катрин почувствовала, что сейчас разрыдается, и еле сдерживалась. Ее начала бить мелкая дрожь.
— Я живу в стране покоя. Не дрожи, — ответила сестра и убрала руку. — Сегодня… да, сегодня тут умерли люди. Кто-то должен помочь им, показать куда идти. А то они так и будут бродить неприкаянными, пока сами не догадаются.
Катрин вспомнила женщину в больнице и старого Жана.
— Будет плохо, если целая толпа народу будет бродить, не зная, куда ей деваться. Нужны проводники вроде меня… — продолжила сестра. — Я рада, что встретилась с тобой. Это не последний раз… Мы встретимся и еще, но не так.
— На небе?
— Нет, здесь, на земле.
— Я не понимаю…
— Поймешь, когда это произойдет.
Оля повернулась к стадиону.
— Нет, не уходи! — крикнула Катрин, и сестра снова обратилась к ней. — Если ты видела, как я страдаю по тебе все эти годы… Если ты видела, в какой кошмар тот человек извратил мое светлое горе, почему ты не пришла сразу?
— Мы не можем приходить всегда, как только вы зовете нас. Иначе вы звали бы нас все время.
— Это несправедливо, — сказала Катрин совсем по-детски. — Ты могла прийти хотя бы один разик, после своей смерти.
— Ты все равно бы не увидела меня, Катя… Ты начала видеть мертвых совсем недавно.
— А ты знаешь, почему я… их вижу?
Катрин не смогла произнести «вас».
— Это то, чего ты хотела больше всего, разве нет?
— Что? Я? Но… может быть… но не так!
— Я и так сказала слишком много, — произнесла Оля, растворяясь в темноте. — До встречи!
Этот призрак выглядел как ребенок, но говорил, как взрослый, и Катрин засомневалась: виделась ли ей сейчас настоящая сестра, или это снова был обман?
Всюду ложь. И кто лжет — даже не другие люди, а ее собственное подсознание, выплескивающее на асфальт перед ней фигуры галлюцинаций!
Катрин сжала кулаки так сильно, что ногти, покрытые истертым фиолетовым лаком, впились ей в ладони.
— Вернись! — закричала она. — Вернись, я хочу тебя видеть!
«Я хочу удостовериться, что это была действительно ты. Я хочу успокоиться».
Но, как ей и было сказано, призраки не могут приходить только потому, что их позвали.
— Вернись! Оля! — продолжала кричать она, уже не находя себе места и метаясь то к месту, на котором сестра исчезла, то к месту, где она стояла сама, когда видела призрак — будто бы оттуда открывался вид в какое-то особое потустороннее окно.
— Оля! Я жду! Если ты меня любишь, наплюй на ваши законы и приходи!
Катрин сорвала листовки, приклеенные к фонарю, пнула урну на обочине, вывалив на дорожку ворох старых оберток, бутылок и банок из-под газировки. Ее переполняло чувство такой силы, что она не могла не двигаться, ей казалось, что ее сейчас разорвет изнутри, если она остановится хоть на секунду.
— Оля!!!
Она никогда раньше не позволяла себе такого буйства. Внутри Катрин оставалась частица холодного рассудка, которая сейчас забилась в угол и бесстрастно наблюдала за происходящим со стороны: «Я ли это?»
— Мадам… — кто-то схватил Катрин за плечи, она развернулась, вырываясь, полная намерения исцарапать лицо тому, кто помешал ей. Это был незнакомец, поодаль стоял еще один. — Mogę pomóc?
Катрин не разобрала, на каком языке к ней обратились. Сначала девушка подумала, что говорят по-русски, только она так отупела, что уже не понимает слов родного языка. У нее не было ни малейшего интереса ни анализировать, ни спрашивать. Она попыталась претворить в жизнь свои планы по расцарапыванию наглой рожи.
Второй что-то быстро сказал первому, и тот оставил Катрин в покое, чего ей, собственно и хотелось.
Она осталась одна. И тут ее снова схватили, на этот раз за пояс, и куда крепче.
— Опять ты! — воскликнула Катрин с негодованием… и увидела, что схватившие ее руки и не руки вовсе, а когтистые серые лапы. В следующее мгновение чудовище сгребло ее в охапку и потащило прочь.
Девушка вскрикнула, но похититель ударил ее, и Катрин потеряла сознание.
Тень стремительно скользнула вниз, в комнату, оставив за собой раскрытое окно. Чудовище, совсем недавно получившее имя — Нерон, бросило на пол хрупкое тело. Оно неуклюже хлопнулось на доски, как куль с картошкой.
Мари отвернулась, безуспешно скрывая дрожь. Она никогда не сможет привыкнуть к этим существам, даже если проведет в их компании тридцать лет.
Она уткнулась в свой ноутбук, делая вид, что занята, хотя ее внимание всецело поглощало происходящее на чердаке. Пальцы Мари рассеянно нажимали на клавиши, создавая иллюзию работы, хотя на деле набирали полную околесицу. Одно слово среди набора букв, впрочем, было настоящим, хотя Мари не ставила себе целью его напечатать. То было слово «помогите».
Итак, Оникс создавал этих существ. Это было единственное, что Мари знала о происходящем. Ее муж решил, что доля супергероя, годами хранящего свои секреты от семьи, явно не для него; так что несколько дней назад он продемонстрировал Мари своих подопечных.
Мари не была ошарашена, вряд ли у нее вообще была способность удивляться. Она давно похоронила ее вместе с беззаботностью детства. Но, способность бояться, и бояться чрезвычайно, у нее осталась нетронутой. Статуи больше не казались ей умилительными и, хотя она действительно не помнила того, что одна из них пыталась задушить ее, Мари испытывала перед скульптурами нервный трепет.
Она в самом деле восприняла Оникса как некоего супермэна, спасающего мир при помощи глиняных миньонов. Свою роль сыграли сказанные вовремя слова… остальное она додумала.
Роль подружки супергероя оказалась более нервной, чем можно было предполагать.
— Позаботься о ней, женщина, — прогудела статуя, снова исчезая в окне.
Мари подробно не инструктировали, что делать в таком случае, зато ей доходчиво объяснили, что скоро найдут людей, мешающих мужу в его священной работе спасителя мира. Поэтому она отыскала веревки и крепко связала пойманную преступницу по рукам и ногам, пока та пребывала в беспамятстве, и затем отступила назад, чтобы полюбоваться делом рук своих — как делал Оникс когда-то, заканчивая очередную статую.
Вид связанной девушки лишь огорчил ее. Поколебавшись, Мари подложила под голову связанной небольшую подушечку, и даже потянулась к веревкам, собираясь ослабить их, но тут же убрала руки. Нельзя рисковать, нельзя увеличить шансы преступницы на побег. Мари взяла еще одну веревку и привязала девушку к водопроводу.
«Довольно симпатичная злодейка», — подумала Мари, убрав той волосы с лица. — «Где-то я ее видела…»
Надо было чем-то занять время к тому моменту, когда вернется Оникс или статуя. Мари попыталась вернуться к ноутбуку, где ее ждала незаконченная статья о креме для рук и недосмотренная «Бриджит Джонс». Настроения не нашлось ни для писанины, ни для фильма. Мари открыла «Фейсбук», но там ей никто не писал. Она рассеянно пролистала ленту. Ничего интересного.
Мари побродила по чердаку, осиротевшему после того, как Оникс избавился от статуй. Несколько глиняных кошек в углу не владели пространством, они вообще были незаметны в сравнении со старыми монстрами. Теперь Мари понимала, почему ее муж начал разбивать статуи в один недобрый день — он боялся своих творений… Но если он смог их принять и привыкнуть, то и Мари сможет.
Она сварила кофе и вернулась к ноутбуку. Одно новое сообщение!
«Дорогая Мари,
Приглашаем вас на семинар „Борьба с домашним насилием“. Встречу проводит известный американский психолог Дженнифер Уайт, автор бестселлера „Сильная и независимая.“ Вход свободный.
Дата: 11.21.2015, 18:00.
Место: ул. Роше, 214.
Воодушевления как не бывало. Чертов спам. Что за Лиз, как она попала в список друзей…
Послышался шорох: лежащая преступница пошевелилась. Это же феминистка, навещавшая ее в больнице! Мари подскочила к ней, снова всмотрелась в черты лица.
Нет сомнений, это она.
Что такого могла совершить журналистка против великого дела Оникса, что статуе пришлось ее поймать? Упомянула его в своей обличающей статье?
Здесь что-то не так.
В комнате были только три звука — мерное гудение ее ноутбука и два дыхательных ритма. И тишина. Даже с улицы не доносилось ни единого звука. Это выбило ее из колеи сильнее, чем появившаяся четверть часа назад статуя с обмякшим телом в руках.
Мари подошла к окну, напряженная.
Шуршание шин, звон разбитой бутылки. Все нормально, мир еще существует.
А что, если эта девушка — никакая не журналистка? Она приходила в больницу, чтобы… чтобы… хм… Зачем она могла прийти?
Поссорить их с Ониксом. Ну естественно! Людям свойственно завидовать чужому счастью. Мари вспоминала подробности той встречи, выискивая все новые подтверждения своей теории.
Эта дамочка не тянет на то, чтобы помешать спасению мира, она уж точно не тянет на Джокера и… какие там еще бывают суперзлодеи?
Все сходится. Почему бы не попросить своих глиняных питомцев помочь свести личные счеты? Мари торжествующе смотрела на лежащую девушку. Она распутала весь клубок, но не покажет этого. Нет-нет, она придержит козырь в рукаве до подходящего момента.
Время «Твиттера». Люди пишут о каких-то взрывах… есть погибшие… Что это? Здесь, в Париже? Не может быть!
Внутри Мари похолодело. Она набрала номер Оникса.
Гудки, гудки. Ответь, пожалуйста… «Абонент не может ответить».
На руки Мари навалилась такая слабость, что она не смогла удержать телефон, и уронила его на пол. Тот с грохотом разлетелся на части. Мари терпеливо собрала его. Такое происходило уже не первый раз… Но раньше он включался, а сегодня решил поиграть в строптивого мальца. Мари нажимала кнопку включения снова и снова, ничего не происходило.
Теперь ей никак не связаться с Ониксом! А вдруг…
Мари не хотела и думать об этом. Она подошла к преступнице, чтобы проверить, не очнулась ли та от грохота ее «Нокии». Либо без сознания, либо прикидывается.
Раздался стук.
Окрыленная Мари подбежала к выходу, приоткрыла дверь… и разочаровалась: на лестнице стоял неизвестный мужчина лет пятидесяти.
— Прошу прощения за столь поздний визит, — сказал он учтиво. — Здесь живет Рауль Рено?
Она слышала это имя в полиции. Там Мари впервые узнала, как зовут ее мужа.
— А кто вы?
— Я Пьер, Пьер Рено. Его отец.
Оникс никогда не говорил о своих родителях. Впрочем, познакомиться с новыми членами семьи никогда не поздно.
Если он решил впервые за столь долгие годы посетить своего родственника, у него есть на то веская причина. Что скажет Оникс, если узнает, что она прогнала его отца?
Но как его впустить, если в доме связанная преступница… Или отец заодно с Ониксом? Недаром он пришел именно сегодня.
— Подождите минуту, я не одета, — сказала Мари и захлопнула дверь. Преступнице придется потерпеть кляп из галстука.
Когда Мари наконец засунула кляп в рот своей жертве, та приоткрыла глаза.
— Привет, — прошептала Мари. — Вот так встреча, не так ли?
И она накрыла девушку холстиной, которой раньше Оникс укутывал свои статуи.
— Так значит, вот где теперь живет Рауль? — проговорил Пьер, когда Мари впустила его. Взгляд гостя блуждал по доскам пола, мебели, жмущейся к углам большой комнаты, остановился на статуях кошек, одна из которых выглядела незаконченной. — Ваша работа?
— Нет, это он… какой из меня скульптор?
Пьер хмыкнул.
— Да уж, не знал, что у него талант. Можно посмотреть поближе?
— Конечно, — произнесла Мари с гордостью и благодарностью — за то, что гость отвлекает ее от тягостного ожидания. Пьер оставил свой чемоданчик у входа — кожаный, со стальными застежками в форме орлиных голов, и, не разуваясь, прошел к статуям.
Чемодан очаровал Мари. Коричневая кожа так и просила провести по ней рукой. Добротная вещь! Скоро Мари купит себе сумочку из такого же материала, это несомненно, и еще множество дорогих вещей: дела у Оникса идут в гору, новые скульптуры продаются на ура…
— Рад, что он нашел занятие себе по душе, — сказал Пьер, выводя Мари из чемоданного транса. — Интересные кошки. Я бы и себе такую приобрел.
— Так вы говорите, раньше он не занимался творчеством?
— Совершенно нет. Он был рабочим на заводе, потом ему надоело… Я сто раз предлагал ему работать на меня, но он же слишком гордый. Потом грузчиком, потом на стройке, это совсем недолго — месяца два… Рауля ничто надолго не затягивает, вы же знаете.
«Нет, не знаю», — чуть не сорвалось с языка Мари. Образ Оникса-грузчика или Оникса-строителя никак не укладывался в ее голове.
— Вроде бы он подрабатывал таксистом, когда пропал, — продолжал вновь обретенный свекр. — Сколько уже прошло лет… три, четыре?
Он вдруг гневно ударил кулаком по столу с такой силой, что лежащие на нем резцы и другие инструменты звякнули. Мари перепугалась.
— Ищешь, ищешь его годами, а он тут кошек лепит! Семья места себе не находит!
— Я уверена, у него были причины…
— Послушайте меня… Как, кстати, вас зовут?
— Мари.
— Послушайте, Мари, у всего есть границы. Я не знаю причин, которые могут это оправдать. Наркотики, долги? Мы его уже похоронили, а он жив-здоров! Неужели нельзя было послать письмо, или хотя бы смс-ку? Мол, я живой…
Наступившую тишину нарушили странные звуки. Преступница пытается привлечь к себе внимание!
— Чай, кофе? — спросила Мари, включая чайник. Его шум временно заглушит мычание связанной девки. Потом надо придумать что-то еще.
— Да не надо, — отмахнулся Пьер.
— Так как вы нашли нашего беспутного Рауля? — спросила Мари, чтобы перевести тему. Ее одолевало ощущение приближающейся катастрофы.
— Номер паспорта, — сказал Пьер, присаживаясь на стул в кухонном углу. — Засветился в полицейском отделении здесь, в Париже, несколько недель назад. Видите, как работает полиция? Мне сообщили только сегодня утром. Я тут же примчался. Дали ваш адрес… Сначала не хотели разглашать. Пришлось дать взятку. Я думаю, что мы, семья, имеем право знать и без этого…
— Надеюсь, вы не сильно потратились, — сказала Мари рассеянно. Она достала из морозилки замороженный жюльен. — Вы голодны?
— Нет, спасибо.
Игнорируя отказ, Мари сунула жюльен в микроволновку, как только чайник перестал шуметь. Пусть теперь микроволновка погудит.
Преступница явно пыталась сбросить с себя ткань. Даже если ей это не удастся, у Пьера может возникнуть вопрос, что там такое происходит… Тогда Мари скажет, что у них собака.
— Пьер, сядьте лучше сюда, — Мари указала на сиденье с другой стороны стола. — У нас штукатурка сыпется.
Пьер молча пересел на указанное место, спиной к связанной девушке, Мари села рядом. Оникс совершенно не похож на своего отца, решила она. Может, в мать пошел…
Скорей бы гость сказал что-то вроде: «Эй, Мари, это была проверка, и ты ее прошла. Ты отлично послужила всеобщему делу! Я в курсе, кого вы поймали». Но он, конечно же, ничего такого так и не произнес.
— Не хотелось бы заставлять вас ждать, Пьер… Может, зайдете позже? Обменяемся номерами телефонов, — Мари уже пожалела, что впустила гостя, и молилась всем святым, чтобы он согласился уйти. Ей не хотелось придумывать отговорки о плохом самочувствии.
— Вижу, у вас и без меня много дел, — ответил тот, поднимаясь. — В какое время он бывает дома?
— Можете зайти с утра, — сказала Мари, и ледяная рука, сжимавшая ее душу, разжала свои цепкие пальцы.
А вот это — галлюцинация или реальность?
Сначала она слышит взрывы посреди города, потом ей является призрак сестры, и все заканчивается под покровом затхлого мешка, да еще и с носком во рту. Выплюнуть его, равно как и нащупать что-то острое, чтобы перерезать веревки, не удавалось.
Жизнь и раньше не блистала красками перед Катрин, а после дара (или проклятия?) Оникса она вообще провалилась в самую темную тьму. Так зачем бороться?
Просто так. Потому что больше ничего не остается.
Похитители явно не хотят, чтобы этот мужчина, представившийся Пьером, увидел ее. Значит, надо сделать все, чтобы нарушить их планы. И Катрин принялась мычать, шевелиться и пытаться сбросить мешок. Тот, как назло, не замечал ничего подозрительного.
— Вот и он! — провозгласил голос Мари. Видимо, Оникс вернулся. Догадка тут же подтвердилась.
— Месье? — произнес он. — Добрый день… С чем пожаловали?
Пауза. Слишком долгая. В чертовом мешке нет ни единой прорехи, через которую можно подсмотреть за происходящим.
— Дорогой, этот человек утверждает, что он твой отец, — заговорила Мари, не в силах выдержать затянувшееся молчание.
— Тут какая-то ошибка, — сказал наконец Пьер. Катрин буквально почувствовала боль, прозвучавшую в голосе этого человека. Отчаяние, разочарование, внезапно навалившаяся усталость. — Жестокая ошибка. Простите за беспокойство.
Удаляющиеся шаги. Хлопнувшая дверь.
— Так он не твой отец?
— Нет. Впервые вижу этого человека. А где…
— Вот там, у трубы.
Приближающиеся шаги.
— Да уж. Отлично спрятано.
И вот она освобождена. Время кричать «Ура»? Или наоборот, встречать смерть?
— Ни в коем случае. Я всего лишь хотел поговорить — сказал ей Оникс. Неужели она сказала это вслух? — Не моя вина, что я самый коммуникабельный в нашей компании.
— Тогда — зачем?
— Волей судьбы вышло так, что я начал видеть истинную природу вещей. Я видел монстров и чудовищ, которых скрывали благообразные старики или милые девчушки. Я видел грязь, которой полны самые вылизанные комнаты, ею полон весь мир… Катрин, вы знаете, сколько грязи в самых доброжелательных с виду поступках? Однажды мне послали воздушный поцелуй, который на деле был летучей мышью. Можете ли вы представить такое, Катрин?
Поцелуй, который оказался летучей мышью… Это метафора? О чем он вообще?
— Конечно, вы можете, — продолжал Оникс. — Я передал вам свое зрение. Частично. Это повод для гордости, Катрин! Вы первая, с кем я проделал такую работу.
Мари, стоявшая за его спиной все это время, на этих словах пронзительно посмотрела на Катрин. Оникс вытащил кляп, который оказался галстуком, а не носком.
— То есть, я ваш подопытный кролик? — сказала она, наконец. Ее руки, сведенные за спину и связанные, уже совсем онемели.
— Вряд ли можно так сказать. Я не планировал этот опыт заранее.
— И, что вы планируете сейчас?
— Дорогая Катрин, я годами носил в себе эту силу, не осознавая ее границ. Я думал, что стал ясновидцем, но это не так. Это была лишь верхушка айсберга. Я научился передавать свой дар, и уже сделал это дважды. Потом… мои подопечные, вы видели их? Один из них, Нерон, принес вас сюда. Я создал их! Я дал им жизнь, я дал им форму. Даже те, кто не умеет воспринимать истинный мир, видят мои творения. Мари, скажи ей!
— Что сказать? — подала голос Мари.
— Ты видишь Нерона?
— Угу.
— Как он выглядит?
— Как тень… тень с длинными лапами. Иногда он становится почти плотным… не таким плотным, как когда был статуей.
— Лично для меня Нерон предстает таким же, каким он был под моими руками, лепившими его черты… Вот доказательство того, что простые смертные тоже могут «видеть», если сильно захотят, хоть и не так хорошо, как мы.
— К чему этот экскурс? — спросила Катрин.
— Как я и сказал, мне самому пока неявны границы этой силы. И я хотел поговорить с вами и со Стефаном, отправив статую с приглашением, но вы высокомерно отклонили его. Так что мне пришлось… Итак: я смог оживлять статуи, а вы? Вы нашли какую-нибудь особую черту вашего дара? Телекинез, например? — он усмехнулся.
— За все это время я сделала вывод, что так называемое истинное зрение — не более, чем галлюцинация.
— Опять вы за свое. Как можно отрицать, что мир черен, что его надо очистить?
— Что за упрямица, — проговорила Мари.
— Мы со Стефаном сравнивали увиденное, — сказала Катрин. — Нам чудились разные вещи. Это прямое доказательство того, что мы оба галлюцинировали, но каждый по-своему. И вы, вы видите монстров, а я — нет, и Стефан не видит. Разве это не довод? Мы трое проецируем на внешний мир свои тараканы.
Ее слова только повеселили Оникса.
— И что, Нерон — галлюцинация? И вы сами прибежали ко мне домой, пролезли через чердачное окно? А вы шустрик, Катрин. Мне стоит подать на вас в суд за вторжение на частную территорию.
— Хорошо, я готова признать, что этот монстр действительно существует. Но в реальном мире нет той тьмы, которую вы так упорно ему навязываете. Это наша личная тьма. А вы… каким-то образом вы протащили в реальность одну из своих галлюцинаций!
Сердце Катрин наполнилось ликованием. Все было так просто!
Столько слов о скрытой грязи и предстоящем очищении… Оникс зациклен на том, что он — единственный «нормальный» в мире моральных уродцев, вот он и видит чудовищ. Он верил, что чудовища живут в этом мире — и реально смог вдохнуть жизнь в несколько гротескных скульптур.
Ее, Катрин, худшим кошмаром была смерть: она горевала по Ольге, и сильней всего на свете хотела увидеть сестру. Вот и увидела, по-настоящему увидела призраков, которые ходят по земле. Но Оли среди них уже не было, она уже «ушла»… И тогда она сама спроецировала образ сестры во внешний мир; и на эту проекцию наложились всевозможные «Звонки» и другие фильмы ужасов, когда-то виденные ею.
И Стефан видит свои кошмары, ведь у него своя психология, свои страхи и свои желания. У него есть сестра, с которой он не в ладах с самого детства, так почему бы Стефану не мечтать о брате? Вот его проекция — старший брат, конечно, такой же ужасный, как псевдосестра Катрин. Эти ожившие мечты не могли быть прекрасными, явившись в мир особым подвидом франкенштейновских монстров; где нитками, скреплявшими члены воссозданного тела, с одной стороны были отголоски медикультуры, полной ужастиков и триллеров, с другой — их собственные страхи и неврозы, помноженные на уверенность в окружающем несовершенстве.
Но, до сих пор остается загадкой, что послужило отправной точкой для всего этого. Психический вирус? Особые ауры? Проклятье друидов, на чье капище бездумно отлил Оникс, будучи подростком?
— Катрин, вы еще с нами? — спросил Оникс. Черт, он прочел целую лекцию, пока она пребывала в своих мыслях. Катрин все прослушала.
— Да. Я думала над этим всем.
— Ну, разве плохо то, что один человек желает превратить клипот в сфирот? Разве это не благородная идея… Вы согласны помочь в великом деле очищения?
Прямо как в церкви.
— Согласна, — Катрин кивнула. — До меня доходит как до верблюда, простите.
Оникс потянулся к веревкам. Наконец-то. Ее уже одолевало ощущение, что руки отвалятся с минуты на минуту.
— Она лжет, дорогой! Она просто хочет, чтоб ты ее отпустил! Ей плевать на твою идею! — заверещала Мари. Катрин представила, как сама запихивает ей кляп.
Оникс освободил пленницу и, наклонясь, прошептал ей на ухо:
— Гарантировать выполнение обязательств могут два рычага: деньги и страх. Первого у меня, к сожалению, нет, зато… Если я пойму, что вы и вправду обманули меня, чтобы сбежать, я найду вас хоть в Антарктиде и убью.
«Какой восхитительный блеф. Хочу посмотреть на то, как ты мерзнешь в Антарктиде со своей истеричной женушкой… Интересно, он читает мои мысли или все-таки угадывает?»
— И, какие обязательства?
— Уничтожение носителей нечистоты — единственное, что от вас требуется.
— Вы хотите, чтобы я убивала тех, кого вы видите монстрами, но я уже объясняла, что я не вижу их такими! Вокруг меня нормальные люди, и еще призраки.
— Не обязательно иметь тот же взгляд, как у меня, чтобы понять, кто главные разносчики яда. Вы, Катрин, и сами тот еще разносчик, но раз вы меня понимаете и соглашаетесь сотрудничать — у вас есть шанс очиститься.
Катрин стояла на лестничной площадке несколькими пролетами ниже чердака, вслушиваясь в отзвуки уличного шума и чужих голосов. Все они были реальны, как реальна лестница под ногами и бледные стены непонятного оттенка. Никаких кровавых подтеков на потолке и прочего сюрреализма.
Чертова статуя, как они ее там называли… Нерон. Если бы не она, можно было бы забыть все произошедшее, как страшный сон. Это ведь и был сон, каким-то кошмарным образом вмешавшийся в реальность.
Она не боялась Оникса и его угроз; Катрин казалось, что после всего, что она видела в эти дни, она потеряла способность бояться, очистилась от нее.
Очищение. Термин Оникса.
Дурацкий мальчишка, вбивший себе в голову свою правоту и упоенный безнаказанностью! Он начал напоминать Катрин мерзкого короля Джоффри из «Игры престолов», и она никак не могла избавиться от этой ассоциации, хотя актер, игравший Джоффри, внешне был полной противоположностью Оникса.
Мужчина в добротном сером пальто и с чемоданом в руках прошел мимо нее по лестнице вверх, Катрин не обратила на него особого внимания.
Ожившая статуя может стать проблемой. Надо что-то придумать на ее счет. Как все легко в приключенческих фильмах! Вырыть ловушку или воткнуть меч монстру промеж глаз! Катрин сомневалась, что она сможет стать тем самым героем, что проткнет мечом Нерона, да и Стефан не особо тянул на прославленного воина.
Катрин подловила себя на том, что как только дамоклов меч в лице монстра завис конкретно над ней, она стала думать об убийстве статуи гораздо интенсивнее, нежели когда статуя носилась по городу, пожирая случайных людей, которых она не знала; но ей не было стыдно. Не потеряла ли она совесть вместе с чувством страха?
Что, если натравить на Нерона бледного братца Стефана? Вот умора, битва двух глюков…
Но постойте, у Оникса же не одна статуя… О нет… Безумный скульптор с целой армией скульптур. Бледный мужик еще не знает, сколь велика будет возлагаемая на него задача!
— Ты спасешь Париж… и мир! — прошептала Катрин в пустоту, пожимая воображаемую руку стефанова хранителя.
Но тут послышались голоса.
— Нет, я не ошибся! Он может быть его тезкой, да, но номер паспорта! Номер паспорта не может совпадать! Пусть покажет паспорт! — гремел мужской голос. Другой, тихий, женский, что-то пытался ему возражать.
Катрин затаила дыхание, чтобы ничего не пропустить, но все закончилось так же быстро, как началось.
Мужчина стремительно пронесся по лестнице вниз мимо нее.
— Постойте… Пьер! — Катрин удалось вспомнить имя, которым тот представлялся, когда она лежала под грязным мешком с кляпом во рту.
Мужчина остановился.
— Откуда вы меня знаете?
— Я… я вас не знаю. Но я экстрасенс.
Максим был в Аду. Нижняя часть его туловища была полностью погружена в мутное бурое варево, кипевшее в котле. Максим хватался руками за края котла, обжигая его ладони и тут же покрывая их волдырями. Со всех сторон доносились крики грешников. Максим был одним из них, но не кричал: он не даст чертям насладиться его криком.
Но один вопрос все-таки не давал ему покоя.
— За что? — прохрипел он.
— За чернокнижие твое, — мерзеньким голоском, срывающимся на хихиканье, проронил черт, подбрасывая поленья в кострище под котлом.
— Я давно бросил это дело, — возмутился Максим.
— Ты не покаялся! Не покаялся!
Черт пустился в пляс вокруг котла. К нему присоединились и другие, и все они хором вопили на разные лады «Душонка-то у Гриньки непокаянная!», изредка попивая что-то прозрачное из кубков-черепушек.
— Попить бы, — попросил Максим. — Жарко.
— Зачерпни да хлебай! — завопил один черт.
— Девять бесин пьют, а Гриньке-рабу не дают! — завизжал второй, бросив полено прямо в котел. Максима обдало горячими зловонными брызгами.
Он вздрогнул и проморгался. Его тело возлежало в ванне, температура воды в которой поднялась до непростительной отметки. Максим выскочил из ванны, матерясь и проклиная момент, в который заснул.
Поленом, упавшим в воду, оказалась рукоятка душа, сорвавшаяся с крючка. Сто лет не купался в нормальной ванне, а тут раз — и сам все испортил.
Максим был в гостиничном номере. В подсобных помещениях кафе, где они жили с Катрин, нормальной ванны не водилось. А раскошелился на номер он потому, что в их околокафешных комнатах одновременно начали протекать потолки, откуда-то просочился пренеприятный запах, а пол наводнили крысы.
Испугавшись, что кто-нибудь из посетителей увидит сии египетские казни и позвонит в санэпидемстанцию, Максим закрыл кафе и вызвал бравых молодцев в защитных костюмах, чья реклама обещала быстро и эффективно избавиться от любой напасти, начиная от тараканов и заканчивая кротами-убийцами.
Это произошло через несколько часов после ухода Катрин. Он прикорнул на лежанке, пока в кафе все шло своим чередом, а стоило открыть глаза — как вокруг уже творилось невесть что.
Сонный день.
Максим вытерся маленьким махровым полотенцем и посмотрелся в зеркало, почесывая щетину. За его спиной, в отражении, мелькнуло какое-то движение. Максим не спешил оборачиваться. Если в номере и правда кто-то есть, не надо подавать виду, что он заметил. Максим отошел от зеркала, как ни в чем не бывало, и попытался обернуть бедра полотенцем, но его длины не хватило, и Максиму пришлось выйти из ванной в первозданном виде — но с жестяной мыльницей в руках, поскольку больше ничего подходящего для самообороны в ванной не нашлось.
Никого.
