Как видно из не имеющего себе равных труда Тацита, Рим давно был знаком со своими ближайшими соседями — германцами. Но за последний век происходили постепенные, но неотвратимые изменения, в ходе которых германские племена стали играть принципиально иную роль на политической сцене Европы, нежели та, которую описывал Тацит. На границах Римской империи шли масштабные завоевания, миграции и социальные перемены; они начались в отдаленных землях, о которых римляне не знали ничего. Основные направления миграции в Евразии пролегали на запад и восток. Из Скандинавии шли готские племена, двигавшиеся большими группами (остготы, вестготы, герулы); они понемногу перемещались на юг вдоль русла Вислы и русских рек, по Украине, нижнему течению Дуная и берегам Черного моря. В юго-восточной части Европы они схватились за земли с сарматами, народом иранских равнин, которому принадлежала территория от Кавказа до венгерских равнин. Два других потока, тоже двигавшиеся из региона Силезии и Вислы, составляли вандалы, шедшие на юго-запад, к Карпатам, и бургунды, направлявшиеся на запад, к Эльбе, а оттуда — к Майну, все больше тесня коренные племена Западной и Центральной Германии.[11]

Отчасти из-за этого возрастающего давления знакомые римлянам оседлые западногерманские племена постепенно объединились в значительно более крупные группы с одновременным возникновением военной аристократии. Ранее германцы представляли собой множество относительно небольших кланов, применявших примитивное подсечно-огневое земледелие и регулярное общинное перераспределение земель. Основной политической единицей был род, членов которого объединяли кровные или семейные связи. Каждый свободный мужчина в роду носил оружие и участвовал в собрании общины, на котором решались важнейшие вопросы — к примеру, вступать ли роду в войну. За исключением жрецов и некоторых наследуемых должностей главами рода в основном становились выборные харизматические лидеры: они руководили общиной исключительно благодаря своим воинским доблестям и не имели власти над всем племенем. Такое «демократичное» общество одновременно несло в себе многие черты анархии и не было приспособлено для крупномасштабных мероприятий, требовавших жесткого руководства. Локальные войны между родами были привычным и почетным делом, и римские дипломаты делали все, чтобы подогреть вражду между племенами. По выражению Тацита, «Да пребудет, молю я богов, и еще больше окрепнет среди народов Германии если не расположение к нам, то по крайней мере ненависть к своим соотечественникам... Ни Самний, ни пунийцы, ни жители Испании и Галлии, ни даже парфяне — никто так часто не напоминал нам о себе, как германцы: их свобода оказалась неодолимее самовластья Арсака».[12]

Но контакты с Римом привели также к расширению торговли предметами показной роскоши, излюбленной в военных обществах, — золотом, украшениями, одеждой, оружием, вином, рабами, серебряными изделиями. Все это укрепляло позиции успешных военачальников и способствовало возвышению благородного сословия. Еще более значителен был рост дружин при военачальниках — личной вооруженной свиты, набранной из храбрейших юношей нескольких родов, давших клятву драться и умереть за вождя в обмен на щедрые подарки и гостеприимство. Эти дружины, в отличие от сезонных ополчений, стали постоянными военными единицами, верными одному вождю и занимавшимися лишь войной и грабежом. В их формировании можно разглядеть зародыш будущей концепции личной верности феодала сеньору.

Институт дружины стал катализатором объединения германцев в огромные племенные союзы, произошедшего во II веке, — это одновременно была реакция на агрессию новых племен с востока и способ воспользоваться неисчерпаемыми, по мнению германцев, источниками добычи на территории провинций Рима. К началу III века образовались три группы. Группа свевских племен Центральной Германии, чья свирепость так потрясла Цезаря,[13] образовала союз алеманнов (Alle Manner); племена из низовий Рейна стали называться франками; а приморские обитатели устья Эльбы и Везера объединились в племенной союз саксов. Несмотря на отсутствие внутреннего единства, эти племенные союзы осуществляли вооруженные походы совершенно иного уровня, превосходящего все расчеты создателей тщательно спланированной обороны римских границ. Римляне исходили из предпосылки, что нападение германцев на любом отдельно взятом участке можно предугадать и нейтрализовать, не пуская врага на территорию империи. Но при первом же массовом вторжении Марк Аврелий обнаружил, что сеть построенных римлянами дорог открывала варварам путь к самому сердцу империи. Спустя еще 30 лет всевозрастающей угрозы Рим наконец понял, что его империи угрожает непрерывная цепь племенных союзов, растянувшаяся от Северного до Черного моря: саксы, франки, алеманны, маркоманны, квады, сарматы, языги, готы, карпы. Старые методы дипломатии, опиравшиеся (более или менее явно) на военную силу, здесь оказались неэффективны. В условиях крайнего напряжения на границах эта военная сила должна была быть доступна в любой момент. Это возлагало дополнительное бремя на армию, поскольку теперь безопасность границ требовала постоянного присутствия на месте службы всех солдат гарнизона.

Нужно особо отметить, что превосходство римской армии отнюдь не основывалось на более совершенных технологиях. Хотя римляне были опытнее своего противника в военном строительстве и ведении осады и были лучше обеспечены оружием и доспехами, все же и те и другие оставались людьми железного века. Напрашивающееся сравнение с современным противостоянием африканских племен вооруженным по последнему слову техники отрядам весьма обманчиво. Сильной стороной римлян было не вооружение, а четкая организация, обеспечиваемая более высокой политической культурой.[14] Но это также делало территорию империи более уязвимой. Примитивным племенам германцев не хватало дисциплины и умения планировать действия, но ведение войн составляло основу их общества, и каждый германец был воином — и это давало значительное численное превосходство над римлянами с их сложной системой разделения труда, значительным числом рабов, колонов (арендаторов) и городского пролетариата. Именно поэтому в долгосрочной перспективе германцы могли нанести громадный урон сложному взаимозависимому городскому обществу и экономике империи. Германцы с их примитивной моралью кочевых земледельцев и воинов, согласно которой каждое племя могло занять землю своего непосредственного соседа, быстро оправлялись от поражений, кроме разве что самых сокрушительных. Они были физически сильнее римлян и уж точно не уступали им в отваге: их свирепость в бою давно вошла в легенды. Тацит пророчески разглядел в их воинственной независимости новый источник неукротимой силы, которая может стать причиной фатальных перемен в судьбе Рима.[15]

В то же время, независимо от событий на севере, коренной переворот произошел у могучего восточного соседа Римской империи, тем самым существенно повысив военную угрозу. Западные регионы старого парфянского царства Аршакидов с его псевдофеодальной структурой, родовыми поместьями и постоянными внутренними конфликтами в значительной мере подверглись влиянию эллинской культуры. В начале III века династия Аршакидов была свергнута могучим националистическим движением Иранского нагорья под предводительством дома Сасана. Члены движения заявляли о своем духовном родстве с древней Ахеменидской империей Дария и Ксеркса. Одолев в бою своих политических противников, первый царь династии Сасанидов, Ардашир, был коронован как «царь царей» в старой столице Парфии — Ктесифоне, недалеко от современного Багдада, в 226 году. Сасаниды принялись за строительство сильного иранского государства с централизованной властью, свободного от всех иностранных влияний, ориентируясь в своей внешней политике на внешнюю экспансию. Они возродили древнюю религию зороастризма и придали ей статус государственной, превратили жречество в официальную церковь, построили повсюду храмы огню и начали гонения на сторонников прочих религий — иудеев, буддистов, индуистов, христиан. В отношении военной силы Сасаниды оказались умелее и агрессивнее своих предшественников. Ардашир вел успешные завоевательные войны, дойдя на востоке до самого Пенджаба, а вскоре после этого напал на провинции Рима. О новом уровне военной подготовки армии Сасанидов свидетельствовали появление тяжелой кавалерии и способность парфян вести осадную войну. Осадив укрепленный римский город Дура-Европос на Евфрате, они впервые применили подкоп, и руины города до сих пор хранят следы падения одной из могучих защитных башен. В 241 году Ардашира сменил на троне его не менее энергичный сын Шапур I, который покорил Кушанское царство, Армению и Грузию и не скрывал своего намерения восстановить империю своих предков, Ахеменидов, что означало ни много ни мало как завоевание всей восточной части Римской империи до самого Босфора. В своем первом походе против Рима Шапур занял несколько римских городов-крепостей и под конец захватил Антиохию, торговую столицу эллинистической Сирии, лежащую в нескольких километрах от берегов Средиземного моря. За всю бытность столицей римской провинции Антиохия еще ни разу не сдавалась врагу. Ее удалось отбить, пусть и с трудом, но с тех пор Антиохии предстояло стать одной из фигур на шахматной доске в стратегической партии между Римом и Персией — доске, которая теперь угрожающе сдвинулась на 800 километров к западу.[16]

К середине III века война на Рейне, Дунае и Евфрате шла почти беспрерывно. В то же время авторитет императорской власти, за который открыто боролись армейские командиры, висел на волоске. Конечно же, два этих фактора были связаны между собой. Внешняя угроза наглядно продемонстрировала истинную ценность профессиональной армии, разрушив ограничения, наложенные гражданской властью аристократии: солдаты могли требовать за свой труд любую цену, и они это понимали. Но оборонять границы империи генералам и императорам мешали затеянные ими внутренние распри, вынуждавшие защищаться как минимум по двум фронтам. В крайних случаях претендент на императорский трон забирал с собой пограничные гарнизоны для похода на Рим, оставляя провинции на разграбление варварам и рассчитывая вернуться и прогнать их после закрепления своей власти.

Так, в 244 году префект претория Филипп Араб заключил невыгодный мир с Персией, чтобы вернуться в Рим и захватить власть. Затем Деций, командир армии в Паннонии (Западной Венгрии), двинулся в Италию против Филиппа в момент наибольшей угрозы со стороны готских племен. Он разбил армию Филиппа в Вероне, но тем временем оборона Дуная была прорвана, и варвары хлынули в империю через Балканы. Деций провел следующие три года в постоянных попытках остановить их, но сам был убит в проигранной битве на реке Добрудже,[17] и войска объявили императором Требониана Галла, правителя Мёзии (Болгарии). Готов в конце концов прогнали, но победитель варваров Эмилиан развернулся и направил свои войска против Галла, в точности как это сделал в свое время Деций. Он правил четыре месяца и был убит солдатами. Подобный самоубийственный сценарий вошел в привычку. Речь шла уже не о кратком периоде смуты, за которым следовало установление новой династии, как было после Нерона: авторитет императора и центральная власть так ослабли, так расшатались под грузом сменяющих друг друга кризисов и стали настолько зависимы от изменчивых настроений в армии, что прочное установление династии было абсолютно невозможно. Некоторые кандидаты на трон не слишком рвались занять его, но были вынуждены вступить в борьбу, чтобы избежать гибели от рук неуправляемых солдат или казни по приказу подозрительного императора. В случае победы новому императору приходилось изыскивать способ добыть деньги, чтобы купить верность легионов, отбросить варварские племена и усмирить очередного узурпатора, пока при первой же неудаче его не убивали, и цикл начинался вновь. За 50 лет с убийства Александра Севера до захвата власти Диоклетианом Рим видел 15 «законных» императоров и великое множество претендентов, и почти все они умерли не своей смертью: в среднем царствование очередного императора длилось около трех лет (см. Приложение 3). За этот период варвары раз за разом вторгались на территорию Рима, и великая империя раскололась на несколько частей.[18]

Неизменным элементом в этот период распада оставались, конечно же, сами размеры империи. Чтобы подтянуть армию к Риму от границы на Рейне, требовалось восемь или девять недель; от Евфрата — шесть месяцев. Депеши и приказы двигались со скоростью конного гонца. В условиях отсутствия связи с провинциями и постоянно меняющегося положения на разных фронтах ни один император не мог получить достоверную общую картину происходящего в империи, не говоря уже о том, чтобы подчинить ее своей власти. В силу необходимости войска были размещены вдоль границ, и ключевые решения принимал командир соответствующего региона: в условиях нехватки информации и шаткого положения центрального правителя эти люди были средоточием власти — хотели они того или нет. Система коммуникаций и военного управления вновь показала свою неспособность функционировать в условиях серьезной внешней угрозы на нескольких фронтах; когда такая угроза подступала, систему заклинивало, а затем она разлеталась на куски.

Одна война с варварами, как бы дорого она ни обошлась, не должна была повлечь такие необратимые последствия для общества и экономики Рима. В прошлом империя много раз оправлялась от войн такого масштаба. Но повторявшиеся раз за разом в течение нескольких поколений вторжения, с каждым разом становившиеся все яростнее, обернулись гибелью для мирной жизни. Сельское хозяйство, города и торговля все тяжелее переносили хроническую неуверенность в своей безопасности. Земли в приграничных провинциях были заброшены, города захвачены и разграблены — и это в то самое время, когда императорам приходилось собирать все новые армии, снаряжать их, платить и переправлять на расстояния в тысячи миль. Если из-за непокорности командиров не удавалось мгновенно отразить набег варваров, их пытались утихомирить уловками, но такой способ с каждым разом требовал все больших затрат и, как и любые попытки умиротворения, лишь демонстрировал слабость Рима и разжигал аппетит германцев.

В условиях все усыхающих источников дохода государство (термин, под которым все чаще подразумевалась военщина) было вынуждено обложить население неслыханными налогами. Императоры чеканили новые монеты из дешевого сплава, что привело к неконтролируемому взлету инфляции и соответственно — росту запросов армии. Чтобы снарядить и задобрить солдат, приходилось принудительно закупать припасы у поставщиков по старым ценам; вскоре закупки превратились в прямую реквизицию, а затем — в неприкрытый самочинный грабеж. Поскольку деньги империи обесценились, солдаты отказывались принимать их в качестве платы за службу, а государство, в свою очередь, не принимало денежную оплату налогов; реквизиция припасов по сути была сбором налога в натуральной форме — annona militaris. Имущие классы, которые раньше сами добивались почетных и требовавших денежных вложений городских магистратур, к которым их обязывало богатство, теперь делали все, чтобы избежать этих расходов, которые превратились в непосильную ношу. До нас дошли записи о людях, предлагавших две трети своего состояния, чтобы откупиться от исполнения магистратур.[19] Таким образом, военные добивались повышения своего статуса самыми отвратительными способами. Если солдат мог грабить мирного гражданина, если право собственности мало что значило по сравнению с разницей между человеком вооруженным и безоружным, если императоры не помогали своим гражданам защитить их поместья — или помогали, но лишь ценой разорения, в чем же был смысл социального статуса как такового? Гражданин мог писать (и писал) петиции наместникам и императорам, но помимо пустых обещаний от них было мало проку. Там, где вновь начинала функционировать администрация, должность наместника зачастую занимал полуграмотный солдат, который, без сомнения, делал что мог, но был по горло занят другими делами.[20]

Все больше становилось тех, кто взял заботу о своем благополучии в собственные руки; результат, как в свое время итоги беспорядочного взимания налогов и конфискаций, лишь усугубил кризис. Добавьте ко всем этим бедам страшную эпидемию чумы, которая в 250-е годы прокатилась от Северной Африки до Балкан, следуя за голодом в разоренных набегами регионах, — и станет ясно, почему жители империи прочно поверили в приближение конца света («Ибо народ поднимется против народа, и царство против царства. И будет голод, моры и землетрясения в различных местах»[21]). Христианские источники рисовали самые мрачные картины приближающегося падения Рима: Нерон, восставший из ада, двинется с Востока, сам Сатана придет во главе полчищ готов, и так далее. Невозможно даже с минимальной точностью оценить беды, обрушившиеся на жителей империи, а античные источники печально известны недостоверностью своей статистики. Чума распространилась достаточно широко, чтобы от нее умерли по меньшей мере два правителя: Тимесифей и Клавдий[22]. Еще больше смертей наверняка повлек за собой голод. Катастрофически уменьшилась обитаемая часть городов (к примеру, в Париже после эпидемии обитаемым оставался только остров Сите)[23], а многократные сетования на заброшенные сельскохозяйственные угодья не оставляют сомнений в том, что общая численность населения империи существенно понизилась — равно как и уровень жизни всех его слоев.

Наиболее распространенная реакция мирного населения на все эти несчастья выражается практически в единственном слове: бегство. Бегство от варваров, от чумы, от столкновения армий, от непосильных налогов, от грабежей солдат и чиновников, от принудительных повинностей — этот список напоминает монотонную молитву об избавлении. Находки археологов рассказывают одну и ту же мрачную повесть: обугленные фундаменты домов и вилл, множество зарытых кладов, владельцы которых так и не вернулись за своими деньгами. Стандартные вопросы, с которыми обращались к оракулу, свидетельствуют о том, что волновало людей в те годы: «Стану ли я нищим? Придется ли мне спасаться бегством? Поймают ли меня?»[24] Красноречиво иллюстрирует ситуацию отчаянный призыв к императору Филиппу Арабу, отправленный ему примерно в 245 году:

Многие города были покинуты из-за невозможности их оборонить; их жители перебрались в более безопасные места, иногда мнимая значительно более древние поселения на вершинах холмов. Другие города удалось укрепить, обычно весьма небольшим кольцом стен, причем зачастую для возведения этих укреплений использовали камень от общественных зданий, построенных в более счастливые времена. В Афинах до сих пор сохранились остатки стены, огораживавшей малую часть города вокруг Агоры. Камни этой стены, наскоро сооруженной гражданами города для защиты от морских набегов готов, пестрят разрозненными фрагментами декоративных бордюров и карнизов.[26] Богачам иногда удавалось откупиться от налоговых обязательств или обратить свое богатство и движимое имущество, которое можно было спрятать или перевезти на отдаленную виллу. Бедняки, бежавшие со своей земли, могли найти себе какого-нибудь землевладельца, жившего на более безопасной территории, и работать на него в качестве колона; или же они приставали к шайкам разбойников, бродившим по разоренным и неуправляемым провинциям, грабя то, что осталось после варваров. Был и еще один вариант самопомощи, который стимулировал дробление империи: города отрекались от верности далекому Риму, который оставил их на милость судьбы, и избирали собственных правителей или поддерживали любого местного узурпатора из числа военных командиров, который обещал их защитить. Уведя отряды с границ вдоль Рейна, римские военачальники открыли путь массовому вторжению франков, которые захватили Восточную Галлию и северо-восточную часть Испании; кроме того, Галлия была отрезана от Италии ордами алеманнов, которые подступили к самому Милану. При поддержке местного населения командир Рейнской армии Постум убил наследника трона, занял Кельн и провозгласил себя императором — но не Римской, а независимой Галльской империи, Imperium Galliarum. Постум, хоть и был жестоким правителем, по крайней мере оставался в Галлии, стараясь защитить ее жителей, а взимаемые им налоги наконец принесли населению некоторую пользу.[27]Нуждаясь в военной поддержке Галлии, правители Британии и Испании объявили о своей лояльности новому государству. Аналогичная, но менее успешная попытка отколоться от империи была предпринята в Египте.[28]

В 253 году, к моменту, когда Валериан был провозглашен императором Рима, границы вдоль Рейна и Дуная лежали в руинах. Алеманны наводнили Рецию (Швейцарию) и проникли на земли Италии, маркоманны разорили Паннонию (Западную Венгрию); в тот же самый год Персия воспользовалась ситуацией и напала на Римскую империю, вторгшись в Сирию, вновь заняв Антиохию и множество других городов. Валериан отправился во главе армии навстречу персам, объявив своего сына Галлиена цезарем, чтобы тот по мере сил урегулировал ситуацию на западе империи. На Черном море крупные флотилии готов и боранов одна за другой разоряли беззащитные приморские греческие города: Византий, Халкидон, Никомедию, Никею, Прусу, Питиунт (Пицунду), Трабзон.

Затем, в 259 году, грянула беда в Месопотамии. Освободив Антиохию и немного продвинувшись навстречу основным силам персидской армии, войско Валериана оказалось окружено в Эдессе. После безуспешных попыток прорвать окружение Валериан был вынужден капитулировать, после чего десятки тысяч римлян, включая самого императора, были уведены в плен. Называемая персами цифра — 60 000 — конечно же, преувеличена, но тем не менее это было крупнейшее поражение на памяти живущих и одно из самых тяжелых за всю историю Рима. Галлиен, находясь на западе, ничем не мог помочь отцу; персидский царь Шапур вновь захватил Антиохию, устроив в городе кровавую резню, и, судя по всему, был очень близок к исполнению мечты всей династии Сасанидов. Беспримерное унижение пленного римского императора, вынужденного встать на колени перед персидским царем, Шапур увековечил в людской памяти с помощью огромных скальных рельефов в Бишапуре и Накше-Рустам, которые до сих пор привлекают к себе туристов.[29]

Став единоличным правителем, Галлиен реформировал подконтрольные ему армии и совершил довольно успешный поход против алеманнов в Реции и Италии, хотя теперь истинные границы его власти ограничивались Италией, Далмацией, Грецией, Западным Дунаем и побережьем Северной Африки. По другую сторону Альп правил своим независимым государством Постум, но и он не сумел остановить ни новое нашествие алеманнов, занявших долину Роны и Овернь, набеги саксов, грабивших прибрежные города Британии и Галлии. Готы беспрепятственно бродили по восточной части Балкан, по Фракии и Малой Азии, а их флот проник в Эгейское море и напал на древние греческие города — Эфес, Халкидон, Спарту и Афины. Один за другим на горизонте появлялись узурпаторы.

Разумеется, не все регионы — и не все слои населения — страдали одинаково; и, разумеется, империя еще обладала достаточным запасом ресурсов — человеческих, моральных и материальных — чтобы преодолеть кризис и спасти хотя бы оставшееся, если бы только их расход удалось эффективно организовать. Если охватить взглядом объем территорий, занятых варварами, уровень инфляции, военные поражения Рима, восстания и дворцовые перевороты, то крайняя точка упадка придется приблизительно на период с 250-го по 270 год. Но под покровом видимых событий шли процессы жесткие и решительные, которые впоследствии позволят государству преодолеть все обрушившиеся на него несчастья.

Таков был расклад в политическом мире, когда в него вступил Диоклетиан, и таковы были нормы времени, благодаря которым он, как и множество других, сумел подняться из полной безвестности до первых позиций в государстве. Большая часть того, что нам известно о происхождении Диоклетиана, основано на предании или, возможно, сплаве двух преданий относительной достоверности. Он родился в Далмации, вероятно, в 243 году, вероятно — в Салоне, где вырос под именем Диокла. Согласно источникам, он был либо вольноотпущенником, либо сыном вольноотпущенника из числа рабов сенатора Ануллина; нам точно известно, что в то время действительно существовало сенаторское семейство с таким именем. Говорилось также, что отец Диоклетиана был писцом. Если Диокл сам был вольноотпущенником, то это означает, что родился он рабом; если же вольноотпущенником был его отец, то родился он свободным человеком, но принадлежал к низшему слою, humiliores. В любом случае, ему не досталось ни крохи из того, что римляне считали образованием. В лучшем случае он мог освоить работу прислуги и, возможно, если его отец действительно был писцом, получил самые примитивные навыки чтения и письма — в том объеме, который был уместен в его положении.[30]

Далмация стала провинцией Рима в правление Августа. Позднее ее колонизировали богатые италийцы, и скоро здесь возникли процветающие города — Пола, Эмона, Салона, Доклея и прочие. Благодаря защите Динарского нагорья эти места избегли набегов варваров, разорявших в III веке провинции на Северном Дунае, хотя и они, естественно, ощутили на себе вторичный эффект вторжения — взлет налогов и инфляцию.[31]

Сегодняшняя Салона (Солин) — пригород Сплита, с жилыми районами и промышленным комплексом. Но множество руин, оставшихся в городе или хранящихся в археологическом музее, свидетельствует о великолепии старого римского города. Еще стоят пролеты огромного акведука; еще остались руины городских ворот, бань, храмов, базилик, христианских церквей, театра и амфитеатра, вмещавшего 15 000 зрителей. На соседнем кладбище и в музее, среди значительно более искусных памятников, можно найти погребальные надписи на могилах гладиаторов, которые, как правило, едва миновав двадцатилетний рубеж, сражались и умирали на этой арене.[32] В Солине в стенах почти каждого старого дома можно найти могильные камни римской эпохи, зачастую — весьма тонкой работы. Столики в кафе сделаны из фрагментов массивных карнизов, а в четырех головах, виднеющихся на низкой крыше одного дома, нетрудно узнать изображение Диоклетиана и его братьев-императоров.

Если не брать в расчет простое любопытство, для нас совершенно неважно, что мы почти ничего не знаем о детстве и юности Диоклетиана. Основное влияние на его судьбу несомненно оказала армия в которую он вступил незадолго до 270 года и которая в те времена переживала коренные изменения. Социальный статус рядового легионера в Римской империи всегда был достаточно высок (по сравнению с большинством армий за всю историю Европы), но никогда он не достигал таких высот, как в середине III века, когда центры власти отчаянно боролись за выживание. В отличие от мирного населения солдаты считались honestiores, «достойными людьми»[33]; формулировка «наши благороднейшие воины» стала привычным официальным обращением к войскам. Уже многие поколения рядовой состав отборных легионов Рима, а затем и младшие офицерские чины пополнялись за счет жителей дунайских провинций, включая Далмацию. Балканский регион, обобщенно именуемый «Иллирик», стал таким же синонимом военного государства, каким в наши дни является Пруссия (примечательно, что именно немецкие ученые первыми разглядели это сходство). Не имея за плечами ничего, кроме успешной службы, в годы кризиса солдаты дунайских легионов добивались высших чинов, оставляя за собой проторенную тропу, благодаря которой поднимались вслед за ними их земляки.

Решающие годы военной карьеры Диокла пришлись на время великих войн, восстаний и масштабных перемен, время, когда честолюбивые военачальники добивались высшей власти, недолго правили и вскоре погибали, в то время как нижние чины могли рассчитывать на взлет по карьерной лестнице, лишь проявив ум и находчивость и отличившись в бесконечных боях. Галлиен, пытаясь защитить центральную часть империи от самой страшной угрозы со времен Ганнибала, радикально реформировал стратегию, структуру и состав командования армии — это была не столько часть всеобъемлющего плана, сколько мгновенная реакция на отчаянное положение в стране.

Традиционный легион — самодостаточная боевая единица на основе тяжелой пехоты, снабженная всеми необходимыми вспомогательными службами, — был весьма грозным оружием в позиционной войне, состоящей из маршей и развернутых боев, но отличался низкой мобильностью. Легионы более или менее утвердились на границах, и многие солдаты даже обзавелись семьями, женившись на местных уроженках. Они были не приспособлены к войне, которую приходилось вести против стремительных потоков варваров: те одновременно нападали мл границу в нескольких местах и проникали глубоко на территорию провинций прежде, чем римские отряды успевали их остановить. Галлиен предпринял вот что: он расширил состав конницы до невиданных до сих пор размеров, превратив ее в независимую силу мгновенного реагирования, которая благодаря развитой системе дорог (поскольку борьба теперь велась исключительно на территории империи) быстро перехватывала и уничтожала врага.[34]

Эту новую ударную силу он собрал из конницы, в особенности из конных иностранных наемных отрядов — мавританских, далматских, осроенских, чья военная репутация достигла в III веке небывалых высот. Эти части могли сражаться совместно с пехотой или действовать сами по себе, используя свои сильные стороны — скорость, внезапность нападения, умелое маневрирование и широкое использование метательного оружия. (Говорили, что мавританские всадники могли на полном скаку поразить пешего человека дротиком на выбор в голову или корпус.) Галлиен разместил свои новые войска в Милане, на ключевой позиции для отражения нападений на Северо-италийскую равнину с любой стороны. Он часто командовал этими отрядами сам и одержал немало важных побед над алеманнами и герулами.

Отряды конницы выполняли и другую функцию: будучи основным ядром силы, сосредоточенной вокруг императора, они были готовы и любой момент подавить возможный мятеж. Стратегическая база и Милане служила не только для отражения нападений алеманнов и прочих варварских племен с Дуная, но и, примерно после 265 года, против возможного вторжения галльской армии Постума с противоположной стороны Альп. Но новая стратегия повлекла за собой и новые политические риски. Если, как это иногда бывало, командование конницей приходилось делегировать одному из военных командиров, этот человек автоматически становился самым могущественным — а значит, и самым опасным — подданным императора, новым соперником командиру гвардии преторианцев. Самый первый из командиров конницы, Авреол, сам поднял мятеж против Галлиена.[35]

Все эти перемены сопровождались значительными сдвигами в социальном положении высшего командования — это была кульминация процесса, начавшегося в армии уже многие годы назад. По традиции командир легиона и его заместитель (tribunus laticlavius) были людьми благородного сословия, находящимися на разных ступенях сенаторской карьеры, которая вполне могла завершиться проконсульством или аналогичной престижной должностью. Они не были солдатами регулярной армии: высшие посты в военном командовании, равно как и прочие высшие должности в государстве, изначально были предназначены для людей их круга. Это означало, что полководческий опыт — и возможность его приобрести — были монополизированы крайне малочисленной группой независимых аристократов. С другой стороны, остальной командирский состав регулярной армии — примипиларии, центурионы и нижние чины — сосредоточил в себе куда большее число опытных профессиональных солдат, которые не имели возможности испытать свои командирские качества исключительно из-за своего низкого происхождения. Старая система назначений, руководствовавшаяся социальным положением командира, годилась для прежнего, более спокойного времени, но в теперешних условиях, когда необходимо было как можно быстрее найти войскам умелых командиров, от нее пришлось отказаться.[36]

Уже посты офицеров среднего ранга, на которые было принято назначать членов всаднического сословия, часто замещались солдатами из нижних слоев. Маленькими мобильными подразделениями (вексилляциями) руководили офицеры регулярных войск, как правило — бывшие центурионы; а более крупные военные единицы, составленные из этих подразделений, подчинялись дуксам (duces), что означало еще один шаг вверх по карьерной лестнице для кадровых офицеров. Наконец, Галлиен сделал следующий логический шаг, который положил конец эпохе аристократии: после 260 года сенаторы лишились исключительного права командовать легионами, а их сыновья — права исполнять обязанности военных трибунов. Эти должности теперь отдавались успешным в службе профессиональным военным, многие из которых пробились из самых низов. Некоторые из них сами были детьми солдат и с детства привыкли к обстановке военного лагеря.[37]

Усовершенствуя армию, Галлиен поощрял возникновение элиты высшего офицерского состава — протекторов. Этот титул был призван внушить чувство профессиональной солидарности «новичкам», заменив им общность рождения и образования.

Дух военного товарищества еще больше укрепляло общее происхождение многих новых офицеров, родившихся в балканских провинциях Рима, в военных городах вдоль важнейших дорог Дунайского региона — Мурсе, Сирмии, Сингидуне, Наисе, Сердике, — где все они занимали определенное общественное положение. Это отражено в надписях на императорских монетах: Genius Illyrici, Genius Pannoniae (Гений Иллирика, Гений Паннонии) и т.п. Протекторы, по всей видимости, выполняли функцию генерального штаба, членов которого с ранних лет готовили к принятию самых высоких назначений. Совершенно ясно, что они представляли собой группу людей, доказавших свою состоятельность, и что каждый протектор быстро продвигался к самому верху служебной лестницы. Сюда входили и гражданские должности, поскольку в это смутное время должности наместников провинций и их канцелярий все чаще отдавали проверенным людям из числа бывших военных.[38]

После 250-х годов на удивление большое число протекторов сделало решительно блестящую карьеру, поднявшись из рядовых до высших постов в армейском командовании и на гражданских должностях. Траян Муциан начал службу простым солдатом, стал центурионом и протектором, затем командиром легиона, дуксом и, наконец, префектом Месопотамии.[39] Волузиан прошел путь от центуриона до префекта претория, затем получил пост префекта Рима — один из самых вожделенных чинов в империи.[40] Веком раньше ни один легионер не мог мечтать о таких высотах. Теперь же подобные карьерные взлеты отнюдь не были чем-то исключительным: границы сословий рухнули, и в систему управления государством проникало все больше талантливых людей из рядового состава армии. Лишившееся прежних позиций сенаторское сословие ненавидело и презирало «варваров» иллирийцев; след этой ненависти можно увидеть в творениях историков даже много веков спустя.[41]

Имя Диокла впервые мелькает в документах в первое десятилетие после правления Галлиена. По видимости, он был dux Moesiae, т.е. командиром довольно внушительного войска на нижнедунайском фронте, в Мёзии (приблизительно на территории современной Болгарии).[42] Упоминания довольно разрозненны: о нем писали два Виктора — Евтропий и Лактанций — и более поздние историки, такие как Зосим и Зонара, которые опирались на ныне утерянные хроники. Печально известная своими неточностями «История Августов» (Historia Augusta) повествует о службе Диокла в Галлии (где тот получил предзнаменование своего будущего возвышения), но никаких подтверждений этому нет. Однако, соблюдая определенную осторожность, мы можем на основании этих источников набросать потрет будущего императора. Властный, одаренный, несомненный честолюбец, но при этом от природы проницательный, расчетливый, не признающий ничьих советов; всегда пытается просчитать развитие событий на несколько ходов дальше прочих. Человек, который может выполнить наитруднейшую задачу с помощью скрупулезного планирования, просчитав все возможные варианты и обеспечив достаточно прочное основание, прежде чем приступать к активным действиям. Из тех командиров, которые не прощают небрежности в мелочах, даже если операция завершилась успехом.

Хулитель Диокла Лактанций откровенно называет его благоразумие трусостью (как обычно преувеличивая и тем самым разрушая всю свою аргументацию).[43] Однако факт остается фактом: Диокл не был прирожденным военным; он не поддавался мгновенным импульсам и не был склонен к браваде, как многие профессиональные офицеры. Он не был и любителем дружеских попоек с солдатами, хотя иногда прибегал к ним, если это соответствовало его целям. Невольно приходит в голову, что военное ремесло он постигал с такой же методичностью, с какой осваивал бы любую другую профессию, будь у него такая возможность. Хотя его способности к командованию были несомненны (без них Диокл никогда бы не поднялся до таких высот), они были результатом усилия ума и воли, а отнюдь не героическим горением, как у некоторых других командиров, истинных почитателей Марса, для которых главной целью битвы была слава. Но в этом отношении, если верить писателю-современнику, Диокл оказался в отличной компании:

В переводе на понятия тактики III века все это представляет Диокла в весьма лестном свете. Война была средством достижения цели, а отнюдь не ареной для демонстрации своих воинских доблестей, на которой полагалось испытывать терпение богов. Следя, как один за другим возвышаются и падают иллирийские солдатские императоры, Диокл раз за разом убеждался в правильности своего подхода. Он был человеком упорным, неимоверного трудолюбия, с ясной головой и большой выдержкой. К тому же, он был воспитан в духе традиционной религии — а значит, мог рассчитывать на одобрение со стороны пуристов.

Но самое главное — он был человеком мыслящим, непрестанно подвергающим анализу внешний облик вещей и явлений. Несмотря на то, что его образование сводилось к практическим навыкам военного командира, Диокл испытывал интеллектуальную потребность понять опасный, неспокойный мир, с которым ему пришлось столкнуться, и не щадил сил, анализируя встававшие перед ним проблемы и выстраивая действительность в соответствии со своими запросами. А уровень его запросов был так высок, что Диокл постепенно начинал выделяться среди своих сослуживцев. Итогом этого неустанного умственного труда стало необыкновенно удачное сочетание качеств для правителя: скрупулезное внимание к деталям и умение охватить взглядом целостную картину событий. С помощью осторожности, дотошности и хитрости такой правитель сможет добиться исполнения поистине великих замыслов:

Здесь стоит упомянуть и слова Гиббона:

Наилучшее представление о внешности Диокла, вероятно, дает бюст, найденный в Никомедии и хранящийся в Стамбульском музее. (Изображения на монетах, за исключением медальонов наиболее тонкой работы, придавали малое значение портретному сходству с оригиналом; в самом деле, до 284 года императоры сменяли друг друга с такой скоростью, что на штампах иногда попросту подписывали прежний профиль новым именем). Бюст из Стамбула изображает голову человека сорока с небольшим лет, с широким энергичным лицом, крупным черепом и широко расставленными внимательными глазами. Он увенчан гражданской короной и носит короткую бороду, по моде иллирийских военных своего времени.[47]

Он определенно разделял общую позицию viri militares (военных), которые по одной прибирали к рукам все ниточки власти. Как это всегда бывает с новым правящим слоем, эта позиция постепенно усложнялась и становилась менее однородной по мере постепенного захвата власти. Эти люди сознавали разницу в образовании и происхождении между собой и теми, кого они вытеснили с позиций власти; но они не отвергали их культуру и не пытались с ними соперничать. Подводя под власть в государстве прочный фундамент, они скорее напоминали солдат, расчищающих лес от валежника, чем исполненного зависти политического мятежника, сметающего на своем пути отвергнувшую его аристократию. Они видели себя — и делали на этом особый упор — гражданами Рима и блюстителями римских традиций. Но это были традиции в том виде, в котором их впитали иллирийцы, — патриотическая верность и преданность солдата, приносящего присягу богам, императору и орлам, — либо горделивая «римскость» успешных провинциальных аристократов. Это отнюдь не была чувствительная традиция республики, жившая в душах образованной интеллектуальной прослойки. За исключением их приверженности «порядку», эти офицеры были так же несведущи в политических ценностях, как и в идеях гуманизма в целом.[48]

Однако в прочих аспектах иллирийские офицеры были еще более римлянами, чем их современники-сенаторы — черта, часто встречающаяся среди провинциальных выскочек. Многие из них (в том числе и Диокл) культивировали в себе манеру поведения, которую сами считали стилем истинного римлянина прежних дней, особенно во всем, что касалось семейного быта и религиозного благочестия: подобную добродетельность они исповедовали с истинно военной дисциплинированностью, которая придавала им дополнительную респектабельность и основательность. В этом отношении они старались максимально дистанцироваться от изнеженных, распущенных солдат римской преторианской гвардии, которые погрязли в грехах и утехах города, вместо того чтобы отражать врага на границах империи. По контрасту с ними иллирийцы полагали себя политически ответственными гражданами. Где же найти лучшего кандидата на должность консула, чем тот, кто командовал войсками в изнурительной, но успешной войне? Лишь такие люди могли спасти империю от дробления, и они были твердо намерены сделать это. Следовательно, именно они по праву могли быть вершителями ее судеб.

В свою бытность офицерами им часто приходилось участвовать в переворотах, свергать очередного императора и получать за это немалую награду, поэтому они не считали свои действия мятежом. Даже в узких рамках закона выбор законного императора всегда требовал «согласия» армии, равно как и «признания» сената. Современные военные хунты, как правило, пытаются прикрыть свои амбиции, апеллируя к общественным ценностям (провозглашая себя истинными спасителями конституции, или поборниками революции, или правительством национального единства, и т.д.); армия III века требовала права самой выбрать императора. Fides militum, concordia militum (доверие воинов, согласие воинов) стали в полном смысле свидетельствами законности правления очередного императора, запечатленными на его монетах.[49]

Однако, попав в высшие круги власти, военные лидеры, без сомнения, увидели отрицательные стороны столь податливой доктрины. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от пурпурной императорской тоги, каждый из них осознал, как опасен был нескончаемый цикл убийств и гражданских войн и как важно для страны было вновь найти твердую опору. Дело было не только в том, что каждый последующий захват власти еще более ослаблял ее авторитет: в совокупности они породили сомнения в сущности фундамента, на котором зиждился этот авторитет, и обнажили глубокие противоречия, лежавшие в основе римской монархии. В самом начале она изо всех сил пыталась сочетать династический принцип наследования « принципом «выборности» императоров, назначаемых армией и сенатом. Это последнее, искусственное в основе своей положение легко могло превратиться в право сильнейшего назначить себя императором. Если родной или приемный сын императора обладал необходимыми качествами лидера, можно было рассчитывать, что армия признает его право на трон и избрание пройдет спокойно. Если же наследника не было, или он был плохим правителем или тираном, или даже просто был слишком юн, армия считала своим долгом поддержать умелого, патриотически настроенного полководца и посадить его на трон. Кто же, кроме богов, решавших исход битв, мог сказать, где заканчивался свободный выбор и начинался бунт? Поэтому иллирийские военачальники, привыкшие решать все затруднения с помощью строжайшей дисциплины и требовавшие абсолютной покорности от своих войск, зашли в тупик, решая, на что должна быть направлена эта покорность. Их собственные действия разом всколыхнули старые нерешенные конституционные конфликты.

В затянувшемся вооруженном противостоянии многочисленным вторжениям не могло быть мгновенного перелома, поскольку Риму приходилось раз за разом отражать нападения одного и того же врага. Но поскольку быстро сменявшиеся императоры этого смутного периода мобилизовали все ресурсы страны и сумели воспользоваться плодами преподанной им горькой науки, истощенная и раздробленная империя понемногу сумела отодвинуться от края бездны. Германские племена не имели (пока еще) четкого плана завоевания; часть их самых опасных вторжений была по сути грабительскими набегами огромного масштаба. Даже когда целью нападения становилась земля, варвары редко пытались огородить и защитить прилегающую территорию для поселения и не оставались в разоренных ими городах. Зачастую их вторжения и вовсе не имели определенной цели: целые народы, словно гигантские стада, перемещались с места на место в направлениях, диктуемых им покорностью или сопротивлением местного населения. С некоторых пор варварские племена передвигались в рамках огромных племенных союзов, но это было единственное их достижение в плане разработки совместной стратегии. За несколькими исключениями, их «королям» не доставало аппарата власти, чтобы придерживаться единого политического курса, даже если они сознавали его необходимость.

С востока наступала империя персов, грозя раздавить власть Рима после катастрофического поражения в Эдессе. Помощь, однако, пришла с неожиданной стороны. Северно-аравийский торговый город Пальмира (современный Тадмор) в качестве номинального союзника Рима поднялся до значительных высот как в коммерции, так и в военной силе, и теперь решил, что угроза персидской экспансии относится и к нему. Царь Пальмиры Оденат повел свою армию в контрнаступление и сумел отбросить Шапура обратно за Евфрат. В последующие несколько лет мощь Пальмиры выросла до невероятных размеров, распространившись далеко на восток: правитель Пальмиры управлял также Сирией, Палестиной, Аравией и Месопотамией, оставаясь союзником Рима. Галлиен с запозданием назначил царя Одената верховным римским командующим на востоке; большего он бы в любом случае сделать не смог.[50]

В 268 году Галлиен был убит командирами конницы. Иллирийские военачальники наконец достигли вершины власти, а значит, теперь почти вся власть оставалась в руках их касты.[51] Сменявшие друг друга солдатские императоры — Клавдий, Аврелиан, Проб, Кар — почти весь краткий срок своего правления проводили в бесконечных, хотя и успешных войнах. На Дунае Клавдий встретился с ордой готов; на этот раз это было настоящее переселение с целью занять Балканы. Используя новую сокрушительную тактику, Клавдий сумел полностью уничтожить противника в битвах при Наисе и в горах Хемус. Выжившие капитулировали и поселились в качестве колонов на обезлюдевших землях провинции.[52]

Преемник Клавдия, героический Аврелиан, столкнулся с одновременным вторжением вандалов на Дунае и алеманнов на Североиталийской равнине. Италийская защита рухнула, и Аврелиан был разбит в бою при Плацентии. Казалось, продвижение орд германцев невозможно остановить; они продвигались вниз по Эмилиевой дороге в Центральную Италию, угрожая уже самому Риму. Пока охваченные ужасом беззащитные города поспешно готовились к обороне, Аврелиан перегруппировал свои войска и сумел остановить вторжение при Фано, а затем полностью уничтожить врага при Тицине на севере страны.

