Будущее. Человечество почти уничтожило флору планеты Земля и запоздало затерзалось чувством вины. Общественный уклад изменился до абсурда: жизнь растения ценится выше жизни человека.
От автора:
Рассказ-участник конкурса «Шок! Сюрприз! Провокация!»
— От имени всего человечества, каюсь перед тобой за грехи перед народом флоры, на коленях прошу прощения и жизнью клянусь более не нанести флоре ни малейшего вреда!
Помедлив, Лён вздохнул и отнял руки от цветочного горшка. Происходящее казалось ему смутно неправильным, но что именно его так настораживает, Лён объяснить себе не мог.
Вот цветок, вот бумажка с клятвой. Каждое утро берёшь цветок, читаешь клятву. Всё прозрачно, как белый день. В чём проблема?
Лён поднялся с колен, подхватил горшок с бегонией и пошёл на пары. Горшок этот, неправильной формы, как трёхмерная клякса, мог занять первое место на конкурсе самых неудобных нош. Так и было задумано: чтобы носитель цветка не расслаблялся ни на минуту и оттого не забывал о грехе человечества. Никаких «на ремешок и через плечо», никаких тележек и вж-ж-ж по дороге, только в руках, только искреннее раскаяние.
Темнолистная бегония качалась на каждом шагу, и парню пришлось унять свою торопливость. Не приведи зелень, цветок сломается…
Три дня назад Лён достиг совершеннолетия и теперь нёс ответственность перед флорой всея планеты вместе со своими соплеменниками. Ближайшие шестьдесят, а если повезёт со здоровьем, и все семьдесят-восемьдесят лет он не разлучится с горшечным цветком ни на минуту.
Серебряный пластик дверей сомкнулся прямо у парня перед носом. Лён, перехватывая горшок правой рукой, потянулся левой к юфону. Всё верно, восемь утра, одна минута. Опоздал.
Аккуратно поставив горшок на платформу, Лён дробью застучал по пластику.
— Чего буяним? — раздался голос из динамика.
— Откройте двери!
— Ты опоздал, — довольно отозвался голос.
— Я… ухаживал за цветком. Он попросил воды прямо перед выходом, — солгал Лён.
— Цветок попросил? Ну, так и быть, впущу.
Двери раздвинулись, Лён спешно поднял горшок и проскользнул внутрь неприветливого серого здания. Вахтёрша, выглядывая из-за пышной ядрёно-розовой цветочной шапки, встретила его неприветливым взглядом.
«У неё флокс», — отметил Лён. Раньше он никогда не обращал внимания на то, какой у кого цветок, но собственное носительство пробудило в нём такой интерес. Это, кстати, подарило ему тему для разговоров. И если раньше Лён никогда не знал, с чего начать разговор, то сейчас он уже спокойно мог спросить:
— А флоксы сложны в уходе?
— Не очень, — ответила вахтёрша. — Но молчаливые. Никогда ничего у меня не просили, что первое поколение, что все другие. Думай сама, чего им надо…
— Свет любят?
Но вахтёрша вдруг посуровела:
— Ты иди на учёбу, а не балакай мне тут!
И Лёна как ветром сдуло. Будто он не Лён вовсе, а Перекати-Поле какое.
Через две минуты он уже сидел в лекционном зале за столом, деля его с бегонией. Как же хорошо было ещё на той неделе, сидишь с Иван-Чаем бок о бок, перешёптываешься… С бегонией не пошепчешься, неразговорчива. А если совсем начистоту, Лён от неё никогда ни слова не слышал, а вахтёрше — солгал.
Парень положил голову на парту, отчего та засветилась, предлагая ввести пароль. Но Лён и не хотел войти в систему, он собирался досмотреть прерванный сон.
На парте напротив точно так же лежал Иван-Чай, тоскливый, безучастный, обессоседенный. Ему единственному в группе ещё не было восемнадцати, так что место подле него пустовало. Но ничего, ещё месяц, и Иван тоже будет носиться с цветком. Вполне возможно, с такой же бегонией.
Синтетический голос вещал про стержневую корневую систему, наставлял, баюкал. Лён не сопротивлялся и вскоре провалился в пустоту без снов.
Кто-то случайно толкнул его, разбудив. Лён разлепил глаза, лениво выпрямился… Что-то не так.