Максим не был тем человеком, который мог списать подобные вещи на обман уставших глаз или игру воображения, принявшего движение занавески за силуэт.
Он поспешно оделся; натягивать джинсы на еще влажные обожженные ноги было неприятно. Максим проверил все окна и дверь — заперто, как и полагается.
Он вернулся в ванную, чтобы положить мыльницу на законное место. Из зеркала на него смотрел черт, рогатый и с поросячьим носом.
Максим размахнулся мыльницей, будто собираясь бросить ее в зеркало, черт даже не вздрогнул.
— Разобьешь — семь лет счастья не видать, — сказал черт. Теперь он частично выглядывал из зазеркалья, как из окошечка, облокотившись на «подоконник», то есть нижнюю границу зеркала, своими мохнатыми лапами.
— Я тебя не звал, возвращайся к своему батьке, — сурово приказал Максим, поднимая руку с двумя соединенными перстами.
— Что же это, ты меня не боишься? — подивился черт.
— Да воскреснет Бог, да отвратятся врази Его, да отринет от лица Его ненавидящих Его! — выпалил Максим, перекрестив черта свободной рукой, и швырнул в зеркало мыльницу. Черт юркнул в необозримую Максиму область зазеркалья, а мыльница повалилась в раковину, не оставив на зеркале ни царапины. В нем снова было отражение Максима, но не такое, как час назад — лицо уставшего бизнесмена, собиравшегося принять ванную, а лицо мага, вернувшего себе часть сил.
В том, что сила неожиданно начала возвращаться, Максим не сомневался. В бытность его магом, встречи со всеми этими сущностями — призраками, демонами, лярвами — были для него вполне обыденным явлением. После неудачного ритуала он утратил все способности, в том числе и альтернативное видение.
Но теперь — черт в зеркале. Более отчетливого знака нельзя и вообразить.
Максим прикоснулся рукой к руке своего отражения. Да, вот он, маг. Максим пообещал себе, что если сила вернется к нему в полной мере, он больше не будет растрачивать себя на пустое созерцание, погрузившее его когда-то в депрессию. Его сила найдет активное применение.
Ну а пока процесс возврата к силе только зародился, можно вернуться к тому делу, что он когда-то начал, да забросил — к поиску того мага, одного из пятерых, ради которого он и приехал во Францию.
Максим искренне считал, что ритуал завершился неудачей по его вине. Он не смог принести жертву и нарушил необходимый распорядок. Долгая подготовка пошла прахом, но это не самое страшное. Максим опасался, что наиотрицательнейший эффект здесь даже не в том, что призраки выпили его, и он утратил свою силу, почему-то без возможности вернуть хоть десятую ее долю; он в том, что с французом произошло нечто настолько ужасное, что он вовсе исчез из их поля зрения.
Максим не думал, что француз умер, он бы это почувствовал — но он не чувствовал и жизни в своем бывшем компаньоне, не мог «найти» его. Последнее объяснялось тем, что Максим теперь не смог бы найти с помощью сил даже бабку в соседней комнате; но остальные маги говорили ему то же самое: француз пропал.
Максим считал, что с французом произошло то же самое: потеря силы. И, думал Максим, французу от этого так стыдно, что он решил больше не выходить на связь с остальными магами.
Связь с остальными постепенно сошла на нет и у Максима, но он не переставал думать о том пятом. Его терзало желание отыскать француза, повиниться в своей ошибке и предложить объединить их старания по возврату силы — если, конечно, француз захочет иметь с ним после этого дело.
Накопив нужную сумму, Максим взял с собой Катерину, и улетел в Париж. Он верил своей интуиции, шептавшей, что стоит только сойти с самолета, как станет ясно, где искать потерянного мага.
На сей раз интуиция ошиблась, как часто случалось с ней после проклятого ритуала. Максим оказался в тупике. Франция не так велика, как Россия, но и не так мала, как какое-нибудь герцогство Монако. Максим здраво предположил, что тот маг, возможно, и вовсе мертв.
Незачем заниматься поиском тени в вечернем лесу. Он и сам — тень.
Максим взял с прикроватного столика утреннюю газету, которую принес в номер, но так до сих пор и не открыл. Сквозь строчки на первой странице виднелись контуры картинки на другом листе. Максим положил руку на газету, уверенный, что сейчас «увидит» шестым чувством, что же там изображено.
Городской пейзаж? Портрет? Реклама какао?
В голове тишина и пустота. Максим закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыл образ Олланда. Отлично, значит, там его фотография.
Максим перевернул страницу. С листа на него смотрели около десятка хиппи-активисток с плакатами. Не особо впечатляющая догадка. Хотя и Олланд — политика, и активистки — политика…
Нет, не стоит притягивать за уши. Тут может быть либо да, либо нет. Еще рано выходить на площадь и, повинуясь внутреннему GPS, топать прямиком к адресату, как волк на запах крови.
Максим механистично полистал газету. Ничего, что может быть интересно птице его полета. Разве что колонка экономики — для бизнеса. Но, почуяв возвращение силы, Максим вместе с тем испытал и некоторое облегчение. Он признался себе, что коммерческие дела давно стоят у него поперек горла. Если он получит возможность больше не марать руки о дебет с кредитом, то будет весьма благодарен вселенной.
Но, пока рано планировать. В эту минуту кафе куда реальнее, чем орды духов, готовых присягнуть ему на верность и принести тонны золотых кладов. Отложив газету в сторону, Максим принялся за журнал, который захватил из дома. Мало ли, попадется еще идея для интерьера.
Он рассеянно листал глянцевые страницы с креслами в форме огромных подушек и абстрактными картинами. Вдруг его ударило током, словно статическое электричество, без каких-либо к тому физических предпосылок.
На развороте была фотография скульптора, обнимающего своих глиняных кошек на диване, того самого, которого Максим недавно окрестил глистом в костюме.
— Это ты! — восторженно проговорил Максим. — Теперь я знаю!
— Чушь, — отрезал Пьер, развернулся было к выходу, но что-то заставило его повременить. Он еще раз воззрился на Катрин с сильным сомнением. Грязная девица с размазанным макияжем — скорее всего мошенница и наркоманка.
Катрин прикрыла глаза и подняла дрожащую ладонь вверх, вспоминая, каким тоном ее бывшие компаньонки по салону Шанталь предсказывали клиентам будущее. Если бы ей в то время сказали, что скоро она сама по своей воле и для личной выгоды будет вещать ясновидческую «истину» на их манер, она бы только рассмеялась в ответ.
— Вы потеряли кого-то… Кого-то близкого… Это причиняет вам большое горе. Дайте сюда руку…
Пьер протянул ей ладонь, как послушный ребенок тете-врачу. Катрин крепко взяла его за руку, и продолжила:
— Это ваш ребенок. Уже взрослый… Хм, дочь или сын? Скорее сын… да, это определенно сын, и его имя на букву «Р». Вроде бы Ральф… или похожее на то.
Катрин намеренно допустила ошибку, излишняя точность могла вызвать подозрения.
— Рауль, — поправил ее Пьер.
— Точно, Рауль, — тихо проговорила Катрин. — Когда же вы его потеряли? Точно не в этом году… Да, раньше, гораздо раньше, но он уже был взрослым.
— Где он? Где?! — Пьер схватил Катрин, больно сжав ее за плечи, и она быстро заморгала.
— Ай!
— Так где?
Как удачно он ее прервал. У Катрин уже кончались факты о сыне Пьера Рено, и она не знала, что еще говорить.
— Я… больше не вижу… Транс ушел… Мне надо быть в состоянии транса.
— Так войди в него опять!
— Я не могу так сразу!
Пьер покраснел от сдерживаемого раздражения.
— Послушайте, дамочка, — сказал он. — Все то, что вы мне рассказали, можно было разузнать и без магических штук. Да все это можно было услышать, стоя под дверью той чертовой квартиры!
И он ушел. План Катрин не удался. Хотя она и сама не очень-то отчетливо осознавала, как использовала бы объявившийся человеческий ресурс, если бы ей удалось убедить Пьера в своем «даре». Интуиция лишь смутно подсказывала ей, что нелишне обзавестись таким союзником, как Пьер, чтобы спутать Ониксу все карты.
Придется вернуться к варианту «А», под которым подразумевалось бесконечное избегание Оникса. В том случае, если он припрет ее к стенке, всегда можно будет назвать парочку имен из последнего некролога и взять вину за их смерти на себя. Мол, от них она и очистила нашу грешную планетку, обустроив несчастный случай.
Злорадство переполнило душу Катрин от предвкушения, как легко она обведет скульптора вокруг пальца.
А что, если тот пошлет одну из статуй следить за ней, и статуя скажет, что в день смерти названной жертвы Катрин и близко не пересекалась с ней?
Катрин, будучи уже на полпути до дома, воровато оглянулась. Уж статую-то она заметит, благо она не из числа «простых смертных», как называл Оникс тех, кто не видит его ожившие творения, или видит, но слабо.
Но кто сказал, что Оникс делал только громадные статуи в человеческий рост? Может, у него в запасе есть крошечный глиняный монстр, сантиметра два в высоту, и он уже подбросил ей такого монстра?
Катрин принялась хлопать себя по карманам. Ничего.
Слежку можно вести и издалека. Катрин точно не сможет обыскать весь город.
Ничего, она что-нибудь придумает. Катрин даже подивилась, как спокойно она реагирует на все происходящее, хладнокровно перебирая в уме варианты. А кто-нибудь другой смог бы так? Например, Мари?
Катрин усмехнулась. Эта Мари и мыслишки не утаит.
А Оникс не поделился с женой своим «даром», не принял в ряды бойцов своего обезумевшего фронта. Может, как раз поэтому?
Он увидел что-то в них, в Катрин и в Стефане, то, чего нет в Мари… С Катрин он поделился случайно, но она все равно, на взгляд Оникса, подходит на роль убийцы-исполнителя. Он увидел внутреннюю тьму особого сорта?
Или все гораздо проще и сводится к тому, что Мари неспособна убить?
Автобус резко затормозил (когда Катрин вообще успела в него сесть?) и в голову девушки, полную мыслей, наконец проникли разговоры окружающих людей. Речь шла о террористах. Это же про тот случай на стадионе… Что там вообще произошло?
Говорили, что было еще несколько взрывов, не только на стадионе. Число погибших пока никому неизвестно. Катрин продолжала слушать. Кто-то уже оплакивал жертв; остальные были в панике. Людей охватывало одно желание — бежать прочь из центра, откуда этот автобус и шел.
На этой волне можно и вовсе уехать из страны. Никто не удивится, что она испугалась терактов. Ищи-свищи, Оникс!
И снова Катрин поймала себя на том, что в ней нет ни капли соболезнования. Горе этих людей было для нее почти неощутимо; а террористы казались куда меньшей опасностью, чем оскалившийся Нерон, и казались лишь удачно подвернувшимся поводом для побега. Неужели в ней и вправду что-то умерло?
«Я стала чудовищем. Таким же, как он».
Катрин влепила себе пощечину. Никто не обратил на это внимания, все были погружены в собственные чувства: страх, отчаяние, ненависть.
А что, если Оникс про таких людей и говорил — террористов, убийц, насильников, а она и не уловила его мысль через пелену насмешливости и небрежения? Господи, выходит, что он не псих, а самый настоящий герой, нераспознанный ею гений…
— Привет, — сказали ей тихо. Катрин и не заметила, что к ней кто-то подсел. Она отвернулась от окна и изобразила грустно-дружелюбную улыбку.
— Привет. Все это ужасно, не правда ли? — проговорила она.
— Да? Да…
Собеседник выглядел более чем удивленным, непонятно почему.
— Куда едете? — спросила Катрин. Ей было плевать, куда едет этот человек. Но раз уж он завязал беседу…
— …
У нее что, настолько ужасный акцент? Раньше люди без проблем понимали ее.
— Куда едете? — повторила девушка.
— В Орлеан.
У Катрин осталось ощущение, что собеседник брякнул название наугад.
— На этом автобусе вы туда не приедете, это не междугородный, — сказала Катрин.
Собеседник пожал плечами.
— Хотела бы я посоветовать вам, где лучше сойти и на что пересесть, но я плохо разбираюсь в маршрутах.
— Чем вы занимаетесь? — спросил тот, пропустив мимо ушей ее слова. — Кто по профессии, я имею в виду.
И правда, кто? Совладелица кафе — по стечению обстоятельств? Психолог — по образованию? Ясновидица — по самоназванию?
— Толкователь сновидений, — улыбнулась Катрин, уже готовясь услышать: «На днях мне приснилось, что повыпадали все зубы, к чему бы это?»
Ее ожидания частично оправдались.
— Мне снился один сон… Я там таксовал по городу. Подрабатываю иногда. Подобрал одного парня. Поехали в долбаную глушь. Когда почти приехали… все потемнело. И я очнулся уже в другом месте.
— Во снах так бывает, — вставила Катрин.
— Я лежал на пригорке, а тот парень убивал меня. Он оказался какой-то сектант. Говорил, не я первый, не я последний. В смысле, среди его жертв.
— И как, он вас убил?
— Ну да.
— Обычно, если вас убивают во сне, вы просыпаетесь в тот же момент.
— Но я не проснулся.
— Тогда что было дальше?
— Он закопал меня. Но я как-то смог встать и пойти по земле. Не спрашивайте, как, это же сон. Я не раскапывался для этого. Я бродил вокруг того места, кажется, целую вечность. Искал свою машину, никак не мог найти. Я даже выбраться из этого места не мог! Куда ни пойдешь, всякий раз возвращаешься на это чертово место, на пригорок, где он меня закопал…
— Сон-петля.
— Я бродил и бродил там… Наконец, выбрался в город. Но меня никто не видел. Это ужасно, когда ты бродишь вот так…
— Еще бы.
— Я подумал, что сектант заколдовал меня, и пошел его искать. Он был в Париже. Я откуда-то знал это.
Да когда уже он закончит рассказывать свой сон? Ему нет конца и края. Все же Катрин по привычке тщательно изображала заинтересованность активным слушанием.
— Вы хотели отомстить?
— Не знаю… Наверное, так. И чтобы он расколдовал меня. Я не особо соображал, чего хочу.
— Удалось найти его?
— Почти. Я нашел отца. Он тоже был в этом сне. Он меня искал, а я… я был прямо перед ним, кричал ему, хватался за одежду, но он тоже меня не замечал!
— Какой кошмар!
Собеседник кивнул.
— Чем же закончился ваш сон?
— Ничем.
— Проснулись?
— Нет. Он еще не закончился.
В голове Катрин замелькали варианты, как она должна реагировать на такой розыгрыш: а) серьезно подыграть, б) рассмеяться, в) махнуть на собеседника рукой и опять уставиться в окно.
— Закончился, вы же сейчас не спите, — спокойно сказала Катрин, выбрав вариант «г»: мягко дать понять, что она не в настроении шутить.
— Нет, сплю.
— Нет, не спите!
Собеседник расстегнул куртку, под которой оказалась оранжевая футболка с грязно-бурым пятном на груди. Он задрал и футболку, и Катрин увидела то, что заставило отшатнуться ее с такой силой, что она ударилась затылком о стекло. У него на груди была глубокая рана, которая, кажется, кровоточила прямо сейчас. Удивительно, что этот человек еще держался на ногах и так спокойно говорил с ней.
— Все-таки розыгрыш! — воскликнула Катрин, придя в себя, и протянула руку к ране, чтобы сорвать наклейку-прикол, которая, по ее мнению, и красовалась на груди случайного попутчика.
Но наклейка не отдиралась. Подушечки пальцев Катрин погрузились в мягкую, холодную жижу. Она отдернула пальцы и поднесла их к носу, втягивая запах, но то был запах не кетчупа и не краски, а свежей крови.
Попутчик тем временем вскочил со своего места и принялся махать руками перед лицами других пассажиров, которые ничуть не замечали его чудачеств.
«Это же призрак! Только он не знает, что и вправду мертв», — осенило Катрин. Призрак вернулся на место рядом с девушкой.
— Я старался быть рядом с отцом, надеялся, что рано или поздно он увидит меня. Иногда мне надоедало, и я от него отставал, — продолжил он. — Когда я подбирался к нему в последний раз, он разговаривал с вами. Я слышал ваш разговор, хотя был снаружи дома. Как это возможно, если происходящее — не сон? Вы говорили обо мне. Вы назвались ясновидящей, и сказали все верно… Но отец вам не поверил и ушел. А я следил за вами. Сел в автобус. А потом вы заметили меня! Впервые, за все это время! Я не уже не думал, что меня кто-то увидит… Не думал, что смогу с кем-то поговорить.
Катрин, вопреки недавним мыслям о своем бессовестном равнодушии, смогла ему посочувствовать. Теперь ее мысли были заняты решением другой задачи: как лучше объяснить призраку, что он призрак, и надо ли объяснять это вообще.
Скорее всего, ей придется это сделать. Мертвецам надо уходить куда-то «туда», куда ее сестра уводит сегодня остальных усопших. Она так и не догадалась спросить у нее, как выглядит Рай. Эгоистка, которая только и могла стенать о своих чувствах!
— Я правильно понимаю, что вас зовут Рауль Рено, вы бывший грузчик, рабочий и таксист?
Мертвец приосанился.
— Да, да, это я.
— Месье Рено, как уполномоченный представитель Рая заявляю вам, это действительно не был сон. Вы правда умерли в тот день и теперь бродите по земле неприкаянным призраком. Вам надо уйти из этого мира на ту сторону, иначе вы будете оставшуюся вечность несчастным призраком, которого никто не видит.
— Вы меня видите, — возразил мертвец.
— Так я представитель Рая, говорю же.
Представитель Рая! Откуда это вообще взялось?
— И как мне уйти?
Действительно, как? Назвался груздем, полезай в кузовок; но Катрин груздем назвалась, а как залезть в кузовок, даже не подозревала. Отправить его туда, где жертвы сегодняшнего теракта. Кто-нибудь из призраков-проводников, может быть, даже Оля, найдет его и отведет на небеса.
Хотя, например, старому Жану не нужен был проводник, он ушел сам. Его ничто не держало… Ни страсти, ни месть. Может, еще дело в том, как они похоронены, по правилам или нет. Раньше Катрин считала похоронные обряды полной мишурой, выкачиванием денег под предлогом традиционности. Сейчас она думала: а что, если священник, произнося надгробную речь, действительно как-то освобождает душу от ее груза, чтобы призрак мог просто так взять и уйти в облака, как старый Жан?
— Нам надо вас перехоронить.
— Вы сами это сделаете?
— Думаю, придется привлечь вашего отца. Но он мне не поверит, если я заявлюсь на порог без доказательств. Есть что-нибудь такое, что знаете только вы двое, что я могла бы рассказать ему?
«И когда я помогу отцу найти труп сына, он будет у меня в долгу. Оникс как-то замешан в смерти Рауля, раз взял его имя — и у него откуда-то тот же номер паспорта! — значит, будет легко натравить скорбящего отца, большую шишку, на этого жалкого скульптора. Тьфу ты, черт, „сектант“, убивший сына, это и есть Оникс! Он убил его и забрал паспорт. Когда его забрали в полицию из-за Мари, он показал паспорт таксиста, а не свой. Наверное, не хотел светить настоящее имя. Удивительно, как прокатило, учитывая, что они не особо похожи. Да уж, после такого расклада, который я преподнесу отцу на серебряном блюде с голубой каймой, даже статуи не смогут защитить Оникса», — размышляла девушка. Мозаика в ее голове сложилась, и Катрин восторжествовала.
Призрак размышлял минуты две, а когда открыл рот, то сказал совсем не то, что Катрин ожидала услышать:
— Все равно я не верю, что мертв. Это сон, из которого я не могу проснуться.
— Два неверующих Фомы, что сын, что отец! — вскричала Катрин. — Это у вас, видимо, наследственное!
— Дураков в нашем роду и правда нет, — заявил призрак, и отсел от нее на другой ряд. Катрин вдруг заметила, что люди, раньше не обращавшие на нее внимания, теперь косятся как на сумасшедшую. Еще бы, никто из них не видит ее собеседника.
Катрин так и подмывало сказать: «Эй ты, мадам в шляпе, ты не на меня глазей, а на своего соседа — это мертвяк с дырой в груди!», но она, конечно же, этого не сказала. Не хватало закончить вечер в полиции. Хотя, может и обойтись, в крайнем случае, всегда можно изобразить временное помешательство от горя.
На дверях кафе, тезки ее мужа, висела табличка «Закрыто». Катрин вставила ключ в замочную скважину, но дверь была незаперта.
В полутемном зале сидели двое рабочих в спецодежде и играли в карты. Во всем помещении работал только один светильник — тот, что был как раз над их столом; отчего рабочие выглядели как посетители подпольного казино.
— Кафе не работает, — сказал один из них.
— Я догадалась. Вы кто такие?
Один из рабочих, догадавшийся, что это, видимо, хозяйка а не посетительница, ответил ей:
— Служба «Антипаразит», мадам. Нас вызвал месье Волков.
— Что случилось?
— Крысы.
— И вы считаете, что крысы уйдут, если вы будете здесь сидеть?
— Ждем, пока настоится отрава, мадам.
Катрин подозревала, что те только что сморозили полную чушь, пользуясь ее некомпетентностью, но не решилась возразить. На сегодня она уже устала контактировать с деревянными мужиками.
— Где сам месье Волков? — спросила она.
— Не знаем. Уехал.
Уехал и ничего ей не сказал. Даже не позвонил!
Катрин развернулась и ушла. Что все это значит? Максим срочно закрывает кафе, и вызывает службу крысоотравителей. Те приезжают, но прохлаждаются вместо работы. Либо они и вправду бездельники, что более вероятно, либо они обнаружили по приезду, что никаких крыс нет. Конечно, они не будут спешить признаваться в этом, ведь тогда они уйдут без оплаты.
Захотелось курить.
— Не найдется сигареты? — спросила она у прохожего.
— Нет, к сожалению, — сказал тот, выходя на свет. Катрин увидела его лицо — это был Рауль Рено, погибший таксист.
— Неожиданная встреча. Рада, что вы так быстро сообразили, кто из нас прав.
— Я не передумывал. Но раз уж вы — единственная, кто разговаривает со мной…
— Нет, я не Оникс, я его менеджер, представитель, — говорил голос в трубке, исключительно дружелюбный, но — Максим это чувствовал — его обладатель еле сдержался, чтобы не выпалить: «Вы знаете, который сейчас час?»
— Как я могу связаться с Ониксом? Вы можете дать его номер? — спросил Максим. Он катал по столу шарик из фольги, пытаясь щелчком забросить «мяч» в ворота, сработанные из газеты. Казалось, это занимает его куда больше, чем телефонный разговор, который он вел даже равнодушно.
— Если у вас есть деловое предложение, я готов его выслушать, — голос стоял на своем.
— Может, и есть предложение. Но я хочу, чтобы скульптор услышал его из первых рук, минуя звено в лице менеджера. Не беспокойтесь, ничего непристойного.
Шарик, отправленный сложенным из пальцев футболистом в газетные ворота, перелетел свою цель и свалился за тумбочку. Максим полез за ним.
— Любые пожелания, любые заказы — все это вы можете передать через меня. Оникс не общается с клиентами напрямую. С партнерами тоже.
Максим так и не нашел свой мячик из фольги, зато, выпрямляясь, ударился макушкой о выступающий край тумбы и ругнулся по-русски.
— Понимаю ваше негодование, — сочувственно произнес голос в трубке, чей обладатель услышал ругательство Максима. — Но ничем не могу помочь. Я лишь скромно выполняю волю месье творца, справедливо желающего исключить любое беспокойство. Так в чем состоит ваше секретное предложение?
Максим не смог ничего придумать, и прямо спросил:
— За какую сумму вы готовы дать мне его номер или адрес? Сто евро хватит?
Зачем он сказал «сто»? Этому менеджеру и пятьдесят за глаза. Собеседник медлил. В трубке слышалось его тихое дыхание и, кроме того, неясный фоновый шум. «Сейчас скажет — двести», — подумал Максим, взвешивая свою готовность расстаться с такой суммой.
— На мой взгляд, есть только одна причина, по которой другой человек может так рьяно желать встретиться со скульптором в обход меня, — сказал голос в трубке. Он звучал уже прохладно. — Это желание предложить ему свои услуги в качестве менеджера. Но это место занято мной, так что месье, если вам более нечего сказать, я попрошу сэкономить и мое, и свое время.
— Постойте, не торопитесь. Давайте пересечемся в городе и поговорим.
— Так что конкретно будем обсуждать? Повторюсь, я не хочу тратить время.
Максим нажал «отбой», с досадой бросив телефон на кровать. Как только он сделал это, в голову тут же явилось множество идей: и представиться представителем независимой прессы, желающим взять интервью, и посулить большой заказ. В конце концов, кто-то же фотографировал Оникса для этой статьи, так почему бы не представиться фотографом?
— Хорошая мысля приходит опосля, — пробормотал Максим. По счастью, менеджер представился по имени и фамилии: Стефан Бернар. Максим ввел это имя в поисковике, и тут же убедился, насколько оно является распространенным. Он попробовал запросы «Стефан Бернар Париж», «Стефан Бернар менеджер» и «Стефан Бернар скульптуры». Поисковик не выдал ничего толкового, только по последнему запросу, в самом низу страницы результатов была ссылка на статью, которую он уже читал в журнале.
Зато по запросу «Стефан Бернар Оникс» появилась ссылка на магазин интерьерного барахла. Максим переписал себе адрес и вызвал такси.
— Всех бы пересажал, — пробубнил таксист. Фоном играло модное r’n’b, которое Максим на дух не переносил.
— Кого?
— Мигрантов. Пусть у себя взрывают.
Максим не понял, о чем это он.
— Кого взрывают?
— Теракт был. Дядя, ты телевизор вообще не смотришь?
— Его не смотрят все деловые люди, — заявил Максим. Таксист уловил в речи Максима акцент и смутился.
— Да я не про ваших. Ваши нормальные. Немец, да?
Максим не стал его поправлять.
— Арабы. Я, конечно, человек толерантный, но всему есть предел. Они хотят, чтобы мы строили мечети, и мы не против. Они хотят, чтобы наши женщины ходили в парандже, и мы улыбаемся и машем. Хотя вот тут уже подозрение должно появиться, да? Но мы делаем вид, что ничего не произошло.
— Араб арабу рознь. Я знал одного турка, тот вообще был православный, — сказал Максим.
— Разве араб и турок — одно и то же?
— Я сказал для примера. Ты лучше на дорогу смотри.
— Теперь они взрывают людей прямо в центре Парижа, это пи**ец, я бы в такое не поверил, если бы сам не видел. Вот сегодня людей оттуда развозил.
Максим действительно не слышал про теракт, и теперь внимал словам таксиста; но не смог сдержаться от замечания.
— И денег, наверное, с клиентов содрал, как в новогоднюю ночь?
Таксист ничуть не обиделся.
— Это надбавка за опасность. Кто знает, может террористы прямо на дороге бомбу подорвут, по которой я еду?
Максим презрительно хмыкнул.
— Ты зря так, дядя, — сказал таксист. — Попомнишь мое слово, но у вас так же будет. Шахиды будут бегать с бомбами по центру Берлина, а вам останется только смотреть.
— А ты, как я погляжу, пророк, — заметил Максим.
— Не надо быть пророком, чтобы знать, что вся Европа катится в Тартар. Для этого достаточно выглянуть в окно. Даже ума особого не надо, одни глаза!
— Может и так.
— А тебе все равно?
Максим посмотрел на таксиста со снисхождением.
— У меня все будет прекрасно при любом раскладе, — сказал он.
Через двадцать минут Максим уже был на месте. Черные дома на фоне темно-синего неба, маленький двор. Когда Максим проходил по этому двору, что-то внутри него сжалось. То было из-за недавней смерти на этом месте, но Максим принял посетившее его ощущение за приближение к разгадке.
Он поднялся на этаж, где его встретила запертая дверь. Вот и все. «А чего ты хотел?» — спросил себя Максим. — «Что магазин сувениров на периферии будет работать круглосуточно, как супермаркет?»
Он зачем-то постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, пошел обратно, размышляя, не попытаться ли совершить взлом, и сколько правды в наклейке «Объект охраняется агентством ЯСТРЕБ» в углу двери. Стоит ли рисковать, не зная, найдешь ли хоть намек на подсказку?
Дверь открылась. Максим стремительно вернулся к магазинчику.
— Я и не думал, что вы работаете в такое время.
— Раз пришли, все-таки думали, — ответил человек на пороге, приглашая полуночного посетителя войти. — Хотя обычно да, не работаем.
Максим узнал его по голосу, это и был Стефан Бернар. Примерно таким он его себе и представлял: среднего роста, среднего сложения, елейно-смазливый и наигранно-улыбчивый.
Он решил не ходить вокруг да около.
— Это я вам звонил, спрашивал про Оникса.
Приклеенная улыбочка сползла с лица Стефана, к удовольствию Максима. Он никогда не лыбился зазря, как большинство русских, да и белорусов тоже — и гордился этим.
— Вы что, отследили по телефону, где я нахожусь? — спросил Стефан.
Да нет, просто совпало. Но как удачно совпало!
— Это вам знать необязательно, — отрезал Максим, и угрожающе добавил: — Месье Бернар, я вынужден требовать у вас любые данные, которыми вы располагаете для связи с Ониксом. Номер мобильного, электронную почту, адрес квартиры.
— Вы из полиции?
— Я частное лицо. Это неважно. Вы мне расскажете, для вашего же блага!
Максим взял с витрины тяжелую статуэтку в виде неведомого божка с щупальцами вместо головы и двинулся на Стефана. Этот человек не посмеет перечить ему, магу, снова обретающему силу. Статуэтка послужит дополнительным аргументом.
На деле, никакая сила к Максиму не возвращалась. Катрин случайно поделилась с ним своим искаженным восприятием, начавшим набирать силу; в общем-то, потому ему и мерещились крысы. Но Максим не знал об этом и чувствовал себя в полной безопасности, будто за ним стоит вся Вселенная.
Стефан вздохнул, подумав, что стоило ему вырваться из огня, как он тут же попал в полымя, и какой черт дернул его укрыться здесь, в магазине, где его так легко найти. И в тот же момент Стефана озарила надежда: этот суровый человек, должно быть, узнал про безумства ониксовых статуй и хочет положить конец их террору! Может, мстит за близкого. И разумеется, он не мог сказать Стефану истинную причину своих намерений разыскать Оникса, опасаясь, что менеджер сочтет его сумасшедшим.