Но пока шли эти сражения, новая восточная империя — Пальмира, где правила теперь честолюбивая царица Зенобия, воспользовалась возможностью полностью порвать союзнические отношения с Римом. Война Аврелиана против Зенобии овеяна духом романтической легенды: марши через сотни миль пустыни, почти неуязвимая крепость Пальмиры, переговоры с прекрасной и грозной царицей, ее пленение и унизительное участие в триумфальном шествии Аврелиана по улицам Рима. Однако более всего, опять-таки, поражает огромная скорость, с которой теперь могли перемещаться войска Аврелиана. Он разбил пальмирцев в двух масштабных битвах и осадил их цитадель, пока та не признала свою капитуляцию на достойных условиях. Но вскоре после этого, согласно свидетельствам, Пальмира взбунтовалась и на сей раз была взята и разграблена самым жестоким образом.[53]

Вновь утвердив свою власть на востоке, Аврелиан обратился к сепаратной империи Галлии, Британии и Испании, которая уже более десяти лет довольно успешно существовала независимо от Рима. Постум был убит, и новый правитель государства, Тетрик, чувствуя слабость своих позиций, не хотел начинать новую гражданскую войну против Аврелиана. В неизбежной битве, имевшей место в Шалоне, он потерпел поражение и попал в плен: экспериментальная imperium Galliarum (Галльская-империя) была уничтожена.[54] Так, ценой неимоверных усилий, Аврелиан физически объединил империю и зажал в своем железном кулаке. Но это была ослабленная, искалеченная империя, страшившаяся будущего.

Наглядное подтверждение тому — величайший из дошедших до нас памятник эпохи Аврелиана, 19-километровая стена, которой он окружил Рим после избавления города от алеманнского вторжения.[55]

Аврелиан был убит собственным телохранителем в результате заговора, предположительно составленного одним из его секретарей. Как бы там ни было, источники свидетельствуют о растущем напряжении среди военных верхов, смущенных легкостью, с которой происходили убийства императоров. Заговорщиков казнили напоказ, и после небольшой заминки трон перешел к помощнику Аврелиана Пробу, который превозносил память своего предшественника и продолжил его политическую линию.[56]Галлию, недавно замиренную, но лишенную прочной обороны, захлестнула волна новых, еще более масштабных нашествий, чем те, которые ей уже пришлось вынести. Франки, алеманны, вандалы и бургунды перешли Рейн широким фронтом: в тот период было разграблено свыше 60 городов, включая Лютецию (Париж).[57] Проб обрушил свое мобильное войско на Галлию и, в отличие от предыдущих затянувшихся кампаний, сумел быстро остановить поток варваров. Начав двойное наступление, он разбил и прогнал захватчиков, а затем перешел на другой берег Рейна и устроил карательную экспедицию вглубь германской территории. Подписанный вслед за этим мирный договор оговаривал строительство фортов на дальнем берегу Рейна и делал попытку разоружить племена, проживавшие в непосредственной близости от границы; в нем также оговаривалось значительное число заложников и наемников из числа германцев.[58]

Эти крупные победы, в которых участвовал и Диокл, дались ценой огромных затрат для экономики и гражданского общества. Офицер высшего ранга, каким был Диокл, имел возможность увидеть последствия этой войны для империи, путешествуя по делам службы. Особенно это касалось знакомых ему приграничных районов, где постепенно превращались в лес, пустошь или болото многие мили заброшенной пахотной земли, с разрушенными и обнищавшими городами. Лишь в более крупных военных городах, расположенных возле основных дорог, были заметны рост и оживление, причем во всех случаях они касались армии. Требовалось построить амбары, склады, конюшни и жилье для солдат, возвести укрепления, поддерживать в порядке дороги, обеспечить транспорт, вооружить, одеть и накормить войска, создать монетные дворы, чтобы заплатить им за службу. Все это создавало постоянную потребность в труде и услугах мирного населения и одновременно обеспечивало защиту, и потому окраины таких городов стремительно росли.

Но это был армейский, а не гражданский порядок. Местные имущие слои, куриалы, которые должны были выполнять функции муниципальной администрации, были малочисленны и находились на значительном расстоянии друг от друга, и во многих небольших городах военным приходилось самим брать на себя эти функции вдобавок к своим непосредственным задачам. Волей-неволей они несли охрану на дорогах и рынках, мобилизовывали плебеев для строительства и прочего тяжелого труда, а офицеры высших рангов иногда даже играли роль судей. Кроме прочего, армия занималась установлением и взиманием налогов — причем эти два действия иногда сливались в одно во введенном повсеместно новом налоге, анноне. И города, и армия всецело зависели от сельской местности, и именно там последствия кризиса ощущались с особенной силой. На всем протяжении маршрута армии ей требовалось гигантское количество припасов, причем в весьма конкретной форме: пища, одежда, фураж, лошади, подводы и вьючные животные, квартиры, горючее, новобранцы, рабочие и рабы. И всю тяжесть этой повинности невольно принимали на себя виллы и фермы, располагавшиеся вдоль маршрута следования войск. Центурионы должны были где-то раздобыть необходимые припасы по установленной квоте, и если налогоплательщик не мог предоставить требуемого в нужном количестве, сборщики забирали приблизительный эквивалент, рассчитывая подвести баланс позднее. Почти обесценившиеся «серебряные» деньги в уплату не принимались, разве что в количествах, во много раз превышающих их номинальную стоимость; зато вполне годилось для оплаты серебро лучшего качества — старые денарии, посуда и украшения. Реквизиции очень напоминали опустошительные набеги саранчи, и хозяева ферм не видели другого выхода, кроме как откупиться от вооруженных сборщиков налогов всем, что только попадалось им на глаза.[59]

Конечно же, гражданское население всегда сетовало на размер налогов, всегда лгало в налоговых декларациях и всегда норовило свалить вину за недостачу на погоду, арендаторов или третьих лиц. Но если даже отставить в сторону все эти жалобы, вдумчивый офицер должен был понять по прочим признакам, как зыбка и неудовлетворительна была подобная схема. Даже если он слабо разбирался в экономике, невозможно было не ощутить всю нелогичность происходящего. Ему самому платили в основном пайками и прочими товарами, которые ему приходилось обменивать на нужное — но даже в этом случае эта плата была неизмеримо меньше, чем должна была быть по отношению к заработку рядового солдата.[60] Даже после победоносных войн, даже в провинциях, удаленных от опасностей вторжения, повсюду виднелись следы запустения и безлюдья. Разумеется, армию нужно кормить и выплачивать ей жалованье, и граждане империи должны были приготовиться к жертвам, на которые им придется пойти ради защищающих их благородных воинов. Однако те, чья собственность оказывалась ближе к маршрутам войск, неизбежно платили куда больше, чем те, до чьих ферм добраться было сложнее. Стоило ли удивляться, что эти люди срывались с места и бежали прочь? Вдобавок к своим возросшим обязанностям солдатам приходилось справляться с растущей угрозой со стороны разбойников, терроризировавших сельскую местность. Эти люди оставили плуг и соху ради грабежей и разбоя, и ослабленные гражданские власти были не в состоянии с ними справиться.

Многие местные чиновники ясно видели неуклонное падение экономики. Тяжкий, но неизбежный груз налогов военного времени лег на сельских жителей как раз тогда, когда набеги существенно уменьшили территорию обрабатываемых земель. Из-за срочных поборов еще большее число людей было вынуждено оставить свою землю. Поэтому их долю в общей сумме налога пришлось восполнять за счет оставшихся, что лишь увеличило число беглецов и уменьшило площадь сельскохозяйственных угодий. Люди чувствовали, что такое положение дел долго продолжаться не может, но их усилия остановить процесс были разрозненны и лишь отчасти увенчались успехом. Аврелиан, сторонник жесткой дисциплины, сумел ограничить наиболее тяжкие поборы военных, но и узаконенный налог оставался таким же тяжелым и несправедливым. Обязанность выплачивать полную сумму налога за пустующие земли легла на муниципальные советы, но всем, кто соглашался взять на себя труд по восстановлению угодий, предлагалась льгота в виде трехлетнего освобождения от налогов.[61] Проб приступил к реализации развернутого плана по осушению и рекультивации земель силами армии.[62] Еще более простым способом восстановить объем угодий было поселить жаждущих земли варваров на выделенных территориях, что одновременно обеспечило бы и налоговые выплаты, и военную силу.

Необходимо было добиться, чтобы земля снова начала давать урожай, чьи бы руки ни держали плуг: те, кто покинул землю, лишались прав на нее. Но передача ничейной земли новопоселенцам имела смысл только в том случае, если это облегчало их налоговое бремя. Нужно было создать условия, в которых земледельцу было выгодно обрабатывать землю и платить с нее налоги — или хотя бы чтобы хозяину земли или общине было выгодно держать арендатора на этой земле.

В 282 году легионы верхнедунайских провинций — Реции и Норика — объявили императором префекта претория Кара. Прежде чем дело дошло до сражения, сторонники Проба отступились от него, и император был убит собственными солдатами. (Возможно, одной из причин недовольства стало использование солдат в качестве рабочей силы для обработки земель.)[63] Диокл, может статься, имел некоторое отношение к этому перевороту, поскольку при Каре он вошел в узкий круг высших военных чинов, окружавших императора.

Кар, которому на тот момент было около 60 лет, имел двух взрослых сыновей и был твердо намерен основать новую династию. Обоим немедленно присвоили титул цезарей, и старший, Карин, стал руководить обороной Италии и северных провинций, в то время как сам Кар командовал военными действиями против дунайского нашествия сарматов. Карина изображают типичным распутным тираном, казнившим людей по мимолетному капризу и проводившим куда больше времени в цирковых развлечениях, чревоугодии и блуде, нежели в серьезных государственных делах. Считается, что он наводнил дворец актерами и шлюхами и развращал добродетельных римлянок и юных отроков в одинаковой степени. Возможно, в этом описании и есть доля правды — к примеру, та часть, где говорится о его жестокости, но значительная ее часть является откровенной клеветой. Когда пришла нужда, Карин, не бывший ни Калигулой, ни Нероном, показал себя умным и решительным полководцем.[64]

Младший сын Кара Нумериан сопровождал отца в военных походах. В противоположность своему брату он представлен кротким юношей, талантливым писателем и поэтом — совершенно лишним человеком в жестоком мире войн и политики. Однако в окружении императора скоро появился человек, обладавший влиянием как на отца, так и на сына: это был префект претория Кара Луций Апр, который убедил правителя и необходимости брака юного Нумериана с его, Апра, дочерью. Такая прочная связь с новой династией имела очевидные выгоды для Апра, и их тут же разглядел Диокл, тоже пользовавшийся большим расположением императора. За время быстрого взлета нового правителя Рима Диокл стал командиром протекторов-доместиков, элитного «придворного» отряда конницы, который окружал императора и сопровождал его в каждом военном походе. Таким образом, Диокл был одним из ближайших военных советников Кара и непосредственным руководителем мощной военной единицы, чьи симпатии могли определить исход событий в случае очередного кризиса власти. В 283 году, в подтверждение своему высокому положению, Диокл был назначен консулом.[65]

Успешно завершив кампанию на Дунае, Кар собрал свои войска для смелого предприятия — масштабной войны против Персии. Он уступил этому искушению, поскольку баланс сил на востоке — на тот момент — был совершенно иным, нежели 20 лет назад, когда была уничтожена армия Валериана и взята Антиохия. Грозный Шапур умер, а его преемник, Бахрам II, был занят внутренним расколом в стране. С точки зрения тактики римская армия стала куда опытнее в применении летучей конницы и метательного оружия и могла противостоять тяжелой коннице персов на куда более выгодных условиях. Затея казалась сомнительной лишь с точки зрения стратегии. Вступление в войну означало, что император и его армия окажутся на огромном расстоянии от своей территории, в то время как на некоторых границах все еще было неспокойно; к тому же война требовала гигантских затрат в людях, деньгах и усилиях, которым можно было бы найти более удачное применение.

Огромная армия пересекла Евфрат и двинулась на юго-восток, по узкому коридору Междуречья. Этот регион давно был спорной территорией между двумя империями и по мере сил приспосабливался к очередной смене правителя. В Месопотамии персидская армия дала римлянам бой и была разгромлена. После этого римляне победоносно продвигались все дальше, не встречая сопротивления, и в конце концов достигли изобильного и плодородного центра страны между двух рек, изобилующего ирригационными каналами. Здесь находились два мощных укрепленных города персов — Селевкия и Ктесифон, новая столица царей династии Сасанидов. Захватить их можно было лишь после длительной и трудоемкой осады. Но Бахрам, занятый своими делами на востоке, оставил свои крепости на произвол судьбы, так что они сдались без долгой борьбы. Это были богатые трофеи: казалось, всего за одно лето Кар вполовину урезал земли Персидской империи.[66]

Следующий его шаг вызывает споры. Намеревался ли Кар двигаться дальше и захватить всю империю Сасанидов, как утверждают некоторые источники (добавляя, что император получил предупреждение от оракула, что Рим не должен пересекать границу — Тигр)? Многие черты этого похода свидетельствуют, что Рим начал эту войну, так и не сумев точно определить ее цели. Маятник силы качался то в сторону Рима, то в сторону Персии, и каждый раз, когда победа доставалась римлянам, перед ними вставал один и тот же простой вопрос: что же дальше? Память о победах Александра манила их захватить бесконечные и абсолютно бесполезные территории, иногда — до самого Персидского залива. Эти земли обходились несоразмерно дорого, их трудно было защитить, и рано или поздно Рим терял их, отступая перед вновь поднявшейся волной персов.

Нам не удастся узнать, каковы были намерения Кара, поскольку он внезапно скончался при весьма загадочных обстоятельствах. Согласно одной версии, его сразила болезнь, другая утверждает, что император был убит молнией в собственном шатре. (По замечанию одного писателя, эта молния могла быть выкована в кузнице легиона.) Какова бы ни была истина, кончина императора вызвала смятение и неуверенность в рядах армии. Разумеется, вполне может быть, что Кар умер по чистой случайности, к примеру, от сердечного приступа, но в эпоху предзнаменований, чудес и политических интриг в разумении солдат не было места «чистым случайностям». Среди приближенных покойного императора воцарилась атмосфера подозрительности, слухов и зловещей смены политических симпатий.[67]

Тем не менее Кар оставил весьма четкие указания относительно личности наследника в случае его внезапной смерти, и все покорились воле императора. Молодой Нумериан был назван августом, и армия присягнула ему на верность. Вскоре стало ясно, что новый император во всем слушается своего тестя, префекта претория Апра. Первым решением Нумериана было отказаться от мысли о новых завоеваниях. Договор с Персией заключен не был — возможно потому, что (как это было с Наполеоном в Москве) не с кем было его заключать. Вскоре после воцарения Нумериана, как только позволили смена времен года и количество припасов, основные части армии двинулись в обратный путь вверх по Евфрату. В 284 году войско прошло 1900 километров по полупустынным землям Месопотамии, по унылым каменистым пустошам Каппадокии, оттуда — в Вифинию и, наконец, по Босфору. Под внешним спокойствием этого марша таилось почти осязаемое чувство предательства.

Приключись с Нумерианом несчастный случай, Диокл не имел бы ни малейшего намерения отдавать власть Апру и предпринял бы для этого соответствующие меры. Будучи префектом, Апр пытался забрать в свои руки как можно больше влияния в войске, но это влияние по-прежнему оставалось лишь делегированной властью признанного императора. Если бы Нумериан внезапно лишился трона, при самом простом подсчете сил Апр, возможно, мог рассчитывать на поддержку своих преторианцев, но большая часть армии, особенно высший офицерский состав и командиры из иллирийцев, отнюдь не собирались ему помогать.

Нам неизвестно, имел ли Диокл прямое отношение к смерти Нумериана. Но он знал, что смерть императора ему на руку, если только его не заподозрят в причастности к этой смерти. Плел ли он интригу имеете с Апром, планируя гибель молодого правителя, а затем предал Апра, как только дело было сделано? Недостаток этой теории в том, что она представляет Апра человеком, полностью лишенным проницательности. Диокла уже поддерживала армия, или хотя бы существенная ее часть, и сразу после кончины Нумериана Апр ему был не нужен. Когда оба соперника охотятся за одним и тем же призом, им крайне трудно сторговаться друг с другом. Возможно, Диокл просто «желал» смерти императора; возможно, он просто сумел что-то почуять и пустил дело па самотек. Но в любом случае было крайне маловероятно, чтобы слабый, неопытный правитель удержался на троне долгое время; так что невольно приходит мысль, что к лету 284-го судьба Нумериана была и той или иной степени предрешена. Его можно лишь пожалеть: этот беспомощный, лишенный друзей, обреченный на смерть юноша провинился только тем, что был мягок и лишен воинственности. По словам Гиббона, он заслуживал править в более счастливые времена.[68]

На вопрос о причине, которая побуждает человека стать властелином мира, далеко не всегда можно найти вразумительный ответ. История знает достойных людей, которые сознавали все опасности, трудности, преступления и предательства, подстерегавшие любого правителя, и предпочитали отказаться от власти, но таких было меньшинство. Другие не обладали ни задатками правителя, ни прочной поддержкой, но их несла к славе — а затем и к уничтожению — волна восторга.

У Диокла был слишком здравый ум, чтобы его могли заворожить внешний блеск и пышность императорской власти. Напротив, позднее он сам пользовался этими атрибутами, чтобы пустить пыль в глаза другим. Будет справедливо признать, что он вполне сознавал, что имеет больше способностей к управлению государством, нежели все прочие, а его гордость не могла примириться с мыслью, что у кормила власти окажется кто-либо другой. Разумеется, ему предстояло выполнить грандиозную задачу, даже священный долг, который неизменно лежал в основе всех добродетелей иллирийских императоров: восстановить империю. Это понятие складывалось из множества элементов, а в случае Диокла оно позднее стало означать проведение самых масштабных реформ. Но в своей основе эта идея была консервативна. Лучшее, к чему стоило стремиться, уже существовало в прошлом. Эта цивилизация, это Вечное государство олицетворяло весь мир — и разваливалось на куски. И великим Делом, единственной целью подлинно добродетельного, пекущегося о своей стране императора было остановить этот распад. Какого же идеала еще оставалось желать?

Диокл в полной мере воспринял старинную религию государства, которому он служил и которое надеялся возродить. Юпитер, царь вселенной, направлял, поучал и оберегал Рим на его небывалом пути от простого поселения на берегу Тибра до города — владыки мира. Лишь глупец мог счесть эту удачу — как и теперешние беды — простой прихотью судьбы: то была небывалая поддержка бога, который выделил простой, честный народ, почитавший своих богов, державший клятвы и мужественно остававшийся верным долгу перед лицом всех несчастий, из череды всех прочих народов и племен. И если римляне вспомнят свои былые благочестие и отвагу, помощь свыше не замедлит прийти.

Диокл был готов на интриги, был готов убить и рискнуть собственной жизнью. В опасной игре, в которой он так долго оставался наблюдателем, наконец наступил и его черед. Все это было не так уж несовместимо с искренней верой: традиционная религия Рима, во всяком случае в том виде, в котором она дошла до Диокла, была религией активного государственного толка, которая не принимала отказа от общественного долга и мало заботилась о загробной жизни. Главными добродетелями римляне считали храбрость, ответственность, верность (хотя понятие о последней в эти смутные времена стало несколько расплывчатым). Если действия человека обижали богов, его ждали крах и разорение; напротив, если чье-либо дело процветало, дело было не в простой удаче, а в заслуженной милости свыше. Как бы осторожно ни действовал Диокл, приз достанется ему, только если на то будет воля богов.

Хроники сообщают, что во время неспешного продвижения армии через Азию и Вифинию к Никомедии император Нумериан страдал от некой глазной болезни (возможно, конъюнктивита, вызванного погодными условиями пустыни). Он был вынужден оставаться в закрытом паланкине, где его могли видеть лишь несколько приближенных — людей Апра. За больного отвечал один только префект; он же составлял от имени Нумериана все приказы и указания. Среди солдат поползли слухи, что Нумериан давно мертв и гниет в своем паланкине. Апр неоднократно разуверял их, говоря, что император лишь нездоров, но в конце концов легионеры решили удостовериться в этом лично и пробились через заслон охраны. Нумериан действительно был мертв, и солдаты без промедлений арестовали Апра.[69]

Вооруженных столкновений не было. Каков бы ни был план Апра, он дал осечку. Армия остановилась вблизи Никомедии, и старшие офицеры созвали большой совет, целью которого было выбрать императора. Хотя брат Нумериана, Карин, был законным императором западной части империи и законным наследником, он находился на другом краю земли, а такое огромное войско не могло оставаться без командира. Здесь мы впервые сталкиваемся с упоминанием о таком формальном органе как военный совет; вероятно, это свидетельствует о проницательности лидера, которого ему предстояло избрать. Роль совета сводилась к тому, чтобы представить возвышение Диокла не как буйную прихоть солдат, а как итог внимательного, упорядоченного совещания. Сознательное и единодушное решение армии должно было быть изъявлено с соблюдением всех конституционных приличий. Поэтому необходимо было созвать на знаменитый холм близ Никомедии представителей всех частей войска.[70]

Мы можем воспроизвести события 20 ноября 284 гола. Высокий изукрашенный помост для судей; лицом к нему — бесчисленные стены красных, зеленых, желтых, белых, черных щитов пехоты. Сверкающие чешуйчатые доспехи и конические шлемы тяжелой конницы; мавры-копьеносцы с их маленькими круглыми щитами; отряды германцев, одетых в штаны и безрукавки. А над ними — лес пик и копий, перемежаемых легионными орлами и реющими на ветру шелковыми флагами с изображением дракона.

Все знали, что должно произойти; знали и роль, которую нужно сыграть, и размеры гонорара за нее. Некоторые видели, как офицеры торопясь собирали серебряные шлемы, браслеты и посуду для переплавки, и слышали стук штампов чеканщиков, спешно чеканивших новые блестящие монеты для великого события. Все это была часть ритуала выбора императора, который многие знали назубок и весьма любили.

Ведь он не только означал скорое появление денег в солдатских поясах, но и был для легионеров главным событием, когда они могли ощутить свою значимость, когда им льстили и угождали. Они предвкушали, как новый император, один из их числа, с подобающей случаю торжественностью и помпой вновь подтвердит, что именно они, непобедимые солдаты Рима, были сердцем и костяком Вечного города.

Зазвучали трубы, и высшие командиры войска, облаченные в сияющие нагрудники и парадные шлемы с плюмажем, взошли на высокий судейский помост в окружении охраны и знаменосцев с пурпурными знаменами. Взгляд всего войска был прикован к командиру протекторов-доместиков. Один из военачальников обратился к солдатам с хорошо отрепетированной речью. Всех потрясло предательское убийство императора. И командиры со всем тщанием искали ему достойнейшего преемника, испросив воли богов и внимательно взвесив мнение каждого; всеобщий выбор пал на Диокла, командира личной охраны императора. Одобряет ли этот выбор армия? Армия загремела оружием и испустила оглушительный крик «Август!», который прокатился от края до края всего огромного войска. И на плечи Диокла лег пурпурный плащ.[71]

Даже на Диокла, при всем его хладнокровии, подействовало (хотя бы и на минуту) это зрелище экстаза, эта пьянящая иллюзия неуязвимости и богоравности. Тысячи тысяч солдат — величайшее войско на земле, протянувшееся до самого горизонта, — в один голос кричали, что будут послушны ему, что пойдут за него на смерть или на край света: «Веди нас! Мы готовы на все!» Это было опьянение, пагубное ощущение неограниченной силы, слияние в едином порыве бесчисленной орды, которое означало вершину всех стремлений для стольких людей.

Новый император вышел вперед. На помост под охраной вывели злополучного Луция Апра. Диокл поднял меч, показывая его богу солнца, и поклялся самой страшной клятвой, что непричастен к смерти Нумериана и что не плел заговоров, чтобы завладеть пурпурным облачением, и не торопился его принять. Затем он вытолкнул Апра вперед, на всеобщее обозрение. Этот человек, прокричал Диокл, стал убийцей Нумериана, собственного зятя, чья безопасность была в его руках. Поднялся срежиссированный гул возмущения против убийцы, и Диокл заколол беспомощного префекта на месте. Мог ли Апр сказать что-нибудь в свою защиту или обличить кого-нибудь другого, мы уже не узнаем; возможно, Диокл и не хотел, чтобы мы это могли узнать. Любые опасения и домыслы были решительно сметены всеобщим порывом этого кровавого жертвоприношения.

Когда смерть Нумериана была отомщена, Диокл, забрызганный кровью, словно жрец, уже с полным правом обратился к войскам. Он напомнил солдатам об их общем подвиге — завоевании Персии, обещал, что если они сдержат клятву, которую принесли сегодня, то одолеют любого врага. Боги одобряли и поддерживали связывающий их договор. Затем он приступил к раздаче долгожданных подарков: каждому солдату столько-то слитков золота и столько-то — серебра. Диоклу шел сороковой год; вскоре ему предстояло сменить имя Диокл на подобающее императору полное римское имя Гай Аврелий Валерий Диоклетиан.

Но в ноябре 284 года его империя ограничивалась провинциями, которые заняла или через которые прошла его армия: Сирия, Киликия, Каппадокия, Азия, Вифиния и, вероятно, Египет. Западные провинции подчинялись находившемуся в Риме Карину, и о соглашении между ними не могло быть и речи. Следующей весной им придется бороться та власть. Поэтому зима прошла в лихорадочной подготовке к неизбежному столкновению: нужно было назначить наместников отдаленных провинций, заполнить недостачи в составе армии, соорудить склады, занять ключевые города. Особенно важны были Балканы, которые представляли собой не только наилучший источник военной силы, но и узел важнейших дорог между Западом и Востоком: тот, кто контролировал этот регион, мог считать себя победителем. К счастью, Диоклетиан имел союзника в лице наместника Далмации Констанция, одного из протекторов.[72] Если Диоклетиану удастся прорваться с достаточным количеством войск во Фракию, Дакию и Мёзию, он сможет соединиться с Констанцием и захватить дунайские провинции, опередив Карина.

Лояльность многих провинций по-прежнему оставалась под вопросом, открывая простор для интриг и разнообразной пропаганды. В задачи Констанция входило сделать все возможное, чтобы отвратить от Карина войска центрального дунайского региона, особенно Паннонии. Карин публично объявил Диоклетиана выскочкой-узурпатором, которого поддерживала лишь треть армии.[73] Диоклетиан не смолчал в ответ, и словесная война тех напряженных зимних месяцев, несомненно, стала одним из источников дошедшего до нас крайне нелестного портрета Карина:

Пока две армии еще находились в тысячах километров друг от друга, военачальник армии Карина в Паннонии, Сабин Юлиан, восстал против него и объявил себя императором, обещая «вернуть древние права». Это было на руку Диоклетиану, так как взбунтовавшиеся легионы по меньшей мере преградят Карину путь к центру Балкан. Эти двое соперников столкнутся друг с другом раньше, и победитель — кто бы он ни был — придет к схватке с Диоклетианом ослабленным.

Но Карин не выказал ни намека на апатию, в которой его обвиняли. Он уже шел маршем через Северную Италию, в ходе быстрой и умелой зимней кампании вынудил Юлиана занять невыгодную позицию близ Вероны и уничтожил его войско. Затем он двинулся на восток, в Паннонию и Иллирик, готовясь к бою с Диоклетианом.[75]

Две великие армии наконец встретились в районе нынешнего Белграда весной 285 года. Вскоре стало ясно, что, несмотря на зимнюю кампанию, Карин привел весьма внушительное войско. После серии разведывательных стычек решающее сражение началось при Марге, в современном Смедерево — неподалеку от Белграда, в устье Моравы, вероятно на месте автострады Белград-Скопье. В критический момент боя ряды армии Диоклетиана были прорваны и едва не сметены врагом; казалось, все потеряно — все его надежды, все его труды будут развеяны по ветру, ибо боги оставили его. Но затем случилось чудо. Армия Карина не воспользовалась своим преимуществом. В смятении солдаты узнали, что Карин мертв — убит, как говорили, одним из его офицеров, чью жену он соблазнил. Армия Карина не пожелала продолжать сражение и изъявила готовность присягнуть Диоклетиану. Война была окончена. Диоклетиан стал безраздельным владыкой мира.[76]

Годы спустя он, должно быть, размышлял о контрасте между тем, чего он достиг, и судьбой, едва не постигшей его при Марге; о том, как он оказался в шаге от участи очередного искателя приключений, продержавшегося на троне лишь несколько месяцев. Теперь же, принеся благодарственные жертвы, он должен был многое обдумать. Боги благоволили ему, но форма их благодеяний лишний раз напоминала, — как будто ему нужны были напоминания! — как легко утратить их расположение, насколько шатко положение императора. И если он не воспользуется выигранным временем, чтобы предотвратить новые восстания, если он не сумеет укротить это тысячеглавое чудовище — армию — и разорвать порочный круг убийств, он разделит судьбу своих предшественников.

После принятия капитуляции армии Карина и объединения двух армий под своим началом новый император сразу же приступил к раздаче чинов, формируя ядро двора и готовя войска хотя бы к оборонительной летней кампании против варваров на Дунае. Однако, вопреки обычаю, он не поехал в Рим, чтобы сенат должным образом подтвердил его власть.[77] Эта оплошность была намеренной и соответствовала курсу, принятому Диоклетианом позже, — он хотел удалить правительство из Рима, исключить сенаторский класс из числа администрации и полностью уничтожить остатки влияния сенаторов на выборы нового императора. При этом он был вполне готов оставить сенату его церемониальную функцию. И когда в 285 году здание римского сената сгорело, Диоклетиан как само собой разумеющееся принял на себя постройку нового — построенная им курия до сих пор стоит на римском форуме. Но нужно было положить конец даже символическому участию сената в управлении страной. Официально он считал началом своего правления день, когда армия выбрала его императором в Никомедии; и прошло еще 20 лет, прежде чем он посетил Вечный город.

Но в остальном он не наносил Риму оскорбления. Его посланники, не жалея сил, убеждали римлян, что они могут не опасаться репрессий и изгнания, что их новый правитель считал победу при Марге вовсе не победой Востока над Западом или одной партии над другой, а примирением, началом новой эры. Соратники Карина не должны опасаться за свою жизнь лишь из-за своей верности прежнему императору. Чтобы подкрепить слова делом, Диоклетиан оставил Аристобулу, префекту претория Карина, который в тот год был консулом наравне с погибшим императором, и его консульство, и должность префекта до конца года.[78] «Это обстоятельство было, насколько люди помнят, новым и неожиданным, — писал позднее Аврелий Виктор, — ибо в гражданской войне ни у кого не было отнято ни имущества, ни славы, ни достоинства, ведь нас радует, когда нами правят кротко и мягко и когда установлен бывает предел изгнаниям, проскрипциям, а также пыткам и казням».[79] Согласно одному источнику, Диоклетиан повторил торжественную формулу, которая по-прежнему пользовалась большим уважением сенаторов: что из всех прежних императоров он возьмет себе за образец гуманного Марка Аврелия.

Вполне возможно, что за время шестимесячной психологической войны агенты Диоклетиана подготовили почву, заключив тайные соглашения в Риме. Если всерьез предположить, что даже драматический поворот событий при Марге был результатом предательства, тогда, видимо, вся администрация Карина была ему неверна, и хваленое милосердие Диоклетиана было лишь уплатой долга. Но если и так, зачем было нести такие потери в битве, прежде чем шпион нанес Карину роковой удар, и почему армия Карина была так близка к победе? Диоклетиан был хитер и крайне удачлив, но подобные теории, которые попросту сводят успехи к сверхсекретным архиковарным планам, представляют собой лишь пародию на толкование событий. Правительство и армия Карина ничего не знали о Диоклетиане, но привыкли к подобным переменам. И примирение с новым правителем, вероятно, казалось им мудрым решением. Вполне вероятно, что Диоклетиан лишь наполовину понимал, что означала для сенаторов фигура Марка Аврелия, и лишь следовал удачному совету, словно новый тайнсайдский политик в своей речи к лондонцам — если, разумеется, император действительно произнес речь, в которой вспоминал славного правителя прошлого. Почти все ставленники Карина были, вопреки клевете, весьма знающими людьми; и Диоклетиан, пока не мог утвердить свою власть на западе империи, решил предупредить появление новых узурпаторов, развеяв страхи, вернув людям уверенность и приманивая способных чиновников перспективой карьеры.

Проблема опять-таки была в гигантских расстояниях между центрами власти и горячими точками на разных концах империи. Уже к лету 285-го со многих границ начали поступать вести, которые до поры оставались без внимания императоров, занятых войной с Персией и друг с другом. Несмотря на усилия предшественников Диоклетиана, Дунай снова подвергался нападениям сарматов. Еще более тревожной была ситуация в Галлии. Снаружи империя терпела урон от племен аллеманнов и бургундов, которые в огромном количестве двинулись через южное течение Рейна, в то время как франки и саксы разоряли прибрежные низменности вокруг устья Рейна, почти не встречая сопротивления. Внутри же рухнул весь порядок жизни государства, а сообщение между его частями было парализовано. Ужасы вторжений и поборы государства, последовавшее бегство жителей из сельской местности, приведшее к еще более жестоким поборам, давно стали для крестьян невыносимым бременем и вылились в итоге в отчаянный массовый бунт. Прежние разрозненные банды, избегавшие столкновений с солдатами, объединились в орду голодных мятежников, достаточно могучую, чтобы идти куда заблагорассудится, брать что хочется и бросать вызов государственной власти. Виллы были разграблены, города отрезаны друг от друга, а отряды армии оказались запертыми в своих укреплениях без возможности получить подкрепление или набрать его из числа местных жителей. Подобного хаоса страна не видела уже 20 лет, со времен Постума, — и в самом доле, этот хаос был итогом той же ситуации в экономике и той же постоянной незащищенности, как и те, что привели Постума к власти. Рим мог окончательно лишиться Галлии.[80]

Поэтому Диоклетиан, едва став единоличным правителем, столкнулся с той же дилеммой, которая вставала перед всеми иллирийскими императорами. Острые ситуации возникали одновременно на разных участках границы, и каждая из них была достаточно серьезной, чтобы требовать присутствия регулярной армии под командованием самого императора. Но император не мог быть сразу везде. Аврелиан и Проб решали эту проблему с помощью дьявольской энергии, неустанно носясь вместе со своими армиями на тысячи миль от одной зоны нападения до другой. Их политическое выживание зависело от способности сохранить военную власть в одних руках: император не осмеливался быть нигде, кроме как в своей армии, и эта армия должна была оставаться самым могучим войском из всех существующих. Более того, самые умелые — а значит, самые опасные — полководцы должны были находиться при императоре, в генеральном штабе, чтобы можно было одновременно использовать их таланты и следить за ними.

Но на такой основе невозможно было создать постоянную оборонительную стратегию. Даже в самом лучшем случае могло пройти несколько месяцев, прежде чем армия доберется до места и пресечет очередное крупное вторжение, которое к тому времени уже нанесет немалый ущерб. Разбить и прогнать варваров было лишь первым шагом: победу нужно подкрепить большой карательной операцией, мирным договором и созданием мощной системы обороны. Пять лет назад энергичную оборонительную политику Проба на Рейне подточило пугающее воспоминание о том, как быстро оправлялись от поражений германцы. Если Диоклетиан хотел прогнать их навсегда, он должен был признать, что добиться этого сможет лишь посредством длительного военного присутствия вблизи границы.

Возвращение Галлии требовало значительных многолетних усилий. Если Диоклетиан отправится туда сам, дунайским провинциям придется справляться с нашествиями самим; кроме того, тем самым он запрет сам себя на западной оконечности мира, в то время как отношения с Персией так и не были должным образом закреплены. Если же он пошлет в Галлию подчиненного, возникнут другие, не меньшие риски. Этого человека придется наделить широкими полномочиями и дать ему значительное войско; ему придется создавать сильную администрацию буквально на пустом месте. Если он добьется полного успеха и установит прочную власть над галльскими провинциями, нетрудно было предвидеть, каким мог быть его следующий шаг. Как бы искренна ни была его теперешняя лояльность, после напряженной кампании и трудной победы, одержанной его единоличными усилиями, все будет совсем по-другому. Этот человек почувствует свое право на великую награду, а при поддержке верной, закаленной в боях армии искушение захватить трон станет почти непреодолимым.

Сам придя к власти с помощью военных интриг, Диоклетиан очень тщательно обдумывал эту проблему. В конце концов, он был лишь одним из группы единомышленников, каждый из которых мог стать императором. Они поддержали его, но точно так же могли и занять его место, как он занял место Кара, а Кар — Проба. Раздача подобающих наград, делегирование военного контроля над провинциями, проблема наследования трона — все это прочно сплелось в один огромный узел. Кар, как и его предшественники, даровал своему старшему сыну титул цезаря, дав ему власть на западе империи и недвусмысленно назначив своим наследником, рассчитывая на прочность семейных уз и династические симпатии армии. Но у сорокалетнего Диоклетиана не было сына. Он нашел смелое, но разумное решение, основанное на синтезе противоречивых традиций наследования трона империи. Все было просто: выбери самого надежного человека, усынови его по закону, назначь своим наследником и цезарем (как делали императоры династии Антонинов) и сделай его своим соправителем. Нехватку кровного родства с лихвой возместят подходящие качества будущего правителя, и сильный, верный военачальник, еще не успевший замыслить предательство, примет как милостивый дар то, что раньше или позже начал бы считать своим правом.

Разумеется, все зависело от кандидатуры наследника, и в этом Диоклетиан преуспел. Им стал Максимиан, человек несколькими годами младше императора, боевой товарищ, с которым они вместе служили при Аврелиане, Пробе и Каре. Он так подходил на эту роль, что нетрудно было поверить, будто Диоклетиан несколько лет бережно пестовал дружбу с Максимианом, держа в уме подобное развитие событий. Некоторые пришли к выводу, что назначение Максимиана цезарем было условлено заранее как оплата за поддержку Максимиана в захвате власти и гражданской войне. Мы уже не узнаем, какие тайные сделки заключал Диоклетиан со своими сторонниками, но хронология не оставляет сомнений, что это возвышение было задумано заранее.[81]

Максимиан, как и многие другие высокие военные чины, был родом из дунайских крестьян: его родиной был Сирмий (современная Сремска-Митровица). Это был умелый командир, человек неукротимой энергии с жестким, властным характером, который был способен скорее на неистовую преданность, нежели на тонкий заговор. Аврелий Никтор описывает Максимиана как «человека хоть и малообразованного, но зато хорошего и умного воина». В отличие от своих соратников, которые, занимая трон или должности префектов, понемногу начинали осознавать пробелы в своем образовании, Максимиан ни в грош не ставил культуру и не делал никаких попыток к ней приобщиться. Официальный панегирик, составленный несколько лет спустя и прославлявший заслуги Максимиана, сравнивал его победы с давней победой Сципиона над Ганнибалом, о которых, как предполагал оратор, Максимиан, возможно, никогда не слышал.[82]

Но главным качеством Максимиана была не неотесанность, а отсутствие политического воображения. В противовес Диоклетиану он был прямым, косным солдафоном, чей кругозор ограничивался битвами, победами и военной дисциплиной. Разумеется, он, как и все прочие, был честолюбив, но его понимание власти было довольно консервативно, а его побуждения — ясны и в целом вполне достойны. Чтобы составить заговор, ему, вероятно, потребуется подстрекательство кого-то похитрее. Именно из-за этих качеств Диоклетиан и выбрал его себе в наследники, чтобы впоследствии соправитель воплощал в жизнь замыслы императора без каких-либо изменений. Гиббон, восхищаясь смекалкой «ловкого далмата», указывает на другие плюсы выбора Диоклетиана:

В том, что временами Максимиан бывал жесток, сомневаться не приходится, но некоторые обвинения Лактанция — что он насиловал дочерей сенаторов, что куда бы он ни отправлялся, он вырывал девственниц из родительских объятий, чтобы утолить свою похоть, — настолько неоригинальны, а некоторые из них взяты из настолько враждебно настроенных источников, что воспринимать их нужно скептически.[84] Прежде всего, было бы неверно полагать, что Диоклетиан попросту манипулировал своим простодушным сподвижником. Если бы это было так, свирепый и обидчивый Максимиан рано или поздно поддался бы ядовитым речам какого-нибудь ловкого придворного. К Максимиану, несомненно, нужен был умелый подход, но в их отношениях и в самом деле можно увидеть редкостное взаимное уважение. Максимиан признавал политическую мудрость Диоклетиана и собственное относительное невежество в деле государственного управления и был готов следовать советам во всех важных вопросах. Диоклетиан же, в свою очередь, не ограничивал своего соправителя во всех полагавшихся ему военных и имперских почестях и никогда не делал даже намека на свое интеллектуальное превосходство. Разумность подобного сотрудничества стала ясна лишь много лет спустя, когда Максимиана, который опрометчиво начал борьбу за власть, оставшись без своего советчика, быстро перехитрили его враги.

Называли и другую, менее лестную причину возвышения Максимиана: что Диоклетиан был посредственным полководцем и, зная это, нуждался в хорошем военачальнике, чтобы тот занялся собственно сражениями и маневрами; проводили параллель с Августом и Агриппой. Возможно, это правда. Диоклетиан знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что в нем заложены способности скорее организатора, нежели боевого командира. В любом случае, он был намерен раз и навсегда восстановить прочные границы империи на месте разоренных зон военных действий, оставленных его предшественниками, а для этого — каким бы великим полководцем он ни был — ему придется разделить командование войсками. В следующие пять лет оба соправителя неустанно сражались каждый на своем участке границы.

Мы полагаем, что Максимиан был торжественно объявлен высокородным цезарем и filius augusti (сыном Августа) в Милане, летом 285 года, спустя всего несколько месяцев после решающей битвы при Марге; и тогда же либо вскоре после этого был принят в семью Диоклетиана на правах его сына, взяв имя Валерий. Само по себе это соответствовало традиции. Цезарем обычно становился законный сын августа, например Карин; точные размеры власти цезаря были размыты, но он носил официальный титул и считался наследником трона. Законный «сын» Диоклетиана, Максимиан, был почти его ровесником и быстро получил все полномочия и силу, которые нужны были для исправления дел в Галлии.

В обычное время галльские провинции были одним из богатейших регионов империи: объем экспорта сельскохозяйственной и промышленной продукции здесь намного превышал показатели Италии. Если только суметь восстановить мир и внутренний порядок, Галлия наверняка снова начала бы богатеть. Очень показательно, что за несколько десятилетий пришла в упадок даже эта плодородная страна. В приграничных районах, на основных направлениях вторжений, таких как долина Роны, некогда тучные поля превратились в лес и заброшенные заросли кустарника, виллы и фермы были разрушены и безлюдны. Гордые города лежали в руинах: причиной тому были грабежи варваров, государственные поборы и нужда в строительном камне для возведения оборонительных стен. Жителям процветающих, утонченных галльских городов, какими те были полвека назад, зрелище теперешней разрухи показалось бы кошмарным сном — чем-то вроде научно-фантастических романов о мире после катастрофы, которые завораживают читателей и наши дни. Группки напуганных, истощенных людей, жадных до новостей и падких на слухи, ютятся посреди разрушенных городов, почти не общаясь друг с другом, с опаской пользуясь дорогами и выращивая, что можно, на заброшенных полях. Банды неуправляемых вооруженных чужаков приходят без предупреждения и требуют приюта, угрожая сжечь город, и рассказывают о районах, где все жители бежали от грозных германцев, а некоторые даже поселились в пещерах.