Лён ткнулся носом в спиральные листья. Тонкий запах химии — он и раньше был? А эти серые пятна на стебле? Лён весь взмок; комбинезон прилип к спине.
Аудитория почти опустела.
— Эй! — окликнул Лён других студентов. — Кто-нибудь подходил к моему цветку?
Но, как водится, никто ничего не слышал, никто ничего не видел.
Лён встряхнул Иван-Чая и озадачил его тем же вопросом.
— Не знаю, я спал, — проговорил тот сквозь зевок. — А что случилось?
— Думаю, кто-то плеснул в горшок кислоту… или ещё какую гадость. Чтоб у меня цветок сдох.
Иван-Чай чуть не подскочил на месте.
— Это очень-очень плохо. Очень-очень.
— Будто сам без тебя не знаю! Что мне теперь делать-то?
Иван-Чай призадумался.
— А не могло так быть, что тебе уже дали такую, с пятнами?
— Да вряд ли. Они ж их проверяют… Так ведь?
— Почему ты у меня спрашиваешь? У меня даже своего цветка пока нет.
— Так некого больше спросить!
Они одновременно вздохнули. Вздохнула бы и бегония, если могла.
— А если её подменить? Возьми в оранжерее другую, — подал голос Иван-Чай. — А на место той другой вкопай эту.
— Ага, чтоб меня на месте расстреляли?
— Так ты не попадайся.
— Зря вообще с тобой поделился, — Лён вскочил, подхватив цветок. — Будь ты на моём месте, я бы на тебя посмотрел.
— Да не психуй, что-нибудь придумается, — отозвался приятель. — О, слушай: пятна можно закрасить, а запах забрызгать духами.
Соловьём пропел сигнал, и в аудиторию ввалилась следующая группа студентов — почти все с горшками. Лён пошёл к выходу, наперерез потоку — чтоб поскорей затеряться. Такая проблема, а Ванька-Заварка предлагает всякую дурость! Дело ж не в том, что пятна некрасивые, а что цветок сгниёт изнутри. Ну не пень ли?
На другие занятия Лён не явился. Тут вопрос жизни и смерти; какие уж теперь занятия.
Вахтёрша не видела, как он сбежал — стояла над своим флоксом кверху задом, да всё уговаривала цветок порадовать её хоть словцом, да хоть буковкой единой — и то счастье. Лён не стал досматривать, чем всё закончится, но и без того знал, что флокс будет хранить молчание до самой смерти. Он же, блин, цветок, у него нет рта.
Захотелось бросить горшок с бегонией в зелёную изгородь сбоку от дорожки — искусственную, конечно. Пусть валяется там и удобряет силикатную землю… Нет, надо гнать от себя эти еретические мысли, гнать нещадно.
От дурных размышлений его отвлекли радостные вопли: «Горько, горько!». Как брошенные вместо бумеранга калоши, пронеслись мимо лётмобили без крыш. От чужой радости стало ещё паршивее, и понурый Лён потопал дальше по дорожке, размышляя, как именно он покарает того таинственного недоброжелателя, что плеснул в его цветок чёртов химикат.
Но вот рядом с ним завис ещё один лётмобиль.
— Куда они полетели? — вот так, без всякого здрасьте, обратился к Лёну водитель. На пассажирском сиденье виднелась пальма.
— Вон туда, — Лён махнул рукой. — Кто женится хоть?
— Василёк из сорок второго квадрата на своей Розе.
— А-а, — протянул Лён и, будто бы ему было какое-то дело до этих людей, спросил: — Роза тоже из сорок второго? Я что-то там таких не припомню.
— Да не такая роза, — водитель нарисовал рукой контур: голова и пять палок, что символизировали туловище с конечностями, — а вот такая, — он ткнул пальцем в бегонию, которую Лён всё ещё держал в руках. — Всё, бывай!
Лётмобиль сорвался с места и скрылся в металлопластиковом ущелье.
— А это идея, — пробормотал Лён, поглядывая на цветок. Если бегония помрёт после свадьбы, никто не посмеет его упрекнуть, что он погубил цветок своей ленью. Каждый подтвердит, что молодой муж так любил свою бегонию, так любил… Её смерть станет трагической случайностью, Лёну ещё соболезновать будут.
Не прошло и часа, как Лён стоял пред строгими очами регистратора. Бодрый дедок с узкими очками на носу восседал за столом на высокой платформе, как господь на страшном суде из древних верований.