— Я все понял, я на вашей стороне! Я все расскажу! — воскликнул Стефан, останавливая Максима жестом. Не успел тот проронить «Так бы и сразу», как из боковой комнаты пулей вылетела бледная тень, с разбегу врезалась в Максима — и толчком отправила его в полет из окна, напротив которого он стоял.
Максим летел вниз, сопровождаемый шлейфом битого стекла. Последней его мыслью перед всепоглощающим забытьем было то, что это падение должно было состояться еще много лет назад, да запоздало.
— Нет! — вскричал Стефан, подбегая к окну, оттеснив в сторону своего незваного хранителя — голого бледного бугая, который тут же исчез.
Внизу в неестественной позе распростерлось тело Максима.
— Я больше не могу с этим жить. Я убийца.
— Ты преувеличиваешь, Катя.
— Нет! Это я придумала в тот день пойти на речку. Я уговорила Олю заплыть так далеко. Сказала, что она не сможет, и Оля решила мне доказать. Я уговорила ее, хотя знала, что она очень плохо плавает!
— Ты не могла знать, что все так повернется…
— Какая разница, нарочно это вышло или нет! Я убила ее!
Катрин мучили подозрения, что призрак теперь будет следовать за нею до конца ее дней, и эта перспектива мало радовала ее. Она сделала вид, что тоже утратила способность видеть Рауля, и игнорировала его стенания об одиночестве.
Призрак сидел напротив, пока она потягивала колу через трубочку в кафешке поблизости. Катрин посетило дежавю: не так давно они сидели в другой забегаловке с другим призраком. Но в тот день призрак владел ситуацией, а сегодня — она.
Она набрала номер Максима. Абонент недоступен. Откуда было ей знать, что мобильник Максима превратился в металлолом, упав с энного этажа вместе со своим хозяином.
Катрин набрала номер Стефана. И снова абонент недоступен; на этот раз причина была в том, что Стефан собственноручно сломал сим-карту, на всякий случай разбив и мобильник, уверенный, что его все-таки отслеживают по телефону; и бросился в бега, опасаясь, что его к тому же привлекут за несовершенное им убийство. Но эту причину услужливый голос девушки-робота, конечно же, тоже не сообщил.
— Что, молчат? — произнес призрак. — А вы представляете, каково это, когда они годами молчат, а ты просишь их поговорить с тобой снова и снова?
Двое человек из ближайшего круга ее доверия вне зоны доступа. Больше в этот круг никто не входил.
Она слишком устала, чтобы просто шататься по улицам. В их заведении травят крыс. Максим нехорошо поступил, закрыв кафе и ничего ей не сказав. Куда идти, если у нее нет друзей?
Катрин расплатилась за колу и бургер, комом осевший в ее желудке, и отправилась искать хостел. Было уже слишком холодно, чтобы ночевать на улице, а дремать в кафе ей не хотелось. Призрак хвостиком последовал за ней.
В их районе была только одна гостиница. Метрдотель предложил ей на выбор комнату с ванной и без.
— А у вас есть просто кровать? — спросила Катрин, мысленно пересчитывая остатки наличности.
— Нет, — отозвался метрдотель, свысока глядя на девушку. Его губы скривились.
— Еще бы, вы ведь не какая-нибудь вшивая ночлежка, да? — сказала Катрин ехидно.
— Что?..
— Мне без ванной.
— На сутки?
— Да.
— Ваш паспорт, пожалуйста.
Катрин отдала ему книжицу в кожаной обложке, на которой красовался череп с красным бантиком, и принялась расхаживать по фойе, скучающе разглядывая дешевые абстракции на стенах. Так она оказалась за спиной метрдотеля и не удержалась от того, чтобы бросить взгляд в экран компьютера, в который служащий гостиницы сосредоточенно, одиночными нажатиями указательным пальцем по клавиатуре с интервалом в несколько секунд, вносил данные постоялицы в табличную строчку номер восемь.
— Мадам, вы можете присесть на диван, — раздраженно сказал метрдотель.
— Угу.
Но Катрин не торопилась: она увидела кое-что интересное, и продолжала висеть над душой метрдотеля. Это была строчка под номером семь, «Maxim Volkov». Много ли в Париже Максимов Волковых, которые снимут номер в гостинице рядом с их домом, пока там травят крыс? Если верить таблице, этот Максим занял соседнюю с ней комнату. Отлично.
В ее комнате, кроме постели и стола, ничего не было. Даже занавесок на окнах.
— Минимализм, — сказал призрак. — Мне нравится покрывало на кровати. Люблю такой узор.
Катрин прислонила ухо к стене. Максим либо спит, либо отсутствует. А может, читает.
— Думала, услышишь охи-вздохи любовницы, которую он чпокает? — поинтересовался призрак. — Всегда можно постучать в дверь… Стучите, и откроют вам. Мне вот давно перестали отворять.
Катрин послушалась, вышла в коридор и постучала; впрочем, делая вид, будто бы это пришло в голову ей самой. Она вернулась в комнату, сняла куртку, бросив ее на пол, и разулась.
Призрак сел на стол. Он что, ждет, когда она снимет с себя еще больше одежды? Чертов вуайерист.
Катрин поежилась, будто бы мерзнет, и легла в кровать, не раздеваясь до белья. Рауль опять начал трепаться о своем унылом призрачном житье-бытье.
А ведь он призрак, значит, может ходить сквозь стены! Но если отправить его в соседнюю комнату, чтобы проверить, на месте ли Максим, ей придется признаться, что она все-таки видит и слышит Рауля…Ну уж нет. Проще дождаться, пока Максим вернется в номер, или будет съезжать. Тогда можно будет выбежать в коридор и выплеснуть на него волны возмущения.
Катрин убедила себя, что будет спать очень чутко и проснется от малейшего шороха, но через пять минут уже провалилась в крепчайший сон младенца.
Ее разбудил громкий стук. Катрин разлепила веки, соображая, где находится. За дверью слышались голоса.
— Месье! Расчетный час давно прошел! Вы собираетесь съезжать?
— Кажется, его нет.
— Боже, ненавижу собирать их носки с трусами!
Дверь соседнего номера отворилась. Катрин выскочила в коридор.
Метрдотель и горничная воззрились на нее.
— Что происходит? — спросила она.
— Ваш сосед куда-то ушел, а за номер не заплачено. Мы соберем его вещи и отнесем в особую комнату, где за ними присмотрят, — дружелюбно ответил метрдотель. Сейчас он был куда приветливее, чем вчера вечером. — То же самое случится и с вашими вещами, если вы тоже решите исчезнуть… Но пока что вам не о чем беспокоиться!
— Послушайте, я его жена. Отдайте мне его вещи.
Работники гостиницы переглянулись.
— Ах да, одна фамилия… — сказал метрдотель, припоминая. — Вы собираетесь заплатить за мужа?
— Нет. Просто отдайте мне его пожитки.
Метрдотель немного разочаровался.
— Думаю, это можно. Вот ключ от его номера. Вернете на ресепшн.
Никаких разбросанных носков и трусов там не было. Журнал, газета, расческа, упаковка бумажных носовых платков, початый пакет томатного сока, сумка-планшет и шарф.
Катрин открыла сумку, скорее машинально, чем вдумчиво.
— Ай-яй-яй, — сказал Рауль. — Копается в чужих вещах.
Какие-то бумаги, ничего интересного. Визитница. Флаер с рекламой стоматологии. Диктофон. Какая-то толстая тетрадь в однотонной обложке болотного цвета. Катрин не видела таких тетрадей со времен учебы в университете, когда она заполняла тонкие строчки кривым от поспешности почерком.
— Большая записная книжка с номерами любовниц, — прокомментировал призрак найденную тетрадь.
Катрин открыла ее аккурат в середине, ожидая увидеть заметки по закупкам на кухню кафе или что-то вроде того.
— Не угадал, — произнес Рауль, заглядывая ей через плечо.
Но и Катрин тоже не угадала.
«А.К. пишет, что любовь есть закон. Его образ жизни не очень к тому располагает. Оргии с козлами и любовь разные вещи. М.б. он пишет это, чтобы люди видели в его словах что-то знакомое, испытывали эффект узнавания и больше доверяли ему».
Катрин перелистнула тетрадь ближе к началу. Чертеж пятиконечной звезды с какими-то треугольниками рядом с ее углами. «Рассматривать элементы как обособленные самости — неверно. Только в связи они порождают ***. Элементов в чистом виде нет. Пентаграмма иллюстр. связь. Вершина — Шин, священное пламя, не эфир. Шин не идентичен элементу пламени, разрушающему огню без вектора. Шин — это вектор. Высвобождение воли требует жертвы. Так мы получим черный Шин или белый Шин».
Что за?..
«12 лун. день, в час Солнца ***. Сандал и золото.!!!не подошло».
Линии, кружочки, объединенные непонятной схемой. «Баал». На следующей странице — другая схема и «Микаэль. MI-KA-EL! Кто как Бог? Я как Бог — я един с ним».
«Поиск приводит в тупик. Зачем нужна сила, если обладание ею доступно только для тех, кто более не желает ее применять? Как ядерная держава, для которой оружие — только гарант безопасности, а не реальное средство достижения господства».
Почерк ее мужа. Но представить, чтобы он написал такое даже в параллельной реальности, даже будучи в стельку пьяным, Катрин не могла совершенно.
Этот человек — делец до мозга костей, грубоватый, настроенчески перемежающийся между собственной неряшливостью и болезненной чистоплотностью, его кальсоны висят в их комнате на батарее, все в пятнах мази от боли в суставах, и он выбирает кошек для оформления кафе, потому что где-то услышал, что кошки — это модно, любитель командовать, поучать и всегда оставаться правым, чье единственное, казалось бы, достижение — выучить в совершенстве французский и сносно научить языку ее, Катрин… Рука этого человека выводила такие слова как «Баал» и «Микаэль», чертила сигилы и вела календарь лунных дней!
Проще поверить, что председатель ООН — рептилоид с планеты Нибиру.
— А, я поняла, — сказала Катрин вслух. — Снова галлюцинации. Ну, привет, я вас ждала.
— Что там? Что в тетради? — спросил Рауль, заинтригованный, полагая, что девушка видит нечто отличное от того, что видит он. Катрин и ухом не повела. Она пролистала тетрадь в конец, ожидая встретить дневниковые записи или распорядок дня, которые могли подсказать, где сейчас искать Максима, но не нашла ничего такого — только бледные философские размышления, начертанные карандашом.
Черт с ним, с мужем. Все равно объявится рано или поздно. Единственное, что, казалось бы, беспокоило Катрин, это то, что к их следующей встрече она устанет дуться за закрытие кафе без предупреждения; а значит, не получится качественно и в полной мере повинить Максима.
Она вернулась к их заведению, которое, конечно же, все еще неприветливо глазело на нее белой табличкой с красными буквами.
Под табличкой красовался стикер с надписью: «Мсье, когда выходить на работу? Позвоните мне. Марта». Их официантка. Значит, Максим не дал персоналу четких инструкций. Непохоже на него.
Катрин начала серьезно рассматривать вариант, что в Максима забрался пришелец, и теперь использует его тело как марионетку. Да, пришелец вполне мог исписать ту странную тетрадь.
Катрин вошла в здание. В ноздри тут же ворвался едкий, щекочущий запах отравы. Молодчики все-таки принялись за работу.
Она села за столик в углу безлюдного зала и снова открыла тетрадь. Тишина — так непривычно… в это время здесь всегда звучит музыка, обычная попса по радио, слышны звон тарелок и голоса посетителей. Сейчас она слышала только назойливое тиканье часов. Этот звук всегда ассоциировался у Катрин с похоронами; это вытекало из поверья, что часы останавливаются, когда кто-то умирает. Но, когда Оля умерла, часы в их доме не встали, их стрелки продолжали отмерять время уже до смерти старшей сестры, как до этого отмеряли время, отпущенное младшей. Да, в этом было что-то похоронное… и насмешливое. Будто бы в их тиканье слышался шепоток «мы те-бя пе-ре-жи-вем».
Катрин не выдержала, сняла часы со стены и вытащила батарейки. Циферблат впал в кому. Кто теперь смеется последним?
«Я заперт в пустоте», — исповедовалась ей тетрадь. — «Пустота обусловлена физическим телом, которое по определению не может быть пустым, оно полно мяса, жил, кишок и нервов, и мотор в моей груди задает им ритм существования.
Но оно пусто. Можно наполнить женщину ребенком…»
Катрин хмыкнула.
«…но как наполнить мужчину? Отец и сын — оба мужчины, на то им в Троицу дан святой дух, чтобы им было чем наполнять себя.
Если дух ушел, не попрощавшись, что остается? Пустота.
В сосуд может входить свет (сфирот) и тьма (клипот). Второе в тварном мире происходит легче первого. Свет ушел, мне остается быть пустым или темным. У меня нет сил, чтобы призывать свет самостоятельно. Мне остается ползать, чтобы доказать свету свою достойность, и надеяться на его возвращение».
Такие откровения не бросают где попало. Если он оставил дневник в отеле, то рассчитывал вернуться до того, как его комнату откроют запасным ключом.
Раздалась трель звонка, и Катрин вздрогнула от неожиданности.
Номер оказался незнаком ее телефонной книге. С надеждой, что это Стефан (ладно, так и быть — или Максим), она тихо сказала:
— Алло?
— Вы восхитительны, — отозвалась трубка. — Настолько, что я даже не ожидал.
— Кто это? — спросила Катрин, но, не успела она договорить, как запоздалое понимание само пришло к ней.
— Продолжайте в том же духе, — отозвался Оникс, не удосужившись дать ответ на вопрос. — Дивный новый мир ждет нас.
И он положил трубку, окончательно сбив Катрин с толку. Отчего он в таком восторге — узнал, что она заполучила странный дневник? Ну и радуйся, идиот, в нем все равно нет ничего понятного.
Нет, дело не в тетради… Оникс был пророком светлого будущего, которое, по его словам, лежало через заклание грешников. Значит, он думает, что Катрин уже помогла кому-то отбросить конькобежные принадлежности.
Призрак хохотнул.
— Сидишь, читаешь чужой дневник, внезапно раздается звонок, и странный незнакомец сообщает о выполнении предназначения. Интересная жизнь…
Чума на оба их дома! Еще и разбираться, что Оникс имел в виду — ну уж нет, увольте. Катрин перелистнула чуть раньше.
— Ты можешь читать по порядку или нет?! — воскликнул Рауль.
— Всегда читаю газеты и журналы с конца, — ответила Катрин, забывшись. — В прошлой жизни была япошкой.
— Ага, все-таки слышишь меня!
Рауль зловеще, как умеют только призраки, засмеялся. От его смеха кровь застыла в венах. Катрин сделала лицо кирпичом и уткнулась в тетрадь. Призрак теперь не намерен был от нее отстать, он улюлюкал и приплясывал вокруг, привлекая внимание.
«Сила — это вектор, сам по себе не хороший и не плохой.
Качества вектора (минус-плюс):
Тьма-Свет
Инь-Ян
(Инь — поглощающий, медиум. Ян — излучающий, маг).
Высокий потенциал — в минус или плюс по желанию оператора.
Низкий потенциал оператора всегда ведет в минус».
Интуиция подсказывала Катрин, что все происходившее с ней объясняется этой страницей, но умом она ничего не уразумела. Как можно совершить хоть какое-то интеллектуальное усилие в этой обстановке — шум одичавшего приведения, да вонь крысиной отравы?
Снова звонок.
— Я погорячился с похвалами, — сказал Оникс. — Придется завершить начатое… Ваш муж еще жив.
«Мама,
Ты любила отца, когда выходила за него? Как ты могла полюбить вот ЭТО?
Я понимаю, что раньше он был другой. Но должны же быть предпосылки. Как ты могла быть настолько слепа? Это какой-то нонсенс. Я не верю, что можно столько лет жить с человеком и не видеть его истинную натуру.
— Рейс отменен. Приносим свои извинения, — заявила девушка за стеклом, улыбаясь во все тридцать два.
— Чего тут веселого, сотри с лица улыбку! — злобно сказал Стефан, чем тут же заставил приклеенную радость кассирши улетучиться. Он и сам не ожидал, что может говорить с кем-то такими словами, в таком тоне, да еще, как он подозревал краешком совести, абсолютно несправедливо. — Я забронировал билет четыре часа назад!
— Мы получили информацию об отмене рейса в двенадцать десять. Не стоит волноваться, сейчас я проведу отмену, и вы вернете свои деньги.
За Стефаном тянулась вереница других недовольных пассажиров, длиной с караван еврейских беглецов из Египта.
— Черт с деньгами, мне надо улететь!
— Рейс отменен, — как робот, повторила кассирша. Стефан обнаружил, что эта девушка за стеклом удивительным образом сочетает в себе внешние черты всех представительниц его черного списка. По крайней мере, первых пяти точно.
— Почему отменен?
— Многие авиакомпании отменили рейсы в Париж в связи с последними событиями. Ваш самолет не сможет отсюда улететь, потому что он даже не собирается сюда прилетать, мсье.
— Хо-хо, как умно сказанула! Лучше скажи, как мне убраться из страны!
Ни один мускул не дрогнул на лице кассирши, но цвет ее лица неизменно менялся в сторону красного спектра. Стефан испытал удовлетворение от мысли, что он может нести все, что ему вздумается, а кассирша не может ничего ответить. Он ведь клиент.
— Других рейсов в Австралию сегодня нет.
— А в другие страны?
— Какие конкретно?
— Господи! Другие, я же сказал, другие!
— Таджикистан подойдет?
Стефан все же углядел в ее идеальном для покера тоне некоторый сарказм.
— Как будто бы вы туда летаете!
— Летаем, — кассирша щелкнула кнопкой мыши несколько раз.
— Я передумал, — буркнул Стефан, так и не узнав, что из этого аэропорта и вправду никогда не летали в Таджикистан.
— Ближайшие рейсы со свободными местами: Бангкок, Брюссель, Лондон, Нью-Йорк, Санкт-Петербург, Тунис.
На лице Стефана образовалось крайне умное выражение человека, безуспешно вспоминающего, Тунис — это в Швейцарии или на Марсе?
— А Тунис, это где? — робко спросил он.
— Это в Тунисе, — все так же бесстрастно отозвалась кассирша. Краска отлила от ее лица. Стефан не доставил ей удовольствия услышать вопрос про второй Тунис.
— Санкт-Петербург, — сказал он. — И, извините, что был резок с вами.
Кассирша опять покраснела. Если лицо девушки было лакмусовой бумажкой ее эмоциям, Стефан не взялся бы определить критерии реагентов.
На взлетной полосе их ждала гигантская ворона с трубкой, воткнутой в брюхо — ни дать ни взять, собака Павлова. Стефан тряхнул головой, прогоняя наваждение, и тут же провалился в отупелый стазис. Трап-трубка выглядел изнутри как сочащаяся кислотой кишка, и с ворсинок над головами пассажиров то и дело капала желтоватая жижа — именно так Стефан и представлял себе пищеварительный секрет.
Не пройдя и трех ступенек, Стефан развернулся и сошел с трапа. Его вывернуло на асфальт остатками обеда.
— Счастливого полета, я лучше пешком дойду, — проговорил он заплетающимся языком стюардессе, справившейся о его самочувствии. Та взяла его под руку и потащила в отвратительное птичье нутро, приговаривая, что ничего страшного в полете не случится. Стефан вяло сопротивлялся, но в итоге дал затащить себя в самолет, предварительно зажмурив глаза, чтобы не было так страшно.
Когда лестница неожиданно перешла в ровную поверхность, он споткнулся и открыл глаза. Внутри самолет выглядел так, как и полагается самолету — два ряда кресел, иллюминаторы, полка для ручной клади и никаких кишок. Но Стефан никак не мог успокоиться: его память услужливо подбрасывала внутреннему проектору образ вороны с трубкой в животе с завидным упорством.
— Как вороны переносят турбулентность? — спросил он у свой соседки справа. Соседка поморщилась, поскольку от вопрошавшего неприятно пахло остатками пищи, и ответила, что не парлекает по франсэ.
— Ворона. Воздушные ямы. Ей там нормально? — спросил Стефан у соседа слева. Тот попросил повторить вопрос по-английски. Стефан повторил, и сосед озадачился.
— Не знаю, — буркнул он с глубочайшим раздражением, отворачиваясь к окну.
До Стефана дошло, что они летят в Россию, на втором часу полета. Толпа русских в самолете наводила его на размышления и раньше, но мысли в его голове так и не оформились.
По прибытию в Пулково их проверяли так рьяно, будто над каждым пограничником стоял надсмотрщик, телеграфирующий обо всех промахах лично Путину. Видимо, французская паника передалась и русским.
И конечно же, у него не было визы.
— Как вы пройти регистрацию на самолет Париж? — сурово спросил его русский сотрудник по-французски.
Стефан только пожал плечами. Видимо, сегодня над Парижским аэропортом квадратура Сатурна. Он сделал виновато-просящие глаза, изображая кота из «Шрэка». Пограничника это не проняло.
— Посадочный талон у вас тоже никто проверять? — продолжал допрос суровый русский. — И вы надеяться, что наши работники такие же плохой, как ваши.
— Я был уверен, что Санкт-Петербург — это где-то на территории Шенгена, — сказал Стефан. — Почему меня не проверили при вылете, я не знаю.
— Вы врать. Вы сесть нужный самолет в Санкт-Петербург, и ваш билет в Санкт-Петербург.
— Я ж думал, что лечу в какую-нибудь Швецию! Как вообще город с названием «Saint-Pétersbourg» мог оказаться в России?! Это же не Водкинск и не Матрешинск какой-нибудь.
— Санкт-Петербург — великий российский город, как можно этого не знать?
— Я знаю только два русских города — Москва и Сочи, — ответил Стефан, обиженный на то, что весь мир считает, будто бы он обязан выучить глобус наизусть. И добавил, испуганный, будто бы его в чем-то уличили: — Сочи — из-за олимпиады…
Если пограничник и лелеял до этого желание деликатно потребовать взятку, то после такого кощунства он принял твердое решение выдворить тупого лягушкоеда обратно в его Лягушкоедию. Хотя, когда пограничник мысленно спросил себя, сколько французских городов он может вспомнить, то, к собственному сожалению, смог назвать один Париж.
Через пять часов злой Стефан с туристической брошюркой о Санкт-Петербурге в руках уже возвращался в культурную столицу мира, и что самое неприятное — за свой счет. Все же, он нашел в себе силы возблагодарить небеса за то, что его бледному хранителю не пришла гениальная идея явиться прямо посреди досмотра — спасать своего подопечного от пограничника.
Со второй попытки он всё-таки убрался из страны. На этот раз он направился в Стокгольм, предварительно семь раз проверив, что этот город действительно находится в Швеции, а Швеция входит в шенгенскую зону.
Всю дорогу до больницы Катрин слушала диктофонные записи. Если каракули в тетради и могли быть написаны рукой с почерком, подобным почерку Максима, то теперь сомнений не оставалось: голос на записях принадлежал ему. Этот голос то задумчиво вещал о бессмысленности мироустройства, то с надрывом восклицал об эволюции и Сатане.
— Привет, — сказала она мумии в постели, переступив через порог палаты. Мумия не могла шевелиться из-за бинтов, но серые глаза ее, живые и юркие, впечатали свой взгляд в посетительницу. Максим не произнес ни слова, и Катрин решила, что тот не может говорить. «Он в таком состоянии! Не стоит рассказывать ему про Оникса, который считает, что я хочу его убить», — подумала она. С чего вообще Оникс себе это втемяшил? Как ей сказали в больнице, Максим выпал из окна, переломал почти все кости, но будет жить — хотя не известно, встанет ли когда-нибудь на ноги. По мнению Оникса, это ее, Катрин, неудавшееся покушение на мужа.
— Выглядишь кошмарно. Поправляйся скорее.
Катрин не знала, что еще сказать и чувствовала себя глупо. Попутно она опять подловила себя на равнодушии к чужому страданию. Ее грыз червячок недовольства и неизвестности. Во-первых, придется выложить кучу денег за лечение, во-вторых, непонятно, когда Максим сможет вернуться к нормальной жизни — и за ним придется ухаживать, как когда-то за отцом. Ей подумалось, что несчастный случай с Максимом — привет от кармы, адресованный лично ей. Давным-давно она сбежала от одной обузы, но теперь ее нагнала другая. Отец хотя бы мог самостоятельно передвигаться и управляться здоровой рукой, а этот… Черт, он даже в туалет сходить без нее не сможет. А потом его придется отмывать от собственных отходов. Катрин вздрогнула и решила, что если до такого дойдет, она наймет сиделку, чего бы это ей ни стоило; даже если самой при этом придется питаться сухарями и водой.
— Тебе очень больно? Если да, мигни.
Максим не мигнул, явно из принципа, и продолжал таращиться на нее. А что, если он повредил себе голову, и ее слова звучат для него как лепет телепузиков? Если так, будет не слишком стыдно бросить его на произвол судьбы. Вряд ли кто-то укорит ее за то, что она ушла от овоща.
Сколько жен думают то же самое, стоя подле постели закованных с ног до головы в гипс мужей? Катрин тут же представилось, как ее распяли на кресте за такие мысли, и почетные члены (членши?) клуба жен-страдалиц закидывают ее, висящую, тухлыми яйцами. «Законченная эгоистка! Думает только о себе! Совесть-то есть?» — кричали они. А Катрин смеялась с креста и кричала, что каждая из этих женщин внизу хотела поступить, как она, но побоялась общественного мнения. «Неправда! Не суди по себе, эгоистка!» — отвечали они, и бросали в нее уже камни. Ее раны кровоточили, но девушка на кресте знала, что она права, и торжествовала. Эта виктимно-мазохистская греза повергла Катрин в полный восторг.
— Так и будешь тут торчать и лыбиться? — неожиданно произнес Максим. Все-таки он не овощ.
— Как же мне не лыбиться, если люди бесконечно моделируют ожидаемую обществом ситуацию, а потом уверяют, что у них не было выбора, — сказала Катрин.
— Ты сейчас вообще о чем? Хочешь сказать, это я сам выпрыгнул из окна?
— Нет, я о другом. У меня свои мысли.
— Тебе любой судмедэксперт подтвердит, что я не сам выпрыгнул.
— Да о другом я!
— О’кей, не хочу копаться в твоих тараканах.
Максим отвернулся бы, если бы мог, но поскольку все-таки не мог, то скосил глаза в сторону.
— Тебя бесит, что я не убиваюсь, не рыдаю подле твоей постели? — спросила Катрин.
— Льву неинтересно, что делает комнатная собачка, рыдает или не рыдает. Льву индифферентно.
Катрин наклонилась над Максимом так низко, что ее волосы коснулись его лица. Максим дернул носом, ему было щекотно, но он и не думал пожаловаться вслух. Они смотрели друг другу в глаза несколько секунд, и, наконец, Катрин сказала:
— Лев не понимает, что он больше не лев.
— Льву все еще наплевать на мнение собачки.
— Собачка может нагадить на голову льву прямо сейчас, если захочет, — ответила Катрин, отдаляясь от него. — Причем буквально, а не образно.
Максим проигнорировал ее слова.
— М-м, какой одинокий лев! Внутри него всепоглощающая пустота, и он не знает, чем ее заполнить. Был бы львицей, забеременел бы, а так остается только бегать по прериям и жаловаться на то, что мир создан темным богом, а не светлым, как думают тупые людишки, понастроившие церкви.
Теперь девушке удалось привлечь внимание больничной мумии. Максим посмотрел на нее, как на что-то новое.
— Слушай, я пришла сюда не ругаться с тобой. Мне нужен твой совет по одному щепетильному вопросу.
— Какому же?
— Э… оккультного характера.
— И как владелец кафе может тебе помочь с таким вопросом?
— Как-как, словами!
Максим помолчал, размышляя.
— Как ты узнала?
— Догадалась.
— Не смеши меня. Ты нашла дневник.
Катрин пожала плечами и сказала:
— Как-то раз я прочитала, что нельзя относиться к людям с пренебрежением. Мол, всегда может оказаться, что противный плешивый чиновник, который на первый взгляд умеет только одну вещь — бесконечно посылать тебя за справкой… идеально владеет языком суахили, который выучил просто так, по приколу, на уровне эксперта, а дома у него полная коллекция парусников шестнадцатого века. После того рассказа я, встречаясь с людьми, всегда размышляю — какое суахили они скрывают.
— Пургу гонишь. Ты это только что придумала.
— Почему? Я всегда думала: интересно, что у него за суахили…
— Им был для тебя мой французский. Ты ничего не подозревала, пока не скоммуниздила дневник. Хотя, должен признаться, я ума не приложу, как ты его нашла. Следила за мной, что ли?
Нутро Катрин вскипело. Даже лежа на больничной койке с переломанными костями он вел разговор так, как хотел, не давая ей клонить в свою сторону. В общем-то, она уже забыла, зачем пришла, полностью сосредоточенная на желании доказать свою правоту.
— Думаешь, ты такой умный шифровальщик? Да я тебя раскусила сразу. Я психолог.
— Из тебя психолог, как из меня папа Римский. Так, корочка одна. Я это понял с самого первого дня. Ты не видишь людей, что у них по-настоящему внутри. Единственная «психо», или душа, которую тебе было бы интересно изучать, это твоя собственная. И ты готова копаться в ней до скончания веков, перемывая кости то отцу, то одногруппникам, которые тебя ни в жизнь больше не вспомнят, в отличие от тебя… без продыха вспоминаешь сестру, которую не вернуть, и мусолишь свое «а если бы все было так, а не эдак»… Вот сколько лет я тебя знаю, ты перемалываешь в голове одно и то же. Бесконечная рефлексия, в которой ты застряла. Нельзя быть психологом с такими проблемами. Это как сапожник без сапог, только хуже. И я не допускаю ни на йоту, что такой человек может разглядеть в ком-то его секретное суахили, если хочешь это так называть.
Катрин, ранее сидевшая на стуле подле кровати, вскочила на ноги.
— Ну, что еще скажешь? — выпалила она с вызовом.
— То, что настоящий психолог сейчас не кричал бы, а продолжал сидеть на своей седушке с нейтральной миной.
— Забудь, что я пожелала тебе поправляться. Валяйся на своей кровати вечно. И если ты думаешь, что я буду за тобой подтирать, ты ошибаешься.
— Собачка опять забывает, в каком месте лев видел ее мнение.