Первым заданием Максимиана было навести в этом хаосе некоторое подобие порядка, а затем подготовиться к походу на варваров в устье Рейна. Повстанческое движение багаудов (bagaudae, «воинствующие») состояло из крестьян, пастухов, колонов и прочих, под предводительством Элиана и Аманда, объявивших себя императорами. Однако багауды не знали военной организации и не умели сражаться, а их вооружение в основном состояло из топоров, сельскохозяйственного инвентаря и прочих похожих орудий. Порождение гнева и отчаяния, багауды не имели определенной цели: возможно, что их первые предводители даже пытались остановить открытый мятеж. Перед лицом профессиональной армии ряды багаудов начали таять, и конные части Максимиан не-сколько месяцев прочесывали сельскую местность, освобождая города и вселяя мужество в их гарнизоны, уничтожая разрозненные отряды неумелых вояк-повстанцев. К началу 286 года бунт был усмирен в достаточной степени, чтобы Максимиан мог сосредоточиться на рейнской кампании. При всей своей необходимости эта война против подданных Рима, жизнь которых превратилась в ад из-за поборов правительства и набегов варваров, была жестокой, подлой мерой, и государство это понимало. Она не вошла в число официальных побед, и в позднейшем панегирике Максимиану тактично сказано: «Я умолчу о тех событиях, ибо я вижу, что ты, в твоем великодушии, желал бы скорее забыть об этой победе, нежели праздновать ее».[85] Избегнувшие гибели мятежники потихоньку вернулись по домам, но на тот момент правительство мало что могло сделать для них — разве что оградить Галлию от вторжений и удержать от грабежа со стороны своих собственных солдат.

Максимиан устроил свою ставку в Майнце. Отсюда он рассылал свои мобильные отряды против бунтовщиков и там же готовил кампанию против германцев. На войны с герулами, хайбонами, франками, алеманнами и бургундами у Максимиана ушло пять лет; описывать их лучше вместе. Но в 286-м, вскоре после победы над багаудами и во время борьбы с франками, разразился новый политический кризис, с центром в Британии и в районе Ла-Манша.[86] Свою лепту внесли и франкские и саксонские пираты, которые много лет бесчинствовали в проливе, грабя торговые суда и разоряя поселения по обе стороны пролива. Британия, отчасти благодаря своему островному положению, пострадала в III веке намного меньше Галлии, и теперь была особенно необходима империи как источник полезных ископаемых, готовых изделий и квалифицированной рабочей силы. Основную угрозу для Британии представляли морские пираты, которые без предупреждения обрушивались на побережье от Уоша до острова Уайт, грабили и разоряли селения и быстро исчезали, почти не опасаясь быть пойманными. Те, что похрабрее, поднимались далеко вверх по рекам, впадающим и залив Уош, и другим судоходным рекам и нападали на беззащитные поселения в глубине острова. В Сассексе найдено несколько вилл, сожженных в этот период, а тайники с монетами находили по всему Кенту, Эссексу, Суффолку и Восточной Англии.

Старый римский флот, classis britannica (Британский флот), базировавшийся в Дувре и Булони, не мог справиться с быстроходными кораблями пиратов; поэтому еще при Пробе и Карине началось строительство укрепленных портов вдоль всего побережья, из которых реорганизованному флоту проще было отражать пиратские нападения. В связи со всем этим было сделано важное назначение.

Мавзей Караузий был из племени менапиев, из низменностей на территории современных Бельгии и Нидерландов; он поднялся до высшего офицерского состава и помогал Максимиану в борьбе с багаудами; у него были родичи в нескольких франкских племенах. Но самое главное — он был опытным шкипером и мог водить корабли в недружелюбных северных водах. Уже в 285 году Караузий получил важное задание: очистить пролив от пиратов. Поскольку для этого ему нужно было принять на себя командование новой системой обороны пролива, он должен был иметь в распоряжении не только флот, но и несколько отрядов — возможно, целых легионов. Караузий весьма успешно взялся за дело и менее чем через год уже захватывал в плен множество пиратских кораблей. Диоклетиан был так впечатлен столь быстрым результатом, что в том же 285 году объявил об официальной победе в Британии.

Но в начале 286-го в штаб Максимиана стали поступать подозрительные донесения. Сообщалось, что Караузий старательно перехватывал пиратов лишь после того, как они заканчивали грабеж, и не учитывал значительную долю добычи. Ходили слухи, что с помощью этих трофеев он пытается купить верность британских легионов и даже что он заключил корыстное соглашение со своими франкскими друзьями. Как бы то ни было, источники, из которых мы можем почерпнуть информацию, настроены против Караузия, и если он действительно занимался подобным вторичным грабежом, становится непонятно, каким образом была завоевана его несомненная популярность у британских купцов. Вне всякого сомнения, он добился поддержки у своих солдат; к тому времени, как это открылось, он уже далеко продвинулся в своих приготовлениях.

Разгневанный донесениями из Британии, Максимиан приказал арестовать и казнить виновного, но ловкий Караузий оказался быстрее. Он отплыл во главе всего флота в Британию, где на его сторону тут же перешли по меньшей мере два легиона, II Августов легион и XX Победоносный Валериев. К нему присоединился и континентальный легион (или его часть), находившийся в районе Булони (вероятно, это был XXX Победоносный Ульпиев легион), обеспечив Караузию базу по обе стороны пролива. Сопротивление немногих верных императору частей было быстро сломлено, и Караузия объявили августом.

Теперь, когда удар уже был нанесен, Максимиан мог метать громы и молнии, но у него были связаны руки, и Караузий это знал. Занятый борьбой с герулами и франками, Максимиан передал своему ставленнику контроль почти над всем проливом, да и в любом случае у него не было военных кораблей: рейнский флот несколькими годами ранее уничтожили германцы. Караузий быстро занялся укреплением своих позиций. Он щедро расплатился с легионерами, расширил свой флот за счет завербованных торговых кораблей, набрал франкских наемников и вскоре уже уверенно контролировал все побережье от устья Рейна до Бретани. Вдобавок к шкиперским навыкам в его активе оказались значительные запасы драгоценного металла, позволившие ему купить поддержку войск, и расположение купцов и землевладельцев, которые долгие годы страдали от пиратов и небрежения правительства и теперь считали его своим избавителем. Вскоре этот хитроумный человек, правивший значительной территорией, объявил Британию независимым государством, Британскую империю — Imperium Britannîarum, по образцу галльской империи Постума. На первых отчеканенных им монетах стоит цитата из Вергилия — Expectate veni («Приди, ожидаемый»), напоминающая о том, как Эней, спасшийся из Трои, основал новую империю.

Для находившегося на востоке Диоклетиана весть об этом успешном сепаратистском мятеже в самом начале его правления стала жестоким ударом, пришедшимся по самому основанию его власти. Особенно беспокоила его легкость, с какой легионы в полном составе перешли на сторону бунтовщика, прельстившись золотом и серебром. Короче говоря, на мгновение он испытал то самое леденящее ощущение шаткости собственного трона, которое испытывали все его предшественники, когда значительная часть армии спокойно заявляла, что перешла на службу к другому и уже сдала мятежнику некоторые стратегические базы. Это событие явно доказало, насколько он был прав, назначив цезаря на западе, но даже этого, по всей очевидности, было недостаточно.

Придется ли ему посадить цезаря в каждом углу империи? Не разваливалась ли опять империя, как это случилось при Галлиене? Если мятеж Караузия остался безнаказанным, кто последует его примеру?

Горькая истина состояла в том, что на тот момент все преимущества была в руках у Караузия; до тех пор, пока не будет набрана новая армия и построен новый флот, с ним невозможно было справиться. Хуже того, он являл собой угрозу в тылу Максимиана и мог поддаться искушению расширить свои владения на континенте, пока последний был занят кампаниями на Рейне. Усмирив одно восстание, Максимиан столкнулся с еще одним, подавление которого могло вынудить его сражаться сразу на двух фронтах. Мы не знаем содержания переписки, которая велась в те годы между ним и Диоклетианом, но конечный результат, надо полагать, становится ясен из скорости развития событий. Максимиан оказался в ситуации военного кризиса: императорская власть в Галлии боролась за свое существование и нуждалась во всемерной поддержке. Даже если бы Караузий ничего не предпринимал, оставалась еще агитационная война за лояльность солдат и жителей провинций. Легионы, племена и наемные части, чья помощь была нужна для возвращения Британии, оказались падки на прокламации и деньги Караузия. Он объявил себя августом и уже пустил в обращение качественную монету, называя себя Восстановителем Британии. Как можно было укрепить позиции Максимиана в этом состязании?

Способ был. Законная императорская власть в раздираемой войной Галлии давно уже была весьма шаткой опорой; местное население хорошо чувствовало разницу между Караузием, августом, и Максимианом, всего лишь цезарем, подчиненным другому августу, который находился на другом конце света и которого никто никогда не видел. Положение было ясно. Из соображений острой необходимости Максимиан мог объявить себя августом при поддержке армии, и, возможно, это был бы весьма разумный поступок. События разворачивались быстрее, чем предвидел Диоклетиан, но он скоро нашел единственно возможное решение. До сих пор деля власть с соправителем, он не собирался упрямиться и сейчас. Максимиана нужно было сделать равным узурпатору в глазах народа.

Поэтому в апреле 286 года со всеми возможными церемониями было проведено торжественное посвящение. Марк Аврелий Валерий Максимиан был законно возведен в чин августа и стал равным Диоклетиану. Вместе два брата-пурпуроносца (более не отец и сын) могли очистить страну от внутренних и внешних врагов. В частности, намекал автор панегирика, они изгонят пирата Караузия из морских вод и вернут Британию под свою законную власть.[87] Самое главное — эта власть досталась им не как акт волеизъявления армии, но исключительно как результат свободной передачи власти от правящего монарха: законность этой власти тщательно подчеркивалась, контрастируя с узурпаторским захватом Караузия.[88]

Двойное правление было новшеством, но подобная форма была отнюдь не так чужда для того времени, как, скажем, для традиций средневековой монархии. В Риме многое делалось парно — начиная с самого основания города двумя братьями. В республике выбирали двух консулов; императоры часто назначали двух префектов; а веком ранее Марк Аврелий делил титул и власть августа со своим приемным братом Луцием Вером. Тем не менее чуткий наблюдатель мог заметить, что сейчас все было иначе. Правление Луция Вера было лишь номинальным, а теперь в империи было два сильных, равных друг другу императора-солдата, борющихся с варварами на востоке и западе, каждый — с собственной армией и правительством. На текущий момент они блюли братский союз, продиктованный необходимостью, но если внешняя угроза будет снята, что станет с этим союзом? Разделят ли они империю пополам или в конце концов станут бороться друг с другом, как уже столь часто бывало прежде?

Подобные сомнения были вполне естественны. Однако, несмотря на то, что на подобный шаг Диоклетиана толкнуло давление обстоятельств, он тщательно взвесил свое решение. Любые действия таили в себе значительный риск: ни он, ни любой другой правитель в те времена не мог по-настоящему контролировать соправителя, располагавшего мощной армией и находившегося в двух тысячах миль от него. Но он мог оказывать (и оказывал) на Максимиана значительное моральное влияние, и именно эта гармония их характеров, уже описанных выше, позволила их союзу выдержать все испытания. Максимиан должен был стать могучим иллирийским солдатским императором, должен был победить врагов и покрыть себя славой, тогда как Диоклетиану отводилась роль верховного правителя-отца, бережно восстанавливающего государство. На правах создателя двойной монархии Диоклетиан обладал большей властью (auctoritas) — едва определяемым свойством, которое выражалось не в формальных полномочиях, а лишь в отдельных знаках, к примеру, в большем количестве полученных им консульств.

Не было и речи о разделении империи на восточную и западную части, каждая со своим правительством: с 287 года и далее пропаганда неустанно отрицает подобную интерпретацию действий императоров. Рим и его воплощение, императорская власть, были едины и неделимы — patrimonium indivisum (неделимое наследие) — а два августа были лишь двумя руками одного тела. Явное территориальное деление было продиктовано лишь удобством контролирования земель, и любой из двух императоров мог путешествовать по землям своего коллеги. Все эдикты, распоряжения и официальные заявления исходили от них обоих по всей империи, монеты и Диоклетиана, и Максимиана чеканили и на востоке, и на западе, и любое государственное празднество проходило с участием обоих императоров — по крайней мере, их изображений. Пропаганда всеми возможными способами заявляла о единстве авторитета, власти, целей и воли братьев-императоров; едва ли когда-либо прежде тема общности монархов-близнецов получала такое распространение в прокламациях, изображениях, на монетах. Несмотря на географическую удаленность друг от друга, в 287 году императоры делили друг с другом консульство. Первого января синхронно были проведены торжества, и для старшего офицерского состава армии и гражданских чиновников был выпущен золотой медальон, изображавший консульскую процессию с четырьмя слонами и толпами людей с пальмовыми листьями. Портреты Диоклетиана и Максимиана, обращенные лицом друг к другу, не только симметричны и равны по размеру, но и напоминают друг друга чертами лиц, словно у братьев-близнецов. Под пышностью лавровых венков и консульских тог оба они изображены с жесткими, тяжелыми лицами, с коротко подстриженными по-военному бородами.[89]

В то время Диоклетиан вряд ли мог это знать, но решение, принятое им в 286 году относительно разделения власти между двумя августами, стало важнейшим элементом в восстановлении всей империи, первым сознательным шагом в создании новой системы правления. В ретроспективе можно было бы сказать, что это был переломный момент в бесконечной саморазрушительной цепи недолговечных солдатских императоров, растянувшейся почти на весь III век.

Варвары — противники Максимиана — были многочисленны, но среди них не было единства. Основные их группы остро конфликтовали друг с другом, и их набеги на римские территории отчасти происходили из-за их собственных бесконечных войн. В частности, франки было довольно разрозненным племенем, и в 285 году Караузий использовал свои тесные связи с некоторыми из их племен, чтобы укрепить свои позиции в проливе. После успешного мятежа Караузия Максимиану было еще важнее использовать внутреннюю разрозненность франков, поскольку огульная вражда со всеми племенами была бы на руку его противнику. Однако самыми многочисленными и грозными среди захватчиков были алеманны и бургунды, занявшие регион Мозеля и Вогезов на юге. Не имея возможности сразу организовать наступление, Максимиан прибег к тактике выжженной земли, разорив территорию вокруг захваченных земель и проредив врагов с помощью голода и вспыхнувших следом эпидемий в 286 и 287 годах.[90]

Сначала он предпринял операцию против небольшой группы герулов и хайбонов, племен с Эльбы и побережья Балтики, которые захватили Нидерланды. Источники говорят, что Максимиан смог вынудить их принять битву, где сражался лично, яростно носясь верхом вдоль всего строя; в конце концов варвары дрогнули, и спасавшихся бегством безжалостно вырезали, превратив бой в побоище. Лишь после того, как этот враг был уничтожен, Максимиан смог полностью сосредоточиться на алеманнах.

Борьба против них потребовала участия основных сил его армии и должна была состоять из двух этапов. Алеманны были грозными воинами и сражались в плотном пешем строю; верхом билась только их знать. Крайне опасен был их первый удар, и римляне использовали разнообразные приемы, позволявшие погасить мощь этого удара, такие как плотный заградительный обстрел из луков, прежде чем волна варваров докатилась до пешего строя легионеров. Истощив врага голодом, Максимиан развернул масштабное наступление, вероятно в 287 году, подкрепив фронтальные атаки рейдами глубоко внутрь германской территории, которые должны были посеять панику в родных землях варваров и пошатнуть их позицию в тылу. К наступлению зимы того года он явно получил преимущество и выдавливал захватчиков с западного берега Рейна. В тот момент ему нанес личный визит Диоклетиан, который вел военные действия в верхнем течении Дуная. Их встреча, вероятно имевшая место в Майнце, была скорее военным советом, чем государственным визитом, и по ее итогам было уговорено разработать план совместного похода на территорию германцев в следующем году, а после него — устроить военную экспедицию против Караузия.

Согласно принятому решению Максимиан тщательно выбрал самые южные точки, где Рейн мелеет в определенное время года, и быстро перешел реку с большой армией, внезапно напав на Декуматские поля, узкий треугольник между верховьями Рейна и Дуная в регионе Шварцвальда, в ту пору бывшего сердцем вражеской территории. Его целью было посеять как можно больший ужас и хаос среди варваров и наглядно продемонстрировать силу Рима, сжигая деревни и убивая местных жителей по всей земле. Диоклетиан, устроивший ставку в Реции, организовал наступление с юга. Алеманнам, лишившимся опоры на римской территории и бегущим обратно, на свои разоренные земли, не было пощады. Террор продолжался до тех пор, пока выжившее население не забилось глубоко в леса, оставив широкие полосы земли на восточном берегу Рейна целиком в распоряжении римлян. Галльское население снова смогло занять земли между Рейном и Мозелем. Старые рейнские форты и города, заброшенные и частично разрушенные, были отстроены и укреплены, а на восточном берегу, в Майнце, Кельне и других городах, построили укрепленные плацдармы. Медальон, выпущенный в 288 году в честь победы, изображает двух августов в Могонциаке (Майнце) и мост через реку, соединяющий две крепости. Вернув себе контроль над Рейном и Мозелем, римляне могли развернуть на этих реках строительство нового флота.

В Нидерландах (Нижней Германии) именно принцип «разделяй и властвуй» давал наибольшие шансы на успех, поскольку было абсолютно необходимо отрезать Караузия от союзных ему франкских племен. Поэтому Максимиан заключил собственный союз со свергнутым королем франков Генобальдом, помогая тому вернуть себе земли, с которых его изгнали соперники. Затем была устроена церемония, на которой Максимиан должным образом объявил Генобальда, в присутствии всех его воинов, королем и союзником Рима; отныне Генобальд мог требовать и принимать присягу от множества младших вождей, которые никогда бы не подумали подчиниться прямому владычеству Рима. Следующим этапом территориальной стабилизации империи было позволение фризам, салическим франкам, хамавам и прочим малым племенам селиться на выделенной для этого территории между Рейном и Ваалем от Неймегена до Утрехта. Им были дарованы земли на том условии, что они признают римское владычество, будут по мере необходимости поставлять новобранцев для армии и защищать свою территорию от прочих франкских племен. Эта политика создания буферной зоны, повторенная на прочих участках границы, была продиктована изменениями в принципах обороны в III веке и особенно — необходимостью как можно экономнее использовать квалифицированные войска. К юго-западу от этих земель, на нижнем Рейне, на границе были сооружены настоящие военные укрепления: это была глубокая система фортов, дорог и укрепленных городов при поддержке военной дороги через Турне, Баве, Тонгр, Маастрихт и Кельн, объединявшей их с укрепленными участками границы в средней части Рейна.

Как и у Максимиана на западе, основной целью Диоклетиана, находящегося на востоке, в 285―290 годах было очистить дунайские территории от пришельцев и укрепить провинции Востока против новой волны персидской, агрессии, поднявшейся после недавнего поражения.

Восстановлению и обороне 2200-километровой границы вдоль Дуная от Черного моря до Реции не видно было конца — это был настоящий сизифов труд. На памяти всех живущих здесь шла война, и за многие годы значительные участки границы полностью рухнули. Это было все равно что пытаться сдержать море, построив стену из песка и грязи: стену постепенно размывал каждый новый прилив, и ее нужно было возводить заново, чтобы ее окончательно не разрушила следующая волна. В конце концов, с чужой помощью и ценой великих усилий, Диоклетиан выстроил на этой границе стену из камня. Она не была неуязвимой, требовала постоянного надзора и была предусмотрительно снабжена запирающимися воротами, регулировавшими приток варваров в империю. Но это была лучшая из всех оборонительных систем, созданных в III веке.

На территории современного Альфёльда шла постоянная миграция народов. Прибывших первыми, таких как квады, карпы, бастарны и сарматы, все больше теснили вандалы с севера и готы и гепиды с востока и северо-востока. Выдавливаемые огромным числом новопришедших на все более ничтожные кусочки земли, они были вынуждены вторгаться на римские территории в любом месте, где их оборона была недостаточно прочна, мешая угрозы и мольбы, прося предоставить место для жизни на территории империи, а затем угрожая кровавым вторжением, если им эту землю не дадут. Рим обычно отвечал в похожей манере, но в обратном порядке: он не собирался поддаваться угрозам и сокрушал любое вторжение. Правда, после этого некоторому числу варваров позволялось поселиться на римской земле на условиях победителя.

В конце 285 года Диоклетиан развернул первую из серии своих военных кампаний против сарматов, племени кочевников и земледельцев, мигрирующего, повинуясь сменам времен года, вместе со своими огромными стадами по привычным маршрутам на равнинах. Как и гунны, мадьяры и монголы прежних веков, сарматы были умелыми наездниками и располагали мощной конницей. Однако теперь их выдавливали с их привычных пастбищ потоки готов и вандалов. Они сопротивлялись, зачастую успешно, но постепенно отступали перед более многочисленным противником, пока наконец их положение не стало отчаянным. Они потребовали, чтобы им либо предоставили пастбища на территории империи, либо помогли вернуть их прежние территории. Отказ от обоих условий означал начало войны, и сарматы были готовы ее начать. Мы не знаем подробностей кампании 285 года, но, несмотря на объявленную победу Рима, она дала лишь трехлетнюю передышку на Центральном Дунае: в 289 году сарматы восстали вновь.[91]

В 287-м Диоклетиан двинулся на восток, к сирийской границе, во главе внушительного войска, чтобы наглядно продемонстрировать свою силу послам Персии, таким образом упрочив победу Кара. На встрече с посланцами Бахрама он предложил мирный договор, условия которого были крайне выгодны Риму. Несмотря на то, что Бахрам положил конец внутренней смуте, которая связывала ему руки в 282―283 годах, он отказался от своих притязаний на Месопотамию и Армению и признал воцарение на армянском троне союзника и ставленника Рима Тиридата III. В отличие от кочевых племен варваров, с Персией можно было подписывать дипломатические соглашения, которые не теряли силу под влиянием времени и пространства. Персидское государство вполне могло признать военное равновесие, не подвергая его постоянным проверкам с оружием в руках, и любая агрессия против Рима могла начаться лишь с ведома и позволения Царя царей. Граница на Евфрате была закреплена, избавив Диоклетиана от тревоги, что ему придется перебрасывать на восток огромные силы, в то время как они были абсолютно необходимы в другом месте.[92]

Укрепив стратегический город Цирцезий на Евфрате и перестроив сирийскую границу, Диоклетиан вернулся на Дунай. На следующий год он сражался на участке границы Реции в ее западной части и участвовал в совместном наступлении на территорию алеманнов вместе с Максимианом.

Требования войны не мешали ему энергично решать насущные административные проблемы, возникавшие в первые годы его правления. С того момента, как император надевал пурпурную тогу, его — будь то во дворце, военном лагере или на марше — накрывал поток корреспонденции, требования решений и просьбы об аудиенции. Его должны были сопровождать не только телохранитель и военачальники, но и целый штат секретарей и советников по вопросам права вместе с их подчиненными, которые старались навести порядок в этой груде дел и достаточно самовольно распоряжались при дворе императора. Работу правительства нельзя было прекратить только потому, что шла война, и у императора практически не было возможности избежать этой рутины, даже если бы он этого пожелал. По мере того, как освобождались наместнические и другие высокие чиновнические посты, Диоклетиан почти всегда заполнял их не сенаторами, а представителями сословия всадников, зачастую низкого происхождения, которые были обязаны своим возвышением исключительно признанию императора. Он также начал разделять военную и гражданскую власть (duces и iudices)[93], в противоположность прежним наместникам, которые выполняли обе эти функции.

Диоклетиан взял направление к ограничению концентрации власти; он разделил ветви власти и раздал полномочия большему числу людей, тем самым ограничив функции каждого из них. Эта мера была продиктована естественным стремлением к безопасности, а также желанием Диоклетиана вновь запустить работу компетентных администраций: это видно из его указа, согласно которому наиболее важные дела наместник должен был рассматривать лично. В том же 286 году он укрепил денежную систему Рима, выпустив чистые ауреусы (золотые монеты), официально чеканившиеся по 60 штук из фунта металла; но если не считать их ценности как средства пропаганды, эти монеты мало что изменили в состоянии обесцененной валюты империи, где золото почти пропало из обращения. Возможно, Диоклетиан надеялся, что новый ауреус станет хотя бы фундаментом для восстановления системы золотых, серебряных и медных монет.[94]

Но большая часть ежедневных дел Диоклетиана неизбежно была посвящена обработке обращений и петиций всех сортов по самым разнообразным поводам, от людей всех слоев. Были просьбы о совете от наместников, дела, переданные на рассмотрение из подчиненных служб, депутации от городов и различных органов, прошения от отдельных чиновников или гражданских лицо различных милостях, о работе, о закреплении прав и обязанностей или избавлении от них, о разрешении юридических споров. Одна только судебная и законотворческая работа достигала колоссальных объемов. Подобное положение зиждилось на представлении об императоре как о высшем государственном магистрате и подкреплялось огромной важностью закона в общественной жизни римлян. Помимо необходимости разбирать судебные дела император посредством рескриптов должен был давать консультации по поводу бесконечного множества интерпретаций отдельных моментов закона, проистекавших из частных судебных споров. Этот бесконечный поток запросов можно было отставить в сторону — как часто и делалось, иногда на годы, но нельзя было делегировать другому лицу. Даже при том, что ответ на запрос мог быть составлен секретарем-юристом, император все же должен был поставить личную подпись — краткую или полную — в знак своего одобрения; точно так же он должен был лично читать всю переписку — и обычно читал ее первым.

Современные государственные чиновники часто жалуются, что утопают в бумагах, но у них по крайней мере есть эффективная система сортировки, с помощью которой все дела, кроме наиболее существенных, отдаются на откуп подчиненным или передаются соответствующим службам. Их служба организована таким образом, чтобы чиновник мог распределять работу в зависимости от ее объемов. Однако у римского императора не было возможности делегировать эту часть своих функций другим лицам или завести себе штат подчиненных, чтобы те вели всю рутинную переписку. Традиция четко определяла, что именно ом был в ответе за эту работу, что неотделимой частью его долга перед своими подданными было выслушивать и удовлетворять их просьбы. Разумеется, были еще наместники провинций и префекты, которые справлялись с частью этих частных обращений. Но право обратиться напрямую к императору было одним из незыблемых прав граждан империи. Когда Адриан во время своих походов однажды запротестовал, говоря, что слишком занят, проситель воскликнул: «Тогда не будь императором!».[95]

Типичным примером прошений, с которыми в те годы приходилось иметь дело Диоклетиану, было прошение женщины, специально приехавшей в Гераклею, которую в 286 году посетил император. Она желала расторгнуть свой брак, но ее запугивали муж, который говорил, что у нее нет на это прав, и свекровь, которая угрожала отобрать свадебные подарки. Решение Диоклетиана гласило, что женщина вольна развестись с мужем и сохранить за собой все его подарки и что наместник провинции несомненно примет ее сторону в этом деле. Этот пример иллюстрирует всю систему в действии, с ее неуклюжестью и неточностью, но и с ее уважением к рядовым гражданам. Имея в руках этот рескрипт, женщина могла быть уверена в победе на процессе, если дело дойдет до суда. Она не хотела обращаться к наместнику или платному адвокату; она не обратилась к императору и в письме, которое могло и не дойти до адресата. Совершив это вне всяких сомнений трудное и дорогостоящее путешествие, она заручилась самым авторитетным мнением из всех возможных. Диоклетиан не делал ей послабления (хотя и это было возможно), но подтверждал букву закона: если бы дело этой женщины было проигрышным, императорский рескрипт оставил бы ее с пустыми руками.

С течением времени вокруг императора естественным образом сложился кружок чиновников, которые если и не могли сами принимать решения, могли хотя бы регулировать поток бумаг и людей, искавших аудиенции императора. Значительная часть административной работы ложилась на службу префекта претория. Изначально просто командир преторианской гвардии, этот чиновник понемногу сосредоточил в своих руках такое количество гражданских функций, что превратился в главу все расширяющейся императорской администрации, уступая в полноте власти только самому императору. Эти люди не только командовали гвардией, но и, прежде всего, контролировали государственный аппарат, который за последние полвека позволил многим префектам захватить трон империи. За годы двойного правления императорам служили по меньшей мере три, а возможно, и четыре префекта: Афраний Ганнибалиан, Юлий Асклепиодот и Флавий Констанций (последнему предстояло стать родоначальником семейства, слава которого ярко засияет в IV веке.)

К 287 году Диоклетиан закрепил центр своей администрации в Никомедии (современный Измит), располагавшейся в стратегическом пункте на скалистых берегах восточной стороны пролива Босфор — на большой военной дороге, соединявшей Балканы с Азией и странами Востока. Сегодня от древнего города почти ничего не осталось: его фундаменты погребены под цементными и химическими заводами и жилыми окраинами Измита. Сохранился фонтан II века, следы акведука и развалины византийских укреплений на холме, где была цитадель. Никомедия была основана царем Никомедом I в 264 г. до н.э. и была столицей царей Вифинии, пока их царство мирно не перешло под владычество Рима. Никомедия, как и многие другие греческие прибрежные города, была разграблена готами, теперь же Диоклетиан намеревался обустроить и украсить ее со всей пышностью, подобающей императорской резиденции. Несколько десятилетий в ней почти не строили больших общественных зданий. Восстановление городов заключалось главным образом в укреплении их защиты (иногда весьма посредственном и зачастую за счет других зданий). Города часто испытывали нехватку не только в денежных средствах, но и в архитекторах, каменщиках и ремесленниках. Только император мог распоряжаться ресурсами для таких проектов, причем значительная их часть отводилась для военных нужд. Ближе к 280-м гг. началось возведение куда более мощных каменных фортов на основных участках границы, которое Диоклетиан распространил по всей империи. Нужда в умелых строителях создала условия для оживления гражданского строительства, а рынок труда удовлетворил неуемные строительные амбиции Диоклетиана — или, если отбросить эвфемизмы, «манию строительства» (построенные им термы не имеют себе равных по величине). Преображение Никомедии описано в знаменитых строках Лактанция, бывшего в этом городе учителем риторики. Лактанций явно враждебно относится к Диоклетиану, но даже он не может отрицать размаха и широты его замыслов:

Весной 289 года Максимиан наконец подготовился к борьбе с британским мятежником Караузием. С помощью своей армии и заключенных союзов он изолировал Караузия от его франкских союзников и укрепил собственные позиции в Нидерландах, а кроме того, построил на Рейне новый флот. Он сосредоточил силы для удара по континентальным землям Караузия и двинул свой флот на север. Выйти к морю можно было только через устье Рейна, где его был готов встретить Караузий. Поэтому высадиться на берегах Британии Максимиан мог, только дав морское сражение и при этом лишившись преимущества неожиданности. Максимиан находился в тактически невыгодной позиции, а его люди были менее искусны в морском бою. Римский флот был просто частью армии, и лишь немногие командиры владели навыками морской тактики. Типичным военным кораблем того времени была либурна, 25-метровая двухпалубная сорокавесельная галера с одним парусом. Она была оснащена большим тараном, башнями на носу и корме и катапультами, со значительным отрядом вооруженных солдат. Такое судно могло потопить противника, только протаранив его, а этот маневр требовал большого искусства; поэтому морские сражения зачастую сводились к абордажу, и захватить корабль было все равно что взять обороняемый палисад. Для управления либурной требовались опытные рулевые, но поскольку почти все побережье находилось в руках Караузия, Максимиану было бы трудно найти достаточное число штурманов, имевших опыт кораблевождения в бурном Северном море.

Это было непривычное и рискованное предприятие, и хотя сухопутные войска Максимиана, очевидно, сумели прорваться к морю, его флот потерпел поражение. Панегирики, обещавшие, что Караузий понесет наказание, стыдливо умалчивают об этом провале — лишь позднее встречаются краткие упоминания о неудаче, произошедшей из-за шторма. По иронии судьбы, флот Максимиана мог быть перехвачен кораблями той самой системы борьбы с пиратами, которая так успешно действовала против набегов саксов. Поскольку римский флот двигался к Британии по тому же курсу, он должен был попасть именно в эту тщательно расставленную западню.[97]

Итогом этого провала стало неизбежное перемирие. Караузий мудро решил не пытаться расширить свои владения, но удовольствоваться имеющимся. Уязвленные, Диоклетиан и Максимиан пока что не могли прогнать узурпатора, равно как и не могли на такой долгий срок отрываться от дел на других фронтах. Поэтому негласно было принято, что Караузий де-факто контролирует Британию и побережье на континенте до самого Руана. Караузий был так же заинтересован в придании этого соглашения широкой огласке, как два августа — в том, чтобы его скрыть. Для Караузия это был официальный договор, который делал его ровней двум другим императорам, о чем гордо заявляли его новые монеты. Для августов это было досадное временное перемирие, которое можно было нарушить, как только позволит ситуация; поведение Караузия не нашло никакого отклика ни в их словах, ни на их монетах.[98]

Несмотря на поражение в Британии и прочие неприятности, включавшие новые волнения в Сирии и Египте, Диоклетиан не мог быть совершенно неудовлетворен результатами первых беспокойных лет своего правления. Стоя во главе империи, продолжавшей бороться за свое существование, ее правители прежде всего должны были выполнить две задачи — защитить свои границы и сохранить внутреннее единство; только после этого можно было переходить к другим проблемам. Как и его предшественники, Аврелиан и Проб, Диоклетиан постепенно справлялся с очередной волной вторжений: он усмирил племена на Рейне, Персия была связана договором, ситуация на Дунае понемногу стабилизировалась. По меньшей мере, он выжил: не пал жертвой дворцового переворота или очередного военного заговора. Он благоразумно наградил своих соратников-полководцев, раздав им префектуры, должности наместников и командные посты, и в то же время начал (опять-таки как Аврелиан) дистанцироваться от них, создавая вокруг персоны императора барьер из формальностей и ритуалов. И главное — его эксперимент с двойным правлением удался. Вокруг Максимиана хватало голосов, нашептывающих ему, что он мог бы стать властелином целого мира; но его победы — и, возможно, его поражения — укрепили их союз. Они сотрудничали друг с другом и в проектах, и в военных действиях; Максимиан охотно принимал советы старшего соправителя, и в результате они добились многого и на западе, и на востоке. Эту удачу следовало удерживать, взращивать и укреплять всеми возможными способами.

Поэтому зимой 290―291 гг. Диоклетиан устроил пышные празднества. Оба августа сошлись в Медиолане (Милане), прибыв один через Коттские, другой через Юлианские Альпы, чтобы устроить совет и публично отпраздновать успехи своего совместного правления. Наличествовали все традиционные атрибуты — пространные речи, церемонии и развлечения, — чтобы провозгласить незыблемые основы этой власти. Так настойчива была эта агитация, что нельзя не ощутить хрупкость истинного положения вещей в империи, смятение людей, к которым эти призывы были обращены.[99]

Среди прочих средств пропаганды выделялся панегирик — пространная публичная речь, с которой обращался к императору искусный оратор. Тему панегирика задавал сам император, и выступающий должен был развить ее, используя все стилистические приемы традиционной риторики. При всей их высокопарной лести эти панегирики составлялись с большим тщанием, и каждый эпизод или мифологическая аллюзия выражали вполне четкий, хотя и закодированный политический посыл (наподобие отсылок в передовице «Правды»). Они с достаточной точностью рассказывают нам, какой в тот период желала выглядеть римская власть. К примеру, Диоклетиан демонстративно не пожелал провести эти празднества в Риме — вместо этого римскому сенату пришлось ехать в Медиолан (Милан), чтобы приветствовать своих правителей. Панегирик подчеркивает разницу между почитаемым древним городом и новой политической столицей империи: «Ибо он [Рим] послал цвет своего сената, чтобы передать счастливейшему в те дни городу Медиолану часть своего величия, так что казалось, будто в то время столица государства находилась там, куда прибыли оба императора».[100] Здесь впервые говорится, что городу на берегах Тибра не обязательно быть центром империи: настоящий Рим там, где находится его правитель. Продвижение того и другого к северу Италии шло в соответствии с давней традицией, которую добросовестно возродил Диоклетиан: в точности так же, как наместник провинции должен был объезжать города, находящиеся под его юрисдикцией, так и императору следовало показываться своему народу, удостаивать города и округи своим присутствием, отправляя правосудие и выслушивая просьбы, равно большие и малые. Императорский поезд двигался намеренно медленно, и о местах его остановок объявляли заблаговременно. Города встречали императора пышной приветственной церемонией (adventus) с музыкой и овациями, в которой участвовали все городские жители: магистраты и знать, члены торговых корпораций и жрецы с изображениями богов. Поскольку императора сопровождала многочисленная свита, траты на прием процессии были огромны. Но и выгоды могли быть столь же велики: помимо того, что частные лица со своими бесконечными петициями могли обратиться к императору лично (возможно, единственный раз в жизни), сам город мог таким же образом упрочить свое положение: повысить свой муниципальный статус, или уменьшить налоговые обязательства, или определить границы с другим городом, или получить еще какую-нибудь поблажку. Город мог убедить императора дать денег на ремонт или отделку общественных зданий, на строительство терм или храма в память об императорском визите.

Поэтому у людей всех слоев, стекавшихся встретиться с Диоклетианом и Максимианом, было для этого множество причин — и любовь к зрелищам была среди них не последней. Панегирик Мамертина, вероятно, не преувеличивает, говоря:

Торжественный прием был тщательно срежиссирован. Простые смертные могли приблизиться к божественным персонам императоров, лишь пройдя целый цикл церемоний. Но главный упор был сделан на демонстрацию единства и согласия августов: в панегирике говорится, как они выходят из дворца и стоят бок о бок в роскошной колеснице, медленно несущей их к центральной площади города сквозь людские толпы: «...Сами дома, как я слышал, словно бы двинулись с места, поскольку все мужчины и женщины, дети и старики устремлялись через распахнутые настежь двери на улицы или высовывались из окон верхних этажей».[102]

В списке победных титулов двух императоров была опущена ранее упоминавшаяся в нем победа Караузия над пиратами в проливе, но в остальном он развертывался вполне предсказуемо и одинаково для обоих императоров: победитель германцев, победитель сарматов, победитель персов. Тот факт, что все эти победы существенно различались по характеру и важности, что в некоторых случаях они были одержаны лично, а иногда — как, например, в случае договора с Персией — были достижением дипломатии, не имел никакого значения. Императоры должны были предстать перед своими подданными и войсками как непобедимые воители, способные одолеть любого врага. Отличительной чертой панегирика (существенно усложнившей работу историкам) было то, что все эти кампании были выстроены в соответствии с нуждами пропаганды, чтобы продемонстрировать полное согласие между августами, не запятнанное соперничеством или ревностью, — особенно по поводу военных успехов. Поэтому успехи императоров были сведены к искусственной симметрии: так, союз Максимиана с Генобальдом стоит рядом с договором Диоклетиана с Бахрамом, хотя между ними не было ничего общего. Подобные стилистические уловки, хотя они и скрывали истинный ход событий, являлись частью общего замысла: убедить слушателей, что долгая ночь междоусобицы и нестабильности наконец осталась позади. Все эти беды случились потому, что мир неким образом стал разлагаться морально: брат поднял руку на брата, а вожди лишились своих добродетелей, и боги отвернулись от империи. Нашествие варваров, голод, разрушенные селения, инфляция — все это были приметы эпохи разлада между землей и небом. Поэтому Диоклетиан и Максимиан с помощью жертвенных приношений и благочестия, с помощью единства и демонстрации своих последовательных успехов старались показать, что они снова пользовались покровительством богов: согласие августов (concordia augustorum) на земле отражало согласие богов (concordia deorum) на небесах.

Учредив дуалистическую монархию, Диоклетиан точнее всего определил ее сущность через свою политику в отношении религии. Он воскресил во всей империи культ почитания Юпитера (Зевса) и Геркулеса (Геракла), отождествляя себя и Максимиана с этими двумя небожителями. Юпитер был мудрым правителем Вселенной; он свергнул древнюю расу титанов и положил начало новому правлению олимпийцев. Так же и правление Диоклетиана стало началом новой эры, сменившей годы жестокого, бесчинного правления узурпаторов. Геркулес был последним из земных сыновей Юпитера; рожденный от добродетельной смертной женщины Алкмены, этот герой не знал преград и был достаточно силен, чтобы одолеть всех противников богов и людей, — как и Максимиан, неутомимый воин, который избавит империю от захватчиков и бунтовщиков.

Отождествление с богами не ограничивалось простой риторической аллегорией. Разумеется, каждый император был богом в том смысле, что он (или его божество) был объектом поклонения и почитания. Но в последние годы императоры делали все больший упор на свою общность с бессмертными богами. Они заявляли, что являются союзниками (comes) наиболее известных или могущественных богов, так же как военачальники высшего ранга были comes императора. Аврелиан утверждал, что является телесным воплощением или духовным сыном вечного Непобедимого Солнца, Sol Invictus. Двигало ими не только тщеславие, но и весьма серьезная потребность закрепить свое правление чем-то более весомым, чем одобрение армии, — показать, что право на трон исходило свыше, и четко указать разницу между «законным» правлением и простым удачным мятежом. Успешная власть должна брать на себя обязательства и показать, что имеет право требовать верности себе, в отличие от своих соперников. Зачастую, как в любой период смуты, это право приходилось изобретать. Если тот или иной правитель успешно добивается и надолго удерживает верность сторонников, то со временем оправдание его правления в глазах потомков превращается в миф об основании новой династии. Однако миф, как и легенды об основании английской и американской демократии, будет заключать в себе определенные политические ценности, и это в равной степени верно и для демократического, и для автократического государства.

В отличие от Аврелиана Диоклетиан опирался на традиционный пантеон Рима; кроме того, он точнее сформулировал доктрину своего с ними родства. Именно от Юпитера и Геркулеса происходила власть его и Максимиана над империей — они заявили об этом, приняв имена Иовий и Геркулий. Вместо обычного права наследования земной династии (которым они не обладали) и вместо голоса армии (на который мог в равной степени рассчитывать Караузий или любой другой мятежник) законность их притязаний, столь заметная на фоне их скромного земного происхождения, проистекала от божественности их родителей — Юпитера и Геркулеса соответственно. А будучи сыновьями Юпитера и Геркулеса, они в один и тот же день праздновали день своего рождения (geminis natalis).

Божественные предки уже появлялись в эллинистической и римской культурах (так, Юлий Цезарь утверждал, что ведет свой род от Венеры). Разумеется, люди не верили буквально, что Диоклетиан и Максимиан вышли, уже в полном вооружении, из лона смертных супруг Юпитера и Геркулеса 21 июля 287 года. Но даже в христианском обряде крещения речь идет не о первом, биологическом, а о втором, духовном рождении из воды и Святого духа, и именно это рождение имеет вес на небе и на земле. В ту эпоху боги вмешивались в дела людей, но особенно это чувствовалось в III веке, когда наука отступила перед волной магии, откровений, чудес и явлений богов среди людей, когда сверхъестественные силы оказались в более тесном, хотя и более беспорядочном контакте с жизнью людей, полной страхов и надежд. Очевидная неудача божеств-защитников государства способствовала тому, что религия империи распалась на более частные культы. И теперь Диоклетиан пытался вернуть ее из интимной, скрытой сферы в русло общей внешней религии, к ритуалам и обязанностям общественной жизни, к культам Вечного государства. Он и Максимиан демонстративно строили храмы, делали надписи, прославляющие богов, устраивали жертвоприношения и блюли традиционные добродетели.

Могущество богов и их связь с императорами были постоянной темой для изображений на монетах. Лишь изредка на них мелькал прежний девиз Concordia Militum (согласие воинов), который выдавал почти полную зависимость трона от армии. Теперь же на монетах стоял девиз Рах, Providentia, Felicitas, Securitas Augustorum (мир, провидение, счастье и безопасность августов) и традиционный пантеон: Марс, Минерва, Виктория. Но чаще всего на монетах Диоклетиана присутствовал Юпитер, иногда с молнией, скипетром, державой и орлом, а на монетах Максимиана Геркулес, вооруженный дубиной, боролся с Немейским львом или многоглавой гидрой.[103] Диоклетиан также осторожно, но планомерно принялся отнимать могущество у когорт преторианской гвардии. Он существенно уменьшил число преторианцев, сопровождавших императора, а оставшиеся стали просто почетным гарнизоном Рима; а переезд из Рима императорского двора оставил преторианцев политически беспомощными. Вместо них Диоклетиан учредил новый, меньший по численности корпус дворцовой стражи, скутариев, и увеличил число новых элитных иллирийских легионов, иовиев и геркулиев. Это были действующие войска, отмеченные особыми милостями и своей близостью к двум божественным родам. Их большие овальные щиты несли рисунок в виде ярких концентрических кругов с орлом в центре — красным для иовиев и черным для геркулиев. Если бы дело дошло до конфронтации, они должны были стать политической мощью новой империи.[104]

Празднование в Медиолане стало успешным актом демонстрации единства и силы нового режима. Мамертин заявлял:

Народ Медиолана получил свои любимые гладиаторские бои и театральные представления; в выигрыше осталась и городская аристократия. В подтверждение растущего веса Медиолана как второго города Италии его нужно было расширить и украсить дворцами, храмами, театрами и форумами, как подобает одной из новых столиц империи.