— Так значит, хотите узакониться? — спросил он, изучая дело просителя на своём экране.
— Именно так, — потупил глаза Лён.
Стены и потолок здесь плотно увивал плющ, только пластмассовый. В большой комнате кроме них двоих никого не было, если не считать лёновой бегонии и того, что было в горшке у старика. Снизу было не разглядеть, что же там за растение такое низкое — лишайник, что ли?
— Зачастили что-то…
— А?
— Много стало антропосексуалов в последнее время, говорю, среди детей флоры. Даже подозрительно, — регистратор почесал стилусом гладко выбритый подбородок.
Лён только раскрыл рот, чтобы возразить, как дедок воскликнул:
— Вот чем докажете?
— Что? — опешил Лён.
— Что вот чувства ваши настоящие? Вы вместе не больше суток, и сразу жениться.
— Я могу привести свидетеля. Иван-Чай из сорок тре…
— Свидетель купленый мне не нужен, — перебил дед. — Всё, юноша. В коридоре люди ждут своей очереди, не тратьте их время, и моё тоже.
— Но мы любим друг друга…
— Да неправда. У вас на неё фиктивный интерес.
— Сами у неё спросите, — попросил Лён, уже ни на что не надеясь. Регистратор хмыкнул и, со скептической улыбкой, спросил:
— Вы любите его, юная леди?
— Больше всего на свете, — пропищал Лён, не разжимая зубов, да так удачно, что дед бы побелел волосами, если бы уже не был давно сед. Видно, Лёну достался правильный ген от далёкого предка-чревовещателя.
Через минуту к регистратору вернулся дар речи.
— Объявляю вас мужем и женой, — провозгласил он, судьбоносно тыкая пальцем в экран; и добавил, еле слышно: — Повезло ж парню…
Вечером Лён, как будущий счастливый вдовец, весело напевал себе под нос. Пока он крутился на кухне, одной рукой миксуя на тарелке питательную пасту из разных тюбиков, а другой посылая Иван-Чаю свежие шутейки из экстранета, бегония серела стеблем в сантиметрах от мусорного ведра.
Стоило Лёну завалиться с тарелкой пасты на лежанку, как дверь бесшумно отворилась, съехав в сторону. На пороге стоял дед-регистратор со своим ягелем под мышкой, за его спиной виднелось ещё несколько человек.
— Простите, а…
— Чего это вы без гостей, без праздника? — опять перебил его дед своим зычным маршальским голосом. — Проходим, дамы.
Он перешёл в середину комнаты, оглядываясь. Разновозрастные дамы, все как одна — с волосами в пучок, и с одинаковыми кактусами, просеменили следом.
— Где ж молодая жена?
Лён слетел с лежанки, подхватил бегонию на руки. Зачем они все сюда пришли?
— Мы комиссия по соблюдению, — ответил регистратор на невысказанный вопрос. — Супружеского долга, в смысле. А то всё-таки…
— Разве ж обязательно — супружеский долг? — промямлил Лён.
— А то как же. Брак надобно скрепить плотским единением.
— У нас единение больше духовное…
— Духовно единяться будете в детском садике. А на брачном ложе единяйтесь бездуховно. Оливия, вы фиксируйте, фиксируйте…
Самая молодая из дам комиссии достала планшет и забегала по экрану пальцами.
— Ввиду интимности момента видео мы не снимаем, только текстом, — пояснил регистратор. — И вы можете нас не стесняться, тут люди собрались исключительно достойные, судачить не будут. Всё, что будет сегодня в этой комнате, в ней и останется.
Лён поставил бегонию на постель, сам сел рядом, провёл по горшку рукой. Нервно сглотнул, оглянулся на комиссию.
— Представьте, что нас тут нет.
Лён сомневался, что смог бы возлечь при такой толпе и с обычной девушкой, не то что цветочной. Эта комиссия, получается, и к Васильку из сорок второго квадрата сегодня придёт? Или уже приходила? Знать бы, как выкрутился Василёк…
У бегонии, спасибо эволюции, хоть шипов нет, как у розы. Лён забрался на кровать, встав на колени, спустил штаны. А эта Оливия, хоть и покраснела до кончиков ушей, всё записывает, судя по скорости — привыкла строчить порнороманы, рука набита. Да она не от стеснения покраснела, а от извращённости!
— Стесняется мальчик, вишь, не стоит, — шепнула одна тётка другой. Регистратор кашлянул в кулак, призывая дам к молчанию. Но те не унимались.