— Да ты не лев, ты драный кошак подзаборный! Ты даже не знаешь, что от меня зависит твоя жизнь, вот и треплешься.
— Думаешь, что выдернешь сейчас какой-нибудь проводок, и моя кардиограмма перестанет пищать, как в фильмах?
— А вот выдерну, будешь знать!
— Насколько я вижу, из меня даже капельница не торчит, не то что провода к какому-нибудь аппарату.
— Я тебя поколочу, и все оставшиеся кости сломаю.
Призрак Рауль, до того момента молча наблюдавший за ними, не выдержал и рассмеялся. Его смех, ледяной и неприятный, в отличие от обычного человеческого смеха, повлиял на Катрин действеннее, чем могло бы перевернутое над ее головой ведро воды.
— Это лучше, чем любая драма в кино, — сказал он, отсмеявшись. Девушка схватилась за голову.
— Все, забей. Я пришла к тебе с вопросом. Просто относись ко мне с уважением хотя бы десять минут, начиная с этого момента, ладно?
— Тяжело уважать человека, которого ты видел без одежды в разных позах.
Катрин щелкнула его по носу.
— Вот это экзекуция! — усмехнулся Максим. — Все, отсчет пошел. Я про твои десять минут. Потом проваливай, у меня нет настроения на тебя смотреть.
Мысли Катрин смешались. Она поняла, что не знает, как начать. Когда она готовилась к разговору, все представлялось ей намного легче.
— Кто ты? — спросила она.
— Я муж твой, — усмехнулся Максим.
— Это понятно, — сказала она. — А еще человек белой расы, владелец кафе, эмигрант, козерог, инвалид в гипсе и тэ дэ. Но ты понимаешь, о чем я спрашиваю.
— Нет, не понимаю.
— Что это? — спросила она, объяв руками нечто эфемерное. — Какой-то культ?
— Я не принадлежу ни к какому культу.
Придется сначала исповедоваться самой, может, тогда и ему будет проще рассказать о себе? Ведь он пока не знает всю ее историю и считает, что она только нашла дневник и пришла устраивать разборки.
— Когда я еще работала в салоне у Бонне, который ты так не любил…
— Еще б не любить, сборище шарлатанов, — перебил Максим.
— …ко мне пришел один человек… — продолжила Катрин. — Кстати, раньше я думала, что ты не переносишь этих «шарлатанов» потому, что ты матерый атеист. А оказывается, они для тебя просто как первоклассники для доктора наук?
Максим кивнул, самодовольный. Катрин воодушевилась.
— Так вот, тот человек… Он уверял, что видит монстров. Я приняла его за психа. Но тут он сказал одну фразу, которую знали только моя сестра Оля, которая умерла, и ты, потому что я тебе рассказывала про Олю. Я подумала, что ты его нанял, и поругалась с тобой дома. Помнишь, ты обвинил меня, что я накурилась?
— Ну да.
— Это было ужасно несправедливо. Как ты мог так подумать?
— Я не думал такого.
— Но ты обвинил меня в том, что я не делала!
— Мне нравится смотреть, как справляешься со спорной ситуацией. Можешь считать это бесплатным тренингом личностного роста. Ты же все время пытаешься забиться в зону комфорта. Разве это жизнь?
Катрин растерялась.
— То есть… ты знал, что я была трезва, как стеклышко?
— Да, знал. Катя, твое время тикает. Осталось минут восемь.
— Так ты подкупил того человека?
— Нет.
— Хорошо, я поверю. В общем, в этом человеке и правда было что-то потустороннее. И, мне пришлось в итоге ему поверить, что он видит все эти штуки. И, ключевой момент! Он что-то сделал со мной, и я тоже начала видеть, как он, но не совсем. Он видел монстров, а я — призраков. Но мир вокруг виделся нам обоим каким-то ужасным… Кровоточащие стены, гигантские пауки… Полный набор галлюцинаций, хоть иди и сдавайся в психушку.
Максим слушал ее с интересом.
— Забудь про десять минут, — сказал он. — Рассказывай все, что знаешь.
— Я была уверена, что схожу с ума. Поделиться не с кем. Мне пришлось искать Оникса…
— Оникса?..
— Да. Ты его видел. Мужик в журнале. Я покупала у него кошек.
— Так и знал, — проговорил Максим. — Еще когда первый раз увидел…
— А я-то думаю, на кой сдались тебе эти кошки… А он кто, этот Оникс?
— Медиум. Так значит, он видел каких-то монстров? Или как ты сказала?
— Он пришел ко мне, как к «специалисту по снам», и пожаловался, что несколько лет назад стал видеть кошмары наяву.
— Четыре года назад, — сказал Максим. — Бьюсь об заклад, что именно четыре года. Продолжай.
— Медиум — это же спиритист? Специалист по общению с духами?
— Не совсем.
— Можешь объяснить?
— Мы так называем людей с… как бы это сказать… крайне смещенным восприятием. Более чувствительным, чем у обычных людей. Но, общение с призраками — это тоже их тема. Понимаешь, есть много существ, кроме призраков. Демоны, например. Черти.
— Белая горячка какая-то.
— Между пьяницей в горячке и медиумом в трансе больше общего, чем может показаться со стороны. Объясню на пальцах: оба смотрят на мир через альтернативные очки.
— Видят параллельный мир?
— Какой к чертям параллельный мир! Просто видят по-другому!
— Но эти… демоны… и правда существуют?
— Когда как.
— Не понимаю.
— Сумасшедший видит, что он Наполеон, но это же не делает его Наполеоном. А Ванга видит, что у тебя, например, гастрит, но это делает ее не сумасшедшей, а провидицей или целительницей.
— То есть, чудовища вокруг Оникса и правда существовали, раз он медиум?
— Скорее да, чем нет. Ты тоже их видела?
— Я говорила с призраками. И, кстати, нашла доказательства, что они правда существовали. Прочла про этих людей в некрологе. Насчет чудовищ Оникса — я видела не всех. Это ожившие статуи. Да, звучит безумно… Они нападают на людей. А еще он постоянно видел каких-то существ, монстров вокруг себя, но вот этих я не встречала. Как ты можешь это объяснить?
— То, что вы видите оба, как медиумы — абсолютно реально. То, что видит один из вас, а другой нет — скорее всего, фантазия, как у пьяницы в горячке.
— Оникс не видел моих призраков. Но я проверила, и про них писали в некрологе, значит, призраки — не фантазия!
— Не могу сказать ничего определенного. Понимание различия реального-нереального приходит с опытом.
— Вот, рядом со мной стоит призрак, ты его видишь?
Рауль подбоченился. Максим долго молчал.
— Тут никого нет, кроме нас.
— Выходит, ты знаешь не все, мой друг любезный, — восторжествовала Катрин.
— Может, те из некролога и правда были, — возразил Максим. — А остальные — фантазия. Ты неопытна, ты не умеешь различать лево и право…
— Так что насчет Оникса? Он тоже фантазирует, раз я видела не все, о чем он говорит?
Максим не ответил.
— А то, что все вокруг в этом другом видении мне кажется будто бы сотканным из кошмара, это почему?
— Свидетельство того, что все сущее — порождение черного Бога.
— Во всех религиях Бог справедливый и светлый, даже если строгий, а у вас вдруг черный?
— Идея о добром Боге — наносное, придуманное. Популяризация: первый век нашей эры, проповедник Иисус Помазанник. Цивилизованному миру на тот момент было уже несколько тысяч лет, рано или поздно кто-то должен был придумать и доброго бога.
— Он не первый заговорил об этом.
— Несколько проповедников-сектантов не в счет.
— Иудеи?
— Яхве — довольно жестокий тип, если ты почитаешь Ветхий Завет.
— Зороастры? Кришнаиты?
— Ну… тоже поздние придумки.
— И какое же время для тебя не позднее?
— «Энума элиш ла набу шамаму, шаплиш амматум шума, ла закрат».
— Это страшное и ужасное проклятие? — улыбнулась Катрин.
— «Когда не было имени у неба в вышине, когда земля никак не звалась…». Это не заклинание, это первая Библия человечества. Междуречье. Более четырех тысяч лет назад.
— И, к чему это?
— Если бы твой кругозор был чуть шире, чем сейчас, возможно, ты бы знала, о чем в «Энума Элиш» говорится дальше.
— Мне загуглить?
— Не нужно. Мир был порожден Тиамат, пучиной, безбрежным хаосом. Тиамат — это чудовище.
— И еще группа такая есть, метал играют, — вставила Катрин. Максим посмотрел на нее так сурово, что девушка смущенно умолкла.
— Тиамат — это… Как бы тебе описать…
«Это одно из моих имен», — почему-то подумала Катрин, но вслух спросила:
— Богиня?
— Скорее дракон, гидра, горгулия, если ее персонифицировать. Это не значит, что дракон летал в пустоте. Тиамат — это стихия, первоначало, породившее и материю, и прочие божественные силы в нашем мире. Один из ее детей, Мардук, убил Тиамат и занял место первого лица в пантеоне. Мардук и есть истинная версия твоих Яхве, Ормузда, Кришны и прочих. Да, он занял трон, но это не делает его первым. Он все равно второй. И Тиамат… ее убили, но это не значит, что она исчезла. Все сущее соткано из материи Тиамат. Даже сам Мардук. Вот тебе и ответ, почему прозревший медиум видит «кошмар».
— Пф-ф, лично я думаю, что каждый в этом альтернативном зрении видит то, что выдает ему собственная психика. Черные очки — неуравновешенным людям с кучей тараканов в голове типа Оникса… ну или меня. Какие-нибудь радужные или прозрачные — буддийскому монаху с Гималаев. Шумеры — это конечно круто и старинно, но это же не значит, что их мифы — наша истинная Библия. Если завтра археологи найдут древнюю табличку, в которой сказано, что кроманьонцы верили в божественную жопу мамонта, мы должны опять перестроиться и называть мамонтизм истинной религией?
— Ай! Иди ты к своим кроманьонцам! Раз самая умная, зачем спрашиваешь у меня?
— Так ты тоже умный, мне интересно обменяться с тобой мнениями… — стушевалась Катрин, опасаясь, что Максим опять начнет прогонять ее из палаты. — Вот почему ты веришь именно в Тиамат, а не в какого-нибудь Аримана или Сатану с рогами?
— Тиамат — это не конкретное существо, это образ, название хаоса. И нельзя сказать, что я в него «верю». Верить можно в то, что приснившаяся луна — это к свадьбе, как твои бывшие клиентки, например… Их вера не меняет того, что луна во сне — это просто луна. Так что я не «верю в Тиамат». Я знаю, что в начале был хаос, с точки зрения сознания современного обывателя вроде тебя и меня — мрачный и недобрый, все время меняющийся и оттого еще более пугающий. Я сказал, что Тиамат — дракон, но это не дракон, это архетип, для которого я использовал близкое нашей культуре, твоей и моей, понятие «дракона». Твой Оникс вообще называл ее греческим именем, Никта. Его дело, может, нравится ему греческая мифология. Никта — тоже праматерь кошмаров и страхов… Как я раньше не понял? «Никта» по-французски «Никс»… Никс-Оникс.
— Я видела Никту на картине, симпатичная женщина.
— Каждый использует понятийный аппарат своей культуры.
— Почему ты тогда используешь шумерскую мифологию?
— А я непредвзят. Взял ее как первоисточник. А может, драконогидра Тиамат напоминает мне славянского Змея-Горыныча, и я сам себе не отдаю в этом отчет. Никта — богиня Ночи, дочь Хаоса. Ее имя недостаточно отражает мрак и силу того Нечто, о котором идет речь. Поэтому я предпочитаю звать ее иначе. На мой взгляд, в мифологической Тиамат куда больше мощи, чем в Никте.
— Тиамат — один из ликов Дьявола?
— Не совсем так. С Дьяволом, точнее с подвластными ему бесами, можно договориться, можно заключить контракт. С Хаосом нельзя договориться. Нам ему нечего предложить, ему ничего не нужно. Хотя дьявольщина явно берет истоки из той же силы, то есть Хаоса.
Максим вспомнил, как четыре года назад вместе с остальными магами пытался открыть врата в Хаос. Они не собирались с ним договариваться, только подчинить его. Это стало бы поворотной вехой в истории бытия… Как самонадеянно.
— Когда ты даешь существу или явлению какое-то имя, ты его ограничиваешь, — сказал он наконец.
— То есть, я могу назвать эту силу розовым зайчиком, чтобы ограничить ее ужасность?
— Что за глупость! Ты ограничиваешь не саму силу, а свое восприятие ее.
— Ну, ограниченность ума мне не грозит, у меня же нет привычки проецировать себя на все, что встречаю, — ответила Катрин. На это Максим расхохотался так, что боль почти скрутила его в узел, да гипс помешал.
— Раз тебе не нравится называть эту силу Никтой, я буду звать ее именно так, — сказала Катрин насмешливо. — Она будет для меня прелестной дамой в черном, а не чудовищем. Если честно, когда ты говорил об убийстве чудовища, я представляла Георгия Победоносца со змеей, как на копейке.
— Но, обрати внимание, когда ты пытаешься привязаться к конкретным образам, в тебе начинает бушевать скептицизм. Мол, как это так, драконы и змеи, что за сказки! А Тиамат — это Ид, подсознание, а Мардук — это Эго, сознание, верхушка айсберга. У человека есть множество субличностей, ролей — это другие «боги пантеона», отражения Эго. Когда ребенок достигает той стадии развития, когда начинает различать области реального и нереального — Мардук думает, что победил Тиамат, и ошибается.
— То есть, Тиамат в твоей интерпретации — это бессознательное с его кошмарами?
— Это все, что человек привык вытеснять из сознания: ночные кошмары, природную жестокость, тьму и кровь, смерть и мортидо. Тиамат — это бессознательное всего человечества.
По спине Катрин пробежал мороз. Все, сказанное Максимом, смешалось. Время от времени ей казалось, что Максим слишком сильно ударился головой при падении — тогда она могла как-то увязать между собой образ философа в больничной койке с образом того дельца, с которым жила все эти годы. Но, внутренний голос шептал, что ей придется признать правоту Максима. Уж слишком складно он говорил.
— А призраки? А ожившие статуи? — спросила она.
— Это тоже область Хаоса — допустить, что призраки реально существуют, или что статуи могут ходить и разговаривать…
— Ты сам говорил, что сумасшедший может допускать, что угодно, но реальностью его фантазии оттого не станут.
— Если бы этот сумасшедший имел достаточное количество внутренних сил, его фантазия могла бы воплотиться в реальность. Тогда бы мы называли его не сумасшедшим, а магом. Медиум смотрит и слушает Тиамат, а маг влияет на мир Мардука с ее помощью. Инь-ян. Обычно в человеке есть обе стороны, но одна превалирует.
— Почему бы не нафантазировать чего-то хорошего? Счастья для всех и каждому? Райские сады с пальмами и колибри?
— Не получится. Тиамат — это не рай, это пустыня с ураганами, где законы физики забывают, что когда-то существовали. Маг может убить, но не воскресить. Максимальное добро, которое он может обеспечить — это обезопасить свое собственное существование, оградить себя от чужих проявлений Тиамат.
Они помолчали.
— Пусть так… Еще такой вопрос: как становятся этими самыми медиумами и магами?
— Обычно это врожденное, реже достигается многолетней тренировкой восприятия.
— Что-то я не помню ни великих детских прозрений, ни того, как потратила годы на тренировки… Ты знаешь что-то еще, я вижу по глазам! Говори!
— Есть традиция, в которой посвящают адепта через совокупление. Но если бы я провел тебе такое посвящение, я бы его запомнил, как думаешь?
— Ты намекаешь, что я тебе изменила?!
— Я не намекаю, я говорю прямо. Больше методов не существует.
В ответ Катрин опять щелкнула его по носу.
— Давай, придумай, что бы это еще могло быть.
— Если ты готова поклясться, что не изменяла, тогда я не знаю! Буду считать, что он сместил тебе точку сборки.
— Чего сместил?..
— Ничего, дурацкий термин. Не люблю его. Опопсел и стал предметом для нью-эйджевых манипуляций.
— Ой-ой, не нравится ему нью-эйдж. А ты у нас кто, чтобы судить, тоже медиум? — спросила она.
— Нет, я маг, — ответил Максим важно.
— Так наколдуй, чтоб кости срослись.
— Гарри Поттеров обсмотрелась? Я же тебе объяснил, что маг может защититься, но если кости сломаны — поздно пить Боржоми.
— Видать, не так уж сильно твое колдунство. Маг, а с крыши свалился. Что это за маг?
— Ты издеваешься?
— Да, — Катрин пожала плечами. — Ничего не могу поделать, меня провоцирует обстановка. Я же не умею справляться с… ситуациями, как ты помнишь.
— Все, уходи. Видеть тебя не хочу. Недели две минимум.
— Погоди, мы еще не обсудили оживших статуй…
Максим дал понять суровым выражением лица, что более ничего обсуждать не собирается. Катрин поправила его подушку, чтобы создать хоть какую-то видимость заботы, и вышла, не прощаясь. Она не видела, что Максим подмигнул Раулю, обернувшемуся в дверях, как и того, что за окном замаячил крылатый силуэт.
Воздух тяжелел от курящихся благовоний. Оникс обретался в этом дыму уже несколько часов и, кажется, ничуть не замечал его; в отличие от Мари, мысли которой уткнулись в кирпичную стену отупения уже на втором-третьем вдохе. Она сидела в углу на ящике из-под яблок, подпирая подбородок рукой, и обозревала чердак пустым взором.
Она присутствовала при историческом моменте, который должен был наполнить ее восторгом и трепетом, — о, этому моменту пристало впечататься в подкорку ее мозга так четко, чтобы она могла спустя двадцать лет пересказать увиденное биографу Оникса в непревзойденной точности, — но туман застилал ей и глаза, и ум. Восторга не было, его место занимало бездумное ожидание слов Оникса о том, что настала пора проветрить помещение.
Наконец, они пришли. Мари представляла себе борцов за новый мир немного иначе: подкачанными, с упрямым и смелым взором. Одно присутствие их, по мнению Мари, должно было искоренять зло. Вид же горстки студентов, тощих и суетливых, не выдирал на поверхность ее души ни острой потребности покаяться, ни желания бежать вослед с огненным мечом.
Студентики ежились, чувствуя себя не в своей тарелке, и Мари испытывала легкое злорадство. «В три часа придут мои будущие апостолы», — твердил Оникс все утро, излучая килорентгены пафоса. Мари тоже хотелось быть апостолом, она заслужила этот титул праведным образом жизни, и многолетней поддержкой Оникса, почему же ее не зачислили в ряд ближайших сподвижников?
— Ты будешь… хм… летописец. Запоминай все происходящее. Можешь записывать. Для потомков и прочей истории, — сказал ей Оникс, когда она решилась прямо спросить его. Один Господь видит, чего ей стоило набраться смелости, чтобы отвлечь скульптора своею безделицей!
Итак, когда она узрела тех самых ближайших сподвижников, ее наполнило томящее самодовольство. Да, она считала подчас себя ничтожной, но эти апостолы были еще ничтожнее. Скоро Оникс поймет, что ошибся в выборе, разгонит свою ненужную массовку и пригласит Мари на пьедестал подле себя.
Он скажет: «Мари! Ты годами была моей верной натурщицей. Будь же теперь на почетном месте моего первого апостола, будь мне одновременно как Петр и Павел для Христа!» Мари в ответ расплачется от счастья… и откажется. Потому что честь слишком велика для нее, она не может принять такой титул, она не сумеет, не выдержит такой ответственной ноши, ее плоть и дух слабы для такой стези.
Мари откажется, это несомненно. Но он все равно обязан ее пригласить!
Бог мой, эта образина Нерон тоже здесь. Расплывается, стоит сфокусировать на ней взгляд, но периферическое зрение его улавливает. Мари инстинктивно выпрямилась, боясь показаться несобранной.
Хвост статуи елозил по полу скользкой, неестественно длинной змеей. При его виде все внутренности Мари съеживались в комок, а обед начинал настойчиво проситься наружу. Мари чувствовала, как холодная удавка обивает ее шею снова и снова, то надавливая, то отпуская; соразмеряя силу так, чтобы продлять агонию Мари бесконечно долго, вместе с тем не давая смерти освободить ее. Она упорно прогоняла воспоминание, но мозг продолжал подбрасывать его хозяйке в самые неподходящие моменты. К сегодняшнему дню Мари уже не могла сказать с уверенностью, было ли то удушье в действительности, или же оно стало казаться ей реальным оттого, что она постоянно размышляла о нем.
Мари решила: если статуя действительно душила ее, то она заслужила такого наказания каким-то своим проступком и теперь может считаться искупленной. Если же это навязчивая фантазия, то ей стоило бы воплотиться в реальности, в наказание за то, что Мари не умеет контролировать свой ум.
Так Мари смотрела на Оникса, на людей, на зияющую тень, маячащую позади — люди тоже видели ее и прятали взгляд, чтобы не улавливать это нечто даже краем глаза. Дым сандалов, мускусов и прочих чайно-розовых палочек, купленных по дешевке у кришнаитов, застрял подавленным кашлем у нее в горле. Нет, только не кашляй, только не кашляй…
— Я скульптор, творец, это очень символично. Бог, то есть Никта, Вечная Ночь, вылепил первую версию мира. Я вылеплю вторую, лучше прежней, — говорил Оникс. Мари упустила начало его монолога. — Никта творила из тьмы, поэтому мир вышел черным. Неудивительно. Мы же будем творить из имеющегося черно-серого полуфабрикта… Через тысячелетие на возведенном нами фундаменте будет творить кто-то другой, так и должно быть. Мир будет становиться светлее и чище с каждой итерацией. Исправлять первоначальное творение не грешно: как может быть грехом желание совершенства?
— Как вы сказали, зовут Бога? — спросил кто-то. Мари не смогла определить пол спросившего. Что-то волосатое, хипповое, одетое в балахон.
— Никс. Нокс. Нуит… — он усмехнулся. — Каждый народ произносил его на свой лад, на который был горазд.
— А как же другие имена? Яхве, Адонай? — не унималось бесполое существо.
Оникс махнул рукой.
— Запомните имя нового Бога. Мое имя. Этого более чем достаточно в вашем положении. Призывайте его, и будете услышаны.
Мари удивлялась, как вдохновенно эти люди слушают Оникса. Сейчас, будучи сторонней наблюдательницей, она пробудила в себе доселе загоняемое в глубинный чулан ее души чувство, имя которому было Скепсис. Оникс восхитителен, просто прекрасен, непревзойденен, единственен и неповторим… Но все же вчера рядом с ним была только одна Мари, да изредка ошивался этот чудик Бернар, теперь — пятнадцать человек, плюс-минус, сидят, разинув рты. Откуда они все взялись? Что побудило их следовать за скульптором, показательное убийство статуей парочки грешников?
В горле Мари опять запершило. Она тихо кашлянула в кулак, но ей не полегчало. Невидимая удавка опять раскручивалась спиралью из недр ее памяти и кольцом сжималась вокруг шеи. Да когда это уже закончится?! Ей ужасно хотелось на воздух, пусть и пропитанный выхлопными газами.
«Тьма», «темный», «ночь», «Никта» — вот список наиболее часто произносимых слов, которые улавливались ушами Мари. Ей хотелось, напротив, чтобы ее муж поговорил с паствой о чем-то светлом-добром-вечном, но Оникс продолжал нагнетать мрак и ужас никтианского бытия, изредка вставляя ремарки о дивном будущем.
Оникс, как бы она ни обожествляла его, вызвал у Мари ассоциацию с полубезумным доктором из старых фильмов, вместо франкенштейновского монстра воссоздавшего гидр и горгулий. Для Мари же, видимо, была уготована роль карлика-приспешника при докторе; поскольку красавиц-жен в таких фильмах гениальные безумцы обычно не имели. Эта мысль повергла ее в раздражение.
Оникс тут же повернулся в ее сторону, и уже который раз за свою жизнь Мари убедилась, что он видит ее мысли так же ясно, как людей перед собой. Ей стало ужасно стыдно — сколько же крамольных мыслей она позволила себе за последний час! И он слышал все эти мысли, боже, боже, какой ужас…
Мари пала скульптору в ноги прямо при всех, раздирая капроновые колготки половицами.
— Воистину! — воскликнул Оникс. — Помолимся!
И паства нехотя опустилась на колени. Последним склонился и сам Оникс, к вящему удовольствию Мари. Теперь она не чувствовала себя глупо.
— Никта, рожденная и рожденный первоначальным Хаосом, родившая и родивший этот мир, услышь нас! Ты — Ночь, даруй же своим детям отблески зари, ибо мы, дети твои, заслужили радости утра, мы заслужили право нести утро всем прочим, кто еще спит в ночи. Дай же звездный свет нашей дороге…
— Ибо ночь темна и полна ужасов, — пробубнил кто-то из паствы, с самого последнего ряда. От Мари не укрылось, как Нерон накинул хвост-удавку на шею этого человека и бесшумно поднял над полом.
Мари еле подавила крик. Она уже не слушала, что говорит Оникс, все ее внимание было всецело захвачено экзекуцией. Никто более не видел этого, студентики сидели спиной к жертве. Видит ли это Оникс? Конечно же да, если он может читать мысли. Почему он не прекратит это, не помешает устроить убийство?
То, что Оникс на днях говорил об убиении неугодных целыми пачками, Мари почему-то даже не вспомнила. Вообще, каждый раз, когда Оникс говорил о казнях, Мари была уверена, что на деле он до такой меры никогда не дойдет, а ту Катрин просто хотел хорошенько напугать.
Сейчас ее больше озадачивало, почему на чердаке нет ни единого звука, кроме торжественного голоса Оникса. Этот человек, он же барахтался, сопротивлялся, должен был подняться страшный шорох — но статуя будто заперла жертву в свое личное пространство, откуда не вырывался ни единый звук.
Статуя разинула пасть, непомерно большую в сравнении с тем, какой она казалась, будучи закрытой, и поглотила голову жертвы, потрясая обмякшим в руках (в лапах?) телом, чтобы оторвать лакомый кусок от шеи. Брызнула кровь, запятнав одежду ближайших членов паствы. Никто даже не шевельнулся. Статуя жевала голову, будто бескостный кусок мяса, довольно щуря глаза. Тут Мари начала слышать — не ушами, а напрямую мозгом, она слышала утробное урчание Нерона и бодрый хруст черепушки, перемалываемой его челюстями. Запах крови ударил ей в нос — и в то же время, будто бы улавливаемый не ноздрями, этот запах полностью перекрыл душные мускус и сандал. Мари смотрела на Нерона прямым взглядом и не осознавала, что теперь воспринимает его с величайшей четкостью, различая каждую чешуинку на его коже, все еще глиняной, но мокрой от крови, и оттого похожей на обычную чешую рептилии.
Она вошла в то самое состояние медиума.
Нерон заметил, что Мари не сводит с него глаз и, довольный, что обрел зрителя, принялся позировать с безголовым телом в руках.
«Сейчас я закричу», — подумала она. — «Моя любовь никогда не простит меня, но я закричу».
Все же она молчала, пока Нерону не надоело сидеть вместе с ними, и он сбежал, распахнув окно. Свежий воздух ворвался на чердак спасительным вихрем.
— Вы будете моими резцами, — говорил пастве Оникс, когда Мари снова смогла сосредоточиться на происходящем. — Не могу ждать, когда вы поможете мне вырезать из глыбы бытия новые, прекрасные формы! Подходите по одному, мои верные соратники.
Оникс забрался на ящик, и студентики выстроились в ряд перед ним. Скульптор прикасался к плечу каждого, приговаривая с торжественным выражением лица: «Ты узришь!»
На пятом или шестом «узришь» он вдруг поморщился и потер лоб рукой.
— Остальным придется потерпеть, друзья мои. Я бы хотел поделиться своим даром со всеми вами… Но вы должны доказать свою лояльность. Все-таки с силой приходит огромная ответственность. — А те, кого я сегодня отметил отдельно, завтра посетите меня снова… Нужна аудиенция, чтобы завершить процесс передачи прозрения.
«Он просто устал», — неожиданно для себя поняла Мари.
Затем Оникс дал пастве то же задание, что поручил недавно той русской девке. Неужели он все-таки серьезно хочет, чтобы кто-то кого-то лишал жизни?
— А где Ив? — неожиданно спросил новоявленный «узривший», тыча пальцем в кровавое пятно на полу.
— Никта забрала свою жертву, — развел руками Оникс и буквально вытолкал гостей за порог, пока они не успели сообразить, что он имеет в виду.
— Что ты сделал с ними? — спросила Мари, изобразив его жест с прикосновением.
— Сделал такими же, как я. Видящими истину. Но, завтра будет нужно завершить начатое, так что я попрошу тебя погулять или пройтись по магазинам. Зато потом апостолы поделятся с кем-то еще, а те вторые — с третьими… и так, по цепочке, узрит весь мир.
— И как же ты будешь завершать начатое, пока я глазею на витрины?
— Волевым намерением. Не удивляйся. Ты даже не представляешь, на что способна сила искреннего намерения. И дело тут не в волшебных словах или движениях, которые я воспроизвожу… Сила воли в чистом виде.
— Если это так просто, как ты говоришь, почему ты до сих пор не поделился даром со мной? — обиженно произнесла Мари.
— Ты не готова. Истинное зрение требует большой внутренней силы, иначе ты не выдержишь.
— Значит, у твоих студентиков есть силы, а у меня нет? Откуда ты знаешь?
— Ниоткуда. Я уверен, что половина из них перемрут от ужаса еще до конца недели, не перенеся настоящего облика бытия. Самые стойкие останутся, они и станут апостолами. А тобой я не могу рисковать, Мари.
При этих словах в ее груди разлилось тепло, как после выпитого в холодный зимний день пряного глинтвейна.
— А… вот как. Прости, что говорила с тобой в таком тоне, — сказала она, схватив его руки своими. — Но… но мне кажется, я сама приобрела этот секретный взгляд, просто находясь с тобою рядом.
— Быть такого не может.
— Я увидела Нерона очень четко, не так, как раньше. И как он схватил того человека в заднем ряду. Это и есть то самое истинное зрение? Воистину ужасно, как ты и говорил.
— Хм… Да, это оно, хотя я не совсем понимаю, как, ведь я не передавал тебе…
— Дорогой, я взаправду увидела зло, про которое ты постоянно говоришь, что его полно в нашем мире… но это зло исходило от твоей статуи, — конец фразы Мари произнесла уже шепотом, не дай бог, Нерон услышит. — Разве не должны апостолы убить ее в первую очередь? Или я чего-то не понимаю? Объясни мне, я хочу понять!