Однако у гидры еще оставалось много голов, которые нужно было снести. Все торжественные празднования этой новой эпохи были лишь обещаниями, которые еще предстояло исполнить. И Диоклетиан знал, что пока что он добился лишь передышки, во время которой можно было подготовиться к дальнейшим действиям.

Первые пять лет оказались заполнены неустанными трудами, смелыми импровизациями и отчаянным риском. Следующему периоду, с голь же беспокойному, предстояло стать оправданием политики разделения власти, формированием нового строя империи, началом коренной трансформации всего механизма управления государством. Побудительной причиной к переменам по-прежнему оставалась многоглавая гидра восстаний и вторжений. Но она была побеждена с помощью возрастающей мощи новой власти, которая добилась побед на всех границах и разбила всех врагов, и главным ее достижением было создание на основе одержанных побед куда более грозной системы обороны и наступление — впервые за полвека — настоящего военного и гражданского спокойствия в стране.

Осталась без упоминания нерешенная проблема, которая омрачала празднества в Милане и занимала все мысли Диоклетиана. Это, разумеется, была Британия. Максимиан успешно укрепил границы на Рейне, однако поражение, нанесенное ему Караузием, представляло собой военную и политическую угрозу первой величины. До тех пор, пока существовало государство Караузия, оно являло собой живой пример успешного сепаратистского восстания — в то самое время, когда единство империи все еще оставалось весьма шатким. До тех пор, пока власть Караузия не получила официальное признание (и даже после этого), он мог попытаться расширить свои владения в Северной Галлии, как только выдастся такая возможность. Он контролировал оба берега пролива, и потому победить его в морских кампаниях, в которых Диоклетиан и Максимиан попросту не имели никакого опыта, было крайне трудно. Более того, приходилось признать, что Караузий правил своим государством весьма твердо и уверенно, защищая северную границу и пролив. Он упрочил свой союз с франками и прочими племенами прибрежных территорий Нидерландов, принял в свое войско большое число наемников и тем самым укрепил свой северо-восточный фланг. Восстановив условия для успешной торговли с континентом, он привлек на свою сторону купцов Лондона и Булони и при необходимости мог бы обратиться к ним за деньгами. Самое же главное — его запасы золота и особенно серебра позволяли ему чеканить собственную монету в Лондоне, Колчестере и Булони, и это были монеты куда более высокого качества, чем официальная валюта империи, реформу которой едва начал проводить Диоклетиан. Он внимательно следил, чтобы его монеты строго соответствовали установленному номиналу — двухденариевому антониниану и нововведенному 25-денариевому нумму, а когда Диоклетиан заново оценил их курс, Караузий тут же внес соответствующие изменения в свою валюту. Разница была в том, что Караузий, в отличие от Диоклетиана, мог себе позволить увеличить содержание серебра в своих денариях, поэтому на рынках Галлии монета Караузия неизбежно ценилась выше. Поскольку уже на протяжении целого поколения не чеканили монеты из серебра или хорошего серебряного сплава, замысел Караузия значительно способствовал укрепления военного и торгового положения его нового государства. Изображение на монетах подчеркивало их ценность: три равных брата-августа, правящих совместно в мире и гармонии (подписью служила аббревиатура рах avggg). Прочие изображения на монетах придерживались в основном морской тематики: Нептун и флот, галеры, якоря, трезубец и дельфин, хотя встречался и Юпитер. Стремясь доказать легитимность своей власти, Караузий также изменил свое имя на Марк Аврелий Мавзей Караузий, с намеком на родственные связи с Максимианом.[106]

Каким бы умелым ни было его правление, Диоклетиан и Максимиан наотрез отказывались его признавать. Они подчеркивали, что их совместное правление — свидетельство объединенной мощи и единства воли, а не слабости и раздробленности империи. И включить в этот союз Караузия было бы противно самой природе этого правления — в точности так же, как и любой другой узурпатор, захвативший власть над парой провинций, не мог считаться частью партии августов. Созданное Караузием государство-«охвостье» вовсе не было ровней их сдвоенной власти, а лишь аналогом старой сепаратистской Галльской империи Постума, и это знали все. Несмотря на вынужденное перемирие, Галлиен никогда не признавал государство Постума, а Аврелиан в конце концов сокрушил его. Тот же конец должен был ждать Караузия.

Основной урок, который братья-августы извлекли из своего поражения, был в том, что морская экспедиция против Караузия могла быть успешной лишь в том случае, если прежде нее лишить узурпатора его владений на континенте. Только так они могли добиться эффекта неожиданности и получали возможность выбирать место высадки. А значит, требовалась тщательная подготовка: нужно было построить ещё один флот, вернуть себе укрепленные базы на побережье Галлии и сделать все возможное, чтобы вернуть — или хотя бы пошатнуть — симпатии британских легионов, верных Караузию. И на этот раз ошибки быть не должно. Речь шла не о частных местных решениях Максимиана, а о жизненных интересах всей империи; и здесь Максимиану требовалось руководство старшего коллеги. Суть вопроса была в следующем: сможет ли Максимиан вести длительную войну на западе — не просто краткую кампанию, при этом не оставив вновь без обороны границы на Рейне? Не было ли опасности, что его захватит врасплох очередное вторжение германцев с тыла, точно так же, как это уже было с Караузием? С началом войны Караузий вполне мог с помощью своих друзей-франков дестабилизировать ситуацию в нижнем течении Рейна вдобавок ко всем неприятностям, которые могли устроить алеманны и верхней части реки. Нашествия германцев отличались цикличностью, причем этот цикл совпадал с усилением напряженности на других фронтах; теперь же в Галлии практически открылся второй фронт, равный по остроте положения первому.

Было и много других поводов для волнений. Требовалось организовать новые кампании на Центральном Дунае, в районе Паннонии и Дакии; и если римляне рассчитывали остаться в этом регионе, нужно было реорганизовать и укрепить оборону на протяжении многих сотен миль, а для этого требовались годы усилий и пристального внимания. Но многих отдаленных уголках империи римская власть и мирная жизнь подвергались постоянным потрясениям изнутри и снаружи — нашествия варваров и экономическая нестабильность заставляли мирных жителей покидать деревни и постепенно приходящие в упадок провинции. В Сирии набеги сарацинов достигли такого размаха, что в 290 году Диоклетиану пришлось устроить быструю карательную кампанию. На просторах Мавретании племена берберов, несмотря на свое поражение в 289-м, все чаще грабили города и фермы. В Египте росло недовольство: торговые пути от Красного моря подвергались нападениям нубийских разбойников, терроризировавших города Фиваиды. Все эти проблемы требовали немедленного решения: дальнейшее ухудшение положения, особенно в Африке и Египте, могло привести к началу очередных сепаратистских мятежей наподобие мятежа Караузия. В довершение всего этого существовала опасность, что рано или поздно рухнет мир с Персией. И если это случится прежде, чем будет завершено укрепление границы на Дунае, Римская империя вновь окажется в критическом положении.[107]

Диоклетиана заботили и соображения иного рода. Несколькими годами ранее Максимиан принял свое звание августа достаточно буквально, чтобы в прозрачной форме пообещать наследование императорского трона своему маленькому сыну Максенцию. В панегирике Максимиану, произнесенном в 289 году в Трире, говорится: «В день же победы твой сын будет стоять одесную тебя, во всем расцвете своих дарований... Уже постоянное присутствие вблизи тебя станет для него лучшей школой управления империей».[108] В то время подобное допущение было вполне естественно. Императоры назначали своими наследниками сыновей. Однако Максенций был слишком мал — пройдет еще много лет, прежде чем он сможет лично вести войска к победе, — а это была обязанность любого императора, если только он хотел выжить. Тем временем шатающейся империи грозило множество опасностей, а внутри нее было множество опытных военачальников, чьи амбиции, хотя и контролируемые, отнюдь не были подавлены до конца. Их верность требовалось укрепить.

Успешные политические приемы имеют обыкновение воспроизводить сами себя. К концу 292 года или раньше неустанные расчеты, с помощью которых Диоклетиан стремился предугадать как можно большее количество опасностей, привели его к определенному решению. Чтобы удержать государство от распада, предупредить опасное центробежное движение и укрепить совместную монархию, число правителей нужно еще увеличить — но законно, в должном порядке. Теперь пурпурную тогу должны были носить четыре человека в империи.

Внешнюю форму новой тетрархической системы правления Диоклетиана описать нетрудно. Каждый из двоих августов принимает в их общую семью одного цезаря, т.е. младшего императора. Таким способом императоры смогут распространить свою власть на всю территорию империи, будучи связаны друг с другом узами взаимной поддержки, а два цезаря будут скорее исполнителями, нежели авторами политики. Примерно через десять лет августы отойдут от дел, передав свой совмещенный трон двум цезарям, которые в свою очередь найдут себе младших соправителей. В сущности, тетрархия в меньшей степени была системой, чем представлялось некоторым позднейшим писателям. Она родилась не из первичной задумки Диоклетиана, а из череды шагов, предпринятых для решения насущных проблем; своим успехом она обязана не своей внутренней логике, а лишь престижу власти Диоклетиана и его организационным способностям.

Необычность подобной формы правления замаскировать не удалось. Современники задавались вопросом: зачем нужно подобное изобилие правителей? Зачем Диоклетиан добровольно лишил себя трех четвертей своей империи и как он надеялся удержать в единстве подобную коалицию? Его предшественники Клавдий, Аврелий и Проб справлялись с империей в одиночку, и во времена такие же опасные, как эти.

Самый очевидный ответ — тот, что Диоклетиана не удовлетворяла такая власть, что он хотел большего, чем просто «справляться». Всю сознательную жизнь он наблюдал, как отважные, неутомимые иллирийские императоры героически боролись с ношей, непосильной для одного человека, пока их не убивали прежде, чем они успевали довести свое дело до конца. И впрямь, об их военных заслугах можно было судить по тому, что им удавалось раз за разом сокрушать внутренних и внешних врагов империи. Но став императором и увидев беды страны так, как видели их прочие императоры, Диоклетиан с еще большей остротой стал осознавать цену, которую приходилось платить за эти подвиги: полное отсутствие обороны приграничных провинций, хаос и финансовой системе и налогах, упадок гражданской администрации, безлюдье в сельскохозяйственных районах империи. Недостаточно было просто изгнать, чужаков и сокрушить узурпаторов: нужно было прочно запечатать границы, чтобы под их защитой вновь могла течь мирная жизнь, в нормальном режиме обеспечивая своими излишками армию; нужно было показать всю пагубность идеи восстания, чтобы они прекратились вовсе, и усилия армии сосредоточились бы на ее истинной задаче — обороне страны. Для этого императору была нужна помощь.

В Медиолане 1 марта 293 года Максимиан в установленном традицией порядке пожаловал пурпурную тогу и титул высокородного цезаря Марку Флавию Констанцию, префекту претория, бывшему при Каре наместником Далмации, и одному из главных сторонников Диоклетиана в 284―285 гг. Тем временем в Сирмии Диоклетиан даровал тот же титул Гаю Галерию, опытному полководцу и своему соратнику; считается, что он возвысился при Аврелиане и Пробе. Оба новых цезаря развелись со своими женами, чтобы породниться с семьями императоров:

Констанций женился на дочери Максимиана Феодоре, Галерий — на дочери Диоклетиана Валерии; при этом оба приняли семейное имя Валерий. Принято считать, что оба цезаря заключили новые браки только после своего возвышения, но на самом деле Констанций уже несколько лет был зятем Максимиана; то же верно и для Галерия, поэтому не приходится особенно удивляться, что выбор августов пал именно на этих двоих. Однако этим семейным узам придали ритуальную символичность: оба цезаря были принародно приняты в божественный дом Юпитера и Геркулеса. Была отчеканена новая монета, подчеркнуто высокого качества, с легендой Principes Iuventutis (принцепсы молодежи), и Iovi et Herculi Conservatori Caesares (Юпитеру и Геркулесу Хранителям Цезарей).[109]

Изобретательный автор панегирика полностью отработал свой гонорар, расписывая уникальную роль числа 4 в устройстве мира. Существует, говорит он, четыре времени года, четыре основных элемента, четыре континента, и потому логично, что четыре правителя должны совместно править миром.[110] Самая известная символическая скульптурная группа тетрархов, выполненная из порфира, находится на площади Святого Марка в Венеции. В ней нет ничего классического: четыре застывшие фигуры с одинаковыми, похожими на маски лицами, одетые в форму офицеров высшего состава, включая характерную для того периода военную шапку-таблетку. Но посыл, заложенный в этой скульптуре, прост и ясен: четыре брата-полководца, стоящие спина к спине, держа руки на рукоятях мечей, поддерживают друг друга, решительно оглядывая все четыре стороны окружающего их грозного мира.

Описания двух новых соправителей, данные античными историками, невозможно отделить от элементов пропаганды более позднего периода — они несут следы ретроспективной оценки. Утверждение, что Констанций по материнской линии был родней бывшего императора Клавдия II, — позднейшее измышление времен правления Константина. По тем же причинам Лактанций и особенно Евсевий превозносят до небес мягкость его правления, в равной степени проклиная при этом тиранию прочей троицы. Но если сделать скидку на подобные искажения, Констанций предстает опытным и умелым политиком и крепким солдатом, способным сочетать силу с терпением и удерживать на своей стороне симпатии своих подданных настолько, насколько позволяли трудные времена. Ему приписывают прозвище Хлор («Бледный»). У него был сын от первой жены Елены, Константин; ему было почти двадцать в год, когда его отцу даровали пурпурную тогу.[111] Галерий, прежде чем вступил в армию, был простым пастухом. Он родился на Дунае, в Ромулиане; но враги позднее утверждали, что его мать Ромула была из варваров («из-за Дуная»), хотя это могло с той же долей вероятности означать, что она попала в империю вместе со множеством прочих римлян в ходе эвакуации старой задунайской провинции. Его описывают как человека могучего телосложения и грубых манер, чувствовавшего себя как нельзя лучше среди солдат; его военные достижения свидетельствуют об отваге, напоминающей нам об Аврелиане. Внешне он, возможно, напоминал Максимиана, но обладал более острым умом, был более независим и беззастенчиво честолюбив. Портрет Галерия как горького пьяницы также может быть делом рук его противников, но даже они признают, что Галерий, как и Кемаль Ататюрк, был достаточно осторожен, чтобы утверждать утром все приказы, отданные во время попойки. Невозможно отрицать, что он был ярым врагом христиан; это перекликалось с воззрениями языческих «философских» кругов Востока. В отличие от Констанция, в год вступления на трон он не имел детей.[112]

Неудивительно, что об истинной природе экспериментальной системы правления Диоклетиана было множество споров. Тетрархия была так необычна для своего времени, что современники и близкие потомки тоже расходились между собой в понимании этого феномена. Лактанций, настроенный враждебно, полагал, что это было в более или менее прямом смысле буквальное деление империи на четыре части: к примеру, он заключает, что армии и прочие атрибуты власти просто-напросто умножались в четыре раза — однако нам известно, что это не так (в противном случае состав регулярной армии превысил бы миллион человек, которые ни в каком случае не смогла бы прокормить римская экономика).[113] Виктор, прославлявший Диоклетиана, но писавший на полвека позже и на основании недостоверных источников, заключал, что существовало точное разделение юрисдикций, поскольку в его время империя была четко поделена на четыре большие префектуры, составленные примерно на основании старых границ тетрархии.[114] Другие писатели IV века, жившие в то время, когда империя и ее армия были территориально поделены между родичами императора, подобным же образом предполагали, что первоначальная тетрархия была устроена аналогичным образом. Однако есть основания предполагать, что Диоклетиан не ставил подобных строгих границ и, возможно, не имел намерения закладывать основу для стабильного территориального деления. Некоторые современные авторы мельком предполагают, что тетрархия представляла собой четко сформированную формальную структуру, которую Диоклетиан утвердил в 295 году и которая заранее устанавливала, что два старших правителя уступят свои троны младшим. Другие увидели в тетрархии военную хунту, возникшую в период военного кризиса и призванную разрешить двойной кризис в Британии и на Востоке: когда же положение в империи наладится, отношения внутри этой четверки станут ухудшаться, пока наконец августы не удалятся от власти, законным и мирным путем открыв путь амбициям цезарей. (В повествовании Лактанция Галерий вынуждает старого и больного Диоклетиана отказаться от власти, угрожая вооруженным переворотом.)

Нам нет нужды полагаться исключительно на домыслы. У нас есть доказательство, что Диоклетиан по меньшей мере обдумывал возможность отхода от власти — огромный дворец в Сплите, строительство которого должно было начаться задолго до того, как в нем поселился бывший император; так что в этом пункте Лактанций попросту неправ. Даже если в 295 году не было речи о выходе в отставку, из дальнейших событий ясно, что к моменту действительного отхода Диоклетиана от дел, в 305 году, это уже была неотъемлемая часть новой системы. К тому же времени коллегиальное правление четверки было признано разумным, несмотря на то, что изначально она была скорее ситуативным решением: и Констанций, и Галерий подтвердили, что им нужны два подчиненных правителя, цезаря — оставалось лишь найти подходящие кандидатуры.[115] Абсолютно несостоятельно наивное предположение, что Диоклетиан мог каким-то образом составить схему подобной структуры и добиться ее принятия в 295 году: политическая ситуация предыдущих лет не оставляла возможности для подобных упорядоченных согласований. Положение в империи, которое потребовало организации тетрархии, диктовало, что Диоклетиан не может с легкостью принудить соправителей следовать своей воле, если бы они захотели освободиться от своих обязательств. Прочность союза должна была обеспечить их взаимозависимость и умелое распределение интересов.

Первичные цели Диоклетиана уже были обозначены. В эпоху господства армии он мог полагаться скорее на свою прозорливость и организационные способности, нежели на талант полководца. Все его правление подтверждает, что он был вполне готов предоставить другим заниматься большей частью военных действий и получать положенную долю славы и лавров, при условии, что именно он высказывал решающее слово в вопросах мира и войны и определял форму и условия мирного договора. Он всегда умел делать уступки в малом, при этом оставляя за собой самое важное; умение показать себя добряком, которым владел Диоклетиан, было присуще весьма немногим императорам. Двое цезарей, отнюдь не глупцы, признавали себя подчиненными - правителями-солдатами. А раз главная цель солдата — слава, они получали ее вдосталь. Поскольку подданные признавали власть императора, и поскольку и носители власти, и сторонние наблюдатели в равной степени чувствительны к титулам, пусть народ считает четырех соправителей почти равными друг другу. Если же народ желал видеть единого верховного владыку, отца остальной троицы, тогда эта роль автоматически доставалась Диоклетиану — в тех случаях, когда это было необходимо.

Чаще всего звучит тема братства и единства тетрархов — вплоть до изображений четырех равных фигур в скульптурах и на монетах. Автор «Истории августов» (Historia Augusta) выражает общепринятую официальную картину не хуже прочих:

Здесь их гармония и условно представленные добродетели искусно перемешаны с полагающимся признанием их личных военных подвигов; прочие источники следуют той же схеме. Разительный контраст представляет официальная позиция власти два поколения спустя: цезарь Юлиан, единолично одержавший несколько крупных побед, оказался в столь подчиненном положении, что был вынужден стерпеть, когда вся слава досталась августу, правившему в Константинополе и не имевшему к этим сражениям никакого отношения. И если это так сильно задело столь философски относящегося к жизни человека как Юлиан, что мог почувствовать более приземленный военачальник? Диоклетиан не давал повода для подобных обид. При нем с 293 года все члены тетрархии делили между собой славу всех побед: каждый из тетрархов представлял собой воплощение нерушимого государства, единого перед лицом любого врага. Но самому победителю также доставались все положенные празднования, статуи и хвалебные речи. За исключением требований поддержания единства, ни у кого не должно было быть сомнений в авторстве всех военных заслуг.

Согласно Виктору, Констанций правил всеми территориями за Галльскими Альпами; Максимиан — Африкой и Италией; Галерий — Грецией и всеми дунайскими провинциями; Диоклетиану же достались Азия, Египет и Восток. Другие авторы оспаривают это деление. Хотя все четверо, когда не бывали в разъездах, жили в своих резиденциях, находившихся в соответствующем регионе (Трир, Медиолан, Фессалоники, Никомедия), набирали там войска и тщательнее следили именно за этими участками границы, у нас есть основания усомниться в существовании прочного географического деления власти тетрархов, которое возникло позднее, в IV веке. Диоклетиан не только воевал вместе с Галерием у себя на Востоке, но и пришел к нему на помощь на Дунае. Тетрархи набирали полевые армии из воинских частей по всей империи, обмениваясь ими друг с другом. Сам Диоклетиан несколько раз побывал в провинциях на Дунае, выпустив в это время несколько эдиктов, и отпраздновал десятилетие своего правления, деценналии, в Паннонии. (Много времени Диоклетиан проводил в Сирмии, который стал пятой столицей империи.) Он также вел прямую переписку с высшими чиновниками за пределами своих владений на востоке. Эдикты, подписанные именами всей четверки, касались всех провинций империи, но на практике всегда исходили от Диоклетиана. Наконец, панегирики, официальное зеркало власти, немало говорят о единстве, но едва допускают даже намек на территориальное деление юрисдикции тетрархов. Если отказаться от этого допущения, множество загадочных фактов, касающихся правления четверки, встает на свои места.[117]

Само присутствие в какой-либо части империи одного из братьев-императоров — находился ли он на месте или путешествовал — автоматически означало, что этот регион становился деловым центром провинции; и это неудивительно, если учесть многолетнюю разруху в делах всех провинций. Рим был там, где был император. Для великого множества рядовых граждан империи человек в пурпурной тоге, который находился во плоти в их части страны, и был императором. Как и во всех доиндустриальных обществах, могущество и власть равнялись физическому присутствию (или отсутствию) их источника. Людям было неважно, представляет он половину или четверть императорской власти и относится его власть к этой местности или к некой отдаленной земле. Император издавал указы, разбирал их дела в суде, выслушивали их петиции и жалобы, его солдаты защищали их, а чиновники взимали налоги. Ничто из этого не подразумевало, что император должен был единолично управлять страной — до тех пор, пока он располагал достаточной властью для управления делами, непосредственно затрагивавшими их жизнь, и пока они имели доступ к персоне императора. Если спустя несколько лет по тем же местам проезжал другой император, его принимали с той же готовностью — главное, чтобы он тоже выслушал петиции, уберег людей от войны и не брал более тяжелых налогов. А если при этом он не третировал предыдущего императора, и объявлял его своим братом, тем лучше для всех.

Лишение Рима его роли центра управления империей служило нескольким целям. Дело было не только в том, чтобы устроить столицу императора ближе к границам или избегнуть последних незначительных ограничений, налагаемых традицией республиканского правления. В отличие от Константина, правившего поколение спустя, Диоклетиан не стал заменять Рим одной верховной столицей, вновь, как и Рим, распространявшей свою власть на каждый уголок мира. Столицы тетрархов, стоявшие на стратегически важных участках сети дорог, были, несмотря на пышность, скорее излюбленными резиденциями, чем постоянными местами пребывания правительства. В течение длительного времени тетрархи были вынуждены вести дела империи на ходу; теперь же они сделали это не по необходимости, а с достоинством: правительство стало странствующим. Отказавшись от постоянного местопребывания, императоры могли с большей легкостью поддерживать и заменять друг друга, главным образом в войнах и в бесконечной рутине управления империей.

Следовательно, можно заключить, что Диоклетиан задумал тетрархию по образцу предшествовавшей ей диархии: четыре человека управляли единым всеохватным неделимым наследием (patrimonium indivisum). И если он не определил границы их власти и подданных им территорий, в этом не было ничего случайного. Двое цезарей, новички в делах управления, не ждали, что их голоса будут приравнены к голосам августов в наиболее важных делах государства. Им назначали министров и советников — естественно, префектов претория; также и Максимиан по-прежнему уступал старшему августу как по характеру, так и по формальному соглашению. Соправители Диоклетиана в полном объеме получали положенные им армии, почести, титулы, статуи и дворцы. Они воевали с врагами, собирали и пускали в дело налоги, собирали вокруг себя двор, назначали и увольняли чиновников, следили за восстановлением границ и городов, надзирали за работой наместников провинций и муниципальных властей, удовлетворяли или отвергали просьбы, как малые, так и большие, и в целом обладали всей исполнительной властью императора. Единственное, чего у них не было, — как по отдельности, так и у всех вместе, — это решающего права вето в наиболее важных делах государства: этим правом обладал один Диоклетиан, что и подразумевалось в его титулах — Иовий и старший август. Прочие были не слепыми орудиями, а его помощниками, и единственным способом сохранить подобные отношения было для Диоклетиана постоянное применение своих талантов правителя, как позже показали события, развернувшиеся во время гонений на христиан.

Как нельзя лучше свидетельствует об этих талантах тот факт, что где-то между 289 и 293 годом Диоклетиан сумел убедить Максимиана, что в правах на трон его сыну придется уступить цезарю Констанцию. Для этого требовались вся его дипломатичность и дар убеждения, но Диоклетиан добился своего, при этом сумев не погубить отношения с младшим августом. События наводят на мысль, что соображения наследования были подчинены принципам главенства внутри тетрархии. Первостепенное значение имела необходимость сохранить единство империи в обозримом будущем, и со временем проблему наследования следовало решать исходя именно из этой предпосылки. То, что двое цезарей со временем станут августами, подразумевалось самими их титулами и занимаемым положением. Однако время и условия перехода власти оставались неясны; если выражаться точнее, в 293 году будущее Максенция и Константина так и не было уточнено. Константин был уже юношей, когда его отец получил пурпурную тогу, и его нельзя было просто так списать со счетов. Поэтому Диоклетиан, не давая ему никаких особых назначений, взял его с собой на Восток, где Константину предстояло начать многообещающую карьеру в армии и при дворе под присмотром императоров.

Диоклетиан прекрасно знал вес династического правления в глазах армии и населения империи, как знал и то, что законные узы усыновления и брака не внушали той же инстинктивной преданности, как узы крови — особенно это касалось частей армии, составленных из варваров. Отчасти по этой причине было недостаточно просто считаться членом императорской семьи: божественные династии Юпитера и Геркулеса были снабжены единственными в своем роде символами императорской власти. Констанций и Галерий были вознесены на ту же высоту не обычным законодательным постановлением, но в результате акта благоволения со стороны их новых божественных родителей. Это довольно точно выражает надпись-посвящение: «Владыкам Диоклетиану и Максимиану, рожденным богами и творцам богов».[118] Но еще более важной причиной для такого усиленного акцента на божественность новой власти была опять-таки необходимость порвать с опасным убеждением, что именно армия имела право выбирать императоров. Если законность власти и возможность подтвердить эту законность происходила не от армии и не от сената, оставался лишь один источник: боги.

Поэтому родство двух августов с богами с образованием тетрархии обрело новую глубину. При всей сумасбродности теологической задумки Диоклетиана она была весьма необходимой и многообещающей.

Она обеспечивала постоянную базу для решения проблемы единства империи, позволяла положить конец военной анархии. В политеистическом мире Юпитер, основатель рода олимпийцев, был одновременно отцом и повелителем всех прочих богов. Подобным же образом его сын и избранный представитель на Земле стал родителем и главой прочих правителей. Каждый из них был обязан своим титулом исключительно по божественной воле, которая даровала им божественность и связывала их с отцом-основателем божественной династии — Диоклетианом. Со временем, когда придет время избирать новых правителей, ту же форму передачи власти можно будет распространить и на них.

Параллель с сонмом богов была логическим выражением особой связи императоров с небом. Подражая олимпийцам, и прежде всего их согласию — concordia, они в буквальном смысле приобретали черты богов — правителей мира и получали от них поддержку. Аврелий Виктор точно описывает это тонкое равновесие в отношениях между тетрархами:

В 295 году механизм этой странной монархии был приведен в действие ее создателем. И как раз вовремя: в другой империи, по ту сторону Евфрата, также шли великие перемены. Бахрама II сменил на троне его сын Бахрам III, но был свергнут уже через три месяца. Трон захватил Нарсе, который объявил себя наследником великого Шапура I. Все зависело от намерений нового Царя царей в отношении Рима. Нарсе оттягивал время, но в начале 294 года отправил Диоклетиану посланцев с традиционными дарами и дипломатическими реверансами. Диоклетиан ответил тем же и отправил царю своих послов, но поводов для беспокойства хватало. У себя в Персии Нарсе делал все, чтобы уничтожить память о правлении Бахрама I и II, стерев их имена со всех надписей. Он демонстративно вернул к жизни все символы эпохи воинственных Ардашира и Шапура, включая собственное возведение на трон жрецами Ахура-Мазды. Ведь если робкий Бахрам II заключил невыгодный мир с Римом и подписал в 287 году мирный договор, грозный Шапур разграбил Антиохию, разбил римские легионы в Эдессе и использовал самого римского императора вместе подставки для ног. А содранную кожу мертвого Валериана позже повесили в храме бога войны.[120]

Проще всего рассмотреть основные войны всех четырех тетрархов по отдельности, несмотря на совпадающую хронологию.

Основной задачей Констанция — практически смыслом его существования — было выиграть долгожданную войну с Британией. С 289 года Диоклетиан осознал, что уничтожение Караузия будет не просто очередной кампанией на отдаленном острове на западе империи, но войной против грозного и почти неуязвимого врага, требовавшей напряжения всех сил. Хотя провал Максимиана упоминался лишь в самой корректной форме, Констанцию дали понять, что он обязан победить там, где потерпел поражение Максимиан. Если он в самом деле хотел получить власть над чем-либо, он должен был завоевать свое место в тетрархии, вернув трон и земли, захваченные Караузием.

Его возвышение до звания цезаря в марте 295-го как нельзя более ясно объявило Караузию и всему миру, что передышке приходит конец и что надвигается война. Констанций собрал свои войска на северо-западе Галлии, и новый монетный двор, построенный Максимианом в Mo для финансирования армии, выпустил новые монеты, объявляя о подавлении мятежа. На них изображены лишь двое августов, Диоклетиан и Максимиан, а на реверсе — Юпитер, поражающий титана молнией, и Геркулес, поднимающий и сокрушающий Антея.[121]

Констанций крепко усвоил уроки предыдущего разгрома и запланировал кампанию, состоящую из двух четко разграниченных этапов. Вначале нужно было вернуть Риму все побережье на континенте, со всеми его фортами, гаванями, доками и мореходами. Караузия нужно было полностью отрезать от его баз на континенте — равно как и его франкских союзников в Нидерландах, которые могли устроить диверсии в нижней части Рейна. Вместе с землями на континенте Караузий лишится двух своих главных козырей. Он не сможет набирать в свое войско франков, но главное — потеряет контроль над всем проливом и источник сведений о перемещении всех кораблей в его водах. После этого можно было рассчитывать на успешное вторжение на остров, даже если придется сражаться с Караузием на море.

Констанций немедленно приступил к делу, сделав бросок к Булони (Гезориаку), при этом не то обойдя, не то прорвавшись через заслон континентальных войск Караузия, и вскоре окружил город и гавань. Гезориак был хорошо укреплен и располагал сильным гарнизоном, поэтому Констанций отказался от штурма, который стоил бы ему больших людских потерь, устроил осаду, рассчитав, что если ему удастся взять эту мощную базу, сопротивление прочих мятежных городов на побережье быстро рухнет. Часть кораблей врага были захвачены в гавани, и Констанций методично выстроил большую дамбу поперек выхода из гавани, забив в дно сваи и заполнив промежутки огромными горами щебня и камней, пока вход в порт не был прочно закрыт. Защитники города не могли ни спастись по морю, ни получить помощь с другой стороны пролива. Осада Булони интересна тем, что римляне уже в то время строили укрепления нового, значительно более мощного типа, с более высокими и толстыми стенами и бастионами. Если укрепления Булони были того же типа, что вполне возможно, то одолеть сопротивление опытного и решительно настроенного гарнизона и взять город было весьма трудно — с помощью как штурма, так и осады.[122]

Вероятно, защищали город солдаты XXX Победоносного Ульпиева легиона, который перешел на сторону Караузия во время его первого мятежа семь лет назад. Они вполне могли выдержать первые удары таранов и осадных башен, но постройка дамбы в сочетании с выгодными предложениями сдачи наконец убедили их в несостоятельности их позиции. Как и в большинстве гражданских войн, они увидели, что маятник качнулся на сторону противника, и не были расположены стоять до конца. И Констанций, которому нужно было сохранить как можно больше людей, не собирался сурово карать повстанцев, если их можно было одолеть без пролития крови. Поэтому гарнизон и флот сдались вместе с жителями города. Услышав эту новость, остальные силы мятежников последовали примеру Булони. Руан, по-видимому, перешел на сторону Рима без всякого сопротивления. Если не считать франкских земель в устье Рейна, Караузий лишился всех своих владений на континенте.

После этого Констанций занялся строительством обширного военного флота и выступил против варваров — союзников Караузия. Несмотря на трудную местность, состоявшую из мелких устьев, топей и лесов, цезарю удалось нанести противнику достаточный урон, чтобы тот быстро отказался от союза с мятежником. К зиме 293―294 гг. первый этап войны был завершен. Перехватив инициативу, Констанций мог себе позволить не спеша заняться всеми необходимыми приготовлениями к вторжению. Не имея связи с континентом, Караузий не мог знать, когда и где высадится противник, а лишившись торговых путей в проливе, он должен был скоро потерять поддержку британских купцом. Без галльской части жизнеспособность его империи была весьма сомнительна.

Авторитету Караузия был нанесен жестокий удар. Вскоре пришла месть о его гибели; место императора Британии занял Аллект, бывший при Караузии министром финансов (rationalis). Этот переворот был спровоцирован военными неудачами Караузия, однако непосредственные его причины неясны. Аллект был гражданским министром, поэтому сомнительно, чтобы здесь была замешана британская армия, а целью вовсе не была более эффективная система обороны. Разумной представляется догадка, что Караузий, не сумев поддержать мир в стране или удержать владения на континенте, оказался помехой для лондонского купечества. Опасаясь конца благополучию с началом гражданской войны и прекращением торговли, они предпочли примириться с империей. Аллект разделял их точку зрения и рассчитывал представить Британию разгневанным императорам в более приемлемом, мирном свете. В пользу этой теории говорят надписи и изображения на монетах Аллекта: они принижают прежние политические цели, намеченные Караузием, и вместо этого прославляют радости мирной жизни.[123]

В войне наступило временное затишье, которое, возможно, и побудило Аллекта завести разговор о мире. На самом же деле Рим просто сделал паузу, чтобы построить корабли и набрать войска для последнего сражения. Нужно было построить на основных базах новые доки, собрать и натренировать экипажи, научить и легионеров, и моряков морскому бою и тактике высадки. В противоположность лихорадочным действиям Максимиана в 289 году Констанций проявил ту же осторожность, что и союзные войска при высадке в Нормандии в 1944 году после провального рейда в Дьепе. Нужно помнить, что общий уровень развития мореходства в те времена делал все мероприятие крайне опасным — куда опаснее, чем вторжение Вильгельма Завоевателя в Англию в 1066 году, которому не пришлось столкнуться с патрульными кораблями противника. Даже в бесприливном Средиземном море морское сообщение зимой попросту прекращалось. Поднимать парус в ненастье было рискованно, и военный флот мог с равной вероятностью погибнуть как от шторма, так и от ударов противника. Если корабли оставались целы, их вполне могли разметать бури или сбить с курса частые туманы. Оценки расстояний по-прежнему были предельно неточны, как видно из изображения Британии на Пейтингеровой таблице — карте, которая была в ходу в те времена.[124]

Констанций построил два флота. За время строительства он поселил недавно замиренные племена хамавов и фризов в качестве колонов на опустевших землях в Галлии — это была часть масштабной программы рекультивации и заселения территории за счет новых германских племен, которые стали источником пополнений для армии на следующем этапе войны. Констанций также нашел время для кампании против доставлявшего беспокойство короля алеманнов на Южном Рейне и начал строительство новой цепи укреплений от Базеля до Боденского озера.

Подготовка была закончена весной 296 года. Констанций руководил вторжением, в то время как Максимиан, вернувшись из Италии, взял на себя оборону Рейна — яркий пример сотрудничества, для которого и была создана тетрархия. Британские острова далеко не впервые встречали вторжение с континента, но принимать в расчет сопротивление мощного флота армии вторжения приходилось впервые.

Однако преимущество на море было на стороне Констанция. Он мог атаковать с любого направления по своему выбору, и Аллект не мог быть уверен, что получит раннее предупреждение о приближении врага: для весельных судов было практически невозможно постоянно патрулировать такую обширную территорию. Аллект рассчитывал главным образом на морской бой, где силы по крайней мере будут равны; Констанций же, напротив, надеялся избежать столкновения на море и безопасно высадить на берег свое многочисленное войско. Поэтому он разделил флот на две части. Большей руководил префект Юлий Асклепиодот; он отплыл из устья Сены с приказом найти подходящее место для высадки на южном берегу Британии. Вторая часть — фактически приманка — отправилась из Булони по Дуврскому проливу под началом самого Констанция.

Аллект собрал всех солдат, какие только мог найти, включая значительную часть франкских наемников Караузия. Возможно, он также снял оборону вала Адриана, поскольку вскоре после этого на завоеванную римлянами территорию проникли пикты. Его флот поджидал противника у Векты — острова Уайт. Но уловка Констанция сработала: основная часть сухопутных войск была сосредоточена на юго-востоке, ожидая высадки в Кенте.

Асклепиодот, воспользовавшись туманом, проскользнул мимо кораблей Аллекта: «К тому времени поверхность моря окутали такие туманы, что вражеский флот, расположенный в засаде у острова Векта и ведущий оттуда наблюдение, оказался совершенно незаметно для врагов обойден <вашими кораблями>, так что он не смог даже отсрочить вашей атаки, хотя и не был в состоянии ей противостоять».[125] Основная часть армии без помех высадилась возле Саутгемптона, и Асклепиодот, как говорят хроники, сжег корабли, принеся их в жертву Марсу перед предстоящей битвой.[126]

Затем он сразу двинулся маршем в направлении Лондона. Констанций по-прежнему стоял неподалеку от Дувра: ему не давала высадиться плохая погода. Аллекта, неискушенного в военном деле, застали врасплох; он спешно двинул свою армию на запад, чтобы перекрыть дорогу к Лондону, при этом, по всей видимости, существенно растянув войско. В итоге, располагая лишь частью своих сил, он встретился с умело руководимой армией Асклепиодота где-то возле Норт Даунса, вероятно, около Фарнема, и был разбит наголову. Сам Аллект бежал, надеясь остаться неузнанным, но был убит вместе с тысячами убегавших солдат. Его тело позже опознали и сорвали с трупа все знаки императорского сана. Панегирик Констанцию по этому поводу говорит:

В сущности, многие из погибших были такими же «римлянами», как и их победители. И сам Констанций, конечно же, не участвовал в битве лично: в это время он сумел высадиться на сушу и быстро шел к Лондону. В то же время орды франков, лишившиеся вождя и свободные от обязательств перед британским императором, двигались в том же направлении, рассчитывая разграбить город, пока была такая возможность. Напуганные горожане заперли ворота и приготовились обороняться, но Констанций перехватил франков и перебил их до последнего. Хвалебная речь в адрес Констанция благодарит его не только за избавление Лондона, но и за зрелище (наподобие боя гладиаторов), которым тот усладил лондонцев, вырезав франков в виду городских стен. Пропаганда Констанция неоднократно подчеркивает засилье «варваров» в мятежном государстве Караузия и Аллекта, однако вполне можно предположить, что в его собственном войске германцев было ничуть не меньше.

Констанций тщательно обставил свой въезд в Лондон в роли освободителя. Золотой медальон в честь победы, воспроизведенный в Лондонском музее, изображает Лондон просителем перед Констанцием, сидящим на коне, с поддержкой военного корабля. Легенда монеты гласит: Redditor Lucis Aeternae: Восстановитель вечного света Рима. Сепаратистское британское государство, разумеется, отнюдь не было выражением антиримских националистских настроений британцев. Оно было столь же римским в своем мировоззрении, как и уже несуществующая Галльская империя Постума, частью которой была Британия. Причины раскола были политическими, а не этническими: ослабленная центральная власть не смогла защитить Британию от варваров, и ей пришлось обороняться самой. Для лечения именно такой хвори и была создана тетрархия. Можно предположить, что теперь, когда десятилетняя авантюра подошла к концу, обеспеченные лондонцы были вполне рады мирно сдаться Риму. Констанций во многом продолжил политику Караузия: он защищал пролив от пиратов и восстановил вал Адриана, способствовал экономическому возрождению Британии и Галлии, поощряя торговлю с континентом — тем самым снискав себе ту же популярность, которой пользовался узурпатор.

Окончание Британской войны и возвращение Констанция на Рейн позволило Максимиану полностью сосредоточиться на неуклонно ухудшавшемся положении в Мавретании. Племена берберов, населявшие Средний Атлас и окраинную часть Сахары — самый край римского мира — искони жили отчасти за счет грабежа своих оседлых соседей. С ослаблением власти Рима в III веке они принялись нападать на селения и города побережья, в конце концов добравшись до восточной части Мавретании (Мавретании Ситифенской) и Нумидии. Удаленные деревни и фермы были отрезаны от помощи, разорены и заброшены, а поскольку грабители свободно могли отступить на недоступные горные высоты, усмирить их было нелегко. В 289 году наместник провинции Мавретания Цезарейская (современный Алжир) Аврелий Литуа использовал свои мобильные отряды для борьбы с причиняющими наибольшие хлопоты племенами баваров и квинквегентанеев, отбросив их на юг, в район долин Ходуа и Секель, но купил этим лишь недолгий мир. К началу 290-х годов набеги начались вновь. Наконец Максимиан решил предпринять масштабную военную экспедицию, лично возглавив армию, — на его решение отчасти повлияли участившиеся случаи нападений франкских пиратов, которые заходили в проливы и грабили прибрежные города Испании и Северной Африки, так же как ранее грабили города Британии и Галлии.[128]

В 297 году Максимиан собрал внушительное войско, состоявшее из когорт преторианцев, частей из легионов Аквилеи, Египта и Нижнего Дуная, галльских, германских и недавно набранных фракийских подразделений. Он двинулся на юг через Испанию, переправился через пролив в Тингитанскую Мавретанию и быстро закрыл франкам доступ к обоим берегам пролива. Затем он напал на три племенных союза, прогнав их прочь от римских земель, через труднодоступные горные тропы далеко вглубь их собственной территории. В этих краях преимущество было на стороне врага, привыкшего к мгновенным нападениям и тактике партизанской войны, но Максимиан был твердо намерен одержать в этой войне убедительную победу. Прежние экспедиции удовольствовались тем, что прогоняли берберов обратно в горы, откуда те вскоре вновь начинали свои вылазки; Максимиан же хотел преподать берберам такой урок, чтобы грабежи прекратились раз и навсегда. Несмотря на очевидную тактическую неразумность этого шага и непропорциональность затраченных усилий (в некий момент он сам едва спасся от гибели), Максимиан разорил прежде защищенные территории берберов, вырезав множество кочевников и прогнав оставшихся обратно в Сахару.