— Прелюдию надо, — послышалась подсказка. — Женщины любят ублажение.
— Чш-ш! — шикнул регистратор.
Новобрачный опять сел, обнял горшок.
— В цвяточек её целуй!
Лён погладил листочки, лизнул розовый цветок.
— Правильно, с языком хорошо.
— Я уж и забыла, когда мой цвяточек так любили…
— Тихо! — не выдержал дед. Тётки стыдливо умолкли.
Лён закрыл глаза, усиленно представляя Оливию без одежды и без этого скучного пучка на голове; но и это не помогало. Он по-свойски чмокнул цветок, будто бы делал это каждый день, и снова встал у горшка, схватился за выступы горшка руками, потёрся о него.
— …её тычинки качнулись… — пробормотала Оливия, продолжая записывать.
— Стойте, какие тычинки? — вдруг спросил дед.
— Жёлтенькие, — сказала Оливия.
— Тычинки — у мужских растений, пестики — у женских.
— Ты с ума сошёл? — громко прошептала тётка, что стояла подле регистратора, ему на ухо. — Уже от возраста и забыл, что если пестик — значит, мальчик! У себя в штанах проверь, коль запамятовал!
— Дура старая, это ж цветок, а не человек, у тебя что по ботанике было? — процедил дед, и тут же устремился к постели. Лён забился в угол, всё ещё о спущенными штанами. Дед наклонился к цветку, близоруко сощурился. — И правда, тычинки!
— У некоторых видов бывают мутации, — заметила Оливия. — А иногда вообще непонятно.
— Согласен, но это — определённо растение мужеского рода, — заключил регистратор.
— О флора, срам-то какой! — охнула тётка.
— А мы на эту гомосню ещё смотрели! — воскликнула другая.
— Ты как мне в глаза-то ещё глядел, извращенец?! — воскликнул дед. — Пришёл такой, знаете ли, любо-о-овь у них…
Лён пробормотал что-то невнятное. Оливия принялась строчить дальше. Кажется, она была единственной, кого такой поворот событий устраивал.
— Что ж ты не проверил, когда была возможность? — насели тётки на деда.
У того аж вздулись вены на висках, но он молчал — знал, что сам виноват.
— Можно уйти и сделать вид, что мы ничего не заметили, — сказала тётка.
— Всё равно вскроется…
— Значит так… — заговорил дед. — Значит так… Ни на что закрывать глаза мы не будем. Наказание за халатность я готов понесть. А вот таких вот извращенцев однозначно надо к стенке. Лиля, вы сами подумайте, идёте вы по улице или сидите в театре — а по соседству с вами такой срамотник! И вы ведь даже не узнаете, чем он занимается у себя дома за запертой дверью.
— И то правда, — вздохнула Лилия. — А что с цветком?
— Что с цветком… — повторил задумчиво дед. — Не знаю! Пусть трибунал разбирается.
Лён взялся за горшок, чтобы подтянуть его к себе, и в то же время регистратор схватил его со своей стороны и дёрнул на себя изо всех сил, не намереваясь долго тягаться с Лёном. Подгнивший стебель не выдержал и переломился.
Все присутствующие застыли с раскрытыми ртами, не смея шевельнуться. Сломанный кустик бегонии повисел ещё несколько секунд на тонком волокне, но вот порвалось и оно. Ещё живой трупик бегонии рухнул на пол.
Дамы попадали в обморок, как доминошки — одна на другую.
Полетел на пол и горшок из ослабевших рук, усыпав тонкий палас осколками и землёй.
Ярко светило солнышко, дивно пели электронные птички. У стенки, с руками за головой, стояли Лён и дед-регистратор. Напротив них чернело пушечное дуло.
— Тьфу, — говорил дед, — славную жизнь прожил, а помирать буду рядом с извращугой.
— А я с убивцом, — возразил Лён.
— Ещё неизвестно, что хуже.
— А когда я пришёл к вам в кабинет, я соврал. И голосом цветка отвечал тоже я, — добавил Лён. — Так что извращуга вас ещё и провёл.
— Горе мне, горе!
Оператор пушки возился невыносимо долго.
— А вы никогда не думали, что то, что мы привыкли делать и думать — это как-то глупо? — спросил Лён.
— Что, например?
Лён хотел ответить, но выстрел прервал его.