— Да, Нерон и другие статуи — скорее воплощение зла, нежели добра, — ответил Оникс, подумав. — Но он — необходимое малое зло, которое поможет нам уничтожить зло большое. Нам нужен инструмент для преображения мира. Если Нерон сожрет двадцать злодеев и одного праведника, результат все равно лучше, чем если бы двадцать злодеев продолжали жить и грешить. Не так ли?
— Мне кажется, математика плохо применима для этических вопросов…
— Отлично применима, если в итоге получается то, что нужно!
Мари вдруг осмелела.
— А что тебе нужно? Террор? Чтобы тебя все боялись, чтобы люди не могли выйти на улицу?
— Когда они поймут, что наш гнев направлен только на злодеев, они опять выйдут на улицы.
— Так значит, тот абстрактный праведник, сожранный двадцать первым, все-таки тоже злодей? Как тот студент Ив?
— Да они все не без чернины в душе! — разозлился Оникс. — Ты думаешь, я их не вижу насквозь? Если ты прозрела, почему ты не увидела этого?
— Я без всякого особого зрения знаю, что они не белые и пушистые. Но и не Чарли Мэнсоны. А ты начал грести всех под одну гребенку, и маньяков, и студентов, у которых главный грешок — то, что они пару раз побаловались травкой сто лет назад. А помнишь дворника, которого нашли мертвым? Его тоже убила твоя статуя? Он-то в чем был виноват?
Оникс демонстративно закрыл лицо ладонью.
— Мари, тебе объяснять мою идею — как ребенку интегралы. Ничего не понимаешь, и уверяешь, что и без них живется хорошо.
— Опять эта математика…
— Если ты решила уничтожить дело моей жизни только потому, что желаешь мне зла, лучше скажи прямо.
— Нет же! Я желаю тебе самого лучшего!
— Так зачем ты пытаешься убить мою волю к действию?
— Я лишь хочу помочь направить твое действие в нужное русло…
— Оно уже в потоке вселенной, летит по волнам судьбы, и сама карма дует ему в парус попутным ветром! — провозгласил Оникс и добавил, уже мягче: — Все будет хорошо, Мари. Перемены всегда немного пугают. Но я тебе обещаю, что они — к лучшему.
Больше всего на свете Мари хотела объясниться так, чтобы Оникс отказался от своей идеи и заставил свои скульптуры снова стать глиняными истуканами, которые не бегают, не летают, не пожирают людей. И в то же время она боялась, что если попытается продолжить разговор, Оникс разуверится в ее преданности.
Она прокляла тот час, в который не позволила мужу разбить все статуи. Теперь Мари поняла, почему он хотел это сделать, и пришла в отчаяние.
— Я знаю, что в конце концов ты сделаешь все, как надо, — сказала она. — Хочу уберечь тебя от некоторых ошибок. Вот и все.
— Мари, Мари!
Оникс приобнял ее за плечи, и Мари испугалась, что он снова плотски возжелал ее; мысль об этом была страшнее, чем образ статуи с безголовым телом. К счастью, их телесный контакт длился не более двух секунд, после чего Оникс мгновенно забыл о ней, схватил пальто и убежал на улицу. Он теперь частенько уходил из дома и пропадал по многу часов. Мари скучала по старому доброму Ониксу, которого всегда можно было найти на том месте, где она оставила его.
— Как? Вы же говорили, что худшее позади, — проговорила Катрин дрожащим голосом. На ее лбу проступил пот, а рука, держащая мобильник, онемела.
— Мы сделали такой вывод на основании клинической картины. Но, видимо, мы ошибались. Простите.
Катрин нажала «отбой». Еще одно сбывшееся желание, которому следовало оставаться непроизнесенным даже в мыслях. Она так сильно не хотела ухаживать за больным мужем, что небеса услышали ее и услужливо сделали вдовой. Она не могла более ни о чем думать, и сделала единственное, на что у нее хватало сил — легла на кровать гостиничного номера лицом вниз, и пролежала так четверть часа.
— Как ты дышишь в такой позе? — спросил ее мужской голос.
— Заткнись, привидение! Как ты надоел! Я хочу побыть одна!
— Разве я привидение?
Катрин поднялась с постели, готовая швырнуть в призрака первым попавшимся предметом, которым оказался диктофон Максима; но говорившим действительно оказался не Рауль.
Перед ней зависла, будто полулежа на невидимом облаке, ожившая греческая статуя во всей своей бесстыдной наготе, которой не помогал шлем с крылышками по бокам. Зачем здесь этот грек? Не предвещает ли его появление новый виток кошмара?
Дз-з-з-з-з-з!!!
Это виброзвонок. Катрин вскочила с постели и схватила мобильник. На экране — незнакомый номер. Вокруг нее — все та же гостиничная комната: бледно-зеленые обои в ромбик, тумба с брошенной на нее курткой, рядом сумка.
— Алло?
Звонил доктор, чтобы рассказать о скоропостижной кончине Максима. Это она уже слышала.
— Я знаю, — ответила она. Видимо, недостаточно убитым горем голосом, раз доктор рьяно принялся ее утешать, в отличие от предыдущего раза. Определенно, он решил, что у жены пациента шок от столь ужасного известия. Катрин еле убедила доктора, что ей не нужна помощь.
— Значит, это был сон, — пробормотала она. — И прошлый звонок доктора мне приснился. Пророческое видение.
— Входит в привычку говорить с собой? Едешь с катушек, это первая стадия, — констатировал Рауль, выпрыгнувший из стены, как черт из коробочки.
— А ты ходишь сквозь стены, это первая стадия признания себя призраком, поздравляю.
— Принятие — это четвертая стадия, — заявил Рауль авторитетно. — До нее идут гнев с отрицанием. И депрессия.
— Откуда ты знаешь?!
— Что?
— Ты — бывший таксист и грузчик, откуда тебе знать про эти стадии?
— И что, если я таксист, так мне теперь ничего не читать, кроме сборника ПДД?
— Откуда! Ты! Знаешь! — Катрин подскочила к нему, намереваясь схватить за грудки, но ее руки прошли сквозь призрака, и она потеряла равновесие, чуть не повалившись на пол.
— Спокойно, спокойно, я слышал это в шоу по телику, — призрак посторонился. — Чего ты так взбеленилась?
— Я подумала, что ты берешь эти знания из моей памяти.
— Было бы здорово читать мысли, но эти высоты у меня еще впереди.
— Нет! Это скорее значило бы не то, что ты великий телепат, а то, что призрак Рауль — порождение моего больного рассудка!
— Тогда с чего ты решила, что твоя галлюцинация не может придумать отмазку про шоу, и сразу приняла это доказательство?
— Иди ты знаешь куда?!
Призрак насмешливо упорхнул в стену, противоположную той, из которой явился.
— Здоровый отличается от психа тем, что псих не поставит под сомнение свое душевное здоровье. А я засомневалась, значит, я здорова, — твердо сказала себе Катрин, но не слишком самоубедилась.
Хаос рождает. И она рождает — воображаемых призраков. Не к тому ли это было сказано? Пора выйти на улицу, четыре зеленые стены давят на мозг.
Во сне она убивалась от новости о смерти Максима, наяву же оставалась исключительно хладнокровной. Еще бы: во сне-то она не помнила, что может сколь угодно общаться с привидениями. Или с порождениями воспаленного разума?
Надо все проверить раз и навсегда, решила Катрин. Через несколько часов она была далеко в лесу с лопатой в руках.
— Здесь?
— Дальше, — сказал призрак. — За теми деревьями.
Когда Катрин добралась до указанного места, призрак засомневался.
— Хм… нет, не здесь. Или здесь. Я не помню.
— Долбанный Сусанин! Как можно не помнить место, в котором ты, по своим собственным словам, слонялся чуть ли не вечность?
Призрак огрызнулся, они попререкались еще минут пятнадцать, после чего продолжили поиски.
— Что такое «Сусанин»? — спросил Рауль, проходя сквозь очередной бук, пока Катрин перебиралась через коряги далеко позади, волоча за собой лопату.
— Это фамилия нашего национального героя.
— Вот как! — обрадовался призрак. — А я уж думал, материшь меня.
Катрин догнала его — призрак стоял на месте и смотрел в какую-то точку. Девушка проследила за его взглядом. Ничего необычного, небольшой пригорок. Но, от вида этого пригорка ее начала бить мелкая дрожь, а по венам будто пустили мятную зубную пасту.
— Нашел. Здесь меня убили.
Катрин взобралась на холм, предчувствуя что-то недоброе, и провалилась во тьму.
Там была Оля, Оля-монстр в мокрой одежде и с ошметками водорослей в волосах.
— Соскучилась?
— По самозванке? Ничуть.
Оля нахмурилась, и ее детский лоб омрачили морщины.
— Ты ужасно со мной обращаешься, — сказала она. — Но я сегодня не одна.
Покров черной ночи приподнялся снова, на этот раз оттуда вынырнул не кто иной, как их отец в тельняшке, кальсонах и грязнющих тапочках на босу ногу.
— Дочка! Что же ты меня совсем не навещаешь? — спросил он. — Совсем про меня забыла. А я про тебя помню, каждый день на фотографии смотрю. С последнего звонка, с выпускного… Такая была умница, пока не связалась с этим, даже имени его называть не хочу!
Внутри Катрин закипели чувства. Ей захотелось высказать отцу так много: где же были его родительские чувства, когда он пропивал ее деньги, когда вспоминал о ней, лишь не найдя кастрюлю супа на плите?
«Что было, то прошло», — одернула она себя. — «И вообще, он ненастоящий. Не дай им манипулировать тобой!»
— Ты мне не отец.
Отец подошел ближе, и в нос ударил тот странный запах, что сопровождал его последние годы. Катрин называла его «запахом избитого лица».
— Как у тебя язык-то поворачивается такое сказать, маленькая блядь? Думаешь, сбежала с богатеньким, и сразу в дамки?
Катрин задрожала от негодования, и отец схватил ее рукой за горло. Весь вид его выражал торжество.
— Я ж тебя за все годы рукой не тронул. А ты — такая неблагодарная свинья.
— Ложь, — прохрипела девушка.
— Имя себе переделала, видать, от семьи откреститься захотела? Ну ниче-ниче, мы тут восстановим справедливость.
Отец вынул из кармана перочинный ножик, рывком повернул лицо Катрин к слабому источнику света — откуда-то сверху свесилась обычная лампочка Ильича на проводе — и провел ножом по ее щеке. Девушка вскрикнула, безуспешно пытаясь вырваться. Она даже умудрилась ударить обидчику ботинком между ног, но тотдаже не поморщился. Оля стояла поодаль, злобно ухмыляясь.
— Он всем напомнит, как тебя звать, — сказала сестра. — Напишет твое имя на лице, Катька.
— Да, ты просто Катька из Энска, а не та мадам, которой ты себя мнишь. Ты бездарная девка, которая погубила свою сестру, — отец провел еще две черты. — Она ж была моей надеждой, умницей, рисовать умела, на танцы ходила, не то что ты! Лучше б она тебя утопила, а не ты ее. Я б ей только спасибо сказал, что избавила от лишнего рта.
Катрин задыхалась. Слова отца душили сильнее, чем его руки.
— Ложь, — снова смогла прохрипеть она.
— Чего? — удивился отец. — Может, сначала язык тебе отрезать, чтоб не спорила?
«Бесконечная рефлексия», — вспомнился ей голос Максима.
«Максим прав», — подумала Катрин. — «Я сижу в своих страданиях, как в болоте. И вот-вот утону».
Рука отца стала будто бы слабее.
— Да, она погибла, — проговорила Катрин, все еще дрожа. Она повернулась к сестре, поскольку именно та, на ее взгляд, правила балом. — Мне очень жаль, потому что она была
И руки отца отпустили ее. Катрин рухнула на землю.
— Тебя я тоже отпускаю, — сказала она миражу отца. — Я все еще презираю тебя, ты меня, видимо, тоже; но ты больше не влияешь на мою жизнь. Ты не можешь схватить меня за горло или за руку. Ты остался не только в другом городе, но и в другом времени. А оно давно утекло.
Отец отшатнулся и провалился в ночь.
— Все это было классной имитацией, ложная Оля, — продолжала Катрин, снова обращаясь к девочке. — Так что — спасибо тебе. Если бы не ты, я бы до сих пор варилась в своем прошлом. Но ты помогла мне разобраться.
Сестра уставилась на нее ненавидящим взглядом. Еще одно отличие — настоящая Оля так на нее никогда не смотрела.
— Думаешь, сможешь так просто избавиться от меня?
— Смогу, — сказала Катрин, и произнесла фразу, прочитанную в тетради Максима, не дословно, но искренне: — Я простила тебя, я простила себя, и теперь моя душа чиста, нет в ней ничего от злого духа. Так есть и будет, амен!
Кожа сестры-самозванки покрылась пузырями, будто облитая кислотой, монстр отшатнулся, схватил лицо руками и закричал. Голос его был как скрип по стеклу. Катрин зажмурилась, а когда открыла глаза вновь, во тьме проглядывался парящий силуэт, как в утреннем сне.
— Я тебя помню, — сказала взволнованная девушка. Она все еще не могла отдышаться и прийти в себя после встречи с призраками. Ей хотелось поделиться с греком восторгом от победы, но ее останавливала мысль, что тот не оценит. — Ты приходил, когда я впервые увидела кошмар с самозваной сестрой. Я еще спросила в ту ночь, как тебя зовут — Гипнос или Онир… Это был ты, так ведь?
— Может, и я, — сказал обнаженный грек. — Может, и не я.
— К чему эти интриги… Постой-ка. Ты и есть тот «бледный мужик-извращенец», который являлся Стефану? Ты гипсовый… а Стефан решил, что мертвецки бледный. Все верно? — Катрин испытала торжество от собственной догадки, хотя она, собственно, не несла ей ни малейшей практической пользы.
— Может, верно. А может — ложно, — проронил тот.
От его манеры ведения беседы у Катрин началась изжога. Первым ее порывом было отвернуться и делать вид, что грека тоже не существует, как она время от времени пыталась проделывать с Раулем, когда тот становился особенно навязчив. Такими темпами через десяток лет вокруг нее соберется целая свита призраков, которых она игнорирует с разной степенью успешности.
Ей вспомнилось, как псевдо-Оля тут же тушевалась, стоило сменить страх на злую усмешку.
— Что ты заладил. Ломаешься, как девочка. Я думала, из нас двоих девочка — я.
Грек снисходительно развел руками, глядя на Катрин, как на разбуянившегося ребенка. Девушка пристыдилась.
— Мы — Хаос, имя нам — неопределенность. Поэтому мы не можем отвечать тебе однозначно.
— Кто это — «мы»? Тут есть кто-то еще, кого я не вижу?
— «Мы» — это я и ты.
— Ваша братия любит пудрить людям мозг, — проворчала Катрин, сама не зная, кого подразумевает под «братией».
— Я пришел, чтобы удостовериться, что ты отказываешься от нашего подарка сознательно, а не сгоряча.
Катрин опять чуть не сорвалась — ее подмывало вылить на неизвестное существо ушат ругани, втолковать ему, что такой подарок она в гробу видала, и что ему следует полистать каталог с косметикой, если он в следующий раз захочет ей что-нибудь подарить. Но она сдержалась.
— Если речь о монстре в обличье моей сестры, то запихните его обратно в ящик Пандоры, замкните десятью замками и бросьте в Марианскую впадину. Этот подарок оказался так себе, вы уж простите за прямолинейность.
— Что ж, мы еще подумаем, как с тобой быть.
— Хотите судить меня за то, что ваш подарок оказался плох?
— Мы подумаем, чем заменить старый дар. Мы не оставляем тех, кто нам нравится, невознагражденными.
— Можете оставить мне видение других призраков, которые нормальные. Если вы понимаете, о чем я.
— Хорошо, пусть пока будет так.
Статуя пошевелила ноздрями своего греческого носа, будто принюхиваясь.
— Энтропия возрастает, — сказал пришелец настороженно.
— И в чем вы ее измеряете, в градусах по Цельсию? — ляпнула Катрин, неожиданно осознав, что находится не во тьме и не в лесу на пригорке, а в сырой пещере, куда проникает соленый морской воздух.
— Если так пахнет энтропия, она мне нравится, — пробормотала она.
И тут в нос ударил густой запах пряностей, словно Катрин зашла в индийскую лавку и нырнула лицом прямо в лоток с оранжево-красным песком, как бишь его название? Куркума, карри… Или кориандр? Как вообще выглядит молотый кориандр, и размалывают ли его в песок? И почему в названиях всех специй, как и в ее имени, есть буквы «К» и «Р»? Или это потому, что ей на ум идут только эти, а в мире есть туча пряностей, в чьих названиях преобладают, например, буквы «Щ» и «Ю»?
Катрин шумно чихнула, поспешно прикрыв рот и нос рукой. Ее рука тоже пахла чем-то, что словами уже было не выразить, не ассоциировать… Как здорово придумано со зрением: есть у красного цвета название, и скажешь кому-нибудь — «красный», тот сразу и поймет, о чем речь… Яблоко красное, кровь красная, роза красная, помидоры на ветке, что в теплице у тети Светы, тоже красные… По-разному красные, но все равно же всем понятно! И человеку, который никогда помидора не видел, так же легко его описать — шарообразный, красный, размером с ее детский кулак… Почему бы не придумать цвета для запахов? Аромат яблока нельзя назвать красным, потому что его запах совсем не похож на запах крови или розы… А может ли она быть уверена, что «красный» для нее — это то же самое, что «красный» для грека перед ней? Может, его внутриглазные палочки и колбочки работают как-то иначе, они же каменные… или гипсовые, или глиняные, и красный для него — что для нее желтый? Красный — опять «К» и «Р»!
— Теперь ты понимаешь, как пахнет энтропия? — спросил грек, когда Катрин пришла в себя.
— Ага. Буквами «К» и «Р».
— Вот именно, — грек назидательно поднял вверх указательный палец.
— То есть — ничем. Чем угодно. С тем же успехом я могла сказать, что от нее несет трактором «Беларусь». Это каша в голове с потоком ассоциаций.
— Трактор — не слишком ли примитивно для такого поэтического явления?
— Когда тебя пытаются свести с ума, уже не до поэтики, — сказала Катрин. — Ну все, я пошла отсюда. Куда делись мои кеды? Почему я босая? Ногам в вашей дыре холодно.
И она бодро потопала мимо грека к выходу из пещеры. Кажется, он не заметил ее страха.
— Катерина! — окликнул ее грек, когда она была уже почти у выхода.
— Чего?
— Ты знаешь, почему Хаос — женщина?
— Авторы как хотели, так и придумали. Если бы я была тем древним сказочником, что придумал первые мифы, я бы, может, персонифицировала его как огромного пятьсоткилограммого мужика верхом на трехногом слоне? Никта, Тиамат… Так совпало, вот почему!
— Неверно, — сказал грек, наигранно опечаленный ее невежеством. — Хаос — женщина, потому что она рождает.
— И еще потому, что сама не знает, чего от нас всех хочет!
— Не без этого, — улыбнулся грек.
Выйдя из пещеры, Катрин снова очутилась на холме. Рядом с ней стоял Рауль и, естественно, никаких гор, в которых могла оказаться та пещера, поблизости не было видно.
— Я сейчас исчезала? — спросила она.
— Нет.
— Я пробыла в другом месте минут пятнадцать-двадцать, как ты мог не заметить?
— Ты все время была рядом. Только что взобралась на мою могилку. А что у тебя на щеке? Похоже на букву «К».
Катрин прикоснулась пальцами к лицу. Щеку саднило, они была вся в крови. «Нет, этот тоже не оценит мою победу», — подумала она, и принялась копать. По мерзлой земле давалось ей это с трудом.
— Расскажешь?
— Тут будто бы ворота в другой мир, — ответила Катрин уклончиво. — Прямо-таки в сам Хаос.
— Там есть текила и девочки?
— Конечно же, нет!
— Тогда мне неинтересно.
— Эталонная низкопробность интересов, — фыркнула Катрин.
— Сама-то типа умная? Если умная, то почему бедная? Где твой ролекс?
Катрин заставила себя думать о море и цветочках, так что сдержалась от язвительного ответа. Вскоре ее лопата наткнулась на голову. Девушка отбросила свое орудие труда и полюбовалась находкой.
— Нашла?
— Ты превратился в прекрасное удобрение, дружище! Теперь от тебя миру будет много, много пользы, так что, пожалуй, твое тело мы тут и оставим.
Она подняла лопату и забросала тело таксиста землей, как Оникс несколько лет назад.
— Э, а что насчет того, чтобы перевезти меня на нормальное кладбище? Или хотя бы сообщить моему отцу, где тело?
— Я так и собиралась поступить, но передумала, — сказала Катрин. — Знаешь ли, Хаос непостоянен.
— Не, ты так не поступишь. Иначе что, зря каталась несколько часов туда-сюда с лопатой?
— Не зря. Я получила еще одно доказательство, что не сошла с ума. Теперь можно занять себя разговорами с более полезными призраками. Пошел вон!
Она вернулась в Париж. Тело Максима уже перевезли в морг, тот самый, где она когда-то общалась с мертвым патологоанатомом. Здесь ничего не изменилось — только цветочница у входа была одета теплее, чем в прошлый раз. Катрин кивнула ей, как старой знакомой, но цветочница не узнала ее. Еще бы — она видит здесь десятки людей каждый день, каждого в лицо не запомнишь.
Переступив порог, Катрин принялась рыдать и убиваться, виснуть на плече встретившего ее врача и что-то причитать сквозь всхлипывания. Доктор рассеянно похлопал ее по спине, подразумевая под этим жест величайшего сочувствия, и сказал поспешно:
— Наверное, вы хотите побыть наедине с супругом?
— Да… да, — прорыдала Катрин. Доктор поспешно удалился, и как только дверь за ним закрылась, лик безутешной вдовы сразу же преобразился в ничего не выражающую мину. Только веки оставались красными и опухшими, да еще нос.
— Тук-тук, Макс, — сказала она тихо. — Я знаю, ты тут.
— Гляжу, ты плакала по мне? Даже исцарапала себе лицо от горя! — отозвался муж. Странно это было — два Максима. Один лежит на каталке, безжизненный, никогда больше не шелохнется; а другой объявился за ее спиной, вполне живой и здравствующий на вид.
— Наивный, у меня аллергия на карри, забыл? — ответила Катрин, достав из кармана полиэтеленовый мешочек со специями и встряхнув им перед носом у Максима.
— Так даже лучше. Я уж было подумал, что ту Катю похитили инопланетяне, а взамен подбросили клона. Но нет, это старая добрая бездушная Катя!
— Ха-ха.
— Чего хотела? Обсудить постулаты кроманьонского мамонтизма?
— Поблагодарить тебя. Ты мне помог, хотя могу поспорить, не знаешь, как. Но я чувствую, что это еще не конец. Я расправилась со своей частью Хаоса, но мне уже пообещали новую порцию, хлеще предыдущей… Хотелось бы понять, что делать, если это произойдет.
— А если я ничего не расскажу?
— Тогда я украду отсюда твое тело, расчленю, и закопаю все части по периметру нашего кафе, чтоб ты слонялся по нему, неприкаянный, пока я не снизойду освободить тебя.
— Что за языческие меры, — Максим отмахнулся от нее и сел на кушетку рядом с самим собой. — Боюсь представить, где ты вычитала эту ересь. Кстати, моя смерть тебе к лицу, такая ты мне нравишься больше.
— Так что там насчет совета для меня… — заговорила Катрин, но Максим перебил ее.
— Ты в курсе, что меня убил гигантский уродец?
— Кто?..
— Стопроцентно, один из тех, о которых ты рассказывала. Вещал что-то про «завершение начатого».
— Неужели Оникс все-таки послал статую следить за мной…
— Да? И при чем тут я?
— Не знаю, — ответила Катрин. Теперь скульптор знает, что она не собиралась причинить Максиму зло. «Если я правильно уяснила его логику», — подумала она, — «карательный отряд в лице статуй можно ожидать с минуты на минуту».
— Как давно он сделал тебя медиумом, кстати? — спросил Максим.
— Два месяца. Плюс-минус.
— Неплохо… я к тому, что сам не догадался. Должен же был я заметить, что с тобой что-то не так…
— А что мне надо было делать, бегать кругами и махать крыльями, как курица с отрубленной башкой?
Максим рассмеялся, живо представив себе эту сцену.
— Примерно такое я бы еще мог от тебя ожидать!
— Что ж, простите, что я всех вас разочаровываю.
Бесцеремонное появление человека в белом халате прервало их. Нервно подергивая бейджик, доктор предложил Катрин утешиться в компании ее семьи или друзей прямо сейчас, и даже вызвался позвонить в такси. «Подслушивал мой разговор с Максимом», — поняла Катрин. — «Вряд ли понимает хоть слово по-русски. Его насторожил мой тон».
— Скажи ему, что он — ле имбециль, и пусть катится ко всем чертям собачьим, — заявил Максим. — Мы даже не начали говорить по сути!
— Почему бы тебе не отправиться следом за мной? Поговорим в спокойном месте.
Максим замялся.
— Ага! Значит, ты и вправду привязан к своему телу, не можешь далеко отойти!
— Мадам… — доктор взял Катрин под локоток, избегая смотреть ей в глаза, и повел прочь из морга.
Спросить бы у Рауля, как он смог настолько далеко убраться от своего тела. Его-то ничего не удерживало. Хотя первое время он тоже был привязан к месту захоронения. Застрял ли он снова на том кургане после того, как она символически перезахоронила его на том же месте?
Старый Жан тоже перемещался довольно свободно… Может, есть что-то вроде срока давности для призраков? На третий день может отойти на сто метров от тела, на девятый — на сто километров…
— Еще раз прошу прощения, — пробормотал доктор, и удалился, оставив Катрин на крыльце одну-одинешеньку. Цветочницы не было на месте, хотя астры и георгины продолжали мерзнуть на лотках.
Не успела девушка сделать и шага, как ее ноги оторвались от поверхности. Она взвизгнула от ужаса, но люди, обернувшиеся на голос, ничего не увидели, поскольку Катрин на крыльце уже не было. Она находилась на высоте пятого этажа — с зажатым ртом, и не могла более позвать на помощь.
Катрин вспомнила, как статуя выкрала ее в прошлый раз, оглушив точно рассчитанным ударом. Голова гудела еще сутки, но у того похищения было свое несомненное преимущество — перемещаться из точки А в точку Б было совсем не страшно.
Статуя неудержимо набирала высоту, расправив маленькие и неуклюжие крылья, которые по всем законам физики никак не могли даже приподнять свою владелицу над землей, не то что так легко нести ее в вышину, да еще и с полуцентнеровым грузом.
«Это какая-то другая статуя. У той не было крыльев, и морда не такая», — было первой мыслью Катрин после того, как способность соображать вернулась к ней.
Статуя убрала лапу с лица девушки.
— Это круче, чем подняться на башню Монпарнас! — выпалила Катрин, пытаясь выглядеть бравой и бесстрашной, но дрожь в голосе выдала ее ужас. Все члены ее оцепенели, и она не смогла бы шевельнуться, даже если захотела. Если статуя разожмет лапы… о Господи!
— Так и есть, — прогудела статуя. Катрин еле разобрала ее слова из-за гула в ушах.
— Это нормально, что ты летаешь над городом средь бела дня? Заметят же!
— Никто нас не увидит. А если посмотрит в упор и в бинокль — подумает, что птица.
Такое известие разочаровало Катрин. Так хоть можно было надеяться, что ее отыщет, например, горстка энтузиастов-уфологов в поисках места приземления странного объекта.
Город с высоты выглядел совершенно иначе. Было понятно, где Эйфелева башня, а где та же помянутая Монпарнас, и все. Какие-то дома, улицы, парки, движение машин на дорогах. Панорамы Парижа вызвали бы в сердце Катрин куда больше восхищения, любуйся она ими из иллюминатора простого человеческого самолета, а не зависнув в лапах статуи.
— Как тебя зовут? — спросила она у статуи. Не для того, чтобы удовлетворить реальный интерес, а чтобы разогнать свой страх болтовней.
— Никак. Просто Гидра.
— Слушай, Гидра, представь, что тебя вместе с другими статуями похитил маньяк, и дал каждой из вас по три спички… Каждая может оставить себе все три, или все три раздать. Одно из двух. И у кого меньше всех спичек останется, те статуи маньяк разобьет. Вот что ты сделаешь?
— Уйду оттуда сквозь стену, — без особого интереса отозвалась Гидра.
— Нельзя проходить сквозь стены.
— Тогда пусть разбивает или не разбивает, мне какая разница? Я же не умру, не исчезну.
— А ты представь, что это твоя последняя форма жизни. Тебе все равно, что ты будешь существовать, расколотой на кусочки?
— Я так уже существовала.
— Ладно! Вижу, ты не любишь загадки, — разочарованно сказала Катрин. — Переведем тему. Ты говоришь, что у тебя нет особого имени. А я думала, он всем вам дает имена. Одного из ваших он назвал Нероном, верно?
— Его всегда так звали. Он был Нероном до того, как стал статуей.
— Что?! Ты хочешь сказать, что в том глиняном истукане — душа римского императора?
— Его тезки.
— Хм! А ты, стало быть, статуя без вселившейся души, раз нет имени?
— Если я не называю свое имя, это не значит, что его у меня нет.
— Так это же… это все упрощает! — воскликнула Катрин, позабыв, на какой высоте находится. — Я-то думала, он оживляет кусок глины своими силами!
— Он не может создать жизнь из ничего. Мы — души мертвых людей, и божественная мать попросила вселиться в его поделки.
— Зачем?
— Не знаю. Ее пути неисповедимы.
«Будто бы это статуя древнегреческого философа, а не крылатого монстра», — подумала Катрин.
— Так ты служишь Никте?
— Кому?.. Я говорю про деву Марию. Ни в какую Никту я не верю.
Катрин не смогла сдержать смех.
— А почему ты не веришь в Никту или еще какой-нибудь Хаос?
— Разве в этой стране не свобода вероисповедания?
— Ха, тебе палец в рот не клади! Вы можете выселиться из статуй?
— Захотим — попробуем.
— А сам Оникс знает о том, что вы — призраки?