К весне следующего года он успешно завершил кампанию, и 10 марта 298 года совершил триумфальный въезд в Карфаген. Многочисленные посвящения и приношения в африканских городах выражают почтительную благодарность Максимиану и тетрархам в целом за восстановление мира. Реконструированное посвящение в Сетифе следует той же формуле, которую использовал Констанций для своего триумфа и Лондоне: восстановление «вечного света» во всех римских провинциях Африки.

В 295 и 294 годах, пока Констанций был занят завоеванием Британии, Диоклетиан возобновил военные действия на Дунае, на сей раз — с позиций силы. Это была не война, а длинная череда кампаний, заканчивавшихся с переменным успехом; однако в итоге Рим одержал явную победу и оставил за собой всю границу, пролегавшую вдоль этой реки. Из-за постоянно меняющихся позиций варваров одерживать решительные победы, закрепленные разумными и долгосрочными мирными договорами, удавалось весьма редко. В последние годы алгоритм был таков: вторжение, изгнание, затем ответная карательная операция и иногда — позволение устроить поселения, до тех пор, пока давление не возрастало вновь или возникало на другом участке границы вместе с зарождением какого-нибудь другого племенного союза. Дели не считать жителей провинций, больше всего от этих набегов страдали малые племена, зажатые между римской границей и своими более многочисленными соседями. Зачастую Рим помогал им — либо позволяя поселиться на земле (receptio), либо даже оказывая военную поддержку; империи было выгодно, чтобы эти племена оставались на своих местах, в случае необходимости служа амортизатором перед угрозой новых миграций: лучше соседствовать с малыми, хотя и беспокойными племенами вроде карпов или сарматов, чем с огромными полчищами вестготов или вандалов.[129]

Еще в первые годы своих военных кампаний Диоклетиан занялся перепланировкой укреплений в Паннонии и построил передовые базы за Дунаем, на территории сарматов (в Альфельде), откуда можно было следить за перемещениями племен. На 320-километровом отрезке реки к югу от Аквинка (Будапешта) старые форты постепенно заменялись фортами нового, более прочного типа (см. гл. 7), а на противоположном берегу Дуная в городах Аквинк, Бонония, Ульцизия Ветера, Кастра Флоренциум, Интерциза и Онагрин были сооружены укрепленные пристани. Все они составляли часть новой оборонительной системы, известной под названием Ripa Sarmatica (Сарматский берег). Поскольку значительная часть Дуная зимой покрывалась льдом и его легко можно было перейти, предупреждение о приближении варваров требовалось получать как можно раньше. Новые сооружения должны были защищать основные точки переправы, служить наблюдательными пунктами и базами для речных патрулей; с их помощью можно было быстро перебросить на другой берег реки значительные силы — чтобы встретить наступающего врага или даже помочь сарматам в очередном сражении.

Похоже, что в своей политике относительно сарматов и карпов Диоклетиан и Галерий использовали все три средства — вооруженное нападение, receptio и частичную военную помощь. В 294 году Диоклетиан развернул новую кампанию против основной массы сарматов. Они были искусными всадниками; их основным оружием было длинное копье, а защитой служил, как правило, гибкий чешуйчатый доспех из костяных пластинок. Лобовой удар сарматской конницы было трудно остановить, но когда ее порыв иссякал и начиналась всеобщая свалка, преимущество переходило к римским всадниками, отчасти из-за того, что сарматы не имели щитов. Ко второй половине 294-го они понесли такие потери, что еще много лет не представляли никакой угрозы империи. Множество сарматских воинов оказалось в римской армии — либо в качестве наемников, либо по условиям мирного договора, и позднее храбро сражались с персами под началом Галерия. В то же время политику военного подавления сочетали с тщательно обдуманной помощью сарматам против их грозных соседей; возможно, римляне побудили сарматов соорудить протяженную систему земляных укреплений на северо-востоке Венгрии, известную нам под названием Дьяволова ограда. Даже если как защитное укрепление она была несостоятельна, но четко отмечала границу, уважение к которой можно было внушить кочевым племенам — при условии, что сарматов поддерживала военная мощь Рима.

В 294―295 годах Диоклетиан продолжал инспектировать и перестраивать оборонительные укрепления, двигаясь из Сирмия в Ратиарию, затем на восток в Дуростор и обратно в Никомедию. Оборона границ на нижнем Дунае продержалась семь или восемь лет, но в конце концов практически все племена карпов и бастарнов, не выдержав напора соседей, пересекли Дунай и обрушились на защитников римских границ, нанеся огромный урон и разграбив город Адамклиси, где находится монумент Трофей Траяна. Галерию потребовалось несколько лет напряженных военных действий, чтобы сломить варваров. Не уничтоженных карпов поселили к западу от их изначальных земель, в недавно созданной паннонийской провинции Валерия (названной в честь дочери Диоклетиана), а бастарнов — во Фракии.

После этой затяжной войны удалось предотвратить появление крупных прорывов в границе на Дунае, хотя по-прежнему периодически приходилось организовывать операции против сарматов. По словам очевидцев, Галерий жаловался, что дунайская граница — самая трудная из всех. Помимо большой протяженности, значительная ее часть была неприспособлена для войны в том формате, к которому привыкли римляне. За исключением венгерских равнин, в основном это были крутые горы, густо поросшие лесом, а единственными линиями сообщения были река и сеть основных военных дорог, пролегавших по долинам и горным перевалам. Несмотря на речные патрули, отряды варваров могли с легкостью пересечь реку, а защитникам границы было нелегко усмирить вторгшихся чужаков, когда они уже оказывались на римской территории. Зачастую приходилось выслеживать и одолевать врага не в одной масштабной битве, а с помощью множества небольших стычек. Такая война изматывала армию физически и психологически, но при этом давала весьма скромные результаты. Подъем духа после блестящей победы, который читается в отделке колонны Траяна, давно исчез. Главным достижением Диоклетиана и Галерия было просто поддержание целостности границы, а для этого им понадобилась сложная система фортов, плацдармов, скоростных дорог, укрепленных городов, а также сила 15 или более легионов и примерно такое же число конницы и гарнизонных войск.[130]

Персидская империя была единственным соседом Рима, в какой-то степени сравнимым с ним по мощи, богатству и политической организации, и поддержание отношений с этим соседом всегда было первостепенной задачей в искусстве управления Римской империей. Свергнув Бахрама III, новый царь Нарсе начал менять курс Персии как во внутренней политике, так и во внешней. Шаг за шагом Нарсе разрушал мирный договор с Римом, заключенный в 287 году, при этом до поры не давая прямого повода для начала военных действий. Вскоре после коронации он с большой помпой во главе значительного войска объехал западную часть своих земель, принимая клятвы верности от приграничных сатрапов. Среди них были вожди бедуинов и сарацин, совершавшие постоянные набеги на границы римской Сирии, нападая на незащищенные города, селения и торговые пути, за что уже были жестоко наказаны Диоклетианом несколько лет тому назад. Этим мелким разбойничьим «князькам», таким как Сайидо и Амро, был пожалован лестный статус подчиненных царей Персии — и этот жест не остался незамеченным в Никомедии. К верному союзнику Рима, армянскому царю Тиридату, на власти которого зиждился весь договор, Нapce отнесся более осмотрительно. Однако нанес визит и ему, чтобы принять поздравления со своим новым статусом, и не упустил возможности произвести на армянскую знать впечатление новой мощью Ирана и множества подчиненных ему государств.[131] Возможно, в политике Нарсе присутствовал еще один незаметный на первый взгляд потенциально антиримский элемент. Как и Шапур I, которому Нарсе подражал в своем правлении, он вновь дал особые привилегии проповедникам религии Мани, которые уже несколько десятилетий проникали в Сирию и Египет. Мани, парфянский аристократ, родившийся в 217 году, имел несколько божественных откровений и объявил себя последним из ряда великих наставников, куда входили Будда, Зороастр и Иисус. Его жесткая дуалистическая доктрина, несшая в себе элементы всех трех религий, начинается с абсолютного противопоставления Света и Тьмы. Материальный мир и человек родились из противозаконного смешения этих двух элементов, из загрязнения света тьмой, что повлекло за собой нескончаемые хаотические перемены и столкновения между духами обоих начал — по сути, к изначальному взрыву. Это зло можно исправить только окончательной победой света и его отделением от тьмы. Как и христианство, под влиянием которого находился Мани, новая религия предписывала жить сплоченными замкнутыми общинами под началом апостолов, епископов, священников и учителей; у манихеев были приняты исповеди и аскеза, было у них и собственное Священное Писание.

Опять-таки как в христианстве, в манихействе искренний миссионерский пыл смешивался с апокалиптическими пророчествами. Мани, умерший в 276 году, был последним истинным учителем, чей дух завоюет Восток и Запад. «Чаша гнева» изольется на Великое царство (относительно его сущности есть различные толкования) в последний День скорби. Манихеи, простые, миролюбивые люди, не имели отношения к конфликту Персии и Рима, но трудно поверить, что их благодетель Нарсе не намеревался использовать их, чтобы сеять недовольство в римских провинциях, когда это могло ему пригодиться.[132]

В то время как Диоклетиан и Галерий с тревогой наблюдали за событиями на Евфрате, в Египте поднялись сильные волнения. Двадцатью годами ранее, во время возвышения Пальмиры, страна уже бунтовала против Рима, и с тех пор власть императора в Египте была одновременно деспотичной и шаткой. Деревни страдали под совокупным бременем непосильных налогов и различного рода инфляции: в 293 году в Оксиринхе, в долине Нила, цена осла или верблюда составляла в 60 раз больше, чем в 250-м, тогда как артаба (32 кг) пшеницы выросла в цене всего лишь в 12 раз.[133] Однако в то же время правительство, занятое войнами в других регионах, не могло обезопасить мирных жителей от разбойников из пустыни. В период, когда мавры и берберы нападали на поселения в Северной Африке, блеммии — чернокожее племя, которое раньше сдерживала власть старых нубийских царей, — вновь и вновь нападали на караванные пути, ведущие от портов Красного моря через пустыню к Копту. Города на этих маршрутах зависели от торговли, но не могли защитить себя от разбойников, а помощь от римского префекта приходила лишь изредка. Наконец в 294 году Галерий, по всей видимости, провел успешную экспедицию против блеммиев, но это не облегчило бремя налогов — наоборот, теперь к ним добавились расходы на содержание войск, размещенных вдоль Нила.[134]

Трудно сказать, насколько сильное влияние оказало манихейство на умы жителей Нила в следующие беспокойные годы. До нас дошли провокационные фрагменты писем от некоего Паниска, который писал из Копта, что в Фиваиде, своей жене в Филадельфию, в Фаюме, на севере страны. Он говорит о сборе оружия и снаряжения и убеждает других присоединиться к «добрым людям» (избранным?). Сестон полагает, что Паниск был манихеем, однако доказательства неубедительны. К этому времени Диоклетиан уже начал проводить свою грандиозную реформу налоговой системы империи (о ней — см. гл. 9) и теперь внедрил ее процедуры и правила в Египте, который в финансовом отношении всегда был неправильной провинцией и даже чеканил собственную монету наравне с Римом. Старая налоговая система намеренно отдавала предпочтение греческой городской аристократии перед египетским крестьянством: для первых размер подушного налога и налога на землю был куда ниже, в то время как частные земли александрийцев вообще не облагались налогом. Теперь все привилегии предстояло упразднить: каждая единица земли облагалась налогом по стандартной ставке в зависимости единственно от ее плодородности. Для этого в 297 году было запланировано устроить в Египте новую перепись земель и населения. Теоретически крестьяне должны были приветствовать эти уравнивающие меры. Но то ли они были приняты слишком поздно, то ли крестьянство сочло их подготовкой к очередным поборам. В любом случае, действия римлян не смогли перевесить уже возникшее глубокое возмущение среди греческой знати, особенно у александрийцев, опасавшихся, что их город лишится своего особого статуса политической столицы, которым пользовался еще со времен Птолемеев.[135]

К началу осени 296 года Нарсе прекратил поддерживать иллюзию мирного сосуществования и напал на Армению. Тиридат не мог противостоять вторжению такого масштаба и был разбит. Вскоре после этого персидский авангард во главе с элитным отрядом мидийской тяжелой конницы пронесся на юго-запад через Осроену и напал на Сирию. Диоклетиан и Галерий собрали силы, чтобы встретить врага — по возможности вне границ империи. Пока Диоклетиан охранял сирийскую границу, часть армии под начальством Галерия быстрым маршем перешла через Евфрат в Осроену, объединившись с Тиридатом и остатками его армии.[136]

Вероятно, Галерий намеревался разрезать фронт наступающих персов надвое, прежде чем вся их мощь обрушится на Сирию. Две армии встретились на равнине Каллиника, к югу от города Карры, где более трех веков тому назад парфяне уничтожили армию Красса. Согласно тактике армии Сасанидов, в передних рядах двигались элитные части тяжелой канницы, клибанарии, в которых и кони, и всадники были защищены пластинчатыми доспехами; их оружием при атаке была 3,5-метровая пика. На флангах была средняя и легкая конница, вооруженная метательным оружием, а позади — цепь слонов, чьей главной задачей было вселить страх в противника в напряженные минуты перед боем. («Они приближались, словно ходячие холмы», — говорит Аммиан Марцеллин о похожей битве.[137]) За слонами двигалась огромная масса персидской призывной пехоты, вооруженной копьями и плетеными щитами, — войско явно второго сорта. Римские пешие легионеры должны были завязать бой с основными силами врага — это был единственный шанс римлян использовать свое главное преимущество. Сасаниды — в еще большей степени, чем парфяне до них, — могли не допустить этого, объединив силы конницы и лучников. Постоянная угроза атаки тяжелой конницы вынуждала легионы держать плотный строй и тем самым представлять из себя мишень, которую персы поливали бесконечным потоком стрел, понемногу прорежая ряды врага и не давая ему завязать ближний бой. Чтобы избежать этой ловушки, римляне должны были выиграть раунд конного столкновения.

Мы знаем лишь, что Галерий потерпел поражение. Возможно, он действовал чересчур поспешно, а численное превосходство противника было слишком велико. Армянская легенда повествует, как царь Тиридат, чей конь был ранен в бою, чудом избегнул неминуемого пленения, отважно переплыв Евфрат в полном доспехе. Галерий сумел отступить, сохранив некоторое подобие порядка; приближение пика лета, когда запасы воды были абсолютно необходимы, а операции с участием тяжеловооруженных войск практически невозможны, вынудило обе стороны сделать паузу.

Аммиан и Евтропий, писавшие век спустя, рассказывают о мрачном возвращении Галерия в Антиохию, где его встретил Диоклетиан. Тот был так разгневан поражением, что публично унизил младшего соправителя: Галерий при всех императорских регалиях прошагал пешком за колесницей Диоклетиана целую милю. Возможно, этот инцидент — позднейшее измышление: современник Лактанций о нем не упоминает. Как бы там ни было, Галерий был бесстрашным полководцем, готовым идти на риск, — именно этого качества не хватало более осторожному Диоклетиану. У нас нет больше ни одного свидетельства о случаях разлада между старшим и младшим императорами, выразившихся и такой форме: Диоклетиан всегда предпочитал изъявлять свое мнение за закрытыми дверями, демонстрируя всему миру картину полного согласия.[138]

Едва Рим сумел осмыслить это поражение, последовал очередной удар. В марте префект Аристий Оптаций обнародовал в Египте новый эдикт о налогах. Вскоре после этого, возможно из-за перевода войск на сирийские границы, или даже получив сигнал из Персии, весь Египет взбунтовался. Мятежники свергли римскую власть почти по всей стране: в Фиваиде, с центром мятежа в торговых городах Копт и Птолемаида, в Фаюме и дельте Нила, в Бусирисе, Каранисе, Теадельфии и, наконец, в самой огромной Александрии. Египтяне одолели префекта, магистратов и имевшиеся у них части армии и, вероятно, расправились с ними. Находившийся в Сирии Диоклетиан усмотрел в этом двойном несчастье все признаки большого заговора. Александрийские мятежники точно выбрали для захвата Египта время нападения Персии — не оставалось сомнений, что они сговорились с Нарсе, который хотел создать второй фронт, тем самым связав Риму руки. Зловещие манихеи, до сих пор не привлекавшие внимания властей, проникли из Персии и развратили доверчивых египтян, заставив их забыть, кому принадлежит их верность. Этот союз имел целью ни больше ни меньше как отнять у Рима его восточные провинции, как уже случалось во времена Валериана и Зенобии. Повторения нельзя было допустить — чего бы это ни стоило.

Египетские бунтовщики присягнули новому императору, Луцию Домицию Домициану. На своих монетах он объявлял себя соправителем двух августов, как это делали Караузий и Аллект на другом конце империи. Он также чеканил монеты по образцу старых монет Птолемеев, любимых александрийцами, тем самым возвращая власти эллинистические черты. До этого момента мы ничего не знаем о Домициане; как бы там ни было, в этом восстании он был скорее номинальным лидером. Истинным же зачинщиком был некто Ахиллей, который взял себе титул корректора Египта и сосредоточил в своих руках высшую гражданскую и военную власть.[139]

Несмотря на поражение Галерия, персы ненамного продвинулись вперед: их первый рывок исчерпал себя, и они так и не смогли взять Антиохию. Во время передышки, начавшейся с наступлением летней жары, Галерий собрал все силы, чтобы перебросить в Сирию и реорганизовать свежую армию с Дуная; Диоклетиан тем временем отделил часть своей армии и повел ее быстрым маршем в Египет. Часть римской армии, по всей видимости, уже была на месте, и с приходом императора началось систематическое подавление бунта в городах Фиваиды и Фаюма. Осенью и ранней зимой 297 года римляне по одному осаждали города, и те сдавались один за другим: Копт — в начале октября, Теадельфия — в октябре, Каранис — в декабре, Тебтунис — в январе. Диоклетиан же тем временем приступил к основной задаче — осаде Александрии.

Этот мегаполис, в котором жило около миллиона людей, уступавший размерами одному лишь Риму и превосходивший его в технических и научных знаниях, был хорошо подготовлен к осаде: жители располагали всем необходимым для производства оружия и метательных снарядов. Ахиллей взял на себя руководство обороной и запретил думать о сдаче. Армия Диоклетиана лучше всего действовала в открытом бою, однако он был вынужден разделить ее на части, чтобы перекрыть городу сообщение с внешним миром и подчинить оставшуюся часть страны; он предпочел медленное удушье осады дорогостоящему штурму. Поэтому он обложил Александрию плотным кольцом, перерезав акведуки, снабжавшие город водой. Защитники держались с упрямым упорством. Возможно, они надеялись на помощь от Персии — хотя бы на нападение, которое заставило бы Диоклетиана прервать осаду. Один источник говорит, что Ахиллей, возможно, пытался прорвать кольцо, но потерпел неудачу. В любом случае, помощь не пришла. Галерий удержал Сирию и планомерно укреплял свои позиции, а восстание в остальном Египте тем временем было подавлено. Весной 298 года после неожиданно длительного и упорного восьмимесячного сопротивления измученные александрийцы наконец капитулировали. Диоклетиан, разгневанный их предательством и упрямством и, вероятно, опасаясь за будущую безопасность на Востоке, не был расположен проявлять милосердие. Судьба мятежных александрийцев должна была долгие годы служить грозным примером для всех возможных бунтовщиков: всех, кто открыто поддерживал восстание, предали мечу. Согласно одному источнику, Диоклетиан, глухой к мольбам о пощаде, поклялся, что бойня не прекратится, пока кровь убитых не достигнет колен его коня. Но конь неожиданно упал, коснувшись коленями земли, и при этом знамении император наконец приказал остановить убийства. В благодарность ироничные александрийцы позднее поставили коню Диоклетиана бронзовую статую.[140]

В остальном Египте римская власть была утверждена железной рукой. Согласно Евсевию, города Копт и Бусирис, бывшие ядром восстания, были буквально уничтожены. Новые законы о налогах и перепись земель продолжались непосредственно под надзором императора; Египет лишился своего исконного права на чеканку собственной монеты и был разделен на административные единицы. Нижний Египет, дельта Нила и Фаюм были формально отделены от новой южной провинции Фиваида, хотя финансовый контроль над ними остался единым. Как и во всей остальной империи, гражданская и военная власть были полностью отделены друг от друга. Диоклетиан проехал во главе армии вверх по Нилу, окончательно разбив банды блеммиев, которые воспользовались беспорядками в стране. Прогнав их из Верхнего Египта, он укрепил рубежи; граница Фиваиды была отодвинута на север к Филам и Элефантине, к первым порогам, и наиболее сговорчивые ливийские нобаты поселились, согласно заключенному договору, на свободной земле. Они должны были служить буфером между римскими территориями и кочевыми племенами блеммиев, при поддержке римского гарнизона в Фиваиде и ежегодных денежных субсидий. О походе Диоклетиана по Египту напоминают арка в Филах и стела в старинном стиле, хранящаяся в Британском музее: на ней Диоклетиан, изображенный наподобие фараона, приносит жертву богу-быку Апису. Два новых города были названы Диоклетианополь и Максимианополь; один из них, возможно, был бывший Копт.

Замирив этот рубеж, во второй половине 298 года Диоклетиан вернулся на север. Мы знаем, что к тому времени в Фаюме уже велась систематическая перепись земель, шла очистка ирригационных каналов, а засушливые земли на краю пустыни превращали в пашни. Страна была наводнена войсками, и местное население пребывало в мрачном расположении духа. Дошедшие до нас платежные и дарительные расписки свидетельствуют, что в Фиваиде находились части различных войск — лучники, пехота, верблюжья кавалерия, собранные сюда из легионов II Траянова, II Геркулия, III Диоклетиана и других.[141] Продовольствие для них поступало напрямую из постоянно стекающихся налогов зерном, вином и другими продуктами, которые новоназначенные чиновники собирали в городах и деревнях (топархиях) подчиненных им номов. Двор и военный эскорт Диоклетиана, составлявшие, возможно, 2―3 тысячи человек, стали дополнительным бременем для нильских городов: им требовались квартиры, пища, речной транспорт и много чего еще. Из папирусов видно, что эта огромная толпа должна была прибыть в Панополис, в Верхней Фиваиде, в конце сентября. Нам открывается зрелище злополучных чиновников, лихорадочно пытающихся добыть все необходимое в строптиво настроенных городах и деревнях, едва оправляющихся после подавления восстания. Сохранилась объемная пачка писем от нового стратега Панополитанского нома подчиненным ему городским чиновникам; те извиняются, тянут время и даже бесцеремонно объявляют стратегу, что он может сделать со своими требованиями. В страхе, рассыпаясь в извинениях, он пишет вышестоящему начальству, прокуратору и заведующему финансами, ссылаясь на вставшие перед ним трудности. Характерны следующие строки:

В таком угрюмом настроении египетское простонародье встречало своего императора.

Позиция властей относительно манихеев изменилась, когда Рим осознал их возможную связь с Персией. Отличительные черты этой религии — общины, замкнутость и враждебность по отношению к греческим и римским богам — теперь предстали в крайне подозрительном свете: они казались тлетворным влиянием Персии, которое нужно было искоренить. Коренная перемена от абсолютной терпимости к полному подавлению несколькими годами позднее нашла отражение в жестоких инструкциях, адресованных Диоклетианом Юлиану, проконсулу Африки, касательно местных манихеев:

Преследования манихеев, хотя и вызванные страхом перед Персией, сыграли свою роль и в изменении отношения властей к христианству.

С началом активного сезона 298 года Галерий начал новое наступление против персов. Его армия состояла из первоклассных частей с Дуная, подкрепленных отрядами готских и сарматских наемников, и, согласно некоторым источникам, насчитывала до 25 000 человек. Это свидетельствует о растущем успехе оборонительной политики тетрархии: при том, что дунайская граница лишилась таких значительных сил, она не была прорвана под напором очередного нашествия варваров, как часто случалось раньше.

На этот раз, говорят историки, Галерий избегал открытых равнин Месопотамии, таких удобных для персидской конницы, и двинулся на северо-восток через горы Армении. При поддержке все того же Тиридата Галерий смог усилить свое войско за счет армянских новобранцев. Максимально используя рельеф местности, его разведчики следили за неповоротливой массой персидской армии, продвигавшейся через долину в верхнем течении Аракса. Там, возле современного Эрзурума, Галерий внезапно напал — вероятно, это был классический образец атаки такого рода. Оно посеяло невообразимый хаос в стиснутой в долине армии персов, которые никогда не отличались умением держать боевой порядок. С персидской конницей справились всадники Тиридата, и в последовавшей за этим схватке армия Нарсе потерпела кровавое, сокрушительное поражение. Царь царей был ранен и едва сумел спастись со своей охраной, но его великолепные шатры, сокровища, сопровождавшие его члены семьи и гарем были захвачены римлянами. Добыча была так велика, что вошла в легенды. Ее перевозка составила изрядную трудность для обоза, как показывают длинные вереницы вьючных животных, изображенные на арке в Фессалониках.

Это было долгожданное возмездие за унизительную судьбу римского императора, плененного персами 35 лет назад. Нарсе бежал из Армении в глубь Ирана, вероятно, рассчитывая организовать новое сопротивление против возможной попытки захватить центр его империи. Галерий двинулся следом, вошел в Нисибис, затем пересек Тигр и захватил столицу персов, Ктесифон. Мощь и величие Ирана были растоптаны в пыли: его тяжелая кавалерия, его наводящие ужас слоны, его огненные знамена и огненные алтари, сопровождавшие в битву царей, его золото, драгоценные камни, дворцы и пышные атрибуты власти восточных владык — все это стало добычей героического римского солдата. На волне эйфории после своей победы Галерий вполне мог рисовать себе картину полного завоевания Персии, повторение подвига Александра — мечту, которая преследовала стольких римских полководцев. Некоторые более поздние хронисты даже упоминают — хотя и ошибочно, что он достиг Инда[144].

Как бы там ни было, теперь пришла очередь Диоклетиана взять дело в свои руки. Нет сомнения, что именно его воля заставила римскую армию остановиться в районе города Адиабена. Советник и секретарь Галерия Сикорий Проб был отправлен к Нарсе, чтобы убедить его прислушаться к предложениям мира, если тот хотел сохранить хотя бы часть своей империи. С его семьей, остававшейся в заложниках у римлян, в ожидании ответа царя обращались со всем почтением, соответствующим их высокому положению. В начале 299-го Диоклетиан во главе войска встретился в Нисибисе с Галерием, где с большой пышностью поздравил цезаря с его победой. Оба императора принялись вместе готовиться к встрече полномочных представителей Нарсе, министра Афарбана и верховного военачальника Барсаборса.

После опасного начала войны Диоклетиан, вероятно, пришел в восторг, осознав всю важность этой исторической победы и возможность установления вечного мира на Востоке. С тех пор, как впервые появилась военная угроза со стороны нового царства Сасанидов, Александр Север едва сумел добиться ничьей в 233-м, десять лет спустя Гордиан и Филипп уступили персам Осроену, а затем в 259 году катастрофическое поражение потерпел Валериан. На этот раз сасанидский царь тщательно спланировал свое нападение, одновременно разжигая диверсионную войну в Египте, — и потерпел самое сокрушительное поражение за всю историю династии. Теперь римская государственность получила возможность установить стабильный мир, который бы положил конец неуправляемому движению маятника, раскачивающегося между двумя империями.

Живой рассказ о переговорах с персами, правдивый или нет, дает нам византийский историк Петр Патрикий. Афарбан без запинки произносит высшие похвалы отваге Галерия, которая, по его словам, тем выше, что Галерий сумел победить Нарсе, величайшего из рода Сасанидов. Он рассыпается в благодарностях за милостивое обращение с высокопоставленными пленниками, воздает общую хвалу великодушию к побежденным, философски рассуждает об изменчивости судьбы, о скромности, которую это соображение должно вызывать у мудрых людей в минуту их торжества, и выражает твердое убеждение, что и теперешней ситуации императоры последуют примеру этих мудрецов.

Римская и персидская монархии, говорит Афарбан, суть два глаза мира, и вырвать один из них означало бы причинить горькое увечье. Галерий больше не может сдерживать себя, слушая эти цветистые излияния: он гневно возражает, что не персам проповедовать умеренность в минуту торжества, когда именно они держали в плену злосчастного Валериана, жестоко обращались с ним при жизни и неслыханно надругались после смерти. Как бы то ни было, сухо заключает Галерий, перс может быть уверен, что римляне, как и всегда, проявят великодушие к побежденным и не нуждаются для этого в его поучениях.[145]

Договор 299 года, который может считаться заслугой Диоклетиана в той же мере, в какой победа в войне была делом рук Галерия, был плодом дальновидной политики, далекой от мести и ненужного расширения территорий. Римская территория увеличилась, но исключительно из соображений экономичности обороны границ. Новая граница тянулась клином на северо-восток через Месопотамию, от Сингары через Тигр до своей вершины возле озера Ван, а затем обратно на запад, огибая Армянское нагорье на севере и Сирийскую пустыню на юге. Тиридату, разумеется, была возвращена власть в Армении, и его дочь вышла замуж за одного из сыновей Шапура. Чтобы обеспечить прямой путь к озеру Ван, Рим получил недавно завоеванные персами пять маленьких сатрапий в Армении: Интилену, Софену, Арзанену, Забдицену и Кордуену. Армения получила щедрую компенсацию за персидский счет: ей досталась большая часть провинции Мидия Атропатена; ее главный город, Экбатану (Хамадан), впоследствии расширил и пышно украсил Тиридат. На северо-восточном фланге самой Армении Рим упрочил свою позицию, забрав у Персии формальное главенство над подчиненным кавказским государством Иберией и посадив там нового царя, Мирхана (Мириана). В его задачи входило контролировать перевалы через Кавказ, не давая персам завязать контакт со скифами, и закрывать Малую Азию для новых миграций готов, за перемещениями которых в сторону Кавказа Диоклетиан и Тиридат с тревогой наблюдали уже несколько лет.[146]

В территориальном отношении Нарсе отделался довольно легко. Однако все слабые места вдоль его новой западной границы, за счет которых можно было поживиться, теперь были прочно закрыты для вторжений. Неудивительно, что с тех пор он и его преемники, желая расширить территорию своего царства, обращали больше внимания на противоположную границу, с Индией или Бактрией. Мир, заключенный в 299 году, продлился еще 40 лет.

Однако и Рим немало вложил в собственную безопасность. Хотя Диоклетиан, как и все императоры до него, по максимуму использовал царей подчиненных государств, сваливая на них дорогостоящую обязанность охранять дальние рубежи империи, он прочно укрепил всю новую границу сообразно условиям местности. Новые защитные укрепления вели от возвышенности, где лежало озеро Ван, на юг через Тигр к хребту Джебель-Синджар, к Цирцезию на Евфрате, к Дуре, Пальмире, Дамаску и Бостре. К основных базам поддержки армии — гарнизонным городкам, монетным дворам, складам — Диоклетиан прибавил такой не менее важный элемент как центральные военные заводы (fabricae) в Эдессе, Антиохии, Дамаске, Цезарее и Никомедии. Все они находились под полным контролем государства и управлялись на военный манер; их начальство входило в состав командования армии.

В Антиохии Галерия встретили как героя. Панегирики официально прославляли его как завоевателя Персии; на памятном медальоне он изображен преследующим персов верхом с венком победы. Возможно, Галерий ожидал настоящего личного триумфа в Риме: он заслужил триумф по всем стандартам. Если так, то его ждало разочарование: когда римский триумф наконец состоялся, его победа оказалась лишь частью общего огромного праздника в честь всех тетрархов, их побед и годовщин правления; несколько рельефов с изображением этого празднества сохранились на Форуме, возле арки Севера. В наиболее престижных торжествах личные заслуги должны были уступать место демонстрации солидарности императоров.

Однако в его собственной резиденции в Фессалониках в честь Галерия устроили празднество и построили арку — половина ее до сих пор стоит возле улицы Игнатия. Дошедшие до нас рельефы повествуют о победе Галерия в контексте специфической теологии тетрархов. На них Галерий изображен обращающимся с речью к своим одетым в кольчугу всадникам в гористой местности; в битве, со слонами на заднем плане; на коне, в гуще боя, где римляне рубят и топчут персов; затем принимающим капитуляцию города; и наконец — диктующим условия мира просителю Нарсе. Наименее сохранившиеся нижние панели представляют Галерия одетым для битвы, в сопровождении Мира, приносящим жертву на алтаре, несущем изображения Юпитера и Геркулеса. Рядом стоит Диоклетиан в гражданском плаще, тем самым любезно признавая, что в этой победе нет его заслуг. Он скорее творец порядка; его сопровождает Юпитер, чье владычество над миром символизирует кольцо зодиака. На панели, украшающей основание арки, четверка тетрархов находится в окружении богов: двое августов в центре группы царят над небесным сводом, их наследники цезари стоят по бокам.

Победа над Персией не была завершением войн тетрархии: ей еще предстояли военные кампании на Рейне и Дунае. Но это было явное свидетельство — если таковое требовалось — нового военного превосходства Рима; эта победа показывала, что империя была готова справиться с любой опасностью и могла теперь воевать одновременно на нескольких удаленных фронтах. Последние оставшиеся центробежные устремления, сохранявшиеся в отдаленных провинциях и у некоторых военачальников, были затушены возвращением Британии, подавлением Египта и унижением великой Персии. Границы были стабилизированы и укреплены по всему периметру империи; четверное правление позволило превратить оборону в укрепленные глубокие приграничные зоны, приспособленные к новым масштабам угрозы, которую оказались неспособны сдержать предыдущие императоры. Все это было достигнуто в условиях неизбежно медленных сообщений и перемещений, в отсутствие всякого подобия современных карт. Важные решения приходилось принимать на основе весьма скудной информации, а успех или провал любого плана в огромной степени зависел от ориентации на месте.

Двумя годами позже Диоклетиан вернулся в Египет, где в тот момент шли административные реформы. Долгосрочный эффект уравнивания исчисления налога по единому принципу плодородности земель состоял в том, чтобы разрушить оставшуюся от Птолемеев сложную систему землевладения, состоявшую из частного землевладения, наследственного пользования государственной землей и земли, в принудительном порядке порученной тому, кто ее возделывает. В основных правовых и финансовых моментах, касавшихся земли, ее собственником становился собственно земледелец, и этот статус нужно было закрепить законодательно. Однако такое землевладение существенно отличалось от частного землевладения в современном понимании. Государство подтверждало общее и наследное право владельца на обработку земли, однако в то же время не давало покинуть эту землю. Как это уже было ранее, деревенские общины стали централизованными ячейками, несущими общую ответственность за уплату налогов, возделывание земли и выполнение трудовых повинностей; с их помощью государство удерживало крестьянина на его участке.[147]

Возможно, что поездки Диоклетиана в Египет, во время которых он воочию видел, как функционирует древнее бюрократическое государство, оказали влияние на его более обширные реформы. Несколько тысячелетий Египет являлся образцом точного государственного регулирования экономики, источником сельскохозяйственной продукции для храмовых городов и фараонов; эта система поражала греческих и римских завоевателей почти наравне с потрясающими воображение памятниками. Вся экономическая жизнь Египта вращалась вокруг ежегодных разливов Нила, несущего плодородный ил, которым нужно было равномерно удобрить землю. В отличие от земледелия, зависящего от дождя, здесь выращивание урожая с самых ранних времен требовало активного, организованного сотрудничества в самых значительных масштабах.

Ирригационная система состояла из сложного комплекса отстойных бассейнов, связанных между собой подпитывающими и осушительными каналами и управляемых с помощью водосливов и шлюзов. Вся эта сложная сеть артерий, вен и капилляров требовала постоянного присмотра, поскольку уровень наводнений менялся от года к году, а берега были подвержены размыванию. И прежде всего каналы нужно было постоянно очищать от ила — в противном случае они быстро забивались в местах с медленным течением. Все это требовало искусного распределения труда и с самого начала существования Египта способствовало росту сильной централизованной государственной власти. Появились должности старших мастеров, инженеров, надсмотрщиков и надзирателей, каждая деревня имела свои обязанности в поддержании порядка на местном участке обширной сети: изначальное административное деление на номы было основано именно на устройстве системы ирригации. На их базе вырос сложный бюрократический аппарат, который изначально служил жрецам-правителям; чиновники вели учет сельскохозяйственной продукции, определяли размеры податей, следили, чтобы крестьяне обрабатывали землю и очищали каналы, надзирали за надзирателями. Этот механизм действовал настолько отлажено, что по одним только ежегодным показателям уровня наводнения чиновники, определявшие размер налогов, могли предсказать объем урожая на текущий год и соответственно установить объем подати. Плиний объясняет в своей «Естественной истории»: «Разлив в 12 локтей в Мемфисе означает голод; 13 — недород; но разлив в 14 локтей приносит уверенность, 16 — ликование, а 18 — изобилие».[148]

Система, в которой каждая повседневная обязанность каждого работника в неком отведенном для него месте так же важна, как и сам сбор налогов, требует наличия развитой машины не просто принуждения, но информирования. В этом Египет тоже преуспел тысячу лет тому назад — ведь это была страна папируса. Экономически выгодная организация работ на Ниле также требовала развитых навыков межевания, счета и письма, самого педантичного ведения бухгалтерии. В Египте не существовало точного разделения между частным лицом и чиновником — в некотором смысле все жители были слугами государства. Администрирование было такой же трудовой повинностью городских советов, как очистка канав была повинностью крестьян. В отличие от ранних римских муниципалитетов, чиновники этих советов никогда не были избираемыми добровольцами; их назначали сверху, хотели они того или нет, на основании имущественного ценза — он обеспечивал уверенность, что новоназначенные справятся с должностью. Таким образом, с помощью назначаемых местных органов фараоны, Птолемеи, а позднее и римские императоры распространили сеть своей налоговой системы на все, даже на самые крошечные деревни и неквалифицированные рабочие места.

Поэтому было бы весьма соблазнительно строить предположения, до какой степени экономические реформы Диоклетиана подпали под влияние его близкого знакомства с этой древней, высокоорганизованной административной экономикой. Чтобы защищать границы империи, ему требовался расширенный военный аппарат, а для оплаты его услуг — куда более эффективная, всеобъемлющая система налогообложения. Но чтобы заставить ее работать, нужно было включить в единую схему не только деньги и товары, но и службы любого рода — от трудовых повинностей до самого местного управления. Подлежали регистрации не только богатство, но и люди; их нужно было прикрепить к земле или к городскому совету, чтобы бегство земледельцев не могло вновь подорвать экономику городов и сельской местности. В египетском служебном государстве модель подобной системы была доведена до абсолюта: его логика и долговечность не уставали поражать императора, который уже принялся за решение этих проблем на мировом уровне.[149]

В следующей части книги я на время отвлекусь от повествования в хронологической последовательности, чтобы взглянуть на тесную взаимосвязь реформ Диоклетиана, которые повлияли практически на все аспекты деятельности общества и правительства Римской империи. Им руководила необходимость создать наиболее эффективную систему защиты границ — именно это и повлекло за собой некоторые из коренных перемен.

Рассказывали, что Диоклетиан, осуждая некие крутые меры Максимиана, заметил, что Аврелиан был хорошим полководцем, но скверным императором. (Аврелиан, бывший у обоих наставником в военном деле, прославился своей жестокостью.) Эта история напоминает нам, что тетрархи и их сторонники, более чем какая-либо другая группа соправителей в истории Рима, были в своем мировоззрении профессиональными солдатами: обстоятельными, властными, суровыми. Диоклетиан и в самом деле обладал большей широтой убеждений, но — в переводе на язык военной касты. Все они сходились на том, что нужды армии — прежде всего. Однако армия при этом служила государственным инструментом для защиты границ, а не личным орудием для политических авантюр.[150]

Согласно Люттваку, перемены в армии с 250-х по 290-е гг. отражают переломный момент перехода от старой «Адриановой» оборонительной стратегии к совершенно иным принципам поздней Римской империи, столкнувшейся с внешней угрозой несколько иного порядка, между тем как равновесие во всем мире постоянно склонялось против Рима. Стратегия Адриана состояла в том, чтобы укрепить границы (limes). Будь то каменные, деревянные стены или земляные валы, будь то военная дорога или река, весь периметр империи был четко обозначен узкой зоной обороны и путей сообщения, отделявшей тех, кто был снаружи, от находившихся внутри, а романизированных — от их пока еще варварских сородичей. Торговля и сношения с внешним миром не прекращались, однако велись на установленных таможенных пунктах и переправах, под присмотром патрулей.

Эти физические преграды не были задуманы как неприступный барьер образца средневекового замка. Об этом свидетельствует уже хотя бы их размер — даже если они были, как в Нортумбрии, выстроены из камня. Стоит вспомнить хотя бы, что вал Адриана на больших отрезках был в высоту всего около 7 метров; а линия обороны в Африке состояла всего лишь из неглубокого рва и двухметровой стены. Сосредоточив силы на одном участке, противник легко мог преодолеть такую преграду. Поэтому ее предназначение состояло скорее в наблюдении и активной защите-нападении, которое могло предотвратить любую подобную попытку. Эта оборона включала в себя сторожевые башни, сигнальные посты, укрепленные базы для вспомогательных сил и легионов. Против разбойников или небольших отрядов варваров могли устроить вылазку войска небольших фортов; более серьезная угроза требовала участия легкой конницы и вспомогательных когорт, выступавших навстречу врагу, в то время как более медленно передвигавшиеся легионы подтягивались на помощь и при необходимости принимали на себя основной бой. При такой предупреждающей тактике бои велись за пределами limes, на чужой территории непосредственно у римской границы — это избавляло местных жителей от перспективы оказаться на территории военных действий. Именно по этой причине Адриан и его наследники разместили все легионы на границах, как можно ближе к точкам возможных вооруженных конфликтов.

Стратегия «превентивной» обороны успешно справлялась со своими задачами более века, пока племена вдоль Рейна и Дуная оставались разобщенными и поддавались дипломатическим манипуляциям, а парфянское государство на востоке было всего лишь разрозненным, лишенным центра скоплением вассальных земель. Но когда во времена Марка Аврелия вторжения перешли на новый уровень, границы выстроенные Адрианом, рухнули, и мирные города в сердце империи обнаружили, что ничто не может защитить их от разрушения. Захватчики, вторгшись на территорию Римской империи, пользовались превосходной сетью дорог, которые вели их прямиком к беспомощным богатым городам. Несмотря на агрессивную тактику обороны на самих границах, система Адриана страдала обычным недостатков для всех узких зон обороны, а именно — большой степенью рассеивания войск. У Рима не было мощного стратегического резерва, а легионы, которые могли передвигаться только со скоростью марша пехоты, были в значительной степени обездвижены, застряв на своих участках границы.

Так, прежняя система оказалась бессильна перед нападениями больших масштабов, произошедшими одновременно на разных концах империи. Несмотря на то, что были собраны новые легионы, растущая потребность в быстрых перебросах войск приводила к тому, что из существующих легионов отбирали людей для небольших отрядов-вексилляций. Это означало, что оставшиеся приграничные войска не только оказывались ослаблены в численном отношении, но и, как правило, состояли из пожилых, менее сильных людей, хуже приспособленных для агрессивного предупреждающего способа обороны, для которого была создана вся эта система. К этому стоит прибавить еще самоубийственные гражданские войны за трон, в ходе которых важнейшие границы раз за разом оказывались без защиты лучших легионов.