— Он не спрашивал, мы не говорили.
— А мне почему рассказываешь?
— Разговор так повернулся, — ответила статуя, странно и чуждо заухав. Видимо, это означало смех.
— Знаешь, ты пробудила во мне жгучее желание подружиться. Не из личной выгоды, а на волне сходства характеров.
— Как мило.
— Ну так что, мир?
— Мы и не ссорились.
— Ты же несешь меня на заклание своему хозяину!
— У меня нет хозяина.
— Но ты ему служишь… Прямо сейчас выполняешь его приказ, служба доставки девушек на дом!
— Это веселее, чем слоняться по старому замку целый век, гремя цепями на потеху туристам. Можно и выполнить чью-то просьбу для разнообразия.
— Итак, сначала ты послушалась деву Марию, это еще понятно. Потом Оникс попросил тебя выкрасть меня, чтоб доставить пред его очи, и ты послушалась. Почему бы тебе в таком случае не послушаться меня? — сказала Катрин, жалея, что распознать эмоции на зверином, да к тому же и глинном лице практически невозможно. — Я прошу тебя аккуратно приземлиться рядом с кафе «Максим», оставить меня там, а потом тихо подобраться к Ониксу со спины и открутить ему голову.
— У меня есть вариант еще интереснее.
— Какой же?
— Посмотреть, как ты будешь существовать расколотой на кусочки, — и Гидра разжала лапы, гулко ухая.
— Что вам снилось, Кати?
— Темное озеро, деревушка на берегу. Я на крыше сарая, оттуда хорошо видно воду… Она серо-голубая, такой не бывает наяву. Тихая и спокойная.
— Вы боитесь воды?
— Нет. Это был нейтральный сон. Не хороший и не плохой. Рядом с сараем — деревянная церковь, ее высокий купол устремляется в небо… Он пирамидальный, когда-то был выкрашен в синий цвет, но со временем краска облупилась.
— Что вы делаете в этом сне?
— Рисую пейзаж в большом альбоме… А4, на пружине.
— Рисуете церковь?
— Озеро.
— То есть, выбираете образ матери.
— Почему?
— Вода — пассивное женское начало. Образ утробы, матери. Церковь с устремившимся в небо куполом — фаллос, то есть отец.
Катрин рассмеялась.
— Нет, церковь — это церковь.
— Все гораздо глубже, чем вам может показаться, — многозначительно произнес доктор, поправив очки на носу кончиком шариковой ручки. — Сны, Кати, это не просто ночное кино, которое показывает вам мозг… Это отражение вашего подсознания. Вы рано потеряли мать и чувствовали большую потребность в ней, поэтому будете выбирать ее каждый раз. Это даже предсказуемо.
— Посмотрите, как красиво снег ложится, — сказала Катрин. Доктор обернулся к окну, чья широкая рама занимала большую часть стены за его спиной. Никакого снега не было и в помине; последний раз он шел месяца два назад, в январе, все это время температура стабильно держалась выше нуля по Цельсию. Да, утро, прохлада, но снег? Сегодня днем люди будут ходить по улице в футболках, как ходили и вчера.
— О чем вы?
— Я придумала этот сон точно так же, как снегопад за окном.
— Зачем вы солгали?
— Мне хотелось увидеть, как современный шаман растолковывает положение куриных потрохов на блюде. Услышать, как он притягивает тот факт, что птичьи почки легли поверх печенки, к уже известным ему сведениям о пациентке, и оттого выглядит очень мудрым и ученым.
Доктор скрестил руки на груди, по-учительски строго глядя на Катрин поверх очков.
— Зря вы! Я трачу на вас свое время, чтобы вам помочь, но как я могу это сделать, если вы сами мне противитесь?
Катрин повторила его позу.
— Не знаю, чем человеку в моем положении может помочь шаман в белом халате.
— Так вы не верите в науку?
— В химию, в физику — верю. А психиатрия — как гадание на таро. С одним только отличием — за всю историю нашей цивилизации карточным гадалкам никогда бы не доверили право колоть своим клиентам галоперидол… или что там вы используете.
— Гадалкам не так часто приходится сталкиваться со случаями, с которыми работаем мы. К ним обычно приходят здоровые люди… Хотя, конечно же, под вопросом, как здоровый человек может верить в такие вещи, как гадания, но это к делу не относится.
— Я тоже здорова.
— Кати, отрицанием делу не поможешь! Были бы вы здоровы, мы бы сейчас с вами не разговаривали.
— Нет, я абсолютно здорова, правда. Разве у меня есть аффекты, кататонии, все эти туповатые движения, какие бывают у психов?
Доктор открыл тонкую желтую папку, и принялся листать бумаги к началу.
— Напомните, как вы к нам попали?
— Я бросилась в реку. Меня спасли и отвезли в больницу. Потом меня перевезли из той больницы в вашу.
— Надо же! И никакая ожившая статуя не пыталась вас убить?
— Нет. Я это придумала. Вы же видите, я люблю придумывать разные штуки.
— Зачем?
— Не знаю, само получается. С детства люблю придумывать. Иногда не могу остановиться. Наверное, мне стоило стать писателем.
— Итак, вы пытались покончить с собой.
— Нет.
— Опять отрицаем?
— Если бы я хотела убить себя, я бы застрелилась или повесилась. Это надежно. А броситься в реку посреди многолюдного города… Сто шансов из ста, что тебя спасут.
— Тогда зачем?
— Хотела хоть какого-то внимания.
— От кого?
— Ну… от прекрасного принца, которым мог бы оказаться мой спаситель. Или внимания общественности, если бы принц оказался старым и страшным. А когда меня спасли, я испугалась, что впаяют штраф… и принялась сочинять на ходу, про живые статуи, про то, что одна из них несла меня по воздуху, сбросила вниз, да просчиталась и уронила прямо в Сену. И так я сочиняла, сочиняла, пока другой доктор, с пышными пшеничными усами, не записал в эту папку строчку «параноидная шизофрения». Простите дурочку… пожалуйста.
Доктор что-то записал на последнем листе. Катрин сощурилась, но никак не могла разобрать написанного: почерк был не ахти.
— Есть, что еще сказать?
— Да. Я удивлена, что никто не распознал мою ложь в первый же день… Нет, сразу понятно, что ничего этого не было и быть не могло… Но все решили, что я это серьезно — о статуях и о попытке убить меня. Потому я усомнилась в профессионализме здешних врачей. Пожалуйста, простите еще раз.
— Вы здесь уже четыре месяца. Все это время вы покорно переносили все процедуры и стояли на своем. А теперь вдруг утверждаете, что водили нас за нос. Где гарантия, что вы не лжете мне снова? Ведь я, «непрофессионал», не могу сообразить, правду мне сказали или нет.
Катрин ничем не могла подтвердить свои слова, и вскоре ее снова вернули в палату. Эта маленькая комнатушка удивительно напоминала ей номер в хостеле недалеко от дома, тот самый, где она ночевала, пока в кафе травили… кого же там травили? Мышей?
А был ли тот гостиничный номер реальным, или же действительно явился ложным воспоминанием в ее разум? Доктора считают, что она немного повредилась рассудком со смертью матери и сестры, незаметно для нее самой и для всех окружающих. Этот червь в ее мозгу грыз сваи фундамента, на котором возвышалось здание ее разума, пронизывал туннелями ее материалистические основы, — и стоило случиться очередному потрясению, то есть смерти мужа, как фундамент рухнул, похоронив вместе со своими остатками дееспособность своей хозяйки.
Даже если они правы, и она сошла с ума… оставаться здесь не имеет смысла. Четыре зеленые стены, пустующая кровать напротив и крики, доносящиеся из «зверинца» — отделения для буйных, действуют на нее угнетающе. Потому стоило придумать «признание» в собственной демонстративности, попытке привлечь чужое внимание недосуицидом.
Катрин зашлась в приступе кашля, сплюнув мокроту в платок — заболела еще в сыром ноябре, и никак не могла выздороветь окончательно. Антибиотики ей не полагались, поскольку риск для плода превышал риск для матери.
Катрин с досадой взглянула на грузный живот, который воспринимался ею исключительно как обуза. Ей никак не удавалось заставить себя осознать, что эта опухоль, разросшаяся в передней части тела, когда-нибудь станет человеком.
Будь она на свободе — все сложилось бы иначе; она могла бы иногда чувствовать себя счастливой, вновь обретя семью, но судьба, по ее обыкновению, не терпела хэппи-эндов, и четыре стены с решетчатым оконцем выглядели более реальными, чем возможный ребенок.
В попытке заставить себя воспринять опухоль, как будущий зачаток разума, Катрин вполголоса обратилась к ней, время от времени грызя кончик коротенькой русой пряди (пациентку коротко постригли еще четыре месяца назад, а после того возможности покраситься она не имела).
— У меня был один знакомый, Стефан… Знать бы, где он сейчас? Жив ли? Люди вокруг меня повадились играть в ящик… Так вот, был у меня этот знакомый. Очень приятный молодой человек. Подходил мне куда больше, чем твой отец. Думаю, я могла бы заставить себя влюбиться в него рациональным образом, и тогда он стал бы твоим отчимом! Влюбиться рациональным образом — это как влюбиться обыкновенно… но с умом, после собственного на то разрешения! Мудрые люди вроде меня только так и поступают.
Так вот, был у меня этот знакомый, и он составлял список людей, которые ему особенно не нравились. Рейтинг неприятных личностей. Спорный, конечно, но что в этом мире не субъективно? Я, как уже говорилось, лицо мудрое, а значит — выше черных именных списков. Я решила составить список событий для сожаления. Буду жалеть об этих вещах до конца моего унылого существования, раз уж выпускать меня отсюда не собираются. Бюджет у них, что ли, резиновый? Я-то не буйная, да и себе опасности не представляю. Вот и стены не обиты поролоном, и спинка у кровати войлоком не обита — а вдруг я захочу голову себе разбить? Значит, не верят, что я все еще «настроена суицидально». Ха, ха, и еще раз ха.
Первая вещь, о которой я жалею, это то, что мы с Максимом все время ругались. Нет чтобы сразу обсудить дела в нашу последнюю встречу… Будто надо было перепираться, умничать, брать верх в битве двух длинных языков и тратить драгоценное время. Ведь я так и не узнала, кто пытался убить его в первый раз, когда он превратился в запеленатый бинтом супнабор. Не получила четкой инструкции, как быть с Ониксом. Не спросила, как они вообще с Ониксом связаны — а ведь это могло мне помочь. Помочь в моей великой битве за свет! — последняя фраза была произнесена с чрезвычайным пафосом, и Катрин взмахнула воображаемым мечом в руке.
— Вторая вещь для сожалений — это то, что я прогнала Рауля. Он мог бы оказаться неплохим собеседником в этой тюряге. Потому ли он не вернулся, снова выбравшись из леса, что я обзывала его назойливой мухой, кляла необразованным полтергейстом и игнорировала, когда ему было одиноко? Или он не может вернуться, потому что в рацион моей ягодичной мышцы вошел перидол от галлюцинаций?
Если второе справедливо, значит все, все они — мои галлюцинации, и найденное тело было галлюцинацией, и некролог патологоанатома. Тогда доктор с пшеничными усами был прав со своим диагнозом. Но как тогда я могла узнать, что Оникс в полицейском участке, и каком именно? Я не могла получить это знание ни одним поддающимся научному объяснению способом, мне подсказал старый Жан, всезнающий призрак…
Но с чего мертвому старику быть всезнающим? Рауль и о смерти своей не знал несколько лет, пока ему прямым текстом не сказали. Если бы он мог найти любого человека на планете, щелкнув призрачными пальцами, то первым же делом определил бы, где прячется повинный в его смерти тип. А Оникс как-то повязан на его смерти, тут уж не бабка по воде вилами писала, иначе откуда у него паспорт Рауля, которым он при случае и представляется?
Призрак бы не слонялся по городу с какой-то девкой… Он бы так отомстил, что нашему скульптору его первоначальное нигредо показалось бы эдемскими садами! Призраку человека, ушедшего до времени, полагается быть мстительным. Я, например, уже мстительный призрак, хотя умерла для мира только номинально.
…А. Я же прямым текстом отказалась от долбанутого подарка Никты, там, в лесу. В разговоре с очередным прираком или пришельцем из древнегреческого раздела моего ума. Затем они (кто — они? Никта со своим посланцем? статуи? Оникс?) подстроили мое путешествие в желтый домик. Галоперидол перекрыл мне канал медиума, о котором писал Максим. Так что Никта по-своему выполнила мою просьбу… не видеть призраков… не видеть монстров…
Или это уже паранойя, а я притягиваю за уши несвязанные вещи?
Я говорю сама с собой. Я говорю сама с собой. Ла-ла-ла. Нет-нет! Я сейчас болтаю не с собой, а с животом, так можно делать. Но, тсс, я все еще не верю, что там сидит другой человек. В призраков поверить проще, чем в то, что я смогу кого-то породить!
Почему хаос — женщина? Хаос рождает. Вот к чему это сказано? Слышишь, пузо? Я — хаос! Беременные женщины — тот еще овулический хаос. Или овуляционный? Овуляторский? Хаос: то сало с вареньем, то шоколад с майонезом. Это все неправда, мне не хотелось никаких кулинарных извращений. А если б захотелось, я бы хоть поняла вовремя, что в меня забрался инопланетянин, — она ткнула в живот сверху пальцем.
— Да-а-а, я бы поняла вовремя, и тебя, скорее всего, тут не было бы. И тогда я б спокойно призналась самой себе, что говорю сама с собой, а не с биологическим материалом, по недоразумению считаемым некоторыми родителями разумным еще до рождения… Вот ведь чертовы критические дни. Вот как заподозрить неладное, если они через раз приходят не вовремя! Они имели привычку частенько пропадать, то на месяц, то на два. Все от нервов.
Обидно слышать такое от матери, паразит живота моего? Лучше уж обидно и честно, чем лживо, да сладко. Не могу я представить себя родителем. Но объективно, если бы мне родная мать сказала, что родила меня, потому что не успела избавиться… да у меня бы психическая травма образовалась лет на — дцать! И тогда я бы выбирала во снах фаллический купол церкви вместо темного омута Инь.
Ты замечаешь, как стало много в моей речи сослагательного наклонения? Раньше я его терпеть не могла. Но с этой паранормальной чушью, у которой и названия нет, весь мир преобразовался в сплошное «если бы, да кабы». Если поверишь, что статуи оживут, рядом объявится призрак и оживит тебе эту статую, как джинн… Почему же эта статуя нападает на людей, ей что, теперь надо питаться? Не надо ей питаться, она ж дважды мертва — один раз во плоти, другой — в камне. Камень мертв, потому что он неорганический! Зачем неорганике есть? Ну или глине. Она нападает, потому что она Может. Вот и весь сказ.
Если поверишь, что можешь говорить с мертвыми или монстрами, ты их увидишь; а то, существуют ли они на самом деле — вопрос десятый. Какая разница, действительно я говорила со старым Жаном, или это была особая проекция моего подсознания, ясновидчески определившего местонахождение Оникса, но поведавшего мне о том таким особым способом. В обоих вариантах есть некоторое extra-natural, которое меня оправдывает.
Все рушится только в одном случае: если никакого полицейского участка с Ониксом за решеткой не было, а я пошла в зоопарк и болтала со здоровенным орангутангом в клетке, которому мое безумие пририсовало человеческие черты.
Тут мы подходим к еще более важному вопросу: а был ли мальчик? Слишком много на него завязано. И в салоне у Шанталь — Оникс, и в журнале с кошаками — Оникс, и с мужем-то моим он был знаком, и с Раулем… Его многовато в моей жизни, чтобы он вообще мог в ней случиться. А был ли Максим? Волшебный принц с пивным животом, вызволивший меня из лап дракона-отца, и увезший во Франсэ… Чем не воплощенная фантазия сбрендившей студентки?
А ты послушай доказательство, мой поросший внутрь сиамский близнец: у фантазии не будет растянутых треников, морщин на лице, тяжелого характера и любви к этой отвратной рыбе… Фантазия всегда идеализирована.
Подсознание могло придумать этот набор отрицательных черт, чтобы сделать Максима реальным в моих глазах. Потому что оно знало — идеал я быстро раскушу. Идеалов не бывает.
Тут мы подбираемся ко второму вопросу: если Максима не было, то откуда живот? Меня хорошенько вспучило, или это рак матки… Антибиотики не дают потому, что жалеют их на меня, все равно помирающую из-за рака, ведь если они лишили меня антибиотиков из-за беременности, то почему колют перидол? Разве он навредит плоду больше антибиотиков?
Отлично, с этим разобрались. Теперь понятно, почему я не могу воспринять живот как человека: никакого ребенка там нет. А я сижу в психушке в Энске, сойдя с ума от сложной сессии. Мой гуманитарный мозг не смог раскусить матанализ еще на первом курсе. Зачем психологу матан? А зачем козе баян?
— К вам посетитель, — сказала медсестра. — Доктор разрешил. Пойдемте.
O.: Что строишь?
N.: Храм.
O. (
N.: Зачем?
O.
N.: Когда я построю храм, никому больше не надо будет отгораживаться.
N.: Ну вот! Кирпичи кончились.
O.: А жаль, хорошая была идея.
N.: Да… Ты можешь быть моим кирпичом.
O. (
Т.: Привет! Что за стенка?
N. (
Т.: Храм, в котором можно спрятаться?
N.: Нет, храм будет обозначать, что никому не надо больше прятаться.
Т.: Как интересно! Можно поучаствовать?
N.: Конечно!
N.
P.: Храм — это замечательно, но… Не хочу я быть кирпичом. Хочу помогать их укладывать.
N.: Ну… ладно, иди сюда.
P.: Мы строим храм, присоединяйтесь!
Q. (
N. (
R.: Нашли идиотов!
N. (
P.: Нет, плохая идея.
N.: Твой вид их смущает. Когда я сидел тут один, люди брались быть кирпичами куда охотнее.
P.: Ну так ложись сам к кирпичам, а я буду зазывалой. Что, не хочется? Тогда как ты можешь требовать это с меня?
N.: Вообще-то, храм был моей идеей…
P.: К чему я и веду! Ты первый должен лечь кирпичом и подать пример!
S.: Что творите, любезные?
N.: Строим храм. Только вот кирпичей не хватает…
S.: И не хватит. Советую вам это дело оставить, и построить стенку. Каждому! Не хватит вам кирпичей на храм.
N.: Пока все так будут говорить, ничего и не получится. А вы станьте кирпичом. Чем больше людей станет кирпичами, тем проще другим решиться присоединиться.
S.: Н-нет, лучше я пойду построю себе стену.
N.: Печально слышать, но каждому свое.
P. (
P.: Думаешь, мы тут шутки шутим? Из-за таких, как ты, храм и не строится!
P.
P. (
U. (
V.: Слышал…
U. (
N. (
U.: Сдается мне, тут творится что-то недоброе…
N.: Вы знаете, для чего нужен храм?
U.: Наслышаны.
V.: Вроде, когда закончат храм, прятаться не надо будет, и стены строить тоже не надо?
N.: Вот! Как такая стройка может быть недоброй?
V.: И то верно…
S.: Спасите-помогите!
U. (
N.: Происходящее мне не нравится.
P. (
O. с самого низа лежачих: Да выгоните этот кирпич! Орет, ерзает, мешает только.
N.: Наш друг прав. Отпусти голосистого.
P.: Ты ничего не понимаешь в постройке храмов. Отличный идеолог, но ужасный строитель.
N.: Это не так. Я привлек двух людей, ставших кирпичами, а ты только одного, да и от того больше вреда, чем пользы.
P.: Тебе повезло с теми двумя. Дальше нужны другие методы.
N.: Я уже не знаю, что верно, а что нет.
Т. (
P.: Брат мой, помнишь ли, как мы оба когда-то пришли строить храм? Ты был полон энтузиазма, я был скептичен, но теперь ты уходишь, а я остаюсь…
Т.: Разница в том, что я кирпич, а ты — зазывала. Полежи там с мое!
N. (
P.: Почему бы не тебе?
S. указывает: Вот эти люди меня мучили.
Q.: Да уж! Один бедняга лежит, а двое развлекаются.
P.: Тот человек клевещет! Никто его не трогал!
U.: Я свидетель. Он лежал и кричал.
V.: Я тоже видел это своими глазами!
P. (
N.: Мне все равно. От моей идеи остался один фарс.
O. (
Место показалось ему даже уютным. Деревца, скамейки — когда все зазеленеет, на этот парк будет любо посмотреть… если представлять, что он не окружен высокой бетонной стеной, отрезающей его от цивилизации.
Стефан ожидал увидеть во внутреннем дворе слоняющихся без дела унылых психов, занимающихся своими сумасшедшими делами, но там никого не было. Закат уже окрасил шифер на крыше подсобки пылающей краской, значит, время не прогулочное. Подсобка выглядела старше и хуже основного здания, обшарпанная, крытая краской непонятного цвета. Стефан уже прикидывал, сколько незначительных сотен евро ушло бы на облагораживание ее вида, когда сопровождавший его мужичок — не то дворник, не то охранник, свернул прямо туда.
«Надо же, они водят сюда посетителей!» — подумал Стефан. — «В самый позорный угол здания! Как непредусмотрительно. А произвести впечатление?»
Внутри оказалось чуть лучше. Обстановка была достаточно новой; во всяком случае, Стефан решил, что она не намного старше его самого. Только одинокий кактус размером со спичечный коробок, торчащий из середины непомерно большого горшка, ясно глаголил посетителям о воцарившемся упадке. Увидев его, Стефан мгновенно пал духом.
— Подождите здесь, — сказал ему мужичок, и посетитель остался в полном одиночестве, если не считать кактус в горшке.
— Ты окончательно добил меня, мой юный друг, — поведал Стефан кактусу. — Теперь я знаю: эту пристройку может спасти только полный снос. Я же дизайнер, я несу в мир прекрасные интерьеры, от прованса и индийского стиля до арт-деко, а они показывают моим глазам такое…
Стефан покривил душой: интерьерами он не занимался с прошлой осени, но кактусу про то знать было не обязательно.
— Теперь у меня тоже есть привычка говорить с собой. Больше не с кем, — произнесла Катрин, входя в сопровождении медсестры. Последняя смотрела на Стефана с подозрением, но он состроил ей мимический формат номер двадцать два «Улыбчивый коммивояжер» и подмигнул.
— Если что, зовите, — сказала медсестра, скрывшись за дверью. Подозрение так и не стерлось с ее лица. А вдруг у нее всегда такая физиономия, даже когда она смотрит Бенни Хилла или занимается любовью? Внесем ее в черный список, пока что в район сороковой позиции.
— А я не с собой, я с кактусом, — сказал Стефан.
— Я тоже придумываю себе разные оправдания. Раньше я будто бы говорила с призраками, а сейчас — с животом.
Вид этого самого живота явно смущал Стефана, и он старался на него не смотреть.
— Может, присядем? — предложила Катрин, опускаясь в продавленное кресло.
Стефан повиновался, стараясь не трогать боковины руками — будто тленность грозилась перекинуться с мебели на его организм и мгновенно состарить.
— Хм, я только сейчас поняла, кто ко мне пришел, — сказала Катрин.
— Пичкают успокоительным, от которого тормозят мозги?
— Нет, ты слишком изменился. На тебе та же одежда… или почти такая же. Те же черты лица. Но ты другой человек.
— Забыл купить абонемент в солярий на зиму, — Стефан нервно хихикнул. — И в парикмахерской давно не был.
— Взгляд. Дело только в нем. Есть закурить?
— Разве здесь… разве тебе можно? Я все равно не курю.
— Жаль.
Стефан сцепил пальцы в замок, все еще избегая смотреть на Катрин. Она сама сейчас далеко не мисс Вселенная, и тоже изменилась — в худшую сторону. Светлые волосы, торчащие в стороны немытыми прядями, серая кожа, мешки под глазами. Стефан понимал, что находясь взаперти на положении умалишенной, да еще с этим вот грузом спереди она вряд ли была в силах выглядеть лучше, но мозг его продолжал генерировать импульсы брезгливости.
— Чем ты тут… занимаешься? — спросил он.
— В основном, газлайтингом.
— Чем-чем?
— Убеждаю себя в своем безумии. Фильм был про это, «Gas Light».
— Зачем?!
— Не так обидно сидеть в психушке, если ты псих.
— Тогда получается, и я псих, и Оникс псих… хотя насчет него я с собой согласен.
— А ты уверен, что Оникс вообще был? Что он не плод твоего шизофренического бреда?
— Так, оставь этот газлайтинг для себя. Я в себе уверен.
— А в нем? В его существовании?
— Знаешь, сколько денег у меня в свое время ушло на это его существование? На материалы, на пропитание? Не забыть выписать премию просто так, чтоб хоть немного развеялся и не пугал людей на выставке своей унылой мордой! Уж поверь, я мог бы вообразить что угодно, но денежки с моего счета утекали, и это факт. Он меня использовал. Это самое неприятное.
— И как, удалось вернуть свои инвестиции?
— К тому моменту, когда все совсем накрылось медным тазом, почти.
— То есть, минус на минус дал плюс, ты ничего не получил. Могло статься, что ты ничего и не тратил.
— Могу заказать банковскую выписку. Прямо сейчас. Прямо с планшета. Запросить?
— Ладно, не надо.
— Тогда давай не будем об этом? Я пришел с желанием помочь тебе.
— О… это так мило! — воскликнула Катрин, но на лице ее не было особой радости. Не верит, что он сможет вытащить ее отсюда?
— Думаю, их реально подкупить, — сказал Стефан вполголоса. — Смотри, какое тут все убитое. Совершим бартер: они мне тебя, я им — ремонтника с материалами.
— Как ты считаешь, почему они устраивают визиты в таком помещении? Разумеется, чтобы это и было первой мыслью посетителя: лечебница сводит концы с концами, а значит, деньги решат все вопросы.
— Плохой план. Так они создают у меня ощущение, что моя проблема решится максимум тысячей долларов. Купить самой дешевой краски, нанять румына. Выкинуть дохлый кактус, поставить фикус.
— Никакого хитрого плана на самом деле и нет, — вдруг сказала Катрин. — Просто я параноик, а ты меня слушаешь. Еще бы, параноики бывают так убедительны.
— Я же просил перестать говорить такие вещи!
— Мне не нужна твоя помощь. Я не хочу чувствовать себя обязанной. Как ты говоришь об Ониксе? «Он меня использовал». Потом будешь так же говорить обо мне, считая, сколько центов потратил на меня. Еще и кофе столетний вспомнишь, которое я выпила…
Стефан глубоко втянул носом воздух и мысленно досчитал до пяти. Без этого метода общение со сложными клиентками стало бы для него невозможным. Когда женщина говорит «нет», она хочет сказать «да». Но через раз. Надо быть немножко телепатом, чтобы уметь вычислять этот раз.
— Зато мне нужна твоя помощь. Когда это все случилось, я убрался в Швецию и прожил там какое-то время. Там, кстати, отличные клубы, но они мне были не в радость… Я сбежал от дикого скульптора с его армией чудовищ, но от самого себя я убежать не мог. А эта зараза, она уже здесь, — Стефан указал себе на лоб, — она будет со мной, куда бы я ни поехал. Даже если я проберусь зайцем в ракету и улечу на Луну, меня осадят лунные страшилища. Но я уверен, что господа психиатры такое не лечат.
— Почему? Меня вылечили. Я больше не вижу призраков, черные стены, кровь на потолке. Говоря объективно, их лекарство помогло.
— Потому ты уверилась в своем безумии?
— Предположим, мы действительно стали медиумами какого-то особого сорта. Ну так что? Нам от этого «дара» были только страдания. Пусть лечат, как шизиков, если это поможет.
— Тогда зачем твой газлайтинг?
— Я уже сказала: чтоб не так обидно было.
— Ты выбираешь простой путь — сдаться. Я мешаю тебе махать белым флагом, и оттого раздражаю. Катрин, вспомни нашу первую встречу. Я хотел избавиться от этого видения куда больше твоего, и шел сюда я сегодня с тем же желанием…
— Я предлагаю тебе решение. Медикаментозное.
— Оно меня категорически не устраивает. Тогда я задаю встречный вопрос: неужели мы так слабы, что закончим в этих стенах? Как и предрекали себе когда-то…
— Альтернативы нет.
— Есть. Я понял только сейчас. Этот дар надо подчинить себе. Видеть то, что хотим и когда хотим.
— Управляемая галлюцинация? Как наркотик?
— Нет! Как у нормальных ясновидящих из фильмов. Читать мысли, например…
— Оникс дочитался чужих мыслей, теперь хочет поубивать полмира.
— Ну а допустим, я хочу видеть прошлое мадам медсестры или ее будущее… и я его увижу, по заказу. Знаешь, как помогло бы в бизнесе? Да в любой работе помогло бы.
— Так не получится.
— Почему?
— Все эти видения — от Никты. Черного бездонного Хаоса, начала начал, нашего бессознательного, черной реки. А белой реки не бывает. Белая река — это то, что мы можем пощупать, — и Катрин похлопала рукой по боковине кресла.
Стефан засомневался, стоит ли пытаться вытащить Катрин, и не будет ли для нее лучше оставаться в лечебнице. Катрин махнула рукой, вспомнив такой же разговор с Максимом. Только теперь она — Максим, а Стефан играет роль незадачливого ученика, пришедшего в больницу с поклоном. История повторяется, и повторится снова, когда Стефан сам попадет в больницу, а к нему явится другой ученик…
— Ты никогда не поймешь. У тебя… — она хотела сказать «У тебя мировосприятие обывателя», но не знала, как сформулировать это по-французски. — У тебя простой ум. Деньги, встречи, разговоры — вот и все интересы. Это не плохо, все люди ж разные. Но мир видений… ты не сможешь его покорить.
— Ты прочла мои пьесы?
— Они остались в сумке, а сумка искупалась в реке. Как думаешь, что стало с бумагой?
— Жаль, что ты так категорично судишь о человеке по нескольким фразам. Ты совсем меня не знаешь…
Тяжелый комок боли надавил на лоб Катрин, и она испытала резкую потребность оказаться в одиночестве.
— Думаю, тебе пора.
— Как, уже все? Даже не хочешь узнать, как поживает наш общий друг?
— Я хочу знать о нем только одно: что он не может меня достать. Тут стена и решетки, а еще он считает меня мертвой.
— Мертвой?
— Да, статуя сбросила меня с большой высоты. Но я упала в Сену и выжила. Странно, что не разбилась о дно. Видимо, там было очень глубоко.
— Хочешь сказать, тварь облажалась?
— К счастью.
— Раз ты выжила, она не хотела тебя убивать. Я так считаю.
— Нежданное милосердие! Что ж, мне надо вернуться в палату.
После этого разговора Стефан отправился в кабинет главврача, где попытался обсудить условия «освобождения» Катрин. К его удивлению, главврач заявил вот что:
— Мадам Волкова содержится здесь не из намерения лишить ее свободы, а потому, что она действительно больна. Ей требуется надлежащее лечение, и если вы искренне желаете ей добра, то согласитесь, что ее следует оставить в лечебнице до полного выздоровления. Что до пожертвований, больница принимает их на банковский счет… Реквизиты вы можете узнать у нашего бухгалтера или на сайте.
За воротами его ждал бледный хранитель.
— Они всегда будут отвергать тебя. Зачем ты ищешь других собеседников? — спросил он. — Я тот единственный, кто понимает настоящего тебя.
Стефан промолчал, не найдя, чем возразить.
«Г-н Рено,
Можете отозвать своего детектива: он никчемен, потому что я заметил его на второй день слежки.
Я не лишен моральных качеств, поэтому испытал некоторые сожаления, увидев вас у себя на пороге. Мое чувство будущего говорит мне, что со дня на день вы отойдете в мир иной, так что расскажу вам все, как есть. Не хочу, чтобы вы страдали на смертном одре от неразгаданной загадки.
Я действительно жил четыре года под именем Рауля и по его документам. По одной причине, которую не буду вам раскрывать, я потерял память. Единственное, что было в тот момент у меня на руках — это паспорт вашего сына, Р.Р… Так что я ошибочно решил, что меня самого зовут Рауль, и паспорт — мой. Со временем память вернулась, но было уже поздно что-то менять.
Если вам интересно, как я заполучил паспорт, ответ прост: я вытащил его из кармана Рауля, когда закапывал его тело. Я убил его. Мне надо было кого-то убить, а ваш сын был тем, чья смерть вообще никак не повлияет на наш мир — ни детей, ни интересов, ни перспектив. Я узнал это, лишь взглянув на его лицо.
Но я совершил ошибку. Я думал, что отправляю на ту сторону недостойного. Из этого заблуждения я лишил жизни еще нескольких грешников, но тем самым оказал им огромную честь. Мир мертвых — это идеальное место, куда лучше нашей с вами реальности. Поэтому я планирую отправиться туда сам, во плоти, взяв с собой моих приближенных — тех, кто заслужил этого перехода. Вы, видимо, тоже из числа достойных, раз я предвидел вашу близкую смерть.
Что касается парня — я видел на днях его призрак. Что-то держит Рауля в мире живых. Уж не потребность ли в вашем внимании, которое вы при жизни сына так и не соизволили ему уделить?»
Сразу после получения этого письма месье Рено бросил свои дела, сел в свой «рено» и ударил по газам. Возможно, ему удалось бы добраться в тот день до полицейского участка, если бы не призрак на заднем сидении. Глаза месье округлились, когда он увидел отражение сына в зеркале.
— Отец? Ты меня видишь?! Наконец-то! — было последним, что он услышал. Пьер Рено обернулся и через несколько мгновений его автомобиль впечатался в грузовую фуру. Он сгорел вместе с письмом-уликой.
В лечебнице хоть кормили бесплатно.
Катрин поняла преступников, стремящихся вернуться в тюрьму сразу после отсидки. В клетке тошно, а снаружи с голоду помрешь. В карманах ее не было ни гроша, а впереди неопределенной датой маячил суд. Лечебница подавала на нее иск, признав, что Катрин действительно имитировала суицид, а значит, теперь должна возместить расходы на ее содержание и лечение, плюс штраф в придачу.
Еще одним пунктом в список сожалений был внесен отказ от помощи Стефана. Катрин была уверена, что сможет выбраться и без его помощи, потому и отказалась… чтобы не быть ему должной. Лучше бы она была должной этому человеку, чем суду.
На месте кафе «Максим» оказалась парикмахерская «Рояль». Катрин не могла даже придумать, что делать в такой ситуации, не то что воплотить план в жизнь. Имеет ли она право куда-то жаловаться? Скорее всего, их заведение было вычеркнуто из жизни города, и восстановлению не подлежало. Владелец мертв, единственная наследница на тот момент считалась недееспособной, и все дела как-то решились без ее участия. Может, первое время со счета Максима стабильно списывались денежки за аренду, потом счет опустел, и пришли разбираться люди в серых костюмчиках… разобрались и порешили: юрлицо закрыть, помещение с инвентарем — на продажу.
Надо подать какое-то прошение, так же нельзя, она же должна была хоть что-то унаследовать, как законная супруга… Но не было сил.
Французский март был жарким, плюс двадцать по цельсию и выше; такой температурой в Энске могло похвастаться разве что лето с конца июня и до середины августа. Но, ночью неумолимо похолодает, а значит, придется искать ночлег… да и перекус не помешал бы.
Катрин села на улице с протянутой рукой, подложив под зад газетку. Клянчить милостыню — какое унижение для человека с высшим образованием! Она знает два языка, кроме родного, и, бесспорно, умна… И как это поможет ей набить желудок прямо сейчас?
Она старалась не поднимать глаз, чтобы даже не пытаться угадать по брошенным в ее сторону взглядам, что думают о ней все эти люди вокруг. Катрин одолевало недоумение — как она могла плескаться в болоте депрессии несколько месяцев назад? Ее старые проблемы были ничтожны; теперь же она — бездомная беременная вдова с долгами, которой приходится побираться на парижских улицах.
Все равно лучше, чем дома с отцом.
Катрин поднялась на ноги и побрела к фургончику, из дверей которого тянулся умопомрачительный запах свежей выпечки. Поданной добрыми людьми мелочи хватало на булочку с изюмом и горячий чай.
— Знаете анекдот? — спросила Катрин у продавца, и тут же осеклась. Анекдот-то был про Чебурашку, француз не поймет, кто это такой.
— Ну?
— Приходит, э… Карлсон в магазин. Говорит: «Изюм есть?» — «Нету». — «А булки с изюмом есть?» — «Есть». — «Наковыряйте мне с полкило изюма!» Продавец наковырял, взвесил, подает. Карлсон спрашивает: «Изюм с косточками?» — «Да». — «Ой, мне такой не надо, заковыряйте обратно!» Ха-ха-ха-ха!
Продавец смотрел на нее без тени эмоций на лице. Видимо, французское «mettre» не смогло передать веселую мощь русского «заковыряйте».
— При чем тут Карлсон? — спросил он.
Действительно, а Чебурашка при чем? Он веселый и немного комичный своей лопоухостью, куда смешнее иностранного Карлсона, который выглядит добродушным весельчаком только в границах бывшего СССР.
— Да просто.
— Должно же это быть связано с сюжетом…
— Угу, если в первом акте на стене висит ружье, в третьем акте оно должно выстрелить, — проворчала помрачневшая Катрин и пошла прочь, голодно вгрызаясь в хлебную плоть своей покупки.
Просить подаяние во второй раз было уже не так стыдно. Что угодно будет менее стыдным, чем рассказать несмешной анекдот. Осмелев, Катрин смотрела уже не только в точку на асфальте перед собой, но еще на ноги прохожих, время от времени пытаясь угадать характер обладателя тех или иных ботинок. Дурацкое развлечение. Красные туфли — это только красные туфли.
— Катрин?
Она испуганно подняла голову. Кто эта женщина?
— А вы, оказывается, специалист широкого профиля, — язвительно протянула незнакомка. Легкий плащ «под зебру», красная шляпка в цвет туфель, острые черты лица… Да кто же она? — То в салонах людей обманывает, то в нищенку играет! Как загримировали-то, я даже не сразу вспомнила, где ее видела… Дамы и господа, не подавайте мошеннице! — крикнула она на всю улицу. Люди начали оборачиваться в их сторону.
Нет, все-таки есть вещи похуже несмешного анекдота.
— Ма, это кто? — нагнал незнакомку ее отпрыск.
— Это мошенница, ух как она меня однажды чуть на деньги не развела своими предсказаниями, которые, конечно же, не сбылись! А теперь она воздушный шарик под кофту засунула и в больших масштабах работает.
Отпрыск подпрыгнул и пнул Катрин, от неожиданности потерявшую дар речи, в живот. Она вскрикнула и повалилась на землю.
— Я думал, шарик лопнет! — взвизгнул ребенок, мать схватила его за руку и поспешила скрыться с места преступления. У Катрин потемнело в глазах от боли, живот пронзила настолько сильная резь, что она даже позабыла о пережитом унижении. Ей хотелось кричать и только кричать.
Макушка Мари еле виднелась поверх захламленного стола. Гора бумажек наполняла ее душу гордостью. Теперь она была секретарем Оникса, его правой рукой — единственной и незаменимой. Она вела учет его адептов, составляла перечень имен, адресов, родов их занятий. Мари не забывала отмечать, кто исправно ходит на собрания, а кто отлынивает. Ей нравилось представлять, как Оникс разбирается с этими лентяями, воздавая каждому за грехи, — не своими руками, конечно, а статуй, это же грязная работа.
На клавиатуре перед нею лежал рыжий кленовый лист, она выводила маркером на нем свое имя множество раз.
«Я на своем месте», — сказала она себе, и ее сердце ускорилось в радостном ритме. Она поняла, что впервые в жизни ощущает полноту жизни, и убрала кленовый листок в тумбочку к десятку таких же исписанных собратьев.
Оникс, проходя мимо, бросил на нее мимолетный удивленный взгляд. Мари гадала, что послужило этому причиной, и взвесила миллион вариантов, среди которых не было верного — он увидел ее более человекообразной, чем когда-либо.
Оникс прошел за ширму, где проводил аудиенцию с одним из ближайших сподвижников.
— Я редко ошибаюсь, — говорил Оникс. — Хороший лидер тем и отличается от плохого, что обычно принимает верные решения. Но у хорошего лидера есть и еще одна черта. Если он все-таки совершил ошибку, то не будет ее отрицать и замалчивать. Он ее признает и исправит.
Он понизил голос, и собеседник так же тихо отвечал ему. Мари пододвинулась к ширме, чтобы лучше слышать, но все же упустила часть разговора.
— Эта борьба была бессмысленна. Мы не смогли бы закончить ее и за тысячу лет. Рождались бы все новые и новые носители скверны. Я понял: Земля — гиблое место, надо собрать самых достойных и отправиться с ними в новое место.
— Необитаемый остров?
— Оскверненные доберутся и туда. Я нашел кое-что получше. Чистилище.
— Что? Разве там не должно быть множество грешников?
— Я бывал там. Призраки в Чистилище снуют туда-сюда и не задерживаются подолгу… Я хочу сказать — недостаточно долго, чтобы сбить с пути кого-либо из наших братьев и сестер. Заодно наша коммуна и сама отчистится от остатков грязи. Сейчас среди нас нет ни одного человека, кроме меня, кто был бы кристально чист.
— Мы тоже станем призраками?
— Нет, мы перенесемся туда во плоти, чтобы оставить возможность вкушать удовольствие. И, мы будем бессмертны, поскольку в Чистилище нет такого понятия, как смерть!
— Почему бы тогда не вознестись сразу в Рай? — с сомнением спросил сподвижник Оникса.
— Я ненадолго спускался в Ад и посещал Чистилище. Эти измерения так же реальны, как это, — раздался стук по поверхности пола, — но не Рай. Рай нереален. Это фантазия.
У Мари защемило сердце. Она хотела снести ширму и ответственно заявить, что Оникс неправ. Если есть Ад, то существует и Рай. В крайнем случае, она готова допустить, что нет ни того ни другого, но никак не наличие Ада без его антипода. Иначе все бессмысленно.
— Я с легкостью путешествую между измерениями, — продолжал Оникс. — Входов в место под названием Рай не существует, иначе я давно заприметил бы их. Поверь, друг мой… Этот план с Чистилищем — лучшее, что можно было бы придумать в наших условиях.
«Тебя просто не пускают в Рай», — подумала Мари с раздражением. Через секунду она уже била себя по руке линейкой, прогоняя крамольные мысли, но те не желали улетать прочь.
— Я составил список всех «наших», плюс несколько более-менее не безнадежных.
— Можно взять других людей? Если… все получится, я бы хотел отправиться туда со своей девушкой… правда, она не очень одобряет наше общее дело, но я уверен, это временно. Она тоже не безнадежна!
— Каждая кандидатура должна быть одобрена лично мной. Если я сочту ее подходящей, мы ее возьмем.
— О, спасибо, спасибо!
С этой минуты Мари не терпелось остаться одной и отыскать список избранных.
Когда Оникс ушел вместе со своим новым приятелем, она принялась обшаривать каждый угол на чердаке. К этому моменту каждая бумажка на письменном столе была ей известна лучше пальцев на руках — так тщательно она перебирала их в поисках списка.
Она искала список в кухонных шкафах, под кроватью, среди резцов и тряпок, заглянула в коробку со стиральным порошком — безрезультатно. В ворохе одежды, меж трусов и рубашек, тоже ничего не нашлось, как и под многочисленными половицами, которые она попыталась приподнять одну за другой — и обнаружила целую колонию рыжих тараканов.
— Мерзость, — проронила Мари. Она не очень хорошо понимала, что нужно делать в таких случаях, так что засыпала тараканий тайник стиральным порошком и вылила сверху таз воды.
После этого в их дверь долго стучались соседи снизу, но Мари, сгорая от стыда и проклиная себя за поспешность, притворилась, что никого нет дома.
А когда Оникс вернулся, она несколько часов решалась открыть ему то, что творились у нее на душе. Мари чуть ли не пала ему в ноги, каясь в подслушивании, но раз уж он ее прощает, то не раскроет ли ей главный секрет: включена ли она в список избранных для новой земли обетованной?
— Конечно, — успокоил ее Оникс. — Ты у меня под номером один. Как ты могла подумать, что я про тебя забыл? Вот глупышка.
— И правда, как я могла в тебе сомневаться, — сказала Мари смущенно. — А ты покажешь мне его?
— Кого — его?
— Список.
— Он здесь, — и Оникс постучал пальцем по черепушке. — У меня хорошая память.
— Как у Цезаря, что ли? Несколько сотен человек…
— Не как у Цезаря, а лучше! — усмехнулся Оникс.
Мари уловила краем глаза какое-то движение рядом с ванной, но стоило ей повернуться в ту сторону, как видение пропало.
— Чего дергаешься? — спросил ее Оникс. — Не веришь мне?
— Верю каждому слову, — проговорила Мари. — Я пойду почищу ванную.
— Давай.
Сам же Оникс вернулся к лепке очередной статуи. Мари знала, что он пытается создать себе армию гидр и горгулий, по-настоящему верное войско. Старые статуи появлялись когда хотели, и Оникс всеми силами уверял паству, что контролирует этих монстров — как какой-нибудь Соломон с Гоэтией в руках. Мол, нет ничего плохого в том, что удалось подчинить демонов и заставить их служить благородной цели, пусть исправляются. После того, как Мари открыла в себе способность видеть природу вещей более отчетливо, она не была уверена, что статуи воспринимают Оникса хотя бы как равного.
Что касалось его новых статуй — они оставались, судя по его собственным досадующим возгласам, занимающими место бесполезными кусками глины.
Мари склонилась над обшарпанной ванной с губкой в руках, прислушиваясь и кося глазами в стороны.
— Бу, — послышалось ей.
— Ты что-то сказал?! — крикнула Мари Ониксу.
— Нет! — отозвался тот.
— Да, — прошелестел голос рядом.
Мари задрожала и присела на пол. Мыльная вода текла по ее руке.
— Надо же, я скрываю свое присутствие здесь столько времени — и ты первая, кто меня заметил, — сказал тихий голос. — Да не трясись ты так, я не желаю тебе зла. Ты мне даже нравишься. Покладистей моей собственной жены. Давай заключим сделку.
— Я не пойду на сговор с Дьяволом, — прошептала Мари. Этот голос пугал ее так же сильно, как зрелища убийств, учиняемые статуями.
— Тогда я окажу тебе услугу — совершенно безвозмездно. Я слышал, тебе нужен список. Он на ширме. Отогни бумагу.
Мари обернулась к ширме, которая была в полуметре от нее, и послушно потянула за верхний ее слой, отклеивающийся от основы, как старые обои от стены. Ей открылся длиннющий список имен. Мари провела по нему пальцем вверх, вплоть до номера «один».
«Катрин из салона».
Что это еще за Катрин из салона?!
Ее пальцы непроизвольно сжались в кулак.
Второй — Стефан Бернар. Это что, морок?
Она читала имена одно за другим; некоторые она слышала здесь, на собраниях, некоторые она видела впервые, часть же, на удивление, принадлежала известным людям.
Мари дошла до конца списка, не найдя своего имени, и вернулась к началу, уверенная, что пропустила его.
— Твоего имени там нет, — прозвучал проникновенный голос. — Он собирается бросить тебя здесь.
Мари снесла ширму и бросилась к Ониксу.
— Меня нет в списке! На первом месте какая-то Катрин! Из салона! Какого, блин, салона?
— Тише, остынь. Я тебя не вписал, потому что и так про тебя помню.
— Сначала ты солгал, что списка вообще нет! Ты опять врешь! — выпалила Мари. Она все еще дрожала всем телом.
Оникс отложил резец и вздохнул.
— Ладно, надоели твои комедии. Я не записал тебя, потому что ты бесполезна.
— Как это бесполезна?! Я же… да ты только благодаря мне существуешь все эти годы!
— Я забираю с собой тех, кто поможет мне с творением нового мира. Мы станем первыми людьми, кто прорвется в Чистилище во плоти, и нам будет нужно обустроить себе собственный угол. Но в то же время, это одно из измерений, существующих благодаря намерению и идее… Посредством этих идей мы и обустроимся. Нам не пригодятся тленные лошадки вроде тебя.
— Что… а Бернар твой, он-то зачем? Зачем вам торгаш? Чем он лучше меня?
— Я читал его пьесы и твои статейки про обогреватели с сигнализациями. Земля и небо. Знаешь, Мари, переставлять слова в чужой статье — это не значит «писать собственную статью». Одно евро за тысячу знаков — вполне справедливая цена за твое, кхм, творчество.
Мари хотела сказать ему еще многое, но не смогла — слезы задушили ее. Она устремилась прочь из их жилища, твердой и суровой походкой — как думалось ей самой. На лестнице она столкнулась с соседями снизу.
— Эй! Вы нас топите!
— Мне очень жаль, — проговорила Мари сквозь всхлипы. Соседи не стали настаивать на продолжении разговора.
Она добралась до ближайшего парка и села на лавочке, обхватив голову руками. В такой позе она провела почти два часа, несмотря на моросящий дождь.
— Ну как, была тебе полезна моя услуга? — прошептал вкрадчивый голос.
— Медвежья, — отозвалась Мари. — Лучше бы я тебя не видела и не слышала.
— Ты бы предпочла жить во лжи?
— Лучше так. Теперь мне вообще жить незачем. Все разбито, все, ради чего я жила. Я и вправду теперь бесполезна.
— Ты можешь помочь мне.
Мари выпрямилась, оглядываясь. Она все еще не могла прямо видеть своего собеседника, один только мутный силуэт на периферии ее зрения.
— Я не знаю, кто ты и что ты. И я тебя боюсь.
— Помоги мне, и я уйду. Но я не шантажирую тебя страхом; я прошу тебя, — сказал призрак.
— Что я должна сделать?
— Всего лишь поделиться информацией.
— Какая мелочь! Видимо, на большее я и вправду неспособна.
— Ты потрясающе жертвенная и искренняя. Я удивлен, почему он не ценит этого. Ты просто оказалась не в тех руках, Мари.
От этих слов Мари снова разрыдалась.
— Я тоже критиковал свою жену; но я делал это не чтобы унизить ее, а в надежде подстегнуть к полету per aspera ad astra.
— Может, и Оникс желал мне добра, сказав все это?
— Боюсь, что нет. Прошу, не плачь… Скажи, этот человек упоминал когда-нибудь ритуал пентаграммы или врата во вселенский Хаос?
— Нет. Он никогда не делился со мной такими вещами. Еще бы, я ведь слишком тупая, чтоб понимать такие вещи!
— Он может думать про тебя что угодно, но его мысли не сделают тебя хуже, — терпеливо отозвался призрак. — Этот ритуал мы проводили четыре… нет, уже почти пять лет назад.
— Я ничем не могу помочь… Даже в таком простом деле, как ответить на вопрос!
Мари упала ничком, сотрясая лавочку своими рыданиями. Через четверть часа она произнесла сквозь рыдания:
— Однажды ко мне пришла в больницу русская журналистка, тоже говорила, что я могу дать ей нужную информацию… но я и тогда не знала, что сказать!
И призрак решился вновь возобновить расспросы.
— Может, что-то про мага из Белоруссии?
— Нет, ничего. Хотя, постой… Вот, если б не та журналистка, и не вспомнила бы. Про русского мага было… Какого-то опытного мужика лет сорока.
— Да! — воскликнул призрак, насколько мог восклицать своим шелестящим голосом. — Что он говорил про этого мага?
— Что забрал его силу, не покидая Франции… Не в наказание, а просто так.
Призрак мигом растерял весь свой энтузиазм. Мари почувствовала исходящие от него зловещие флюиды.
— Что еще?
— Все. Больше ничего.
— Что еще он про меня говорил? — вопросил призрак злобно.
Мари вновь испугалась. Только ей начало казаться, что она обрела союзника, как утлый кораблик надежды разбился о утесы реальности. Этот потусторонний тип, кем бы он ни был, тоже использовал ее — и произносил слова утешения лишь для того, чтобы выудить нужную информацию. Мари поняла, что сказанное ею способно нанести вред Ониксу, и прикусила язык. Больше призрак не мог выудить из нее ни слова, да ей и нечего было добавить.
Когда она вернулась домой, чтобы предупредить Оникса, то не застала его. До его глобального ритуала, призванного перенести всех «избранных» в Чистилище, оставалось меньше недели. Мари так и не смогла отыскать его за это время.
«Я хочу, чтобы весь мир исчез. Чтобы все люди, отец, одноклассники, учителя, все они взяли и пропали. Мне будет так здорово одной».
— Кто я?
Никта спустила босые ноги с кровати. Прохлада от прикосновения к выложенному плиткой полу неприятно разлилась по стопам.
Светлые матовые стены, пустоватая обстановка. За спиной — кушетка. И тишина.
Длинная голубоватая лампа нервно мерцает с потолка. Как же они называются, эти лампы? Никта не могла вспомнить слово, на ум шли одни лампочки Ильича. В памяти всплыл образ другой лампы, коллекционной, с нитью накаливания в форме звезды. Что это за образ, откуда он? Что означает звезда? И отчего эта боль внизу живота?
Никта вышла в коридор, длинный, с множеством дверей. Здесь пол был уже не таким холодным — его покрывал светло-зеленый линолеум, испещренный грязными отпечатками сапог и ботинок. Но не было ни одного человека, который мог бы оставить эти отпечатки. Никта наклонилась, провела пальцем по полу. Грязь еще влажная, люди ушли отсюда не так давно. На скамье в коридоре лежала кожаная сумочка, поодаль валялся зонт.
Никта открыла одну дверь, другую, везде была пустота и поспешное забвение. Местами она натыкалась на кровавые пятна на полу, но не обращала на них особого внимания; ведь это нормально для больницы, разве нет? А она, несомненно, была в больнице, об этом свидетельствовали кушетки и плакаты, изображавшие человека в разрезе, советовавшие провериться на ВИЧ и поставить прививки.
В одном из кабинетов было зеркало, и если бы отражение не попалось ей на глаза, Никта еще долго могла не замечать, что раздета по пояс. На ее тощем теле неуклюже висела черная кофта плотной вязки, и ничего больше. Она облачилась в белый халат, висевший здесь же, на вешалке. Бейджик гласил «Dr. Noir», это ей понравилось. Судя по сменной обуви в шкафчике, доктор носил обувь по меньшей мере сорок пятого размера. Его ботинки сели на маленьких ступнях Никты потертыми лыжами.
За очередной дверью оказался человек, и, чего она никак не ожидала — живой. Он лежал на такой же койке, как и она сама несколькими минутами ранее, похожий на разбитый и вновь собранный манекен.
— Помоги, — прохрипел он. Его голос вырывался со свистом и хрипом. — По… помоги!
— Помочь тебе умереть? — спросила Никта, подойдя к мигающему лампачками аппарату, который затаился в углу палаты фантасмагорическим монстром, запустившим в тело пациента десятки проводов-тентаклей. Она провела по днищу аппарата рукой, нащупывая кнопку отключения питания. Она была почему-то уверена, что кнопка должна быть именно там, на худой конец — на задней части прибора, как у роутера.
— Нет, нет! — торопливо выдавил пациент. Никта убрала руку.
— Тогда ничем помочь не могу. К сожалению.
— Вы же врач… клятва… вы…
— Клятва Гиппократа? Я ее не давала. Это не мой халат, — сказала она.
Ее посетило воспоминание, будто бы чья-то вкрадчивая речь внедрилась ей прямо в мозг: «Психолог — не врач. Вот психиатр — врач, а ты не врач». Выходит, она работает психологом.
— Вытащите меня отсюда, увезите, — не унимался пациент.
— Тогда мне придется отключить все эти штуки, — Никта обвела рукой «роутеры». — Возможно, вы умрете.
Если она — психолог, то почему ей не хочется сказать этой жертве катастрофы слова утешения, ободрить, пообещать, что помощь скоро придет, и бояться нечего?
Она развернулась и вышла из палаты. Пациент умолял незнакомку в белом халате вернуться, не оставлять его наедине с… чем? Он так и не смог сказать членораздельно.
Следующей ее находкой была раскрытая книжка на полу. Она подняла ее, отряхнула. «Quatrains de Nostradamus». Катрены, значит. Катрены… Что-то знакомое. Ах да, ее ведь почти так и зовут — Катрин. Почему же она решила, что ее зовут Никта?
К-А-Т-Р-И-Н. Н-И-К-Т-А. То же имя, только без «Р». Без лишней агрессии. Так даже лучше.
Катрин-Никта открыла книжку наугад и перевела: «Антихрист, верный слуга Тьмы, придет в начале тысячелетия как лжеспаситель». Это был современный комментарий к стиху, а не сам катрен, но читательница удовлетворилась и этим, не особо желая вдаваться в размышления по поводу того, каких «трех» должен убить этот Антихрист и о каких двадцати семи годах говорит Нострадамус выше по тексту. Он намекал на некоторый срок, Катрин же осмыслила их как возраст, и «все сошлось», если, конечно, ее противнику было именно столько лет. А зачем еще думать, если все и так отлично совпадает?
Очередное воспоминание пришло в ее временно амнезированную от пережитых страданий голову, когда она наткнулась на плакат с изображением материнской утробы в разрезе.
Где-то здесь должен быть ее ребенок, если он родился живым — кто знает, как мог повлиять на плод удар того мелкого п…
Но ребенок исчез, как исчезли и врачи, и пациенты больницы, кроме нее самой и того типа, опутанного проводами.
«Была пожарная тревога, и все сбежали на улицу», — подумала Катрин. — «Притянуто за уши, но больше вариантов нет… А, вот еще идея! Эвакуировали. Кто-то позвонил и сказал, что заложена бомба. Вот это все объясняет».
Ни одно из сообщений о бомбах на ее памяти, упоминания о которых она встречала в газетах или интернете, не оказалось истинным. Все они оборачивались либо неумными шутками, либо хитрыми планами школоты по срыву экзаменов.
На всякий случай Катрин все же поторопилась на улицу, ожидая увидеть там толпу народа за ограждениями, и подъезжающий ОМОН на бронированной машине. Черт, какой ОМОН… Как во Франции называется эта служба? А один из докторов узнает свой бейджик «Dr.Noir» и крикнет ей, мол, верни халат с ботинками… Будет крайне неудобно, и вся толпа испытает за нее испанский стыд. Нет, не бывать этому. Катрин сняла бейджик и убрала его в карман халата.
Но, снаружи не было ни журналистов, ни минеров-разминеров, ни унылых врачей, ожидающих сигнала о том, что можно возвращаться на работу.
«Неужто погрозили настолько мощным взрывом, что увели людей за квартал?» — думала Катрин, с усилием волоча ноги в гигантских галошах. Прохлада покрывала гусиными лапками ее щиколотки и бедра, забираясь под халат.
Когда Катрин минула уже три перекрестка, а людей вокруг все не было, она начала подозревать самое ужасное; и это было хуже, чем встретить оживший трупик сестры в забегаловке при бензоколонке.
Она умерла, перешла в мир призраков и больше не может контактировать с живыми — оттого и не видит их. Пациент на койке вошел в пограничное состояние медиума из-за боли, вот она и смогла поговорить с ним.
Смерть во время родов… Куда вероятнее того варианта, в котором пол-Парижа эвакуировали после звонка очередного неудачника, вообразившего себя минером-террористом.
Призрак Рауля видел других людей, не только медиумов. Например, своего отца. Значит, они воспринимают мир по-разному, будучи мертвыми. Катрин ускорила шаг, торопясь встретить хоть одну живую или мертвую душу; но вот уже четвертый перекресток и пятый, а вокруг все та же тишина, только ветер таскает по асфальту пакеты и газеты.
Вот что самое жуткое: тишина. Не лают собаки, не чирикают птицы.
Почти все машины, которые ей встречались, были как-то криво припаркованы, будто их водители разом разучились нормально водить. Катрин потянула за дверцу ближайшего опеля. Дверца не поддалась, а разбить окно, чтобы открыть себе путь изнутри салона, Катрин не решилась. Одно дело просто позаимствовать чужую машину, другое — разбить ей стекло. Позаимствованное ведь еще можно незаметно вернуть на место! Впрочем, она уже сомневалась, что когда-нибудь отдаст халат и ботинки владельцу. Скорее всего, настоящие вещи доктора спокойно лежат на своих местах, а она таскает их призрачные образы по чистилищу.
Желудок напомнил урчанием хозяйке о царящей внутри него вселенской пустоте (мертвым нужно есть?), и она зашла в пустынный Мак-Бургерс, где набила брюхо так плотно, что еще час не могла подняться на ноги.