После 250-х гг., с падением всех границ, Галлиен, Клавдий и Аврелиан вернулись к принципу «гибкой обороны» внутри еще подвластных им территорий, отбросив все попытки защитить установленные линии границ и связанные с ними обязательства. Используя новое тактическое оружие — конницу и быстрые перемещения, они могли быстро добраться до точки вторжения и дать противнику бой. Армии были размещены в стратегически важных городах, таких как Медиолан и Аквилея, и сильно увеличившиеся в размерах силы конницы могли покрывать в день до 80 километров по хорошим военным дорогам, перехватывая врага с куда большей эффективностью. Пехоте тоже была придана максимально возможная мобильность: поскольку легионеры теперь передвигались и сражались глубоко внутри территории империи, им не было необходимости ежевечерне возводить земляные укрепления вокруг лагеря или нести с собой паек: вместо этого их снабжали припасами склады, размещенные вдоль стратегических дорог, в свою очередь превращенные в небольшие форты.

Но хотя эта гибкая, мобильная стратегия позволяла эффективно обнаруживать и разбивать движущиеся отряды противника, за это приходилось платить чудовищную цену. Приграничные провинции и их население подвергались безжалостным грабежам и не могли рассчитывать на постоянную защиту императорской армии. В жертву была принесена безопасность людей, обеспечивать которую было заботой государства. Галлиен сумел разбить алеманнов при Медиолане, а Аврелиан — в Фано и Тицине, глубоко на территории Италии. Города, имевшие такую возможность, спешно возводили стены (как сделал Аврелиан в самом Риме). Но даже если эти стены не пропускали варваров в города, они не могли защитить сельскую местность и позволяли захватчикам, проходившим по стране, жить за счет добычи. Теперь, когда тетрархи добились превосходства над внешним врагом, Диоклетиану нужно было разработать новую стратегию, которая вновь бы позволила защитить территории империи, вместо того чтобы превращать их в разоренные пустоши.

Мобильные полевые войска служили костяком успешных оборонительных войн иллирийских императоров. В то же время, сперва на Востоке, а затем и в Галлии и прочих местах, появился новый элемент обороны: значительно более мощные каменные форты нового образца. Привычные базовые и вспомогательные форты могли удерживать противника лишь недолгое время, но не могли самостоятельно выдержать массированный штурм или осаду: система обороны Адриана подразумевала, что войска этих фортов перехватят инициативу нападения. При новых условиях все это устарело. Во время грозных вторжений 270-х гг. города Галлии, включая Париж, были разграблены. Успешное контрнаступление заставило германцев уйти обратно за Рейн, вокруг городов были сооружены стены, форты восстановили, но уже новым способом. У новых построек были более высокие и толстые стены, защищавшие бастионы от продольного обстрела, рвы с водой и хорошо обороняемые ворота. Все это знаменовало собой новый этап в военной архитектуре — это был предшественник средневекового замка. Большие или малые по площади, окружавшие город или просто вмещавшие малый гарнизон, эти новые укрепления строились для того, чтобы выдерживать нападение без дополнительной помощи, при необходимости — в течение долгого времени.

Эти два основных элемента, мобильную полевую армию и стационарные «тяжелые» укрепленные пункты, способные оказывать длительное сопротивление, Диоклетиан и его коллеги превратили в новую систему глубокой обороны, которая одновременно закрепляла нелегко доставшиеся им победы и обеспечивала безопасность пограничным землям и их населению. В рамках этой новой стратегии большие скопления войск, находившиеся на одном месте, вновь были разбиты на небольшие части, что позволяло использовать их как мобильные силы обороны местного значения. Это стало возможным лишь потому, что тетрархия отодвинула непосредственную опасность гражданской войны, а вместе с ней ушла и необходимость императору держать вокруг себя значительные военные силы. Императоры намеревались передислоцировать эти мощные армии, чтобы запечатать границы против будущих вторжений, а не бороться с ними, когда они уже проникнут на территорию империи. Кроме того, требовалось во много раз увеличить численный состав армии.

Приходилось признать, что спокойствие, царившее во всем мире перед потрясениями III века, уже не вернется. Германские племена по-прежнему были сильны и многочисленны, а давление новых миграций не ослабевало. В обозримом будущем империи предстояло находиться в осадном положении, и для этого нужно было составить соответствующий план и провести реорганизацию. Не было и речи о возвращении к предупреждающей, прозрачной обороне времен Адриана. Та система подразумевала превосходство сил на местном уровне, над оседлым и разобщенным врагом — таким, какого больше не было.

Чтобы справиться с угрозой нового масштаба, для концентрации в нужном месте подобающей военной силы требовалось минимальное время — ведь определенный участок границы неизбежно будет прорван весьма быстро. Но если устроить налаженную цепь опорных пунктов с приличествующими гарнизонами, эта цепь могла бы существенно задержать врага и затормозить его продвижение, при этом не пытаясь полностью остановить — это даст мобильным боевым частям в тылу время, чтобы сконцентрировать силы и выступить на подвергнувшуюся нападению территорию. При этом бои будут вестись на римской территории, но их, по крайней мере, удастся ограничить узкой зоной по внешнему краю провинции. Вдали от этой полосы мирная жизнь может течь своим чередом, без постоянного страха перед вторжением.

Опорные пункты обороны включали обнесенные стенами города, крупные и малые форты и даже укрепленные частные сельские дома и амбары. Важна была их способность самостоятельно отражать нападение и их расположение внутри сети аналогичных укреплений, которые могли если и не прийти друг другу на помощь, то хотя бы связаться друг с другом. Так, если враг пробивал брешь во внешней линии дорог и сторожевых башен, он больше не мог рассчитывать, что перед ним ляжет широкая удобная дорога вглубь незащищенных территорий — вместо этого его ждала полоса препятствий, где все очевидные маршруты контролировались фортами, которые нужно было либо штурмовать, либо осадить, либо оставить у себя в тылу, тем самым создавая постоянную угрозу для сообщения с внешней территорией и подвоза припасов. Если враг попросту обходил форты, ему приходилось петлять, тем самым подставляя себя под удары местных гарнизонов. В то же время в опорных пунктах можно было хранить все припасы и фураж, какие можно было собрать в той местности, чтобы они не достались противнику, и снабжать ими прибывшую армию, при этом увеличивая ее мобильность. Ограничивая перемещения врага по дорогам, форты одновременно давали возможность освободительной армии быстро и безопасно произвести сбор. И наконец, хотя мобильная армия должна была бороться и побеждать на открытых пространствах, в случае поражения она могла временно укрыться в фортах, избежав уничтожения. (В одном случае сам Констанций оказался отрезан неожиданным набегом алеманнов и был вынужден спасаться в укрепленном городе Лангре; ворота города были уже закрыты, поэтому императора пришлось втаскивать наверх на веревке. Прибывшее позднее подкрепление позволило Констанцию полностью разбить противника[151].)

Далеко в тылу вдоль стратегически важных дорог на определенных интервалах строились мощные форты, которые одновременно охраняли внутренние пути сообщения и, в случае если враг прорывался вглубь территорий, создавали череду преград вдоль основных маршрутов, которыми пользовались прежние захватчики. Основные силы полевых армий, предназначенные для организации контрнаступления, были сосредоточены на избранных «ключевых» позициях, иногда за много километров от границы, зачастую — в укрепленных городах (таких как Сирмий или Пальмира); они сообщались с любой точкой границы сетью безопасных скоростных дорог. На этих тщательно защищенных фронтах собственно зону боевых действий можно было ограничить узкой полосой (15―30 километров), но организация поддержки войск означала, что значительная часть жизни защищенной провинции будет подчинена нуждам армии: нужны были дорожные форты, транспорт, амбары, квартиры для солдат и стойла для лошадей, иногда фабрики по производству одежды и оружия и все прочие предприятия, которыми обычно обрастают места постоянного присутствия армии. В результате провинция оказывалась значительно крупнее, она была мирной, однако глубоко милитаризованной. Вместе с новыми формами секторного деления командования это зачастую приводило к реорганизации всей провинции — как правило, она распадалась на две меньшие части: внешнюю — «вооруженную» и внутреннюю — «невооруженную», как описано в восьмой главе.

Участок границы, граничащий с одной или несколькими заново очерченными провинциями, находился под командованием военачальника-дукса, который контролировал все мобильные армейские части — два или более легиона в «ключевых» позициях и множество кавалерийских подразделений в дорожных фортах или близлежащих укрепленных городах. Ученые многократно делали попытки воссоздать эту могучую оборонительную систему. Возможно, наиболее совершенным можно считать предложенный Ван Берхемом вариант реконструкции остатков стен Диоклетиана в современной Сирии (см. карту). Византийский историк Иоанн Малала рассказывает, как Диоклетиан «выстроил цепь крепостей от Египта до Персии, и поместил в них лимитанов, и назначил людей, чтобы охранять каждую провинцию, и построил также и по эту сторону множество твердынь с многочисленным войском».[152] Отрезок границы длиной 190 км между Пальмирой и Дайр Семали возле Дамаска удалось опознать по описаниями как Strata Diocletiana, военную дорогу, построенную после персидской войны, которая, вероятно, тянулась от Красного моря к Дуре, городу на Евфрате.

Это была открытая («пустынная») граница, фактически остававшаяся пустой и не населенной. Грабители из кочевых племен не нашли бы здесь ничего ценного до тех пор, пока не наткнулись бы на военную дорогу, ведущую на северо-восток, к горам. Вдоль нее, на расстоянии не менее 30 км, стояли маленькие прочные форты с гарнизонами, а еще в двух фортах, в Фелсеи и Абираке, располагались части конницы, блокировавшие дорогу на Дамаск. Эти статичные и мобильные войска могли отразить нападение кочевников: они контролировали и саму дорогу, и единственный путь через горный хребет вглубь страны. Мобильной армии Сасанидов, которой пришлось бы двигаться с северо-востока (поскольку совершить переход по пустыне было невозможно), они ничего не могли противопоставить — разве что замедлить ее продвижение. Однако, в зависимости от того, какой путь избрали бы захватчики, вскоре они были бы перехвачены подоспевшей из тыла мобильной конницей, которая, в свою очередь, скоро получила бы подкрепление в виде легионов, пришедших со своих опорных позиций в Пальмире и Данабе. При такой организации обороны даже могучее войско не смогло бы проникнуть на территорию империи достаточно быстро или глубоко, прежде чем было бы встречено многочисленной, готовой к бою армией римлян: из-за системы статичных преград противник мог передвигаться и развертывать ряды лишь с огромным трудом, вплоть до непосредственного столкновения с армией обороны. В двух соседних провинциях распределение сил было одинаковым. При условии, что в опорных пунктах хватало людей, на границе можно было собрать по-настоящему мощное войско.

Отказ от Адриановой системы передовой обороны в пользу этих глубоких, мощно укрепленных зон боевых действий диктовал изменения в географии границ. Прежние императоры уже забросили приграничные территории, оборонять которые оказалось слишком неудобно или накладно: Аврелиан, к примеру, эвакуировал всю Дакию (Румынию) с противоположной стороны Дуная, сократив периметр империи примерно на 650 км. При тетрархии границы снова были сокращены; в каждом секторе воздвигли новые постоянные защитные сооружения, в зависимости от характера угрозы на каждом участке. Императоры по максимуму использовали подчиненные государства: в Египте, как мы уже видели, Диоклетиан сдвинул границу назад до первых порогов Нила, поселив нобатов в освободившейся буферной зоне, защищавшей империю от нападений блеммиев. Подобным образом поступил с франками и прочими племенами Максимиан, расселив их между Рейном и Ваалом в Нидерландах, однако все же счел нужным выстроить плотную оборону на проведенной им новой укороченной границе. Территория Римской империи увеличилась лишь на Евфрате, однако и там участки для границы были выбраны исключительно из соображений удобства их обороны.[153]

Новая система диктовала необходимость значительных перемен в размере и составе армий.[154] В этой области основным источником информации служит Notitia Dignitatum, справочник начала V века, и котором перечислены высшие гражданские и военные должности; на основании этого документа была воссоздана структура армий поздней Римской империи различных периодов. Основное отличие делалось между мобильными войсками (легионами и конными частями) и стационарными гарнизонами фортов. Большинство хорошо укрепленных пунктов в линии обороны не нуждались в гарнизонах, составленных из первоклассных солдат, поскольку в их задачи не входило вступать в настоящее сражение на открытой местности. Если сами укрепления были достаточно мощны и обеспечены всем необходимым (включая запасы воды), гарнизон из солдат второго сорта (или даже гражданского ополчения) мог достаточно долго удерживать их против врага, не имевшего мощных осадных машин. Если гарнизон соблюдал дисциплину и имел самые базовые понятия о тактике, от него требовалось лишь одно качество: умение упрямо держать оборону.

Это означало, что на содержание стационарных пограничных войск в фортах требовались меньшие суммы, чем на содержание полевой армии — в отношении как солдатского жалованья, так и стоимости их тренировок и снаряжения. Большие затраты на возведение укреплений частично окупятся экономией на содержание гарнизонов. Поэтому с течением времени оказалось оправданным набирать эти гарнизоны из крестьянской милиции или даже варваров-поселенцев: им отдавали земли на приграничных территориях, так что у них был прямой стимул защищать свое имущество, а также производить потомство, которое унаследует военные повинности вместе с землей.

Таким образом, две основные категории войск были закреплены де-факто и де-юре — это видно из законов Диоклетиана относительно привилегий ветеранов. Легионы и конница составляли первую категорию; срок службы в них составлял 20 лет. Ко второй категории относились прикрепленные к месту войска, составлявшие гарнизоны фортов; в них служили 25 лет. Эти солдаты регулярно получали жалованье и подчинялись военному законодательству, и часто бывало, что они превращались в лимитанов — потомственных крестьян-воинов поздней Римской империи.

Чтобы создать мощный костяк первоклассных войск, на который бы опиралась вся система обороны, Диоклетиан восстановил 39 существующих легионов, многие из которых к тому времени превратились лишь в пустую оболочку, тень самих себя, и набрал небывалое число новых. Предыдущие императоры создавали два-три новых легиона; Дио клетиан и его соправители набрали не менее четырнадцати, а возможно и больше. Разумеется, многие из этих легионов состояли из элитных частей пехоты, ранее входивших в состав центральных полевых армий; однако столь же многие были набраны в результате интенсивной вер бовки в дунайских и других провинциях. Среди известных нам новых легионов — знаменитые I и II легионы Ювия, II, III и IV Геркулии, III Диоклетиана и I Максимиана. (Если, как считают многие, номера легионов были парными, был бы так же и IV легион Ювия.) По самым скромным оценкам, в армии тетрархов состояло 53 старых и новых легиона — куда больше, чем при любом из предшествующих императоров. Размер каждого легиона, вероятно, был меньше прежних 1100 человек, однако они были созданы по образцу традиционного хорошо обученного легиона тяжелой пехоты и существенно увеличили число пехотинцев в составе армии.[155]

Помимо легионов римская армия включала большое число равных им по статусу и качеству состава конных частей — вексилляций. Они, вероятно, состояли каждая из 500 человек и могли сражаться как самостоятельная боевая единица и в кооперации с легионами. Они также раньше были частью центральных полевых армий; в них присутствовали конники самых разных типов и боевых навыков: быстрая легкая конница, конные лучники, вооруженная копьями тяжелая конница — катафрактарии — и другие. Общее число конницы приблизительно равнялось количеству пеших войск; она также подпадала под тот же принцип провинциального деления. Когда, как в случае войны с персами, требовалась многочисленная экспедиционная армия, ее можно было собрать из состава этих первоклассных частей мобильной пехоты и конницы, а после окончания похода — снова распределить по участкам границы. После легионов и конницы следовали войска второй категории — стационарные пограничные отряды.

В начале кризиса III века в римской армии состояло приблизительно 350 000 человек. Чтобы справиться с военной угрозой нового уровня, Диоклетиану пришлось увеличить состав до огромной цифры — более 500 000 солдат всех типов, и это в то время, когда сильно сократились численность населения и материальные ресурсы империи. Историки предположили, что для поддержания численного состава войск в поздний период Римской империи приходилось ежегодно вербовать около 90 000 новобранцев.[156] Для этого годились любые источники. Наиболее очевидным было пустить в ход собственно варварские племена — и их использовали самыми различными способами. Наемников набирали и ограниченном количестве. Тетрархи также устроили на пустующих землях (laeti) колонии для германцев вдали от их родичей — это был способ уменьшить внешнее давление на границы и вновь пустить в оборот сельскохозяйственные земли. Эти колонии были собраны в крупные объединения; данные им земли давали гарантию, что империя получит причитающиеся налоги и новобранцев для армии. В Галлии Констанций широко расселил германцев на опустевших землях вокруг Амьена, Бове, Труа и Лангра. Помимо варваров, естественное (хотя и довольно нерегулярное) пополнение для армии составляли военнопленные и заложники: давно прошли времена, когда этот ценный источник боевой силы можно было впустую тратить на невольничьих рынках или в амфитеатрах. Несмотря на то, что все большее число пленников набирали в войска первой категории, особенно конные части, Диоклетиан придерживался консервативной линии: германских офицеров не допускали к высшим чинам командования. Однако во второсортных пограничных войсках таких людей было множество. На различных участках границы стояли части, чьи имена больше напоминают список врагов Рима: саксы, вандалы, готы, алеманны, франки, сарматы, квады, ютунги, сигамбры и т.д.

На практике римская армия давно уже была постоянным соединением, состоявшим из наемных добровольцев, но существовало также теоретическое обязательство, согласно которому все граждане были обязаны при необходимости вступать в армию; Диоклетиан воспользовался этим обязательством впервые за многие века. Использовать его можно было лишь отчасти, поскольку в стране едва хватало рук, чтобы возделывать землю, но даже этот ограниченный вариант нашел себе исчерпывающее применение в развивающейся системе налогообложения и обязательной военной службы, заложенной Диоклетианом. Призыву подлежали те, кто не имел определенных занятий, особенно праздная чернь Рима, Александрии, Антиохии и прочих крупных городов (otiosi), которая жила за счет государственных пособий и цирковых зрелищ. Эта мера была весьма непопулярна в народе; согласно рассказам, люди отрубали себе большие пальцы, чтобы избежать призыва — так что вряд ли можно было рассчитывать, что этот сброд превратится в бравых солдат. Иная форма военного призыва была применена к деревенским поместьям: каждый объект налогообложения (caput) был обязан ежегодно предоставлять одного новобранца, или одного новобранца совместно со своими соседями, или выплачивать цену за него по определенной ставке деньгами или товаром. Наконец, хотя этот пункт был зафиксирован законодательно только после Диоклетиана, весьма похоже, что он также установил правило, согласно которому сыновья солдат, как полевых армий, так и пограничных войск, должны были служить в армии вслед за своими отцами. (Максимилиан, христианин и отказник по совести, призванный на службу в Африке в 295 году, по всей видимости, был одним из них.)

Новая стратегия параллельного применения стационарной и мобильной обороны базировалась на системе новых фортов. Многие из них сохранились до наших дней, а еще большее число было позднее перестроено в средневековые замки и города. Новые типы укреплений возникли на востоке в ответ на усовершенствованную осадную тактику Сасанидов, но вскоре были приспособлены для нужд западной части империи. При тетрархии эти форты стали универсальными укреплениями; их продолжали строить, с небольшими изменениями, во времена Константина и значительную часть эпохи Византии (высшим достижением этой архитектуры можно считать огромные земляные стены Константинополя). В отличие от прежних фортов для легионеров и вспомогательных частей, они не имели стандартных форм и размеров, хотя и были похожи друг на друга. Некоторые форты, особенно на Дунае, стояли на месте более ранних фортов, другие располагались на легко обороняемом возвышении, на реке или у источника воды. По возможности их существенно уменьшали в площади, иногда — всего лишь до четверти размеров оригинальной постройки (как в Виндониссе на Дунае); в основном причиной являлось изменение функции форта — от базы для многочисленного войска до укрепления, которое должен был удерживать маленький гарнизон, что требовало возможно меньшей протяженности внешней стены. В отличие от просторных легионерских фортов II века площадью около 120 м², площадь некоторых из построенных при тетрархах дорожных фортов составляла всего 20 м²; с другой стороны, форты, которые должны были стать стратегическими базами, как, например, форты на Саксонском берегу, достигали 180 м².[157]

Ранние форты были снабжены башнями, сложной системой ворот и зубчатыми валами; однако все они были предназначены скорее для наблюдений и для того, чтобы нагонять страх на местные племена. Башни не выступали из стен, а крепостные валы подходили для вышагивания караульных, но были слишком низки и узки, чтобы служить настоящей платформой для оборонительного боя. Новые форты и городские стены были оснащены массивными круглыми, квадратными, многоугольными или напоминающими веер башнями, выдающимися далеко вперед из стен, а на каждом участке стены можно было расставить лучников и артиллерию (хорошим примером может служить многоугольная башня в Йорке, построенная Констанцием). Старые, неглубокие сухие рвы были заменены более широкими (шириной 7―12 м), отстоящими от стен намного дальше прежних — вплоть до 30 м. Такая конструкция была призвана не дать противнику подтащить к стенам лестницы, тараны или осадные башни; очевидно, что это был первый прообраз будущих замковых рвов.

На вершинах башен были установлены баллисты, машины торсионного действия, приводимые в действие двумя солдатами; они были похожи на гигантские арбалеты и метали стрелы с дальностью смертельного поражения около 280 метров. В крупных фортах устанавливали другие, более тяжелые метательные машины, называемые онаграми («дикими ослами»): это был род катапульты, которая могла давать залп либо одним валуном, либо множеством мелких камней. Тактика боя требовала большой опытности в обращении с этими метательными орудиями — тогда защитники форта получали превосходство в огневой мощи и могли удерживать более многочисленное осаждавшее войско па расстоянии от стен. В некоторых фортах, особенно на востоке, была предусмотрена защита против подкопов в виде приподнятого уровня земли внутри форта, а в некоторых фортах (в Амиде и Аквилее) была устроена даже вторая, скрытая стена из земли или камня. Потенциально слабым местом форта, разумеется, были ворота. Прежние входы, расположенные по сторонам света, часто ограничивали до двух или даже одного, снабженных куда более мощной защитой — двойными воротами с опускаемыми решетками, охраняемыми внутренними дворами, просматриваемыми со стены, или даже двойными парами башен, как было сделано в Дивиции на Рейне.

Одним из лучших примеров этих крепостей поздней Римской империи служит цепь крупных фортов, протянувшаяся вдоль побережья Англии от Уоша до острова Уайт: это форты Саксонского берега, уже упоминавшиеся в связи с Караузием. Аналогичная цепь тянулась по французской стороне пролива от Уденбурга до Бреста, но от них до наших дней сохранились разве что фундаменты. Они были построены не для защиты от вторжения, но как базы против саксонских, фризских или франкских морских пиратов. Единственным — и дорогостоящим — способом перехватить их быстроходные суда было перекрыть им доступ в воды пролива, и в конце концов именно это и было сделано.

На британском берегу было выстроено 10 фортов, все — в природных гаванях или в устьях рек; от Уоша к югу это были Бранкастер, Берг-Касл, Уолтон-Касл, Брэдуэлл, Рекалвер, Ричборо, Дувр, Лимпни, Певенси и Портчестер. Каждый был достаточно велик, чтобы в нем могло разместиться внушительное войско, а при необходимости за стенами фортов могло укрыться население прилегающих земель; однако их роль была отнюдь не пассивной. Это были постоянные базы для мощного флота, который мог проводить операции с любого берега пролива. О приближении пиратов узнавали заранее благодаря цепи сигнальных постов вдоль побережья Восточной Англии. Далее следовало заманить пиратов в ловушку, когда они заплывали в воды пролива, и уничтожить или перерезать им пути отступления по морю, если они высаживались где-либо на берегу. В этих туманных водах был важен эффект неожиданности, и мы знаем, что у кораблей-разведчиков корпус, паруса и даже униформа экипажа были выкрашены в сине-зеленый цвет.[158] Таким образом, Рим выстроил морскую границу поперек пролива и узкой горловины Северного моря. Многие из этих фортов были построены на фундаментах ранних прибрежных фортов (стоит вспомнить Бранкастер, Рекалвер, Ричборо).

Однако основную часть строительства новых оборонительных укреплений ученые относят к десятилетию перед 285 годом. Это бы объяснило столько быстрый успех Караузия в избавлении пролива от пиратов: он приступил к выполнению задания, когда все элементы системы обороны, включая флот, уже были на месте. Караузий почти наверняка укрепил многие форты и впервые испытал всю оборонительную систему в действии — в борьбе против саксов. По той же причине он смог отразить попытку вторжения Максимиана, предпринятую в 289 году: Максимиан двигался к Британии с того же направления, что и пираты, против которых и была создана вся эта оборонительная система.[159] После восстановления власти тетрархии Констанций продолжал использовать форты и флот таким же образом, что и мятежные британские императоры.

Из десяти фортов лучше всего сохранились форты в Берг-Касл, Ричборо, Певенси и Портчестере; последние включают в себя средневековые замки, построенные нормандцами внутри римских стен. В частности, у форта в Портчестере сохранились все стены и большая чисть 20 первоначальных U-образных бастионов. Изначально стены были толщиной 3,5 м, но после средневекового строительства стали существенно тоньше. Два укрепленных входа сохранились в слегка перестроенном виде: при римлянах они состояли из прямоугольных входных внутренних дворов с парными сторожевыми вышками, которые контролировали дорогу и сужали вход примерно до трех метров. Внутри стен находились улицы, штабные и жилые постройки.

Однако одно дело — описать форты и их функции, и совсем другое — донести до читателя их тяжеловесное величие, которое они сохраняют даже семнадцать веков спустя. Певенси и Портчестер впечатляют не только как образцы превосходной военной архитектуры, но и как воплощение римской цивилизации перед лицом нового, угрожающего мира, твердо намеренной противопоставить ему все свои навыки и мощь. Понемногу лишившись просторных, горделивых городов периода расцвета, где мирным гражданам и путешественникам не требовалась защита стен, Римская империя была вынуждена переключиться на строительство крепостей; и крепости, возведенные ею на этом берегу, были так хорошо сконструированы, так грозны, что несколько веков спустя саксы сочтут их делом рук гигантов. Нормандцы и Плантагенеты переделали их в замки, которыми по-прежнему пользовались тысячу лет спустя (Вильгельм I использовал Певенси как свой плацдарм для завоевания Англии; Генрих V разместил свою армию в Портчестере для Азенкурской экспедиции). Читатель этой книги в большей степени ощутит дух эпохи Караузия, Диоклетиана и Констанция, если окажется на длинной, обращенной к морю стене в Портчестере, нежели у любого из дворцов или государственных памятников, как бы величественны они ни были. Это был Рим, в котором оборона — не сумбурная, а тщательно, искусно спланированная — стала главным мотивом всей политики и мировоззрения.

Ma первый взгляд, Диоклетиан в своей военной политике показался некоторым историкам традиционалистом. Сделанный им упор на силу легионов, возвращение к расположению армии на границах в противоположность сплочению стационарного войска вокруг императора — все это разительно отличается от политики Константина. Но его стратегия глубокой обороны отличалась новизной и сумела избежать слабостей круговой обороны Адриана. Стационарные войска останавливали, а мобильные — уничтожали врага прежде, чем тот мог проникнуть вглубь провинций. Когда требовалось вступить в большую войну, стратегия обороны оказывалась достаточно сильной и гибкой, чтобы позволить оттянуть с границ весьма значительные силы, при этом не ослабляя рубежи до опасной степени.

Это последнее было поистине великим достижением Диоклетиана, которого не добился ни один из его предшественников. Императору больше не требовалось выбирать между централизованной полевой армией и прочной обороной границ — то есть, по сути, между защитой трона и защитой провинций. С новой стратегией и четверным разделением власти можно было обеспечить и то и другое. Как почти два века спустя напишет Зосим:

Тетрархия была новшеством, введенным Диоклетианом для решения первоочередной проблемы стабильности империи, однако она все же была лишь верхней гранью в структуре задуманной им политической реконструкции империи. За ширмой четырех императорских дворцов нужно было расширить и полностью реорганизовать весь аппарат правительства, вплоть до самых отдаленных ячеек провинциальных администраций, превратив его в строго иерархическую, тщательно контролируемую систему государственных механизмов. Прилагательное Byzantine вызывает ассоциации с бюрократическим лабиринтом, неспешным в своих делах и до мельчайшей детали блюдущим разделение на ступени, отделы и титулы. К добру или худу, но именно Диоклетиан вполне намеренно заложил основу этой бюрократии:

Автор этих строк — Лактанций, ярый противник Диоклетиана и всех его деяний. Но если не обращать внимания на его крайнюю предвзятость, в этом обличении он описывает наиболее заметные черты реорганизации. Основными новшествами были тщательное разделение военной и гражданской властей (эта реформа была завершена уже после окончания правления Диоклетиана); разделение провинций на значительно меньшие территории; создание дополнительного уровня власти в лице вице-префектов, или викариев, стоявших между императором и наместниками провинций. Италия лишилась своих привилегий; был отменен и прежний, практически независимый, статус сенаторских провинций. Из соображений практичности империя была превращена в единообразную систему управления со стандартными каналами контроля из центра. Традиционная государственная машина Августа, служившая уже три столетия, но теперь пришедшая в упадок, наконец была заменена новой, неприкрыто автократической.[162]

Основным принципом системы Августа была попытка сохранить совместное правление императора и сената, при этом защищая провинции от безответственного разорения, как во времена республики. При этом римский наместник неизбежно занимал позицию мелкого монарха в подчиненной ему провинции, и сенаторская аристократия всегда считала эти проконсульские должности своими по неотъемлемому праву рождения. Август нашел удачный компромисс, разделив империю на сенаторские и императорские провинции. Первые, где были размещены незначительные войска, по-прежнему управлялись сенатом, как это было в прошлые времена. Императорскими провинциями управлял сам император через назначенных легатов из числа младших сенаторов. И, что важнее всего, финансовыми операциями в императорских провинциях занимались отдельные чиновники, прокураторы, подчиненные напрямую императору. Прокураторы не принадлежали к числу сенаторов — это были профессиональные чиновники, получавшие жалованье, набранные из низших слоев всаднического сословия.

Это социальное различие имело огромное значение. Гражданами Рима становилось все большее число людей, а провинции, бывшие ранее просто завоеванными племенами, получали практически одинаковый статус с Италией, поэтому и администрация империи претерпевала значительные изменения. Малое число высших должностей по-прежнему доставалось сенаторам, но внизу и рядом с ними разрасталась куда более обширная служба профессиональных гражданских чиновников — прокураторов, глав различных служб и всевозможных советников и функционеров среднего звена, где предпочтение отдавалось способным людям из всадников. На вершине этой структуры находилась уникальная фигура — префект претория, который постепенно вплотную приблизился к современному понятию премьер-министра. Именно этот обширный аппарат всадников-администраторов эффективно управлял империей периода расцвета при Флавиях и Антонинах. Дело было не только в их профессионализме, но и, прежде всего, в их куда большей численности. Поскольку всадником можно было стать по имущественному цензу, а не по праву рождения, в этом сословии было несравнимо больше образованных, компетентных и честолюбивых людей. Их не допускали к высшим кругам власти, как это было в армии с профессиональными военными трибунами и примипилариями, по именно они заставляли работать всю машину, поддерживая власть своих начальников-аристократов, и ждали своего часа.

Мы уже видели, как в ходе войн III века у власти оказался класс профессиональных военных низкого происхождения, а Галлиену пришлось удалить сенаторов из числа командующих легионами, что автоматически означало, что проконсулы и легаты больше не могли командовать войсками в своих провинциях. Во время кризиса, при намеренной милитаризации правительства, все, что мешало эффективному управлению империей, с большой вероятностью могло быть уничтожено. Наместников назначали исходя из их преданности и управленческих талантов, а значит — из числа всадников, причем зачастую военных. В условиях постоянной угрозы гражданской войны они становились ключевыми фигурами в игре, как, например, Констанций в Далмации в 285 году.

Уже обозначившиеся, по предположению историков, судебная и финансовая власть часто оказывались в руках у одного человека — это было тем более необходимо, что в условиях военного времени требовались наместники, которые могли добыть еще большие объемы налогов у населения на самых шатких законных основаниях. Обеспечение нужд армии зачастую становилось основной задачей наместников, заслоняя собой все прочие. Всевозможные припасы нужно было собрать и доставить на склады в определенное время, нужно было обеспечить рабочую силу и транспорт, завербовать новобранцев и зачастую лично руководить военными действиями, поскольку часто требовалось немедленно укрепить оборону в таком-то городе или на такой-то дороге. Значительная часть судебных обязанностей оказывалась заброшена, дела и прошения оставались без ответа, регулярная оценка налогооблагаемого имущества не проводилась, гражданское общественное строительство было прекращено. В Египте приблизительно после 260 года регулярная перепись земель и населения попросту остановилась, а в провинциях, где велись военные действия, ситуация, вероятно, была куда хуже.[163] Стремясь не привлекать внимания властей, большая часть населении заботилась сама о себе, как могла.

В таком состоянии находились дела империи, когда к власти пришел Диоклетиан, и в страну постепенно вернулись мир и порядок. Некоторые провинции были наводнены войсками и практически представляли собой зоны военных действий, где сельское население и гражданские чиновники полностью были заняты оборонительными работами. В других провинциях не было армейских частей, и война не оставила на них следа, но их экономика пребывала в упадке, а администрация функционировала лишь наполовину. Частью провинций по-прежнему управляли проконсулы, частью — сенаторы-легаты, а большинством — всадники или военные. Несколько наместников до сих пор не обладали законным правом управлять финансами провинции, но многие были наделены военными полномочиями. Системы отчетности и надзора были неоднородны и слабы, а в непредвиденных случаях, естественно, тут же начинались случаи всевозможного злоупотребления властью. Даже в более мирные времена императоры сознавали необходимость присматривать за деятельностью наместников и использовали специальных чиновников, фрументариев, которые, по сути, стали политическими представителями центральной власти. Но лекарство оказалось хуже болезни, и вскоре уже само слово «фрументарий» стало синонимом ложных обвинений и вымогательства.[164] Проблемы, с которыми пришлось столкнуться Диоклетиану, отличались от тех, что стояли перед Августом. Во-первых, были задачи стратегического характера. Нужно было постоянно поддерживать в порядке и снабжать всем необходимым сильно вооруженные приграничные зоны, платить жалованье разросшейся армии. А это означало куда более эффективное и всеобъемлющее использование всего налогооблагаемого имущества в империи, для чего требовалась полностью функционирующая гражданская администрация. Во-вторых, существовали задачи политические. Нельзя было позволить далекому наместнику или военачальнику сосредоточить в своих руках все нити власти, чтобы он не мог перечить требованиям центра или отколоться от него в период ослабления центральной власти. В-третьих, были задачи хорошего управления и поддержания общественного порядка. Диоклетиан намеревался не только выжимать из населения необходимый объем налогов, но и систематизировать и сделать жизнеспособной систему налогообложения, подведя под нее базу из должной оценки имущества и учета. В той же степени он был озабочен необходимостью вернуть к жизни суды и сделать их доступными для каждого.

Диоклетиан никогда не был склонен давать волю чиновникам. Хорошее правительство, полагал он, — это тщательно контролируемое правительство. Ему нужны были юридически подкованные, знающие наместники, но не сенаторы — вице-короли времен ранней империи, а скорее добросовестные функционеры, которые выполняли бы свой долг согласно инструкции.[165] Чтобы добиться всего этого, он предпочитал увеличивать число наместников, при этом ограничивая их функции, масштаб влияния и территорию.

Различные провинции и прежде уже подвергались делению, но с самого своего образования империя не видела таких радикальных изменений границ, как те, что провел Диоклетиан. За несколько лет после 293 года, когда была создана тетрархия, империя превратилась в настоящую мозаику, состоящую из более чем сотни провинций — практически вдвое больше их прежнего количества.[166] Во многих случаях это деление было продиктовано военными нуждами. Диоклетиан следовал примеру Аврелиана, разделившего новую Дакию, и теперь типичной была следующая картина: внутри находилась защищенная, «безоружная» провинция, а снаружи — милитаризованная, на территории которой находились постоянные базы легионов, форты и районы для боевых действий пограничных войск. На Дунае таким образом были разделены Норик и Паннония, в Галлии — Белгика и Лугдунская Галлия. В прочих местах мы видим, как провинции вытягивались в длину, чтобы обеспечить единый контроль над важнейшими военными дорогами. По поводу этих маленьких милитаризованных провинций один писатель заметил, что старый порядок встал с ног на голову: вместо того, что граница защищала провинцию, теперь провинции должны были поддерживать границу.[167]

Но нужды обороны были не единственной причиной для деления провинций. Прежние невооруженные сенаторские провинции, такие как Африка и Азия, тоже были порублены на малые части: Африка была разделена на три провинции, Азия — не менее чем на шесть. Понять цель такого деления можно, если принять во внимание широкий спектр задач, которые стояли перед наместником. Он должен был контролировать городские советы и заставлять их выполнять свои муниципальные обязанности, разбирать гражданские иски в городах и бесконечные потоки петиций и жалоб, следить за общественным порядком, подавлением преступности и состоянием дорог, поддерживать почтовую связь, водные пути и порты, амбары и армейские склады снабжения. С распадом звена прокуратором все налоговые дела провинции вновь перешли к наместнику, в дополнение к его сохраняющимся военным обязанностям. В конце 290-х годом Диоклетиан приступил к самой тщательной ревизии налоговой системы, когда-либо проводившейся в империи, начав с тщательной переписи всех ресурсов, в которой были весьма активно задействованы наместники провинций. Это было еще не все: император настаивал, чтобы наместники разбирали все судебные дела лично, не делегируя эту обязанность никому другому — или хотя бы передавая самые мелкие дела, но только после того, как они разбирали дело с точки зрения закона, оставляя помощникам решить вопросы конкретных обстоятельств.[168] Совершенно ясно, что в провинциях прежних размеров один человек не сумел бы эффективно справляться с таким количеством дел. К примеру, ранее под юрисдикцией проконсула Азии находилось не менее 250 больших и малых городов. Он справлялся со своими обязанностями лишь потому, что городские магистраты сами решали множество исков, которые теперь поступали напрямую правительству провинции. Если Диоклетиан хотел оживить провинциальные правительства и сделать их более эффективными, чтобы те могли работать в создавшихся более жестких условиях, их, как и саму императорскую власть, нужно было разделить.

Число новообразованных провинций было слишком велико, чтобы их можно было контролировать даже четырем префектам претория, поэтому их сгруппировали в 12 административных единиц — диоцезов, во главе которых стояли вице-префекты из всадников — викарии; территории этих диоцезов приблизительно совпадают с границами многих современных государств Европы. С запада на восток они шли в таком порядке: Британия, Галлия, Вьеннский диоцез (Южная Франция), Испания, Италия, Африка, Паннония, Мёзия, Фракия, Азиатский, Понтийский и Восточный диоцезы. (Полный список всех новых провинций, Веронский документ, приведен в приложении 1.) К примеру, со второго века Британия состояла из двух императорских провинций, Верхней и Нижней Британии, с центрами в Лондоне и Йорке соответственно, и управлялась сенаторами в ранге консула и претора. После подчинения Британии Констанцием она была поделена на четыре новые провинции. Первая Британия включала в себя Уэльс и западную часть острова, со столицей в Коринии; Вторая Британия — на севере, со столицей Йорком; Максима Цезарейская (названная в честь Галерия) — на юго-востоке, со столицей Лондоном; и Флавия Цезарейская (в честь Констанция) — Восточный Мидленд и Восточная Англия, с центром в Линкольне.

Все четыре провинции управлялись наместниками из числа всадников и вместе составляли диоцез во главе с викарием Британии, со ставкой в Лондоне.[169] В свою очередь викарии Британии, Испании, Галлии и Вьеннского диоцеза находились в подчинении у Констанция и его префекта претория в императорской столице в Трире. Это была не просто иерархическая лестница с императором на вершине и отдельными наместниками внизу — в этой структуре очевидно присутствовали и определенные элементы взаимного контроля. Викарии выполняли некоторые обязанности префектов, но назначал и смещал их только сам император, и только он мог отменить их судебные решения. Наместники также могли запрашивать указаний напрямую у префекта претория, минуя викариев; складывается впечатление, что от них прямо-таки ожидали, что они и будут так поступать.[170]

Самой разительной была перемена в социальном составе этой группы чиновников. Также как Галлиен удалил сенаторов из верхушки армейского командования, так теперь и Диоклетиан выдавливал их с постов наместников провинций. Когда ранние иллирийские императоры хотели обойти сенаторское сословие, они намеренно оставляли пустующими вакантные наместнические посты, а вместо них управляли территорией через заместителей наместников или вице-президов из числа всадников. Диоклетиан официально ввел подобную практику во всех созданных им новых небольших провинциях. К 305 году не осталось ни одного наместника из сенаторского сословия. Единственными сенаторскими провинциями оставались Азия и Африка, но и они были урезаны до одной седьмой и одной трети своих прежних размеров. В большинстве же империя состояла из маленьких провинций, управлявшихся всадником-президом (praeses), находившимся в подчинении у викария и префекта. Викарии, в частности, были людьми того типа, которому могли доверять Диоклетиан и его соправители: это были всадники низкого происхождения, которые возвысились исключительно благодаря своей службе у императора, а не сенаторы, которые считали высокие должности своими по праву рождения. Прежнее сенаторское сословие теперь было низведено до состояния политического бессилия, тогда как карьера всадника могла открыть путь к высшим чинам в правительстве империи.[171]

Коренная перемена произошла и в самой Италии, которая прежде никогда не была провинцией и не платила налогов: Диоклетиан твердо решил положить конец ее избранности и управлять Италией на равных основаниях со всей остальной империей. Это нововведение, равно как и лишение Рима статуса столицы, было логическим завершением длительного процесса, в результате которого гражданство стало всеобщим, провинции получили законное и политическое равенство со страной, некогда бывшей их завоевательницей, и империя стала по-настоящему многонациональным мировым государством, чьи границы определялись общими законами и общей римско-эллинистической культурой. Разумеется, в империи были свои традиции, и здесь Диоклетиан вполне был готов идти на уступки. Округ Рима, вплоть до старого сотого мильного камня, был исключением из провинциального деления и новой налоговой системы империи: в конце концов, Рим был потребителем благ, а не их производителем. Городом по-прежнему управлял сенатор — префект города, подчиненный непосредственно императору в Медиолане, минуя префектов претория. Но за пределами Рима весь полуостров, включая Сицилию, стал единым диоцезом (позднее двумя), состоявшим из 16 новых провинций.[172]

Чтобы подсластить пилюлю, италийские провинции именовали «округами»; большинству из них было разрешено иметь во главе сенаторов со старинным римским титулом корректора, совместно с корректорами Италии (correctors Italiae). В отличие от прочих наместников времен правления Диоклетиана, среди этих чиновников мы видим родовые имена благородных сенаторских семейств: Волузиан, Тициан, Клар. Однако новый викарий Италии, Цецилиан, был всадником.[173] Прежние корректоры были магистратами, имевшими право расследовать финансовые преступления в городах Италии; теперешние по сути были наместниками, чьей не самой популярной обязанностью было вести перепись налогооблагаемого имущества во всей Италии. Весьма типично для Диоклетиана было представить это исключение как уступку сенаторским традициям. На самом деле оно в равной степени призвано было нейтрализовать возможные волнения в Италии, где благородные сенаторские семейства по-прежнему считались прирожденными лидерами. Как покажут более поздние события, налогообложение Италии все же вызвало глубокое недовольство, которое переросло в восстание, как только страна почувствовала свободу от твердой руки Диоклетиана.

Третьим существенным элементом новой системы Диоклетиана было разделение военной и гражданской власти на всех уровнях. В ранних панегириках проводятся новые различия между дуксами и юдексами, т.е. военными командирами и гражданскими правителями.[174] Но этот процесс нужно было вести постепенно, дождавшись окончания периода чрезвычайного военного положения и появления подходящих кандидатов. В 298 году, например, правитель Второй Британии Аврелий Арпагий все еще имел военные обязанности, как и многие его коллеги.[175] Префекты претория, такие как Юлий Асклепиодот, по-прежнему оставались полководцами: слишком рано было Диоклетиану избавляться от столь ценных сторонников. Несмотря на то, что полностью процесс отделения был завершен лишь в правление Константина, нет причин сомневаться, что именно такова была долгосрочная цель Диоклетиана. Она находилась в логическом соответствии с его постоянным старанием давать чиновникам вполне определенные, более поддающиеся управлению области ответственности и избегать раздачи широких произвольных полномочий.

Но он был твердо намерен провести это разделение не в ущерб эффективности армии. Поскольку высшее командование теперь было поделено между четырьмя императорами, Диоклетиан мог позволить командующим в регионах распоряжаться значительными военными силами. Дуке, отвечавший за важный участок границы, мог распоряжаться значительно большим войском и на большей территории — до нескольких провинций, чем некогда наместник провинции. Однако теперь он был профессиональным солдатом, обладавшим лишь военной властью. Снабжение и выплата жалованья войску, сбор налогов и судебная власть над городами и мирными гражданами передавались в руки президентов и викариев, которые отвечали перед префектом претория. Военные и гражданские власти, разумеется, должны были сотрудничать друг с другом, но не могли выполнять обязанности друг друга, как это неизбежно происходило в период кризиса. В частности, сбор налогов более не требовал грозного присутствия солдат регулярных частей. Подобное разделение власти означало, что если военачальнику, дуксу, приходила в голову мысль поднять восстание, как это уже делали Караузий и Домициан, ему бы пришлось договариваться со многими представителями гражданской власти того же статуса, чтобы его замысел имел хоть какие-то шансы на успех.

Кроме того, это означало устойчивое разделение карьерных лестниц. Отсутствие образования и культуры больше не было помехой в карьере военного, а это означало, что офицерам-германцам, «варварам», легче было дослужиться до высоких чинов. И наоборот, новому поколению образованных всадников, стремящихся подняться на государственной службе, не было необходимости осваивать военное дело: в ожидании назначения в расширенные штаты наместников, викариев, префектов и служб двора они теперь полагались исключительно на свои познания в риторике и юриспруденции. Этот раскол двух линий власти окажет огромное влияние — как положительное, так и негативное — на жизнь империи последующих двух веков.

В мире, где любая высокая государственная должность была формой магистрата, весьма значительная доля отношений государства с его гражданами сводилась к юридическим процедурам. На всех уровнях власти администраторы должны были выносить вердикты, зачастую в судах, в присутствии защиты; они выражали и обнародовали волю императора по всевозможным подзаконным актам и инструкциям, представляли интересы государства при разборе жалоб и разногласий, особенно по поводу установления ставки налога. Неудивительно, что префектам и викариям нужен был обширный штат квалифицированных юристов, а должность такого юриста считалась первой ступенью успешной карьеры в бюрократическом аппарате. На востоке начался бум юридических школ; особенно выделялась знаменитая школа Бейрута.

На западе Констанций учредил школу риторики в Отёне; руководителем был назначен императорский секретарь Евмений, который пышно прославлял своего благодетеля — не только за поощрение возрождения учености, но и за то, что тот столь многим дал доступ к высокой государственной службе.[176]

Эти новые служащие составили сложную иерархию рангов и титулов, призванную не только отражать их функции, но и указать на появление нового социального слоя. Не обязательно вдаваться в тонкие различия между eminentissimi (дословно: «самые выдающиеся»), perfectissimi («самые совершенные») и egregii («выдающиеся») (не говоря уже о более пышных именованиях, которые были в ходу позднее), чтобы понять значение подобной ритуализации власти. Еще с периода кризиса, когда значительную часть рутинной работы выполняли солдаты, командированные специально для этой цели, организация этих служб весьма напоминала военную. Теперь, когда две власти были отделены друг от друга, Диоклетиан хотел придать гражданской власти характер строгого послушания и почтительности, отличавший армию, и максимально автоматизировать работу этой детально разработанной машины. Штаты высших чиновников были организованы в когорты, где вместо гражданской тоги носили армейский плащ. Все это сохранилось и теперь, хотя солдат постепенно заменяли адвокаты. Гражданская служба все равно именовалась militia (в отличие от армейской службы, militia armata), с акцентом на военную дисциплину и преданность.

Система несомненно преуспела в воссоздании прочного, эффективного управления провинциями и судебной власти, прочно держа оборону на границах и предотвращая центробежные тенденции в обширной и неподатливой империи. Уже сам факт того, что стало возможным столь эффективное реформирование всей системы налогообложения, говорит о новой мощи правительства, которое сумело распространить свое влияние из центра в каждую провинцию, город и деревню. Однако, как и другие типы бюрократического государственного аппарата, действовавшие в Египте или Китае, подобного эффекта Диоклетиан сумел добиться лишь за счет многократного разрастания штата чиновников, что в равной степени увеличило расходы государства. Даже несмотря на то, что из-за инфляции жалованье было куда меньше, чем у служащих II века, общая стоимость нового чиновничества была равна, по оценкам, размеру расходов на два-три новых легиона. И очень скоро начали проявляться прочие неизбежные побочные эффекты обширной бюрократии: коррупция и прежде всего — саморазрастание.

Диоклетиан должен был предвидеть, что органы правительства начнут разбухать за счет казны и налогоплательщиков. И однако он довольно рано начинает сетовать на бесчестных чиновников, которые пользуются своим служебным положением, — наивные попытки остановить процессы, которые были запущены его же собственной политикой. Характерен следующий выговор египетскому стратегу от его начальника:

Эти коренные реформы последовательно закладывали фундамент для настоящего абсолютизма, который должен был заменить прежнее конституционное совместное правление Августа. Ликвидация сенаторских провинций положила конец благочестивой фикции деятельности сената как отдельного правящего органа империи. Удаление сенаторов от высших постов в государстве подтверждало, что отныне карьера гражданина империи могла состояться лишь на оплачиваемой профессиональной службе императору, при поощрении заслуг (или протекции). Распад жизни городов и разорение местных представителей имущего класса практически уничтожили местное самоуправление, особенно местные суды. При реорганизации правительства провинций этот вакуум заняли новые наместники, принявшись выполнять многие функции прежних органов — но теперь уже как прямые представители государства, а не как избранные члены городского самоуправления. Кроме того, при разрастании численного состава армии ее отстранение от гражданской власти было призвано превратить армию в корпус профессиональных военных, а не отдельное политически сознательное сословие в империи. Гражданская и военная службы должны были стать взаимодействующими органами, выполняющими приказы императора.[178]

Следовательно, несколько факторов в ядре этой машины указывали на необходимость перемен в организации императорского двора: этого требовали разделение военной и гражданской власти, создание новой системы финансового контроля и организации провинций, и не в последнюю очередь — существенно возросший объем судебной деятельности, инструкций и переписки Диоклетиана. В ответ на эту потребность начался процесс создания функциональных министерств, хотя завершен он был лишь в правление Константина. Советники и чиновники, окружавшие императора, образовали совет, который стал именоваться консисторием. Были созданы отдельные подразделения (скринии), получившие свое название от коробок, в которых хранились бумаги во время постоянных путешествий императорского двора по провинциям.

Появились должности различных магистров с собственными штатами секретарей: они занимались петициями, раздачей льгот, перепиской на греческом и латинском языках, иностранными посольствами и сложными юридическими вопросами. В состав консистория входил постоянный орган советников по вопросам права, где некоторые, как, например, Гермогениан, добились немалого влияния. При императоре было два министра финансов (общественной казны и личного имущества императора); а над всем двором возвышалась облеченная властью фигура префекта претория.[179]

Его должность находилась где-то посередине между заместителем императора, госсекретарем и великим визирем: это был чиновник со штатом из сотен помощников, чьи задачи охватывали все сферы управления империей.[180] Ему каким-то образом нужно было помочь справляться с гигантским объемом работы монарху, от которого, как от древних царей и городских магистратов, по-прежнему ждали, что он будет лично разбираться со всеми делами страны. Префект отвечал перед императором за всю работу административного аппарата, включая налоги; объем его судебной власти уступал лишь власти императора; он также обладал военной властью, поскольку изначально префект претория был командиром преторианской гвардии. Но после того, как Диоклетиан низвел гвардию до уровня простого городского гарнизона Рима, военные функции префекта претория на практике постепенно уступили место его гражданским обязанностям. С введением новой налоговой системы и новой формы наместничества в руках префекта оказался еще больший объем финансовой власти, хотя теперь он имел право делегировать значительную часть частных задач 12 викариям с их финансовыми службами. Основную часть времени префекта отнимал всевозрастающий объем петиций и правовой работы: несмотря на полагавшихся ему правовых советников и секретарей, эту ношу, как и всегда, делили между собой император и префект. Примером может служить распоряжение Диоклетиана, гласившее, что любой из них мог выносить окончательный вердикт по судебным апелляциям. Истец мог обратиться к префекту или напрямую к императору, но не к обоим: теперь нельзя было обжаловать решение префекта в императорском суде. Но даже и так мы можем разглядеть, как Диоклетиан борется с колоссальным объемом работы: «Нельзя позволять обратиться с прошением к императору всем без разбору и ограничений»[181], — говорит он, пытаясь как-то ограничить поток жалоб, который может обрушиться на усердно трудящегося императора в период восстановления общества.

Таким образом, значительная часть времени Диоклетиана уходила на разбор судебных дел и частных прошений рядовых граждан. Однако в то же время он намеренно изменил форму явления императора своим подданным: будь то в кресле судьи, в процессии или на торжественных приемах во дворце, теперь священная персона правителя была отделена от гражданина любого ранга сложной системой церемоний. Для многих современников придание символичности императорской власти было самой заметной переменой, осуществленной Диоклетианом в отношении формы правления. Теперь это было уже не полуреспубликанское правление, а настоящая монархия восточного образца, наделявшая главу страны безграничной властью; это был уже не принцепс, но Dominus, государь.

При тщательно выверенных двойных стандартах Августа первый магистрат при жизни получал божественные почести лишь в провинциях. В Риме и Италии, с их большей свободой, религиозное поклонение было адресовано не самому правителю, а его гению, духу-хранителю — типично римское различие и типично римский компромисс. Но с неуклонной провинциализацией империи маятник качнулся в сторону первого варианта, и тонкое различие между персоной императора и его покровителем стало едва различимым. Теперь полагалось не только размещать изображение императора везде, где составляли и вводили в действие законодательные акты: клятва гением императора в его присутствии (при символическом свидетеле) теперь считалась более прочной, чем клятва именем богов. В армии imagines (изображения) императоров на священных знаменах легионов давно уже воспринимались как объекты культа: их приветствовали и поклонялись им со всеми церемониями, которые полагались бы при обращении к самому императору. В III веке начинает проявляться антиитальянский, скорее даже восточный элемент: императоры начинают носить лучистую корону, а позднее, на триумфальных шествиях, стали надевать расшитые золотом одежды и драгоценности.[182]

Все эти театральные эффекты Диоклетиан употребил для того, чтобы навсегда превратить четверку правителей в богоподобных, недостижимых монархов, существ иного порядка, нежели их подданные.

Несмотря на то, что концепция Юпитера и Геркулеса брала начало из римской мифологии, новое обличье императоров больше напоминало восточно-эллинское, чтобы не сказать фараонское, восприятие монархии. Прошли времена, когда император, такой как Марк Аврелий, намеренно тесно общался с сенаторами, производя впечатление неформальной атмосферы практически полного равенства. В огромном дворце Диоклетиана в Никомедии его трон и сама личность императора были тщательно отгорожены от мира простых людей — и с помощью архитектурного воплощения дворца, и посредством установленного ритуала — единственного способа, которым бренный мир мог соприкоснуться со священной персоной властителя. К примеру, похожие на жрецов чиновники все более высокого ранга с большими церемониями вели делегации по длинным, просторным мраморным залам, мимо неподвижных рядов блистающей стражи, через огромные, украшенные гербом двери в святая святых дворца. Там на троне бесстрастно восседала фигура, облеченная всей властью на земле: Повелитель мира, в короне из солнечных лучей, в пурпурно-золотом одеянии, с ног до головы сверкающий драгоценными каменьями, с символами абсолютной власти в руках.

Такое богоподобное существо уже недостаточно было просто приветствовать — здесь нужно было пасть ниц, здесь требовался проскинесис, простирание. На встрече двух августов в 290 году панегирик говорит, что «это как бы укрытое во внутренних священных покоях поклонение поразило души лишь тех, кому их положение давало право доступа к вам [императорам]!».[183] Попасть в число admissionales, тех, кто имел право регулярного доступа к священной персоне императора, само по себе уже было большой честью и знаком высокого положения. В ходе приема эти люди становились на колени и целовали край одежды императора. А когда Священный совет собирался на формальные заседания, чтобы принять решения касательно всей империи, сидел один император: остальные стояли на отведенных им местах вокруг трона, словно разряженные фигуры в живой картине. Застывшие, кажущиеся неземными группы святых и солдат, столь типичные для византийских мозаик, всего лишь добросовестно воспроизводят сценографию, введенную Диоклетианом при дворах тетрархов.

Соответственно во многих случаях, когда могущественный император показывался своему народу или обращался к солдатам, его явление автоматически приобретало форму празднования, откровения, где божественный владыка изливал благодать на своих подданных уже одним своим появлением. Его паланкин или колесница, его солдаты, свита и знамена были украшены со всей возможной пышностью и сияли пурпуром и золотом, а медленное, размеренное продвижение процессии и, к примеру, въезд в город полагалось встречать ритмическим скандированием гимнов, ладаном, факелами и почестями, подобающими не просто главе Римской империи, но родичу и представителю Юпитера и Геркулеса. Во дворце Диоклетиана в Сплите все линии аркады и перистиля направляют внимание смотрящего на центральную приподнятую арку, возвышающуюся над порталами, из которой появлялся император. Позднейшие правители продолжили линию императора-божества, даже когда императоры уже были набожными христианами: об этом свидетельствуют колоссальная голова Константина в Палаццо-деи-Консерватори, гигантская статуя императора в Барлетте или мадридское серебряное блюдо, где Феодосий изображен сидящим на троне с венцом на голове и в окружении божественного нимба.

Аврелий Виктор неодобрительно качает головой, говоря, что к жажде поклонения Диоклетиана привело низкое происхождение: «Когда люди самого низкого происхождения достигнут некоторой высоты, они не знают меры в чванстве и высокомерии... точно после голодовки, становятся к ней [власти] ненасытными».[184] Но император, разделивший славу и власть с тремя соправителями, знал, что делал. Мотивы его действий не имели ничего общего с манией величия Калигулы или Коммода, которые преступили границы приличий и в итоге были убиты. Напротив, предпринятое им лицедейство было необходимо для выживания.

Главную причину для подобной перемены дал Аврелиан, который говорил солдатам, что власть и срок правления императора зависят не от них, а от богов. Недостаточно было заявить о своем божественном праве на власть, в отличие от выборов внутри армии; недостаточно улучшить собственную охрану и личную безопасность. Чем больше император на самом деле зависел от армии, тем важнее было создать психологический барьер между ним и армией, приучить их к безоговорочному послушанию. Нужно было, чтобы солдаты почувствовали: убийство императора — не просто предательство (которое могло происходить и действительно происходило), но величайшее святотатство из всех возможных. Если император хотел править долго и проводить в стране болезненные, но необходимые реформы, тогда образ хорошо знакомого, популярного полководца среди своих солдат был для него абсолютно неприемлем. Поскольку традиционная клятва верности персоне императора сильно обесценилась, нужно было сыграть на глубинных религиозных табу и суевериях армии. Тех самых людей, которые некогда были ему ровней и которые вознесли его на эту высоту, нужно было связать заклятием, чтобы они забыли об своей заслуге. Это нужно было не только из соображений удержания верности армии. Катаклизмы, через которые пришлось пройти империи, пошатнули самые основания веры в правильный порядок вещей в мире. Возможно, люди плохо осознавали причины этих катаклизмов, но все сходились на том, что это были потрясения мирового масштаба, а не межчеловеческие или политические. И теперь в их умах в сотнях вариантов начинала формироваться невероятная мысль: возможно ли, что Рим не вечен, что боги оставили его, что миру скоро придет конец? Тут же всплывали к памяти разнообразные эсхатологические видения — иудейские, христианские, зороастрийские, манихейские: история закончится невообразимыми бедствиями, солнце остановит свой бег, океаны извергнутся дымом, царства и империи рухнут, армии Света и Тьмы сойдутся для последней битвы, и явится спаситель.

Людей еще меньше чем прежде убеждали аргументы и демонстрации — куда больше на них влияли знаки, оракулы, пророчества и всевозможные сверхъестественные явления, которые давали выражение и ответ их страхам и вожделениям. На этом мрачном фоне императоры, которые стремились показать себя спасителями мира, должны были быть уже не людьми, а неуязвимыми колоссами, о чью мощь разобьется любая беда, теми, кто защитит свой народ от любого зла, силой и спасением для своей страны. Теперь, как никогда раньше, император был единым объектом верности для множества народов с их собственной культурой и религией. Для египетского крестьянина, британского купца и франкского воина-поселенца традиции и легенды республики, сената, Капитолия значили крайне мало. Великая война с Ганнибалом — звездный час Рима — была от них так же далека, как от нас — битва при Азенкуре, да и в любом случае не имела никакой реальной связи с их родными землями и народом. Но имена Цезаря и Августа всюду служили бессмертным воплощением Рима. Их могли считать главными вождями, фараонами — родичами Осириса, законодателями, базилевсами или великими Царями царей Запада, но именно на них была направлена верность племен; и если нужно было возвеличить какой-либо символ империи, лучше этих имен было не найти.

Нужно подчеркнуть, что эта перемена касалась скорее образа монархии в глазах общества, нежели ее сути. Верно, что произошел сдвиг в сторону абсолютизма, но формальная конституционная основа правления претерпела куда меньшие изменения, чем его внешний облик.

Трансформация коснулась психологического, а не законного аспекта власти. Об этом красноречиво свидетельствует Гиббон:

Ранняя символика империи представляет императора как верховного гражданского магистрата, правящего совместно с сенатом, совмещая в себе прежде независимые республиканские должности. Войны III века придали его образу воинственности: император стал верховным победоносным полководцем, без сомнений избранным для власти благородными солдатами, от которых зависела безопасность всей страны. Концепция богоравности правителя, введенная Диоклетианом, положила конец идентификации императора с властью армии. По-прежнему сохраняя все атрибуты правителя-воина, теперешний император был назначенным свыше владыкой, Dominus, возвышавшимся равно над солдатами и мирными гражданами и назначавшим каждому его задачу.

Можно задаться вопросом: а что же думал обо всем этом Диоклетиан-человек, режиссер действа? Он был не только хитроумен и практичен, но и глубоко религиозен, и считал, что он и его соратники были избраны для власти богами. Как основатели нового порядка и восстановители божественного покровительства, они и их наследники возложили на свои плечи большую ношу и за это могли требовать больших почестей. Все принятые им меры и были необходимы и тщательно рассчитаны, но, как свидетельствует Гиббон, мы, чьи политические взгляды коренятся в воззрениях Запада, не можем восхищаться деяниями Диоклетиана в сравнении с тем, что было прежде. При всей его искусной политике нельзя не прийти к мысли, что необходимость установить дистанцию между собой и солдатами была для Диоклетиана так уж неприятна. В нем видны определенная отчужденность и чувствительная гордость, которые проявляются в его нежелании подвергать риску свой престиж; они проглядывают в наблюдении Лактанция, гласящем, что Диоклетиан «всегда хотел выглядеть хитрым и сведущим».[186] Можно подумать, что его хрупкое чувство собственного достоинства не способно было вынести, чтобы кто-нибудь увидел провал его задумки. Невозможно представить, чтобы Диоклетиан публично сделал неверный шаг и тут же с легкостью отмахнулся бы от ошибки. Сравните его с правившим позднее императором Юлианом, который находил всю эту церемониальность чересчур подавляющей и намеренно ввел в обращение большую свободу, свойственную Марку Аврелию: самые ошибки Юлиана, куда более человечного и обаятельного императора, проистекают из его доброго открытого нрава. Он, увы, неверно оценил свою эпоху, и его намерение вернуться к традициям прежнего Рима привело к такому же катастрофическому провалу, как и попытка возвращения к язычеству. Подданные Юлиана расценили его нежелание полностью использовать деспотическую власть, которой они теперь ждали от государя, как проявление слабости и незрелости.

В стране, которая на протяжении многих поколений привыкла к установленным ценам, сборам и налогам, неконтролируемая денежная инфляция становится весьма тяжким испытанием как для налогоплательщиков, так и (в не меньшей степени) для правительства. Инфляция не только приводит к разорению — она бьет по общему ощущению стабильности, по конкретным ожиданиям людей. Когда жалованье или ссуда теряют половину своей ценности, сбережения испаряются и цены следующего года становятся абсолютно непредсказуемыми, при этом начинают распадаться все социальные связи и нормы, в ход идут более простые, стайные инстинкты. Неуверенность в будущем смешивается с потерей понимания происходящего, путаницей в причинах и следствиях. Значительная часть инфляции III века происходила вовсе не от постыдных попыток откупиться от угрожающих границе варваров или наглой солдатни, как думали некоторые современники. Куда большую роль здесь играли стремительно растущие расходы на войну («мать налогов») и уменьшение площади культивируемых земель — но не только: они были связаны с особенностями системы налогообложения, необычайно неподатливой и слабой для столь обширной империи.[187]

Из представления, что все имеет свою цену, естественно следовало, что налоги тоже имели единую твердую ставку и зачастую не менялись целыми веками. Увеличение размера налога или, того хуже, введение нового вызывали великое возмущение в обществе, и не в последнюю очередь — у имущих классов, чья поддержка была так нужна государству. В период вершины экономического процветания всего лишь однопроцентный налог на аукционные продажи вызвал такое недовольство, что даже Тиберий счел целесообразным урезать его вдвое. Если правительство собиралось создать резервы на экстренный случай — например, на случай войны, нужно было подбивать баланс с максимальной осторожностью: налоговое управление стало синонимом предельной скупости. Но даже в этом случае количество собранных ресурсов по современным меркам было ничтожно: 20 лет мира и предельно бережливое руководство страной едва смогли покрыть расходы на пару лет войны. Когда эти средства были исчерпаны, государству пришлось прибегнуть к обычным средствам для достижения цели — законным и не очень. Оно могло продать имущество императора: Марк Аврелий распродал на публичных торгах дворцовый гардероб и мебель. Оно могло запросить у городов золото в виде традиционных «даров» на какое-либо празднование, например — отмечание победы: Каракалла даже придумывал для этого несуществующие военные успехи. Он также сделал гражданами всех свободных жителей империи, таким образом получив возможность взимать с них налоги.[188] Можно было конфисковать имения знати, сфабриковав обвинения в заговоре, — что и делали многие императоры. Подобные беззакония осуждали все сенаторы, но вряд ли бы они негодовали меньше, если бы император поднял размер налога на их собственность. Наконец, государство могло уменьшить содержание ценного металла в монетах, и на какое-то время эта мера оказалась самой действенной. Самое большое хождение в империи имел серебряный денарий (к которому позднее присоединился антониниан, монета вдвое большего номинала), и начиная с правления Марка Аврелия императорские монетные дворы начали чеканить новые денарии, постепенно уменьшая содержание серебра и надеясь, что это не будет заметно: сначала серебра было 75%, затем 50. Военное положение становилось все тяжелее; никто не предполагал, что государство будет увеличивать цену на единственный товар, чья стоимость росла быстрее всех других, а именно — на собственную оборону. Наконец оно ввело специальные чрезвычайные налоги, indictio extraordinäre, но и их оказалось недостаточно в чрезвычайном положении, которое теперь стало постоянным. Чтобы выплачивать жалованье солдатам, наемникам, чиновникам и покрывать все прочие расходы военного времени, правительство могло разве что продолжать снова и снова выпускать все более дешевые монеты, и на то время казалось, что этот прием сработал — точнее сказать, его последствия просто были отсрочены во времени. Цены, разумеется, росли, и серебро потеряло прямую связь с золотыми монетами более чистой пробы, но, поскольку монеты сверкали и имели нужный вес, их покупательная способность падала не так быстро, как содержание в них серебра. Как говорит Макмаллен, финансовые советники того времени, вероятно, полагали, что они нашли ключ к практически неограниченному богатству.[189]

Ко времени правления Галлиена, когда империю буквально захлестнули полчища врагов, ее также затопил и поток почти обесцененных денег, где на медной основе остался лишь тонкий слой серебра, но имевших прежнюю номинальную стоимость. Цена пшеницы выросла более чем в сто раз, а солдатское жалованье увеличилось едва ли вдвое.[190] Более того, чеканка этих «псевдосеребряных» монет негативно сказалась и на обычных медных деньгах, которые нужны были для мелких сделок и которые вполне законно чеканили местные монетные дворы для местного использования. Их вес и ценность тоже уменьшались вместе с катастрофическим падением цены на официальное государственное серебро, пока местные монетные дворы не пришлось наконец закрыть. Государство по-прежнему могло принудительными мерами заставить продавать припасы по старым ценам, но неудивительно, что ни подрядчики, ни армия больше не желали видеть бесполезные денарии и антонинианы. А поскольку солдатам срочно нужно было заплатить хоть чем-нибудь, государство, в свою очередь, тоже перестало принимать налоги в своей собственной обесцененной валюте. Курс серебряных денег рухнул, и государство прибегло к натуральным продуктам в качестве основы выплаты жалованья и налогов.

Аврелиан, не имея возможности чеканить монеты с еще меньшим количеством серебра и столкнувшись с неразберихой в денежной системе, опробовал новое средство. Он отчеканил заново значительную часть дрянной монеты различного веса и вида, заменив ее двумя монетами новой номинальной стоимости, по-прежнему лишь с тонким слоем серебра, но установленного веса и более тонкой чеканки, которые были призваны укрепить доверие к этим деньгам. На первой монете значилось XX.I, т. е. она была равна 20 сестерциям или 5 денариям, а вторая была вдвое меньше и носила маркировку VSV (usualis) — это был стандартный антониниан, стоивший 2 денария. Эти деньги быстро пошли в ход. Инновация заключалась в том, что вместо манипуляций с содержанием серебра в монетах правительство попросту объявило их официальную стоимость и заявило о своей поддержке новой валюты. Это был новый способ увеличения ресурсов государства — выпуск необеспеченных монет. По сути это было печатание банкнот.[191]

Диоклетиан усвоил этот ценный урок, но когда в страну, как он надеялся, вернулась стабильность, он захотел пойти дальше и вновь пустить в оборот настоящую серебряную валюту, с твердым курсом относительно золота. В первые 8 лет правления он не чеканил серебра, и чаще всего при денежных операциях использовалась покрытая серебром монета XX.I (которую теперь называли нуммием и ревальвировали пять раз). Но в 286 году Диоклетиан выпустил золотую монету очень высокой пробы, ауреус, по 60 штук из фунта металла, вероятно, рассчитывая сделать его стабильной основой будущей трехмонетной денежной системы постинфляционного периода. Однако ауреусы, монеты отличного качества и высокой пробы, использовались практически только для денежных подарков армии и похожих престижных денежных вложений. Лишь полководцы и чиновники самого высокого ранга получали жалованье в ауреусах. Остальным оно выплачивалось в основном товарами с небольшим добавлением денег, и это должны были быть монеты, принимаемые на рынке, а значит — покрытые серебром нуммии или медь. Нравилось это государству или нет, но если оно вообще собиралось использовать деньги, приходилось использовать эту валюту. В любом случае золото, находившееся в частных руках, на тот момент практически исчезло из оборота, причем не в виде кладов, а в виде посуды и ювелирных изделий. На рынке не хватало золота даже для по-настоящему крупных сделок. И поскольку банкирам того времени приходилось пересчитывать колоссальные груды мелкой монеты, пришлось выпустить запечатанные мешки (folles), содержавшие тысячу нуммиев.

Именно Караузий, непризнанный император Британии, впервые за многие десятилетия начал чеканить на своем лондонском монетном дворе качественное серебро. У него в распоряжении был немалый запас серебра, и появление этих превосходных монет внушительного вида, изображающих трех братьев-августов, само по себе служило отличной пропагандой его правления. В не меньшей степени оно раздражало Диоклетиана и Максимиана, особенно если учесть оборот и спрос на эти деньги — постоянное напоминание об успешном бунте. Таким образом, создание тетрархии и все связанные с ней честолюбивые помыслы были поводом для очередной реформы валюты. Не последней ее целью было опередить Караузия, выпустив новую серебряную монету высокой пробы, аргентус, по старинному имперскому стандарту в 96 монет на фунт и (вероятно) по курсу 20:1 по отношению к ауреусу. Разумеется, это была относительно редкая монета, и ее выпуск сопровождался попыткой навести порядок в повседневном обращении валюты. Нуммии сохранились, но большая часть различных провинциальных монет была заменена единой монетой, фоллисом, с установленным курсом к золоту и серебру. Историки расходятся во мнении относительно нового официального курса этих монет к серебру. Но каков бы он ни был, их рыночная стоимость относительно серебряных монет скоро вновь упала. Драгоценных металлов попросту было слишком мало, чтобы с их помощью можно было изменить положение. Так или иначе, снижение качества денег наконец остановилось, и финансовые министры ждали, что инфляцию можно будет чем-то компенсировать.[192]

Даже если бы эта денежная реформа удалась, Диоклетиан не смог бы опереться на нее в срочно необходимой коренной перестройке системы налогообложения. Во время потрясений в стране инструментом для обеспечения армии была военная аннона (annona militaris), изначально — принудительная покупка припасов. Но по мере обесценивания денег аннона попросту превратилась в самоуправную реквизицию. Армии нужно было платить чем-то, что имело реальную ценность. Из мизерного жалованья рядовых солдат давно уже не вычитали средства на паек, униформу и оружие: теперь все было наоборот, и вместо денег им выдавали дополнительные съестные припасы или одежду. Офицеры высшего звена, чьи традиционно причитающиеся выплаты находили отражение в их воинских званиях — сексагенарии, центенарии, дуценарии и т.д., — теоретически получали в несколько раз больше солдат. Недостачу жалованья в золоте им тоже покрывали пайками, которые можно было обменять на нужные товары, или выплачивали жалованье лошадьми, плащами или богато отделанным оружием и доспехами. (И все равно истинный размер этого жалованья был куда ниже до-инфляционного уровня, и его часто приходилось восполнять иными способами.) Таким образом, аннона превратилась в инструмент сбора натурального налога, который больше всего напоминал грабеж. В отличие от прежних денежных налогов, у анноны не было единой ставки (поскольку официально она вообще не считалась регулярным налогом): ее размер определялся бесконечно растущими «потребностями» армии. Поскольку кампании и гражданские войны следовали одна за другой, префект, военачальники, наместники и их представители старались удовлетворить эти потребности любыми средствами, которые были в их распоряжении. И хотя Аврелиан пытался смягчить наиболее тягостные стороны этих поборов, они по-прежнему руководствовались соображениями срочной необходимости, без поддержки продуманного плана или системы. Тяжелее всего приходилось тем, чье имущество было проще захватить, чьи земли располагались на пути следования войск, кто имел как раз то, что нужно было армии в конкретный момент, или попросту тем, кто был слишком слаб, чтобы подкупать или торговаться. Побеги, сокрытия, коррупция всех видов стали практически повсеместными.

Тем не менее аннона была абсолютно необходима, и Диоклетиан прекрасно это знал. Без нее армия не могла бы оправиться для отражения новых нападений, а его собственные великие планы требовали взимания еще больших налогов с населения. Старая скрипучая система денежного налогообложения рухнула в годы кризиса и не подлежала восстановлению, а в империи, выдерживающей затяжную осаду, состояние экстренной необходимости стало постоянным во всем, что касалось финансов. Именно в этой области Диоклетиан особенно ярко продемонстрировал свой редкий талант к новаторству и систематизации, свою способность превращать существующие традиции и обычаи в нечто принципиально новое. Он задумал развить и упорядочить бессистемные принципы сбора анноны, распространив ее на всю территорию и богатства империи, но таким способом, чтобы услуги и продукция были как можно более равноценными: размер налога для каждого гражданина империи был установлен на едином беспристрастном основании, а более плодородные местности поддерживали более бедных соседей. Точкой отсчета теперь служил не установленный процент или тариф, а годовой размер общих потребностей государства, который затем нужно было соизмерить с обширным перечнем всех ресурсов империи, разбитым по провинциям, городам, полям.[193]

Это был идеал, и его удалось воплотить в жизнь в весьма большой степени, что придало неизмеримо больший порядок государственной эксплуатации ресурсов, чем всё, что делали все предыдущие императоры. Вместо раздельных, разобщенных подушного и земельного налогов со всеми их региональными различиями налоги Диоклетиана впервые объединили в единую взаимосвязанную систему два непременных объекта налогообложения — землю и население. Новая система Диоклетиана классифицировала землю не только как территорию, но и как производственный ресурс, а людей — как единицы, способные работать на земле и жить за ее счет, и соответственно рассчитывала объем налога. В сущности, именно почти полная бесполезность денежной системы и прежние фиксированные налоги дали возможность полностью перестроить систему налогообложения. Диоклетиан рассматривал проблему с точки зрения армейского квартирмейстера, а не банкира или советника по финансам. Сборщики анноны давно уже руководствовались простым принципом: сколько нужно зерна, масли, вина, свинины, оливок и соли, чтобы прокормить одного солдата в течение года. Это довольствие можно было увеличить в несколько рам для офицерского состава или в качестве замены денежного жалованья, перевести в эквивалентное количество других товаров. Можно было довольно точно подсчитать, сколько лошадей, транспортных средств, одежды, оборудования, квартир и ручного труда потребуется армейской части любого размера, и при необходимости выразить это количество в теоретическом общем объеме единиц анноны. Именно этот подход, игнорирующий изменения в денежной стоимости товаров и принимавший во внимание только требующиеся товары и услуги, лег в основу нового налога: он применялся для нужд государства в целом, которые должен был оплачивать каждый его гражданин.

Основными денежными налогами в Средиземноморье были подушный налог, которым облагались жители империи как таковые, и земельный налог. Был также таможенный налог, налог с оборота и различные налоги на производство. Ставки этих налогов значительно различались; существовали различные системы их начисления со всевозможными привилегиями и исключениями. Италия, сердце империи, вообще не платила налогов. В особенности несправедлив был подушный налог, размер которого был одинаков и для бедных, и для богатых. Большинство этих нелогичных моментов возникло из-за того, что римские завоеватели попросту перенимали существующую налоговую систему покоренных ими государств, особенно Греции и эллинизированного Востока. Стараясь не пускаться в расходы и не видя необходимости устанавливать единую ставку для всех провинций, Рим предпочитал отдавать на откуп местным властям привилегию сбора налогов, закрывать глаза на традиционные различия и нарушения процесса и получать как можно больше с минимальными издержками.

Темп введения новой налоговой системы неизбежно различался от провинции к провинции, но наиболее важными стали годы с 298-го и далее, после подавления восстания в Египте.[194] В конце концов Италия лишилась своего привилегированного положения и стала таким же объектом налогообложения, как любой другой диоцез. Один за другим были отменены (или постепенно сошли на нет) большинство устаревших традиционных денежных налогов, собирать которые едва ли стоило усилий. Приблизительно к 290 году в документах впервые встречается знаменательное упоминание capitatio.[195] Изначально это понятие означало лишь налоговые обязательства рядовых жителей империи в целом; теперь же оно относилось, хотя и приблизительно, к абсолютистскому принципу, стоящему за сметой бюджета, а именно — к мысли, что государство имеет право требовать от своих граждан то, что ему нужно, в любой форме, если только это требование составлено законно и правомерно. По сути, Диоклетиан заявлял, что невыносимое бремя прошлых поборов было необходимо, но что эти изъятия происходили в предельно неравной и незаконной форме, что впредь будет исправлено. Эдикт 16 марта 297 года, изданный префектом Египта Аристием Оптатом (вскоре после появления которого разразился народный бунт), представляет новую перепись как средство восстановления равенства:

Хотя новая схема Диоклетиана с налогом на caput, головы населения, содержала элементы прежнего подушного налога и явно с ним перекликалась, в ней было учтено_не только количество людей как таковых, но и их совокупность как рабочей силы, объем продукции, который человек мог получить с обрабатываемой им земли, и его собственные потребности. Новая перепись началась в 296 году и впервые связала воедино людей и имущество. Это был гигантский труд, где учету подлежали все ресурсы, каждое поле, плодовый сад и виноградник, каждый работник, ребенок и раб, каждая лошадь, корова, свинья, вместе с их стоимостью — там, где это было возможно — согласно принятой шкале. Дошедшие до нас фрагменты налоговых ведомостей с Феры, Лесбоса и других островов хранят тщательно составленные перечни крупного скота, овец, ослов, рабов и колонов. Египетские папирусы содержат заявления, сделанные под присягой в 298 году, что такой-то человек из Караниса владеет 24 оливами, а еще один в Теадельфии возделывает на правах частной собственности две аруры земли. На следующий год подобные декларации были составлены в месяц тот, в период разлива Нила; они должны были быть заверены целым штатом землемеров, присяжных и прочих чиновников.[197]

Два основных объекта налогообложения, которые были взяты из системы анноны, были iugum и caput. Название первого происходило попросту от наименования одной из римских земельных единиц, югера (0,66 га): в теории это был участок земли, который мог обработать один человек и с которого он мог прокормить свою семью. Следовательно, на практике его площадь варьировалась в зависимости от плодородности земли. В инструкциях касательно Сирии один iugum равнялся 5 югерам виноградника, 20 югерам лучшей пахотной земли, 40―60 югерам пашни более низкого качества, 225 пертикам старых олив и 450 — олив, растущих на склонах. В целом гористая местность оценивалась вообще не по площади, а по территории, которая требовалась для получения определенной меры пшеницы или ячменя. Единица caput в теории обозначала одного человека плюс еще дополнения на его домочадцев. Женщин обычно считали за половину единицы, а рабов, арендаторов и их семьи в большинстве случаев просто включали в общий объем capita. Детей включали в этот список, когда они достигали возраста 12―14 лет, а люди старше 65 лет (там, где они были) освобождались от уплаты налога.[198]

В записях с Феры есть оценка имущества некоего Парегория, уже покойного, которое было разделено между четырьмя его наследниками, где наибольшую долю получила его дочь Ефросина. Наследство состоит из восьми рассыпанных по острову ферм и двух небольших земельных участков и включает пашни, виноградник и оливовую рощу, а также некоторое количество скота. Самое большое хозяйство включает 138 югеров пашни, 30 югеров виноградника и 286 оливовых деревьев, самое маленькое состоит всего лишь из 6 югеров пашни. Все 10 участков земли сложены вместе и оценены в соответствии с принятыми нормами, где виноградник, естественно, считается самым ценным имуществом. Два быка, один осел и восемь овец составляют всего лишь седьмую часть caput . С добавлением некоторых других довольно утомительных деталей стоимость всего имения составила чуть более 10 iuga (или capita).

Если хозяйство было очень бедным, его иногда объединяли с еще одним, похожим, чтобы вместе они составили хотя бы один caput. И наоборот, богатое имение могло составлять несколько capita. Таким образом, город и приданные ему земли и население составляли несколько тысяч capita, но эта цифра не имела почти ничего общего с истинным количеством его жителей. Именно эта гибкость и оказалась ценным новшеством. Iuga и capita, помимо того, что с их помощью можно было провести калибровку имений, никак не совпадали с собственно площадью земель и числом населения. Они стали абстрактными, универсальными единицами налоговых обязательств, которые можно было использовать для подсчета любых видов налогооблагаемого имущества по единой шкале. Впервые само налогообложение стало такой же измеряемой категорией, как длина или вес. Разумеется, необходимость этой практичной схемы обосновывалась безнадежной нестабильностью денежных цен и отказом населения использовать деньги во многих операциях. Но она позволила расчистить дебри древних непоследовательностей, привилегий, взаимоисключающих норм и явного неравенства, которое никогда бы не возникло при стабильном курсе валюты. Новому государству нужно было выжимать пользу из всех источников дохода, и оно не видело смысла отдавать предпочтение тому или иному классу или региону. Это была прагматичная солдатская логика — грубая, справедливая, но самое главное — действенная.

Обычно iuga и capita складывались вместе по определенной формуле, при необходимости — с использованием долей и кратных чисел, чтобы получить полный размер налоговых обязательств человека, его деревни и его города. Велись затяжные дискуссии относительно принципа действия этой формулы, и почти совершенно точно, что не было единой жесткой формулы, к которым привыкли современные студенты. Империя была для этого слишком многообразна. Нужно было идти на всевозможные уступки местным традициям, чтобы можно было рассчитывать на соблюдение требований жителями регионов. Размеры единицы iugum различались для Сирии и Крита; в Далмации размер capita был одинаков для женщин и мужчин, а в Египте женщин не учитывали вообще. В некоторых документах в состав подушного налога, capita, входит принадлежащая человеку земля, и наоборот, иногда iugum включает не только землю, но и возделывающих ее людей. Короче говоря, эти два налога взаимозаменяли и дополняли друг друга. Это подтверждается описью имущества Парегория и законами IV века, которые не делают разницы между iuga и capita. В строго логической системе они вполне могли превратиться в единый налог. Этого нс произошло из-за ограниченных возможностей для новаторства, из-за прочности традиций. Еще со времен Селевкидов или фараонов налогом облагались две вещи: земля и люди. Для сельского жителя это было так же неизбежно, как капризы погоды или разлив Нила. Он мог пытаться (иногда успешно) увильнуть от уплаты налога, так же как иногда ему удавалось с помощью хитрости и упорства избегнуть других бед. Каждый уважающий себя египетский крестьянин мог похвастаться почетными шрамами — не от боев, а от побоев за неуплату налога. Вполне рутинное упоминание смертной казни в эдикте и многих подобных ему документах выдает, насколько трудно на самом деле было обеспечить выполнение налоговых обязательств. Но крестьянин всегда знал, что именно этими двумя путями власти всегда будут пытаться отнять у него часть урожая. Это было приемлемое зло — точнее сказать, при таком положении вещей у крестьянина не было причин считать эти налоги несправедливыми или поддающимися переменам.[199]

Общую перепись ресурсов империи следовало проводить каждые пять лет (позднее периодичность была увеличена до 15 лет). Затем каждый год 1 сентября правительство публиковало полный перечень своих потребностей в форме индикта, которые затем распределялись между викариями диоцезов и далее по провинциям в зависимости от объема их ресурсов; наместники отвечали за разверстку по городам и сбор натуральных и иногда денежных налогов. Налог выплачивался в три этапа в течение года; чтобы обеспечить себя на случай непредвиденных ситуаций государство могло увеличить размер подати при помощи индикта. (Крайне редко в случае жалоб на несправедливую оценку ресурсов правительство посылало специальных инспекторов, чтобы пересмотреть объем налога, требуемый с города или деревни.) Джонс сделал вполне правдоподобное предположение, что к годовым оценкам и годовому взиманию налога привело все то же стремление избежать денежного налога — по сути, это был аналог современного финансового года. Поскольку большая часть налога выплачивалась натуральным продуктом, в основном съестными припасами, которые быстро портились и требовали немалого пространства для хранения, было крайне необходимо верно оценивать потребности государства.[200] Общий размер годового налога в новом государстве определить практически невозможно, но он, вероятно, был намного больше, чем взимали предшественники Диоклетиана в среднем в годы мелких войн. Бери предполагает, что годовой доход государства в IV веке, когда оно вновь стало возвращаться к денежным налогам, составлял не менее 50 миллионов золотых солидов — примерно 800 фунтов стерлингов по ценам 1980 года.[201]

Аннона уже позволила определить стабильный размер потребностей государства. Теоретические расходы на содержание одного солдата составляли столько-то в ткани, коже, доспехах, лошадях и всем прочем, что было нужно армии. Объемы iuga и capita, зафиксированные в результатах инспекций, позволили сделать то же самое с налогооблагаемыми ресурсами. Количество продукции имело свой эквивалент в транспортных расходах, трудовой повинности, расквартировании войск или прочих товарах и услугах, которые можно было получить у населения. Каждый год в центральных управлениях префектов и в каждом отдельно взятом городе нужно было подбить баланс того и другого. Если с прошлого года планируемые нужды государства возросли, власти возьмут большую пропорцию анноны по отношению к iuga/capita, распределив налоговое бремя, как и раньше.