Ее праздное тюленье возлежание прервал вид айфона на одном из стульев у стойки, Катрин прытко вскочила на ноги, как только заметила его и устремилась к нему так быстро, как не торопился бы скиталец в пустыне, узревший на горизонте пальмы оазиса.
«Введите пин-код». Черт бы побрал разработчиков таких систем!
Катрин с досадой набрала код наугад, и снова, и еще раз — после чего айфон грустно сообщил ей, что теперь разблокировать его будет еще сложнее.
Она уж было вознамерилась швырнуть неповинный девайс в стену, как вспомнила, что для вызова службы спасения никаких кодов не требуется.
— Оставайтесь на линии, — сообщил робот, и Катрин смирно вслушалась в гудки. Что ей еще оставалось?
Вдруг гудки прервались — настолько неожиданно, что Катрин вздрогнула.
— Слушаю вас, — сказал голос.
— Все люди куда-то пропали, — отозвалась Катрин, понимая, как глупо звучат ее слова. Тот человек ожидает услышать что-то об ограблении, или об утечке газа, а тут она со своим «все люди пропали». Тогда она поторопилась добавить: — Несколько кварталов, народу — никого, что произошло, всех эвакуировали? Тогда меня забыли, я тут осталась…
— Помедленнее, я вас не понимаю, — нарочито четко произнес собеседник. Катрин поняла, что с непривычки забыла выворачивать язык в этом кошмарном французском акценте, а половину слов и вовсе проглотила.
— Я не понимаю, что происходит, я тут совсем одна…
— Где вы находитесь?
— Париж… Мак-Бургерс.
— Который? Вы знаете адрес?
— Нет… сейчас посмотрю, подождите!
Она выбежала на улицу в поисках хоть какого-нибудь указателя, но как назло, ничего такого ей не попадалось — на здании не было даже номера. Катрин трижды прокляла здешнюю топологию, шумно и по-русски, чтобы собеседник не понял, но так ничего и не нашла.
— Не могу найти адрес… — проговорила она. Никто не ответил ей. Из трубки раздавалось только тихое потрескивание, и больше ничего, даже гудков. В глазах у Катрин померкло на мгновение, и она схватилась свободной рукой за стену.
— Алло? Алло? Алло! — последнее слово Катрин уже прокричала в трубку. Как же она была счастлива осознать, что в этом мире еще есть кроме нее кто-то живой, и какое несчастье обуяло ее, когда и эта связь оборвалась! Она схватилась за голову свободной рукой, пропустив тонкие пряди между пальцев. — Что за фарс…
— С чего вы взяли, что это детская пьеса? — снова раздался голос в телефонной трубке. — Это сюр для взрослых, который, к тому же, поймет не каждый. А. — это Ангел, он принимает людей на этой стороне. Вы хоть знаете, что такое перфоманс?
Катрин нажала «отбой». Ей не было страшно, скорее безысходно, и от этой безысходности ее стошнило мак-бургерсовской едой.
Он сказал Катрин, что вернулся во Францию ради встречи с ней, но это было не совсем так. Стефан вернулся, чтобы отомстить, а перспектива объединиться с товаркой по несчастью и «починить себе мозги» была лишь приятным дополнением к основной цели.
Он облюбовал себе скамью напротив ониксова дома и приходил сюда каждый день, просиживая по пять-шесть часов в ожидании, когда же его божественное величество соблаговолит осчастливить простолюдинов своим выходом в свет.
Через неделю его терпение принесло плоды: долговязая фигура показалась на крыльце.
— Видишь его, мой друг-альбинос? — тихо проговорил Стефан, почти не шевеля губами. Бледный мужик объявился справа от своего подопечного, с интересом разглядывая Оникса. — Вот твоя цель. Можешь разгуляться.
Грек не двигался с места.
— Ну же, — поторопил его Стефан. — Ты даже клиентку мою убил, потому что она на меня косо смотрела! А этот человек представляет для меня смертельную опасность…
Оникс спустился с крыльца и взял курс прямо в их сторону, лучезарно улыбаясь. Бледный грек испарился, будто его не бывало, а Стефан подскочил, чувствуя себя загнанным в угол.
— Какие люди! — поприветствовал его скульптор. Стефан молча снял капюшон — его неэффективная маскировка больше не имела смысла. — Понимаю твои чувства. Ты ведь пришел извиниться? Так ждал меня. Как верная собачка. Я это ценю.
Стефан сжал зубы, еле сдерживаясь, чтобы не схватить с земли большой камень и не положить конец страданиям человечества здесь и сейчас.
— Слушай, ты ведь был хорошим организатором, — продолжал Оникс. — А еще тебе нужно оказать мне услугу, чтобы я тебя простил, ведь так?
Стефан кивнул. Нет, нельзя так просто пришибить скульптора булыжником — вон за углом маячит его глиняный телохранитель.
— Тебе нужно сделать так, чтобы завтра, между восемью и девятью часами вечера нас никто не побеспокоил. Полиция или туристы. Мы собираемся провести ритуал прямо под Эйфелевой башней. Это единственный подходящий транслятор для нашего намерения — ну, в космос. Придумай что-нибудь. Например, делегация из Неверленда встречает большой неверлендский праздник — день Овцы! Или у нас закрытый флэш-моб… Организуй что-нибудь. Предупреждаю: нас будет много. Ты даже не представляешь, насколько. Пока кое-кто прохлаждался по клубам, я совершил огромную работу…
— Поместитесь под башней-то? — ехидно спросил Стефан.
— Не беспокойся, я возьму с собой не больше пятисот адептов.
— Возьми шестьсот шестьдесят шесть.
— Что за мракобесие! Позитивно надо мыслить, братец мой.
Они пересеклись взглядами — впервые за время их знакомства, и на миг Стефан засомневался — а тот ли это человек, которому он когда-то организовывал выставку? Затем ему в голову поползли путаные мысли об игральных картах и короткостриженом затылке водителя такси… Стефан отвел глаза.
— У меня к тебе только один вопрос, — сказал он. — Когда ты впервые набрал мой номер… ты уже тогда знал, что будет?
— Каждый человек без исключения знает свое будущее. Достаточно погрузиться в себя и спросить.
— Я, значит, не умею спрашивать.
— А ты спроси. Сомкни свои веки и спроси. Давай. И не оборачивайся.
— Глупая игра. Не собираюсь в этом участвовать.
Оникс разочарованно вздохнул.
— Кстати, почему ты больше не зовешь меня «дорогой»?
— Рыночная цена на ониксы в этом сезоне упала.
На том они расстались. В тот день город еще шумел, суетливый и яркий, пафосный — но давно не благородный. Стефан спросил себя: любит ли он Париж? — и ничего себе не ответил. Скоро ему предстояло распрощаться с этим городом, но не для того, чтобы переехать в Стокгольм или любой другой, как несколько месяцев назад. Если дело рук его завершится успехом, он сможет наблюдать за Парижем разве что через железные прутья маленького окошечка.
В воскресенье, где-то в районе восьми часов, когда он обретался в проулке с большим черным чехлом в руках в поисках открытого входа на одну из близлежащих крыш, у него резко потемнело в глазах. Стефан решил, что у него от нервов закружилась голова, и не придал этому значения. Через двадцать томительных минут, потраченных на поиск, и еще три, прошедшие за наблюдением сектантских плясок в прицел — тонкое перекрестие двух черных линий, он заметил, что стало подозрительно тихо. Здесь, на крыше, шумел ветер, не мог же он заглушить городской шум! Стефан отвлекся от винтовки и посмотрел вниз.
Ни одного человека. Пропали влюбленные, устроившиеся на пикник, исчезли японские туристы, что ловили Эйфелеву башню в ладонь для десятка одинаковых фотографий, испарились все прочие, кто только мог там быть, составляя массовку его жизни. Остались только сектанты под башней, да и он сам.
Неужели Оникс заставил исчезнуть всех случайных зрителей? Стефан не верил, что тот способен на такое, даже с поддержкой сотни ряженых дурачков.
Что же, внезапное желание всея горожан разойтись по своим делам было ему только на руку. Стефан вернулся к винтовке, и растянулся перед ней на заранее припасенном коврике для йоги.
— Я знаю, что ты здесь, — сказал он. — Чувствую тебя спиной. Ты думаешь, что ты карающая десница, господня или дьяволова… Но ты не справился, когда я подавал тебе знак. Сейчас покажу тебе кое-что… ты увидишь, как надо убивать. И кого надо убивать! Ни разу, ни разу твоя агрессия не была в тему! — Стефан попытался вложить в свой голос испепеляющий импульс. Это ему не удалось, страх перед этим существом был слишком силен, как он ни пытался скрыть эту боязнь от себя самого. Бледный грек это чувствовал.
— Сначала я пришел, чтобы избавлять тебя от надоедливых женщин, — ответил грек. — После этого был случай, когда я решил спасти тебя от мужчины — в твоей лавке, и ты убивался так, как не горевала ни одна мать о потерянном сыне. Посему я вернулся к старой схеме. Я не трогаю мужчин.
— Вот это логика! — Стефан подскочил на своем салатовом коврике и схватился за голову. — Я, как ты говоришь, «убивался», потому что ты выбросил из окна человека, который не желал мне зла, и даже мог помочь… И я боялся, что меня обвинят в его смерти! Да, я эгоист, я боялся только за себя. Поэтому мне было так плохо. А не потому, что я жалел мужчину, а женщин не жалел.
— Ты обманываешь себя.
— Нет. Уходи.
Но тот стоял на месте, как истукан, вросший ногами в бетон. Он казался частью этого места, странной статуей, которую почему-то решили выставить не на фронтоне здания ради всеобщего обозрения, а посреди крыши, где ею могли любоваться разве что пролетающие мимо инопланетяне.
— Прошу! Не мешай мне!
— Я не могу уйти.
— Можешь. Давай-давай. Ничего мне не сделается. Иди выпей призрачного пива, или чем там принято догоняться у вашего брата.
— Я не могу уйти, потому что я — это ты.
— Что за ересь… — пробормотал Стефан. — Слушай, у меня нет времени на разговоры. Если ты не заметил, я тут пытаюсь спасти мир, — и он снова прильнул к прицелу. — Может, я уже упустил единственный подходящий момент. Что за языческие у них пляски? Ты знаешь? Ты же древнегреческая статуя, ты должен знать… Гекатомбы. Дионисы-Бахусы. Один и Тор… Или это не оттуда?
— Не грек я, — ответил тот.
— Значит, римлянин. Одно и то же.
Тот расхохотался настолько зловеще, что у Стефана задрожали руки. Он начал подозревать, что не сможет нажать на курок, если этот тип останется рядом. Влажный, удушающий воздух, который бывает только в городах, стал в легких почти ощутимым. Стефан подумал, что воздух сейчас превратится в пух — прямо внутри у него, и закашлялся.
— Уходи, — сказал он почти жалобно; а потом заставил себя обернуться и посмотреть своему ненавистному охраннику в лицо. Стефан вдруг понял, что никогда не делал этого, глядя на странное существо либо вскользь, либо очень недолго.
Миндалевидные глаза, прямой нос, узкие скулы, полные губы — сомнений нет, это его собственное лицо, если бы кто-то решил вдруг запечатлеть Стефана в скульптуре, при этом пытаясь сделать его немного похожим на Оникса.
— Скажу по секрету, меня вообще не существует, — поведал Стефан номер два, заговорщицки подмигнув своему оригиналу.
— Ты еще как существуешь, — отозвался Стефан дрогнувшим голосом. — Ты убил мою клиентку, бабу-собачницу и того мужика. Детектива или кто он там был…
— Это ты их убил, дорогой. Ты придумал меня, чтобы оправдать свое стремление к убийству. Антуанетт подсыпал отраву в кофе, собачницу заколол, когда та пригрозила подать в суд за собаку, а детектива вытолкнул из окна.
— Врешь, — прошептал Стефан.
— Ты создал меня с собственным лицом, потому что слишком самовлюблен, чтобы представить на месте идеального мужчины кого-то другого. И, ты, как мазохист, хотел, чтобы я доминировал над тобой, и я доминирую. Но я делаю это, потому что ты так придумал.
— Чушь! Если тебя нет, кто сбросил на Мари балку с потолка?
— Не было никакой балки, — ответил тот. — Ты сбил бабу с ног, потому что тебе хотелось толкнуть ее, причинить боль, но ты выдумал для себя этот предлог — потолочная балка. С чего бы, по-твоему, ни с того ни с сего с потолка свалилась какая-то балка? А с того, что она тоже воображаемая. Ты еще так удивлялся, почему это Мари не выразила благодарность за чудесное спасение.
— Как же мне тогда сошло с рук два убийства? В полиции не олухи сидят.
— Только не говори, что ты забыл, чем заплатил им за то, чтобы они временно состроили из себя олухов.
Стефан был уверен, что такого он уж точно бы не забыл.
— Это уж точно бред собачий, — сказал он. — Откуда-то взял отраву для клиентки… Она меня, конечно, раздражала, но далеко не настолько, чтобы ее пришить.
— И тебя не удивляет, как легко ты решился купить такое оружие, будучи простым менеджером?
Стефан посмотрел на винтовку так, будто видел ее впервые. Вчера вечером ее держал в руках двухметровый скинхед за прилавком подпольного магазина, половину его зубов покрывало железо, а на плече лихо улыбалась татуировка статуи свободы — с пустыми кругами вместо глазниц и отрезанной головой вместо факела. Винтовка шла бритому качку куда больше, чем Стефану. Качок представился как Coffee — дурацкое имя для столь устрашающего типа… или он сказал Coffin? Он ухмылялся, смеряя покупателя взглядом. Скинхед гадал, что могло привести этого манерного гомика к такой покупке, но спрашивать прямо не стал. Он спросил о другом, как Стефан вышел на него, как на продавца. «Ноги сами приведут куда надо, стоит только очистить свой разум и задать цель», — сказал Стефан. «Ага, заливай больше», — ответил продавец.
— Ты — опытный убийца, — продолжал Стефан-второй. — Убил клиентку, детектива. Нескольких конкурентов. Художника по имени Лео-Лео. Свою мать.
Последняя соломинка сломала спину верблюду доверия.
— Ой, все! Изыди, Сатана! Она померла от инсульта! Тогда скажи мне, почему я понимаю, что сижу с винтовкой на крыше, а не воображаю, будто убийца здесь ты?
— Ты еще вообразишь. Нажмешь на курок… и через десять минут переиграешь произошедшее в своей памяти.
— И почему же ты решил мне все это рассказать?
— Я каждый раз это тебе рассказываю, и ты все забываешь. Сегодня ты тоже все забудешь. Забудешь, что Никта — это хаос, хаос — это разрушение, и что ничто не может в этом мире быть большим разрушением, чем убийство. Только убийцы могут месяцами сосуществовать рука об руку с Никтой и ее детьми. Им она оказывает особую милость, исполняя самые сокровенные желания. Я повторял это тебе множество раз, но ты уничтожал все воспоминания об этих разговорах, чтобы обелить себя в своих глазах. Неудавшийся стрелок долго не мог собраться с мыслями. Потом снова поднялся на ноги и побрел к противоположному концу крыши, терзаясь сомнениями. Там он застыл, глядя на пестрый от мусора асфальт — как суицидник, готовящийся к прыжку.
— Щекочешь себе нервы?
— Нечего щекотать, — пробормотал Стефан. — Мои нервы давно испарились.
— Ты неправильно смотришь.
Переулки накрыло черной тенью, хотя солнце продолжало застенчиво глазеть сквозь запотевшее стекло облаков. Задние двери всех зданий на улице синхронно распахнулись, выпуская из своих недр сочащиеся слизью щупальца. Стефан отшатнулся, попятившись к середине крыши.
— Мерзость, — пробормотал он.
— Мерзость, мерзость! — вторило ему эхо, хотя никакого эха тут быть не могло. — Мерзость!
Он понял, что этот второй голос принадлежал его матери.
— Какая мерзость то, что ты делаешь! — говорила мать. — Побойся Бога, коли меня не боишься!
— Если Бог есть, он не такой, каким ты его представляешь, — отозвался Стефан. — Бог — это не добрый дедок на облаке, это черные щупальца в парижских переулках.
За дверью, ведущей на лестницу, что-то зашуршало. Стефан бросился к этой двери и навалился на нее плечом, тяжело дыша.
— Пусти меня, — приказал женский голос.
— Нет!
— Пусти меня! Это я, Катрин!
— Ты можешь говорить голосом хоть Катрин, хоть Ванессы Паради, я тебя не пущу. Я знаю, кто ты.
— И кто же я?
— Курица драная!
Женщина на той стороне ударила в дверь с такой силой, что оборона Стефана рухнула.
Катрин ворвалась на крышу. Стефан отбежал от нее на несколько метров, взгляд его был взглядом безумца.
— Возвращайся обратно в ад! — закричал он.
— Ты совсем двинулся?
Продолжение столь холодного приема после чудесного воссоединения ее обескуражило. Катрин увидела его силуэт, мечущийся на крыше, и он стал для нее слаще воды в пустыне. Человек, живой человек в опустевшем городе! А когда она узнала Стефана по голосу, то и вовсе почувствовала огромное облегчение — тут же испарившееся, когда ей удалось открыть дверь.
— Кого ты видишь перед собой? — спросила она.
Стефан не отвечал, продолжая пятиться. Еще несколько шагов, и он свалится вниз. Вряд ли из кустов выскочит горгулья в жилетке спасателя, чтобы подхватить его на руки.
Катрин подняла руки, будто сдаваясь на милость полицейского.
— Я тебя не трону.
Бесполезно.
— Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут! В бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут! — запела она во всю глотку по-русски. Стефан застыл.
— Дальше я слов не помню, — извиняющимся тоном добавила Катрин.
— Ты и вправду она, — сказал Стефан. Катрин не без удовольствия отметила, что его взгляд стал осмысленнее. — Что это за песня?
— Русский экзорцизм, — ответила та. — Можно использовать только в самых крайних случаях… А это что? — Катрин заметила снайперскую винтовку.
— Попытка спасти мир.
— Хотел подстрелить нашего общего дружка? Чего ж ты медлишь! — Катрин подбежала к оружию. Мир в оптическом прицеле оказался совсем иным, он предстал перед ней полным жертв полем; где она впервые была охотником.
— Мне мешал бледный мужик. Нес полную чушь, отвлекал. Я не мог сосредоточиться и боялся промахнуться…
— Сейчас мы все исправим… Что за ехор они танцуют?
— Хрен их знает.
— В общем-то, нам это и неважно, — пробормотала Катрин. — Нам сейчас важно… лишь… — она затаила дыхание. Ее палец коснулся спускового крючка.
Хронос отсчитал несколько мучительных секунд.
— Почему ты не стреляешь?! — выпалил Стефан.
— Я его не вижу.
— Он был в центре!
— Значит, он ушел, пока ты трепался со своими глюками! — раздраженно отозвалась Катрин. Ее голые ляжки начало сводить от холода.
— Может, он еще вернется, — проговорил Стефан тоном потерявшегося ребенка.
— Я уж надеюсь.
— А где твой живот?..
— Похудела от голодной жизни.
— А… Я думал, ты беременная.
— В какой-то момент даже я так думала. К счастью, оказалось, что я просто жирная. Где же Оникс…
Дверь снова хлопнула о пристенок.
— Я тут, — сказал скульптор. — Любуетесь зрелищем? Дай-ка мне.
Оникс потеснил Катрин на коврике, как ни в чем не бывало, и занял место у прицела.
— Какое увеличение! Прекрасный зум! Но, позвольте заметить, простой бинокль обошелся бы вам дешевле.
Наконец он отвлекся от прицела и воззрился на Катрин. Та не шевелилась. В детстве она часто играла в «море волнуется», и сейчас чувствовала себя как та морская фигура, которой полагалось замереть и не двигаться, выброшенной волной на берег, — иначе ее ждал проигрыш.
— Никогда не думал, что мне пригодятся те тысячи часов, что я провел в стрелялках, — сказал Оникс. — Но, слава тем мгновениям, когда я снова и снова помирал от засевшего на башне снайпера… я сразу узнал эту позицию. Вы могли бы воспользоваться мозгами и выбрать местечко подальше. Как-никак, не из ТТ собрались стрелять.
Сила воли подхватила Катрин за подмышки и потянула ее вверх, резко поставив на ноги, а затем воплотилась в слабом пинке, который по задумке должен был спихнуть Оникса с крыши. Но, его тощие телеса даже не сдвинулись на пару сантиметров.
— Эй! — воскликнул он, вскакивая. Его глаза загорелись обидой с каким-то детским оттенком. — Я, значит, с ними по-хорошему, а они…
Катрин снова пнула скульптора, на этот раз в голень.
— Стефан! — крикнула она, когда Оникс схватил ее за плечи. Она высвободилась, оставив докторский халат у него в руках. — Стефан!
Но тот стоял, глупо хлопая глазами.
— Боже, какой ты бесполезный! — выпалила Катрин. Оникс сова напал на нее, и после непродолжительной борьбы, которая выглядела со стороны очень жалко, Катрин догадалась схватить снайперскую винтовку и ткнуть ею Оникса в живот.
Тот поднял руки.
— Это для стрельбы на длинные дистанции, — сказал он.
— Какая разница, все равно не промахнусь. Твои последние слова?
— Я тебе нужен.
— На кой?
— Не хочешь подержать ребенка на руках?
Катрин помедлила.
— Мне без разницы, где он, — сказала она, наконец. — Мне интересно только то, откуда ты знаешь, что он у меня вообще был.
— Как мне не знать, он же мой.
Катрин рассмеялась.
— К счастью, я уже достаточно взрослая, чтобы знать, откуда берутся дети, и берутся они уж точно не из пустых разговоров. Как мне надоели лживые твари! — и она нажала на курок.
В груди у Оникса образовалась дырка… и все. Больше ничего не произошло. Огн даже не пошатнулся.
— Ты вообще понимаешь, что мы и так все мертвы? Все эти телодвижения с винтовкой — игра, — сказал Оникс. — Я и полтысячи моих помощников изъявили намерение отойти вместе с некоторыми нашими избранниками в лучший мир, то есть в Чистилище, и мы транслировали это намерение Вселенной через башню. Вселенная не нашла, чем возразить. Я хотел подарить новый мир лучшим из худших, и взял вас с собой. Но вы оказались неблагодарными тварями.
Катрин так и не успела выразить разочарование, потому что Оникс отправил ее в непростительно короткий полет с крыши.
— Что ж, на этот раз под ней не оказалось спасительной лужи, — сказал Оникс.
— Как она могла разбиться? — спросил Стефан, глядя вниз. — Она же и так покойник.
— Это измерение материальнее, чем кажется. Если бы я полностью лишил нас телесной формы при переходе на ту сторону, мы потеряли бы способность получать удовольствие. Я имею в виду физиологические ощущения. Мы не можем умереть снова, так что твоя подружка восстановится. Но не сразу. Тебе придется собирать ее по кусочкам. А это, — он указал на дыру в груди, — затянется уже к вечеру. Мелочь.
— Как… как ты вообще можешь на что-то здесь влиять? Переписывать законы физики… метафизики…
— Я же скульптор этого уголка Чистилища. Вылепил его так, как посчитал нужным. С теми законами физики, которые счел правильными.
Оникс поднял руки. Небеса обрушились вниз серой лавиной — и Стефан понял, что облака были сотканы из пепла.
Их головы, плечи, руки покрылись слоем серой пыли, сделав похожими на статуи.
— А ты думаешь, чем я занимался последние месяцы? Устраивал оргии? Я готовился!
— Это вне моего понимания, — пробормотал Стефан, безуспешно отряхиваясь. — Когда-то я написал несколько пьес… Потом думал, что я король сюрреализма. Но реальность свернула мой мозг в трубочку. Последний год был безумнее всех моих сочинений… И знаешь, что, творец миров? Серый — унылый цвет. Существует несколько цветов получше, если ты не в курсе.
Стефан достал из-за пазухи миниатюрный, сантиметров пять в высоту, радужный флажок, но и его мигом покрыло пеплом.
— Я решил для себя, что лучше серый, чем черный, — сказал Оникс. — Хочешь, секрет расскажу?
— Давай.
— Я дальтоник.
— Правда?
— Нет.
— Дурака ответ.
Со стороны двери послышалось деликатное покашливание. Там стояли Катрин и Максим.
— В чем твой секрет, Кати? — воскликнул Оникс. — Ты выглядишь непростительно хорошо для призрака, свалившегося с такой высоты.
— Ее не может убить червь. Она же Никта. Богиня, которую ты не распознал из-за своего невежества, — ответил за жену Максим.
— Быть такого не может, — отозвался Оникс.
— Может-может. Хаос рождает. Она стала Хаосом в момент рождения. Вспомнила, что является воплощением первоначальной богини. Тиамат. Никс. Никтой. Не веришь? А зачем бы мне, магу, связывать свою жизнь с простой женщиной? Я женился на богине, как только узнал ее. А ты воображал, что она — твоя марионетка.
— Презренный, — гулко проговорила Катрин. Голос ее был как сотни труб, торжественных, но мелодичных, и Оникс вздрогнул от этого звука. Вокруг девушки распространялось черное сияние, подобное распростершимся крыльям гигантской бабочки — до сего момента Оникс и не представлял, что черный цвет может светиться.
— Я специально вез ее в Париж, — продолжал Максим. — Хотел найти жертву ошибки в моем ритуале, то есть тебя. Думал, Никта поможет уничтожить петлю, что возникла между нами и лишила сил…
Оникс не сводил взгляда с Катрин. Ему казалось, что с каждой секундой он все глубже проваливается в Хаос. Он не мог уложить у себя в голове: где, где в ней все это время скрывалась богиня? Неужели и вправду он ее проглядел?
— Я прощаю тебя, — вдруг улыбнулась богиня. Это развеяло все сомнения. Девка из салона могла сколь угодно строить презирающую мину, но настоящая богиня неизменно простила бы его, что она, в общем-то, и сделала. Оникс пал перед нею ниц, позволяя тонким щупальцам хаоса прикоснуться к его самости.
Максим неожиданно взмахнул тесаком, и голова Оникса покатилась по крыше, остановившись у самого края. Стефан вздрогнул и съежился. Катрин не шевелилась, глядя, как Максим заворачивает голову в сверток. Со стороны было похоже, будто мужик несет капусту в авоське.
— Я был идиотом! Ты хотел забрать у меня силы, забрать у меня их все, без остатка, как поганый кровосос, но к счастью, ты откусил больше, чем смог проглотить, и подавился безумием.
— Клевета, — перебила его голова, растерянно моргая. Максим наконец упаковал ее.
— О твоих происках мне рассказал единственный честный человек на планете, которого, кстати, почему-то не оказалось в твоем списке гениев, — сказал он. — Будучи мертвым, я мало что мог поделать с тобой-живчиком, но ты притащился сюда сам. Вот удача!
— Наивный, я все равно восстановлюсь, — послышался голос Оникса из свертка.
— Уж не знаю, каким макаром у твоей призрачной головы отрастет новое тело, но я позабочусь о том, чтобы привести его в негодность снова и снова. Время показать Мардуку его место, хе-хе…
— Ты и вправду считаешь, что я Никта? — спросила Катрин.
— Что?! Нет, конечно. Я сказал это специально. К тому же я закрыл тебя особым мороком, чтобы наш герой отвлекся, ослабив защиту.
— А что ты собрался делать с… головой? — подал голос Стефан.
— Буду играть ею в футбол. Использовать как вешалку для своих покойницких трусов. Может, отобедаю ушами пару сотен раз, если они и вправду будут отрастать заново, как печень Прометея. Потом, надеюсь, еще что-нибудь придумаю. Что до этого, — Максим ткнул обезглавленное тело носком ботинка, — можешь воплотить свои самые извращенные фантазии.
— Спасибо, я лучше воздержусь, — сказал Стефан. Катрин с упоением слушала планы Максима насчет головы.
— Не очень-то вежливо отказываться принимать подарок от человека, что помер по твоей вине, — заявил Максим. — Я, кстати, на тебя уже не зол. Что обижаться на дурака? Ты ж не из злого умысла. К тому же, если б я не помер, то так и не узнал бы, что за тварь ваш скульптор. Ходил бы по своему кафе, да винился в ошибке, которую не совершал… Но довольно болтовни. Забирай тело и вали развлекаться. «Чистилище. Мечты сбываются».
— Что со мной? — прошептала Катрин, которая вдруг со страхом осознала, что исчезает, становясь все прозрачнее.
— Может, забирают на тот свет? В смысле, нормальный Рай, а не как здесь, Чистилище недоделанное, — пробормотал Стефан.
— Молись, чтобы и правда оказалась в Раю, — сказала она, заставив себя улыбнуться.
…И очнулась в аду. Внутри ее тела, от которого она, казалось бы, только что освободилась, разлилась боль; вовне же ее тела царили суета и безумие. Черти лопотали по-французски. Стоило ей приоткрыть глаза, они разразились ликованием и принялись расспрашивать ее о чем-то. Катрин притворилась, что не понимает, и ее скоро оставили в покое.
Потолок в аду был идеальный — белый, ни трещинки, так что ее взор быстро заскучал, не находя, на чем остановиться. Так прошел час, два, три. Все это время ее никто не беспокоил, только изредка доносились голоса и крики. На четвертом часу она чуть было не заснула, но ей помешала чертиха в белом халате.
— Не хотите подержать ребенка?
— Он тоже умер?
— Что? Что вы такое говорите… Ребенок родился здоровенький. Сейчас принесу.
«Кажется, меня реанимировали», — думала Катрин. — «Я снова в больнице. Мое тело все это время валялось здесь… над ним суетились врачи. Все тщета. Даже помереть не дадут».
Медсестра принесла дитя, и Катрин прижала его к себе равнодушными руками, которые еле слушались ее. Ребенок был чужеродно чернявый, не похожий ни на Максима, ни на нее саму.
— Ты, видать, Морфей, раз я Никта. Побыла богиней одну минуту, и то хорошо…
Она криво улыбнулась и отвернулась к окну. Статуя, наблюдавшая за ней все это время, отскочила в сторону.
— Богини не чувствуют боли, они ее причиняют. Я всего лишь человек без работы, дома и отечества… Даже без друзей и врагов. Они все мертвы. А я — живу? Хожу, ем, иногда разговариваю. Но
В коридоре раздался заливистый смех. Медсестра говорила по телефону, судя по сути разговора — со своим возлюбленным.
— Почему я не могу быть такой, как она… Просто
Младенец не мог ей ответить, как и она сама. Катрин сомкнула глаза и провалилась в привычный кошмар.