Оценка была проведена, и теперь сбором налогов должны были заниматься скорее гражданские власти, нежели армия. Городские советы — декурионаты — должны были обнародовать требования государства и назначить чиновников для сбора налога, причем гарантией служила коллективная собственность самих советников. Здесь зачастую и было самое слабое место этого механизма. В значительной части империи этих советников было немного. Куриалы, представители местного имущего класса, которые, по мнению властей, должны были занять эти посты и заниматься управлением городов, были практически уничтожены в годы кризиса; люди старались увильнуть от административных обязанностей, где только могли. А поскольку государство не могло обойтись без их неоплачиваемых услуг при сборе налогов, то ему приходилось считаться с сопротивлением, на которое оно натолкнулось в этой области. Уже прибегнув к посулам и угрозам, правительство знало, что в конце концов ему придется удовольствоваться тем, что удастся получить. Наглядная тому иллюстрация — поток писем, написанных прокуратором Нижней Фиваиды, Аврелием Исидором, его подчиненным чиновникам в 300 году:

В письмах вновь и вновь говорится о ложных отчетах, несвоевременных уплатах, о том, что продукция распродается по мере движении вниз по Нилу. Новая инспекция впервые показывает, что весь городской совет Панополиса уже много лет был в сговоре и фальсифицировал счета, и разгневанный Исидор приказывает арестовать всех советников до суда главы налогового ведомства Египта. Так правительству приходилось в каждом городе эмпирическим путем выяснять, какую часть причитающихся ему налогов оно могло получить на самом деле, поэтому неудивительно, что методы сбора налогов и размеры ставок существенно колеблются в зависимости от условий конкретной местности.

Другой вариант корректировки налога был использован в начале IV века, когда Константин уменьшил налоговые обязательства Отёна: он не стал понижать размер подати с каждой единицы, но уменьшил общее число единиц, представленных городом в налоговой описи: в данном случае размер Отёна уменьшился на 7000 capita. При этом каждая оставшаяся единица стала представлять большую часть целого, большее количество ресурсов, на основании которого можно было определить размер годового налога. Поскольку размер имущества жителей Отёна не изменился, количество утраченных единиц можно было представить в виде слияний, либо приписывая гражданам доли бывшего caput, как будто налог был уплачен. Поскольку налоговая льгота относилась не только к текущему году, но и ко всему периоду циклической описи, относительное преимущество Отёна сохранялось вне зависимости от годичной оценки имущества. Подобным же образом в 311 году выпущен указ, согласно которому солдаты и ветераны, отслужившие полный срок в армии, могут платить на 4 capita меньше, чем положено по переписи, и освобождаются от регулярных уплат анноны. К середине IV века налогом iuga торговали на аукционах.[203]

Что же эти перемены на самом деле означали для крестьянина, скажем, в Паннонии или Азии, и его хозяйства? Налоги всегда ложились на бедняков тяжелым бременем, и в этом смысле все осталось без изменений; а Диоклетианом двигало вовсе не человеколюбие, а соображения создания прочной экономической базы для управления и обороны страны. Преимущества для рядового налогоплательщика заключались не столько в мгновенном облегчении груза налогов, сколько в отсутствии необходимости страшиться сборщиков налогов, в предсказуемости и более справедливом распределении объема налога. Если сделать скидку на множество различий между планом и реальностью, приходится признать, что с миллионами людей регулярно обращались как с жителями завоеванной территории те самые вооруженные солдаты, которые должны были их защищать. Теперь же им не приходилось безропотно платить каждый раз, когда на пороге появлялись солдаты.

Положить конец подобным жестоким мерам стало возможно благодаря разделению административной власти в провинции и исключению военной силы из механизма взимания налогов. Теперь люди знали, сколько должны платить, и видели, на основании чего рассчитывались подати. Они могли предоставить надлежащие свидетельства о том, что заплатили налоги, и обратиться к властям, если от них начинали требовать больше. Уменьшение территории наместничеств и более жесткий контроль над ними со стороны правительства приблизили принудительную силу власти к простому народу, но при этом дали надежду на возможность обратиться с жалобой и получить удовлетворение. Аврелий Исидор, помимо громов и молний, которые он метал в адрес неплательщиков, делал и не менее грозные предупреждения против вымогательств в адрес сборщиков податей. Он публично заявлял следующее:

Соответственно он дает распоряжение чиновникам нома проконтролировать, чтобы мясо доставляли непосредственно в город. Корзины для мякины и ячменя нужно делать единого образца, по 25 фунтов (примерно 11 кг) каждая, и использовать точные весы, снабженные официальной печатью и хранящиеся в каждой топархии и каждой деревне, чтобы все налогоплательщики могли ими пользоваться.

Как показывают эдикт и это уведомление, правительство в самом деле заботилось, чтобы граждане империи поняли принцип, на котором основывались податные обязательства каждого человека, и старалось сделать подсчеты и сопоставления как можно более открытыми. Бедные должны были видеть, сколько должны были заплатить их богатые соседи и платили ли они на самом деле. Все это было достигнуто хотя бы отчасти, поскольку во времена Константина город или депутация ветеранов могли попросить (и получить) так много исключительно фиктивных налоговых единиц, a iuga можно было продать с торгов. Это было бы не просто бесполезно, а абсолютно бессмысленно, если бы не существовали всеми признаваемые отчеты, указывавшие, кто чем владел и кто сколько заплатил. Античные писатели обычно были склонны описывать практически любое налоговое бремя как грабительское и невыносимое, поэтому не стоит доверять их свидетельствам без поддержки прочих источников, даже если эти свидетельства верны. Лактанций, как мы уже видели, утверждает, что налоги Диоклетиана принесли стране «истощение и разруху», которые, однако, никак не согласуются с новым жизненным толчком, который, несомненно, стал итогом его реформ. Против слов Лактанция свидетельствует похвальный отзыв о правлении Диоклетиана из уст Аврелия Виктора, который говорит, что при тетрархии новые налоги были вполне приемлемы и неистощительны, хотя позднее и превратились в настоящее бедствие.[205]

С точки зрения правительства, это был несомненный успех. На первый взгляд iuga и capita кажутся жестокими и временными мерами; но их существенная польза для правительства, настроенного на реконструкцию государства, но имеющего в распоряжении лишь обесцененную валюту, заключалась в том, что эти налоги были чисто абстрактными единицами ценности, в которых можно было выразить любой вид продукта, который могли предложить жители империи и в котором нуждалось государство. Предположим, iuga малого землевладельца составляет некое количество продукта, который он выплачивает зерном. Городской чиновник должен доставить большую часть этого зерна на армейский склад, поэтому он оставляет землевладельцу часть зерна в оплату за то, что тот доставит зерно на место. У принимающей стороны этим зерном выдают жалованье центуриону, которое он получает у квартирмейстера как ярлыки, которые можно обменять на любой другой товар или услугу: ими он платит портному за раскрой и шитье плаща, тот в свою очередь отдает их городским чиновникам вместо полагающихся товаров по налогу или отбывания муниципальной трудовой повинности. Идея полностью абстрактной единицы, не имеющей отношения к золоту или серебру, никогда раньше не получала особого развития, и нужно было иметь за плечами опыт неконтролируемой инфляции, чтобы прибегнуть к такому средству. Разумеется, официальными ставками конвертации из одного товара в другой можно было манипулировать не хуже, чем денежными ценами; да и в любом случае в стране, где экономика носила почти исключительно локальный характер, невозможно было установить четкую систему эквивалентов — только сделать весьма грубые прикидки. И рядовому гражданину на рынке по-прежнему приходилось пререкаться по поводу монет сомнительной чистоты при мелких ежедневных покупках, от которых и зависел его быт. Никто не предполагал заменить деньги с помощью iuga и capita, перейдя на бартерную экономику: они должны были просто помочь преодолеть период временной бесполезности денег в качестве средства для финансирования правительства и армии; и при их гибкости эти налоги отлично справились со своей задачей.

Сделав индикты неотделимой частью налоговой системы вместо периодически публикуемых обращений для экстренных случаев, Диоклетиан впервые использовал современный нам годовой бюджет, где ставки налогов автоматически согласовывались с потребностями правительства. Для Рима и его наследника Византии это изобретение имело великую важность. Вместо импровизированных налоговых поборов прежней империи, конфискаций, штрафов, обесценивания серебра и узаконенного грабежа Диоклетиан создал механизм, с помощью которого можно было законно и регулярно получать ресурсы для нужд правительства, а не управляться с тем, что удавалось заполучить. Вместо пестрого разнообразия традиционных податей, имевших жесткие ставки и открывавших путь для всевозможного неравенства и уклонений, он равномерно распределил налоговое бремя с помощью проводившейся раз в пять лет всеобщей переписи и стандартизации налоговых единиц.

Неудивительно, что богатство потекло в казну тетрархов со скоростью, какой не помнили уже несколько поколений живущих. Перестав кое-как сводить концы с концами, четыре правителя могли обдумывать строительство своих пышных дворцов, столиц и лелеять прочие честолюбивые замыслы, не чувствуя нависающей тени банкротства. Лактанций приписывает это новообретенное богатство «ненасытной жадности к сокровищам» Диоклетиана, который «всегда копил экстраординарные средства и дары, чтобы то, что он уже утаил, сохранить в неприкосновенности и безопасности».[206] В другом месте он обвиняет императора в том, что тот прибегнул к старому средству всех тиранов и фабриковал обвинения в измене против богачей: «У него была та особенная черта, что, увидев где-либо хозяйство или ухоженное здание, он уже был готов устраивать козни и страдания владельцу, как будто нельзя было ограбить каким-либо иным способом, без кровопролития».[207] Однако, не смотря на великую тщательность, с какой в любую эпоху образованная аристократия фиксировала подобные непростительные преступления, нет больше никаких свидетельств, что Диоклетиан их действительно совершал: ему это было не нужно.

Неудивительно также, что его наследники, которым достался этот превосходный инструмент, годовой бюджет, почти все использовали его в течение следующего столетия, чтобы пересмотреть потребности государства — и неизбежно их увеличить. Нетрудно увидеть, как со времени введения этой системы и до времени создания трудов Аврелия Виктора налоги становились все более тяжкими. Эффективность механизма эксплуатации, равно как и уровни самого чиновничества, не давала императорам более позднего периода разглядеть предупреждения, которые должны были бы их достичь, когда экономическая база империи неотвратимо рушилась.

Когда в высокопарных объявлениях конца правления тетрархов встречаются слова о «нашей счастливой эпохе», эта официальная формула на самом деле имеет некоторое отношение к действительности. Примерно к 300 году действительно настал конец постоянным вторжениям и гражданским войнам, которые шли на протяжении всей жизни императоров и их солдат. Границы почти везде были укреплены, войска послушны, плодам крестьянского труда ничто не угрожало. Города восстанавливались, землю вновь вводили в сельскохозяйственный оборот. Если какой-либо из правителей путешествовал со своей свитой из города в город по одной из основных дорог, то при взгляде на свои земли он мог в целом быть доволен. Конечно же, из некоторых регионов поступали неблагоприятные отчеты, но общая картина (насколько ее вообще можно было обобщить) свидетельствовала об улучшении, о возвращении благословенного покоя. Почему же тогда цены продолжали так угрожающе расти?

В наши дни, при существовании регулируемых валют, доступных для манипуляций банковских ставок и компьютеризованной казны, правительство по-прежнему имеет в лучшем случае зыбкое понимание природы поведения денег. Слишком легко современным историкам заявлять, что императоры должны были разглядеть, а что — сделать. Сейчас, опробуя на практике один рецепт спасения за другим, мы всего лишь даем материал авторам будущих экономических трудов, которые укажут, что нам не удалось увидеть или сделать. По мере того, как тает наша иллюзия контроля, так же, вероятно, тает и ощущение огромном дистанции между нами и жителями Древнего Рима.

Невозможно найти единый показатель уровня инфляции, потому что она существенно различалась от региона к региону, и не было единого стандарта, скажем золота, к которому можно было бы привязать стоимость денег. Универсальной денежной единицей, в которой выражалась цена любого товара (в том числе и золота), служил денарий курс которого тоже пережил катастрофическое падение. В денариях средняя стоимость пшеницы выросла со времен Антонинов примерно в 200 раз, но и количество денариев и кратных им денежных единиц, находившихся в обращении, тоже выросло более чем в 100 раз. Упал также объем сельскохозяйственной продукции и численность населения. Деньги, где только возможно, старались перевести в золото, украшения, землю или собственность, а государственное жалованье — в товары. Хуже всего пришлось мелким кредиторам, держателям долгосрочных закладных и высшему чиновничеству, чье жалованье в натуральной форме по-прежнему было гораздо ниже того количества товаров и услуг, которое они могли приобрести на свое денежное жалованье во II веке. Меньше стал страдать рядовой состав армии, с тех пор как плату за службу им стали выдавать частично натуральным продуктом. Крестьяне-арендаторы, платившие за аренду деньгами, явно выиграли, а землевладельцы, естественно, пытались перевести ренту в натуральную форму. Займы и аренда теперь стали только краткосрочными. Те, кто продолжал использовать наличные деньги, попросту старались поднимать цены и плату, исчисляя их в сотнях мелких монет.

В античности не существовало никакой теории политэкономии — были лишь правила логичного управления имуществом и тщательные расчеты; и это практически те самые меры, которые используются для борьбы с инфляционными кризисами. Государство хорошо понимало, что цены на пшеницу, к примеру, сильно поднимутся в случае неурожая или тайного накопления и снова упадут при наступлении изобилия. В конце концов, именно государство по традиции вмешивалось и сбавляло чрезмерно высокие цены, поставляя на рынок зерно, при необходимости — принудительно покупая его у торговцев для этой цели. Правительство также понимало, что ставки процента различались в соответствии со спросом на деньги и их доступностью; и опять-таки некоторые ставки считались вымогательскими и могли быть смягчены законом. Чего правительство не понимало, по крайней мере недостаточно ясно и прочно, так это того, что сама валюта могла меняться в цене, как и любой другой товар. На основании своего способа устанавливать более высокие расценки государство наполовину осознало, что денежные цены можно фиксировать произвольно. Но это по-прежнему считалось практически удачным фокусом, как, например, решение уменьшить содержание в монетах серебра. Весь традиционный опыт говорил о том, что «истинная» ценность монеты состояла в содержании в ней драгоценного металла, и что лишь изменив эту пропорцию, можно на постоянной основе изменить покупательную способность денег. Понимание, что напрямую влияли на цены только объем валюты и интенсивность ее оборота, придет лишь намного позднее.[208]

Возводя свои роскошные дворцы и столицы и нанимая работников для их отделки, императоры, вероятно, видели, что их собственный спрос заставлял цены расти. Конечно, если учесть их глубокую привязанность к представлению цены денег как отражения содержания металла, они, должно быть, ожидали, что цены будут расти по мере того, как они безжалостно разбавляли сплав для денег, пока в них не осталась только крошечная доля серебра. Возможно, это было так. Но уже давно темп разбавления опережал рост цен, и даже после этого выпуск новых качественных монет намного большего номинала, казалось, достиг того же эффекта. А пока принятые меры более или менее работают, правительства не склонны замечать свои теоретические промахи. В любом случае, советники Диоклетиана, кто бы они ни были, похоже, наконец усвоили урок, потому что в его денежных реформах оба эти приема были намеренно использованы наоборот, как инструменты дефляции в отношении содержания серебра. Новая покрытая серебром монета стоимостью 25 денариев имела больший вес и более высокую пропорцию содержания металла. А прежний более дешевый нуммий, который заменяла эта монета, вероятно, самая ходовая из существовавших в то время монет, был официально оценен в половину своей прежней стоимости. Иллюстрацию внезапного эффекта этих мер можно найти в письме чиновника, знающего о девальвации, своему приказчику:

Согласно представлениям государства, инфляция должна была закончиться. Результаты были хороши. Правительство вернуло в ход трехметалловую валюту и демонстративно стало чеканить денарии более высокого качества и с большим содержанием серебра. Тот факт, что оно открыло множество новых монетных дворов, где теперь чеканились груды новых монет, количество которых во много раз превышало объем перечеканенных заново, не считался препятствием. И все же Диоклетианова двора достигали голоса, как один говорившие о неслыханных ценах, которые купцы назначали за всевозможные товары, и о многократно возросших требованиях работников.

Лактанций попросту объявляет причиной роста цен «поборы» самого Диоклетиана. Он был бы ближе к ответу, если бы заявил о его избыточных тратах. Довольно ясно, что информация достигала Диоклетиана в основном через жалобы чиновников и солдат в его свите, а также сетования его армии во время путешествий. Множество людей со свободными деньгами сходились в том или ином городе, срочно требуя квартир, провизии и всевозможных услуг. Было ли так уж удивительно, что торговцы задирали цены? Не был ли взлет цен неизбежным спутником всех перемещений императоров? По общему признанию, избыточное количество денег на рынке многократно ускоряло рост цен, и в Диоклетиановом эдикте есть по крайней мере намек на то, что умеренный рост спекуляций мог бы быть более или менее терпимым, но их истинные размеры переходят всякие границы.

Если бы там, где без конца свирепствовала алчность... могли обуздать доводы разума... то, может быть, было бы уместно скрывать и затушевывать зло, при наличии к тому же силы и терпения ко злу[210].

Но властный тон праведного негодования не оставляет сомнений, что Диоклетиан видел причину роста цен в ненасытной жадности торговцев. У него перед глазами стоит шаблонная картинка ростовщика и спекулянта, который наживается на несчастьях и ненавидит обильные урожаи, и противопоставленного ему честного солдата, которого безжалостно обирают эти стервятники. Неужели именно для их выгоды так тяжко трудятся и платят налоги жители империи? Солдатам строго наказано не брать самовольно то, что им требуется, и аккуратно платить за свои приобретения, и каков же результат? Они попросту в свою очередь становятся жертвами вымогательств.

Сбитый с толку многолетними бесплодными попытками побороть инфляцию, испытав самые различные способы борьбы с ней, Диоклетиан, как и многие другие правители, пришел к выводу, что его усилия не дают результата по вине подлостей, творимых торговцами. Как многие диктаторские правительства нашего времени, он принялся искать способ обуздать их посредством закона. Как и прочие его мероприятия, эта мера была намного более дерзкой, законченной и детально разработанной, чем всё, что римляне видели раньше. Знаменитый эдикт о ценах, изданный им в начале 301 года, принудительно устанавливал максимальные цены на самые распространенные товары и услуги, а такие максимальный уровень оплаты труда. Этот гигантский документ включает около тысячи наименований, разбитых на 52 раздела. Как это было принято с наиболее важными указами, в дополнение к папирусным спискам и раскрашенным деревянным табличкам текст эдикта был тщательно вырезан на камне на греческом и латинском языках, причем множество фрагментов этой резьбы позднее были обнаружены на востоке. Можно лишь гадать, как шел сбор информации, сколько времени ушло на ее компиляцию и сколько людей для этого потребовалось. Этот документ свидетельствует о довольно ограниченном понимании экономики, но зато несет в себе все признаки тщательной систематической работы, где на волю случая старались оставить как можно меньшее число переменных. Это свойство типично армейского подхода к решению задач государства.

Стоит привести обширные выдержки из поучительного предисловия к эдикту, где перечислены веские доводы в пользу применения подобной меры. Понимая, что своим эдиктом оказывает беспрецедентное влияние на функционирование рынка, Диоклетиан изо всех сил старается показать, что государство руководствуется соображениями справедливости, здравого смысла и гуманности, и обратить негодование людей против бесчестных спекулянтов. Эти строки, где говорится о богах, предках, долге, чувстве патриотизма и заботе императоров о всеобщем благе, — чистейший образец пропаганды Диоклетиана. После пространного перечисления всех титулов и побед четырех правителей следует описание идеальной картины:

Далее идут уже приведенные выше строки об истощенном терпении. Если бы алчные торговцы могли просто немного обуздать свою жадность, ее можно было бы игнорировать; но

Затем следует перечисление фактов злодеяний и мрачное описание виновников:

Наконец, новый закон, его применение, санкции и предупреждение против уклонения:

Следом идут длинные списки товаров и услуг, которые представляют собой кладезь не только экономической, но и социальной информации, давая картину ремесел, их оплаты и статуса, разнообразия товаров на рынке и их происхождения, типов одежды, гастрономических пристрастий и техники производства.

Наиболее обширные категории составляют продукты питания, сырье, одежды, транспорт, оплата труда и стоимость различных услуг. Все цены приведены в денариях; это свидетельствует о том, что, каковы бы ни были надежды Диоклетиана ввести в широкое обращение новую валюту более высокого качества, самыми ходовыми по-прежнему были монеты попроще. Установленный относительный курс золота, серебра и обычного денария, каков бы он ни был, к 301 году уже изменился, поскольку и золото, и серебро оценены в денариях. Стоимость золотого ауреуса возросла до 853 денариев, тогда как во II веке равнялась 25. Цена серебра отсутствует, но в государственной сделке, заключенной шестью годами позже, цена чистого аргентеуса составляет 86.5 денария.

С достаточным основанием можно утверждать, что приведенные в эдикте цены, каким бы образом они ни были установлены, ниже рыночных цен того времени, а в отношении сделок, в которых имело свой интерес государство, например оплаты грузоперевозок, они намеренно снижены.[211] В то же время видна некоторая уравнивающая тенденция по сравнению с огромной дифференциацией цен прошлых веков. Создается впечатление, что если бы эти расценки действительно соблюдались, уровень жизни крестьян и пролетариата был бы вполне сносен. Например, батраки, пастухи, погонщики мулов, очистители каналов получали 20―25 денариев в день, что достаточно для покупки 1 кг свинины, или 1.5 л простого вина, или 0,25 модия (примерно 2,2 л) пшеницы. Платы за 3 дня работы хватило бы для покупки дешевой пары обуви, примерно за месяц можно было заработать на рубаху. Плотник, пекарь, штукатур и работник по мозаике получают вдвое больше, примерно столько же, сколько учитель начальных классов, которому полагается 50 денариев в месяц за одного ученика. Переписчик за работу высокого качества получает 25 денариев за 100 строк. Наличие более редких навыков и образования существенно повышают ставки: художник получает 150 денариев в день, учитель риторики — 250 денариев в месяц за ученика, адвокат — 1000 за защиту дела в суде. На самом деле, скорее всего, пастух получал меньше максимальной оплаты, тогда как работник по мозаике или художник, вероятно, рассчитывали (незаконно) на более высокую оплату.

Как видно из списка, самое дешевое мясо — баранина, козлятина и говядина (последняя, скорее всего, была от старых животных, а не от специально разводимого на мясо скота). Птица и обработанное мясо, такое как менапийские окорока, стоили больше. Из зерна дешевле всего ячмень, рожь, просо, дороже всего — рис. Для людей более обеспеченных есть более широкий разброс в цене и качестве на мясо и рыбу, меньший — на вино. Есть фазаны, кабаны, газели, перепела, сони, турачи, устрицы, мидии, морские ежи. Практически единственное существенное различие в цене было между простым (деревенским!) вином и всем остальным. Тибуртинское, фалернское, сабинское, пиценское и прочие вина стоили по 30 денариев за пинту, причем вино годичной давности стоило дешевле — это подтверждает, что хранение и созревание вина в ту эпоху еще не были освоены до конца. Упоминаются три вида пива: кельтское, паннонийское и египетское, из которых последнее считается пивом худшего качества и продается всего по 2 денария.

Шелк, что неудивительно, далеко опережал по стоимости другие ткани; следом за ним шли различные сорта шерсти и льна, вплоть до «грубого льняного полотна для простолюдинов и рабов». Готовая одежда, например, плащ с капюшоном (birrus) или далматская туника с рукавами, сортируются по весу, фасону и месту происхождения. Плащи нервийского производства считались товаром высшего качества (примерно 10 000 денариев), а плащи из Африки — самым низкосортным ( 1 500). За производство одного нервийского плаща портной получал 60 денариев, за пару штанов — 20. В эдикте приведен также длинный список кож и мехов, от дубленого барсучьего меха и лосиной кожи до роскошеств — меха леопарда или морского котика. Несмотря на государственное регулирование цен, этот список подтверждает, как дорого стоила транспортировка грузов в античном мире. Перевозка товара на 30 километров равнялась по стоимости целому дню квалифицированного труда, а чтобы перевезти на подводе на то же расстояние груз весом 5 центнеров, нужно было заплатить 400 денариев.

Эдикт представляет собой нечто вроде абсолютизированного мерила: он имел некоторое отношение к реальным рыночным ценам, однако одновременно старался показать некие предполагаемые нормальные, справедливые, правильные цены. Это было не только средство борьбы с инфляцией, но и попытка законодательно закрепить то, что в обществе считается просто соотношением между заработной платой и ценами, товарами первой необходимости и предметами роскоши. Его прообраз можно найти в традиционной обязанности правительства периодически вмешиваться в рыночную экономику, которая в остальном оставалась нерегулируемой. Но Диоклетиан сделал огромный шаг прочь от этой традиции. Его эдикт ориентирован на обобщенный постоянный контроль, и запрет купцам удерживать товар от продажи по установленной цене явно отдает тоталитарной экономикой; по сути, этот документ заявляет о первичном праве государства на использование и разделение материальных ресурсов общества, вопреки праву частной собственности.

Однако на самом деле — если только уровень максимальных цен не совпадал с действительными колебаниями цен того периода — ввести закон в действие было попросту невозможно. Приходилось полагаться на частные жалобы или на инспекторов, нанятых муниципальными советами для контроля рынков, которые сами были обладателями и продавцами собственности. Государственные чиновники, принимавшие участие в столь многих транзакциях, проявляли рвение лишь в том случае, если это было им на руку, а сосуществование натуральной и денежной экономик только упрощало уклонение от исполнения закона. Согласно Лактанцию, «тогда из-за скудости и нищеты пролилось много крови, так что даже непричастные к торговле были охвачены страхом, а дороговизна свирепствовала все сильнее, пока тот закон после многих смертей не сошел на нет сам собой»[212]. Помимо этого обвинения у нас нет никакого понятия о том, сколько нарушителей эдикта подверглись наказанию, но доказать их вину, вероятно, было непросто. В любом случае ясно, что люди не боялись изымать товар с рынка.

Через несколько лет тщательно разработанный эдикт был отставлен за неиспользованием. По мере продолжающегося роста цен правительство поняло, что пытаться их навязать невозможно, и эдикт понемногу сошел на нет. Намерение Диоклетиана вернуть в обращение стабильную серебряную монету, которая вновь станет универсальным средством обращения, так и не было реализовано. Некоторой устойчивости монетного курса удалось добиться лишь много лет спустя, с введением золотого солида при императоре Константине.[213]

Неудачная попытка Диоклетиана провести в жизнь то, что он считал справедливыми условиями, и явная неуклюжесть его закона как инструмента контроля торговли не заставили его (и его преемников) отказаться от намерения все больше вмешиваться в экономику государства. С точки зрения императора, у него не было иного выхода. Даже если бы Диоклетиан и его помощники владели глубоким пониманием политэкономии — которого, конечно, у них не было, они бы вряд ли предприняли попытку вернуться к прежнему минимальному участию государства в экономике, как это было перед великим кризисом. Сложная сеть отношений, из которых состояла многообразная экономика старой империи, оказалась разорвана слишком во многих местах. Гуманистическая основа из уверенности, жизнеспособных общественных институтов, готовности работать, взращивать и вкладывать исчезла без следа.[214]

Как настойчиво демонстрирует новая налоговая система, Диоклетиан видел экономическую жизнь государства только в формате стратегии. Основанием для нее, вне всяких сомнений, считалась частная собственность, но ее функция состояла в том, чтобы владеть достаточным объемом налогооблагаемого имущества для обеспечения государства солдатами для обороны и гражданским правительством для общего администрирования. Если земля оставалась невозделанной, государство должно было населить ее земледельцами; если города не хотели добровольно заниматься самоуправлением, их имущие классы следовало принудить выполнять свой долг. Как и прочие иллирийские императоры, Диоклетиан зачастую думал о землевладельцах, ремесленниках и крестьянах в тех же категориях, что и об офицерах и солдатах, занимающих свои установленные позиции в общей схеме. Возможно, более сознательно он изучил в Египте принцип действия иной экономической модели — ритуализованного государства, живущего за счет принудительной службы, — которую можно было распространить на всю территорию империи.

Основой экономики империи было, разумеется, сельское хозяйство, но при этом сосредоточенное вокруг городов, как ни в одной другой цивилизации античности. Вся земля формально была прикреплена к тому или иному городу, и ее владелец обычно входил в число местной правящей аристократии. Из тех, чей объем собственности позволял им называться декурионами или куриалами, обычно ежегодно выбирали магистратов, зачастую — на основе очередности. Комитет из десяти, иногда двадцати наиболее богатых горожан отвечал за сбор налогов, причем гарантией от недостачи служило их собственное имущество. С точки зрения государства в этом и заключалась их самая главная функция. Оно полностью зависело от этой неоплачиваемой услуги: занимать сбором налогов своих профессиональных чиновников было бы невероятно дорого, а вернуться к прежней системе откупщиков налогов (публиканов) означало открыть путь злоупотреблениям и волнениям в народе.

Но декурионы имели и множество других обязательств по отношению к своим родным городам: они представляли город в судебных делах и петициях; обеспечивали должный объем поставок воды и съестных припасов; содержали в порядке общественные здания, улицы, дороги, распоряжались банями, театрами, храмами и организовывали общественные празднества — короче говоря, занимались бесчисленными делами муниципального и государственного значения, и все — бесплатно. Во времена большего процветания не было недостатка в богатых гражданах, желающих взвалить на свои плечи эти обязанности и тем самым добиться общественного признания: благоденствие и самая жизнь городов периода расцвета империи зависели от честолюбивых социальных устремлений этой нарождающейся буржуазии. Гражданские обязательства в сочетании с частной собственностью — munus personale и munus patrimonii — так свято почитались традицией, чтобы понемногу это почитание переросло в законы. Это была традиция высокоцивилизованного народа, которая смягчала неравенство и соревновательность, делая богатство социально приемлемым лишь в том случае, если оно считалось общим достоянием. Богачам стало трудно полностью отстраниться и возвыситься над гражданами одного с ними слоя.

Эта естественная связь между богатством и гражданским служением было не просто отражением принципа «своей доли в государстве», но и, напротив, более практичного соображения, что богатство — прежде всего земля — давало гарантию честной службы, особенно сбора налогов. Вся жизнь городов, источника жизненной силы римской и греческой цивилизаций, зависела от процветания класса землевладельцев; и хаос III века высосал эту жизненную силу почти до капли. Богачи, оказавшись перед двойной угрозой не только варварских нашествий и гражданской войны, но и высоких налогов и захватов собственности, разъехались из городов по своим имениям или даже распродали все имущество и бежали прочь. Города разрушались, потенциально налогооблагаемая земля зарастала лесом. Люди пытались укрыть оставшееся у них имущество, декурионы изо всех сил старались избежать быть избранными в магистраты, а прочие — попасть в список декурионов. То, что некогда было почетной должностью, за которую боролись, теперь стало непосильной ношей, означавшей разорение.

Многие годы правительство лицемерно поддерживало прежнюю официальную позицию, что магистратуры — это почетные гражданские должности, получение которых должно вселять радость в сердца людей. При Диоклетиане эта изношенная маска наконец была сброшена. Его законы и постановления признавали, что гражданская служба — тяжкое бремя, как это и было известно всей империи. Вместо того, чтобы настаивать на определенном социальном цензе для занесения в ряды декурионов, он систематически понижал требования к этому классу, чтобы поймать в сеть как можно большее число граждан. Все, кто располагал всего лишь 25 югерами земли, должны были стать декурионами и поступить на гражданскую службу, а вслед за отцами должны были служить их сыновья. Лишь когда декурион последовательно исполнял все муниципальные должности, он мог считать свои обязательства выполненными. Прежние основания для исключения из декурионов были отметены. Незаконнорожденные и родившиеся от рабов, неграмотные, даже те, кто подвергался публичному позору (infamia), были обязаны служить просто потому, что владели минимальным количеством собственности. При этом им запрещалось покидать родной город с целью увильнуть от исполнения этих обязанностей. Брошенная земля конфисковывалась и передавалась тем, кто хотел ее обрабатывать.

Таким образом, эти гражданские обязанности перестали считаться добровольным даром гражданина его городу и стали скорее принудительной службой городу и государству. Munera patrimonii стала более благородным аналогом трудовой повинности, munera sordida. Ее предшественником опять-таки была ритуализованная египетская система службы, где в дополнение к ручному труду на каналах (который можно было поручить сменщику) человек выполнял целый ряд прочих обязательств в соответствии со своим социальным положением. Так, при Диоклетиане и его преемниках назначенный магистрат мог выполнять не только свои муниципальные обязанности, но и, скажем, поставлять лошадей и подводы для императорской почты или предоставлять квартиры солдатам и чиновникам. Бесполезно было утверждать, что он не мог себе этого позволить. Если магистрат не выполнял своих обязанностей, платить приходилось его коллегам по совету, которые знали размер его имущества и, вероятно, сами были ненамного богаче. Если по какой-либо причине магистрат не мог выполнить конкретную услугу, ну что ж, пусть предоставит эквивалент в любой форме. Таким образом, munera отлично вписалась в новую систему налогообложения Диоклетиана, как он и рассчитывал. Единицу услуги, вне зависимости от ее формы, можно было потребовать к исполнению и занести в счет в точности так же, как iuga и capita, и рассчитать как увеличенные налоговые обязательства города. А вместо практически невыполнимой задачи разыскать и наказать отдельных граждан, уклоняющихся от выполнения обязанностей, государство все больше полагалось на общинные санкции. За каждым декурионом стояли его коллеги-советники, которые должны были гарантировать исполнение им службы. Вооружившись значительно более точными сведениями об общем количестве ресурсов городов, государство было намерено так или иначе получить свою долю, и не потерпело бы уклонения. При прекращении массового бегства обеспеченный класс теперь имел навязанный им сверху общий стимул держать на месте каждого из своих членов.[215]

Этот принцип принудительной организации стал краеугольным камнем новой государственной политики в отношении производства и торговли. Она развивалась постепенно, используя, где это было возможно, прежние прецеденты и традиции, но несомненна была общая тенденция: требуемые государством услуги и общественная ответственность за их исполнение. Эта система зародилась при Аврелиане или еще раньше, получила последовательное универсализованное развитие при Диоклетиане и была завершена и закреплена специальными законами при Константине. Бесчисленные традиционные бесплатные услуги, которые выполняли граждане, чтобы помочь государству самыми различными способами, теперь превратились в жесткие обязательства. Добровольные союзы купцов и ремесленников (collegia, corpora) один за другим превратились в обязательные организации наподобие городских советов, включенные в единый механизм государства.

Одной из первых функций, претерпевших подобные изменения, стала традиционная тягостная обязанность кормить толпы безработных в самом Риме, которая всегда требовала организации больших поставок зерна из Африки и Египта. Веками императоры нанимали для этого частных кораблевладельцев (navicularii), и их торговые ассоциации получали особое признание и привилегии. Государство сочло более удобным договариваться с корпорацией, а не с множеством отдельных перевозчиков, и корпорация со своей стороны поручилась, что будет продолжать поставки зерна в нужном объеме. Но из-за инфляции императоры столкнулись с тем, что им, возможно, не удастся оплатить эти абсолютно необходимые поставки. Поэтому корпорации кораблевладельцев были поставлены под более жесткий государственный контроль, который в конце концов был закреплен законодательно и устанавливал размер обязательств ее членов, их налоговых льгот и освобождение от муниципальной службы. Членство в этой организации стало обязательным и наследуемым, собственность участников служила гарантией доставки груза, а вывод капитала из дела был запрещен.[216]

То же произошло с гильдиями пекарей и мельников. (В случае последних закон даже обязывал жениться на дочерях мельников, чтобы самим вступить в дело.) Подобным же образом государство поставило под свой контроль торговцев говядиной и бараниной, лесопромышленников, маляров, ткачей и грузоперевозчиков. Этот контроль различался по форме и постепенно развивался в течение десятилетий как итог налоговых и служебных обязательств, петиций или специальных судебных решений, но общая канва была повсюду одинакова. Принудительная организация начиналась с предприятий, непосредственно поставлявших товары или услуги крупным городам, армии или какому-либо другому жизненно важному элементу империи, а затем постепенно распространялась на всю отрасль. Государство не могло положиться в поставке товаров на свободных частных предпринимателей, потому что не могло заплатить по вздутым рыночным ценам. Многие отрасли захирели настолько, что перестали торговать на отдаленных рынках, ограничив свое производство местными масштабами. Бегство богачей из городов в сельские поместья усугубило проблему, поскольку виллы стали самодостаточными в отношении большинства промышленных изделий. Единственным способом для государства гарантировать себе получение всего необходимого было организовать основные отрасли производства и торговли все на той же основе налогов и munera. Там, где можно было поощрить производителей и купцов, это было сделано. Но эти поощрения были частью развивающейся системы принуждения и обычно состояли из освобождений от других принудительных обязательств, обмена одного обязательства на другое. Взамен оплаты труда или сомнительной оплаты деньгами государство могло предложить освободить от munera, а города могли получить определенное количество приписанных iuga или capita. Гильдии и корпорации должны были стать инструментами косвенного контроля государства за производством. Нужно было не дать их членам, а затем и их наследникам перейти к другому роду занятий. Их имущество признавалось и до определенной степени охранялось, но только в том случае, если оно служило средством исполнения обязательств, которые предписывала своим членам организация. Свободное движение капитала и труда, свобода сделок и даже свободный выбор профессии теперь были ограничены, как прежде были ограничены цены и размер оплаты труда.

Не стоит и говорить, что эта схема была жестокой. Но для Диоклетиана и нового поколения администраторов она просто была частью более высокой цены, которую каждый гражданин должен был платить за безопасность, общественный порядок и даже выживание. Вероятно, Диоклетиан не испытывал особой жалости к торговцам, которые сами навлекли на себя усиливающееся принуждение, отказываясь — с его точки зрения — сотрудничать для стабилизации цен. Что касается декурионов, то императоры, если хотели, чтобы общество продолжало функционировать, всегда полностью зависели от их помощи, как в хорошие времена, так и в дурные. Тот факт, что все жители страны обеднели и более не предлагали свои услуги добровольно, никоим образом не уменьшал потребность государства в этих услугах. Бремя распределяли открыто и справедливо; никто больше не принуждал граждан военной силой, их не запугивали шпионы и агенты. Солдатам и офицерам, которые защищали мирное население, тоже пришлось пожертвовать частью своего жалованья, и, однако, они больше не бунтовали и не грабили, как бывало в прошлом. В конце концов, все гражданские обязанности регулярно фиксировались и учитывались при подведении баланса труда, продукции, ресурсов, налогов и военной службы, на основе которого императору приходилось поддерживать жизнеспособность государства.

Систематически составлялись схемы использования труда, как квалифицированного, так и чернового. Обязанности городского плебса строить дороги и укрепления, буксировать тяжелые грузы, чистить улицы и каналы и выполнять прочую физическую работу были расширены и упорядочены по образцу египетской модели; таким образом власть хотя бы отчасти окупала расходы на otiosi, праздную чернь, живущую за счет пособий. С помощью этого чернового труда Аврелиан выстроил оборонительную стену вокруг Рима. Однако с индивидуальными ремесленниками, на которых был спрос повсюду, обращались куда лучше. Чтобы привлечь их туда, где в них была нужда, им часто предлагали щедрую оплату натуральным товаром и освобождение от налогов и munera. Если этого было недостаточно, правительство не раздумывая напрямую отправляло их на место, как сделал Констанций, вызван из Британии металлистов и прочих мастеровых для восстановления галльских городов. Как и мелких производителей и купцов, всех квалифицированных рабочих понемногу заставляли вступать в корпорацию, оставаться при своем ремесле и обучать ему своих сыновей, которые автоматически наследовали их место и обязанности.[217]

В областях, которые касались первоочередных предметов снабжения империи, было введено нечто вроде военного распределения труда. Среди стратегических реформ Диоклетиана было введение новых государственных арсеналов (fabricae), которыми управляли военные и на которых трудились опытные ремесленники, мобилизованные как на военную службу. Примерно дюжина арсеналов была сооружена Диоклетианом, еще более — его преемниками. Арсеналы в Малой Азии обычно располагались возле железорудных месторождений, и каждый специализировался на поточном производстве определенного типа изделий. В Никомедии производили щиты и мечи, в Цезарее — доспехи, в Киликии — копья и пики. Некоторые арсеналы были размещены в стратегических военных городах — Эдессе, Антиохии и Дамаске на востоке, а позднее в Сирмии, Салоне, Тицине на западе.[218] Наряду с арсеналами строились новые императорские фабрики, производившие плащи, шлемы и ткани для нужд армии, вероятно, с такой же организацией труда, но худшими условиями работы. Государственные и частные текстильные заводы были размещены в Малой Азии, в придунайских провинциях — в Аквинке, Сирмии и Сисции, в Северной Италии — в Медиолане и Равенне. На частных заводах ткачи вместе с их нанимателями принудительно образовывали ассоциации и должны были поставлять государству установленное количество своей продукции.

Государство также монополизировало производство шелка, красильни и примыкавшие к ним швейные фабрики, которые производили высококачественную одежду для двора и высших чиновников. Монетчики тоже стали объектом прямого управления государства, поскольку готовый запас монет считался стратегически важным инструментом, почти наравне с одеждой или оружием. Наконец, были традиционные предприятия тяжелой промышленности, такие как кирпичные заводы и в особенности горные разработки и карьеры, которые всегда в значительной степени находились под контролем государства; теперь этот контроль расширялся до тех пор, пока в IV веке практически все предприятия не перешли под прямое управление императорских служб. Работали здесь в основном каторжники и в меньшей степени рабы, хотя условия труда и были различны. Прочие отрасли, не имевшие столь прямого отношения к нуждам государства — стекло, керамика, мебель, украшения, — понемногу были принудительно сгруппированы в корпорации в IV веке.

Новые условия немного оживили города и на востоке, и на западе, хотя им и не удалось достичь прежнего процветания. В любом случае, способ восстановления существенно отличался от прежних. В эпоху ранней империи рост городов отражал состояние экономики страны, появление богатых поместий и новых поселений развивающегося имущего класса. Теперь его в большей степени определяли стратегические потребности правительства. Наибольший подъем после кризиса III века коснулся административных центров вблизи рубежей империи: Трира, Медиолана, Фессалоник, Сирмия, Никомедии; важнейших узлов связи, таких как Аквилея, Мурса, Сингидун, Сердика, Адрианополь; оплотов обороны на Рейне — Кельна, Майнца, Страсбурга, Бонна; и центров промышленности, представлявших особый интерес для государственной машины, таких как Арль, Лион и Равенна. В то время как в эпоху Флавиев города находились на самоуправлении и обеспечивали себя сами, города тетрархии и следующего за ней периода перестраивались в основном по указаниям сверху.

Глубокий кризис привел к устойчивому оттоку обеспеченного класса из городов обратно в сельские поместья, как можно дальше от варваров, солдат и сборщиков налогов. Они были вынуждены вернуться к сельской экономической независимости, которая позволяла обойти хаос, царивший в денежной и торговой системе страны. Помещики, давно жившие в городах, вернулись и вновь стали управляющими собственных земель. С возвращением спокойствия те, кто превратил свои поместья в жизнеспособные экономические единицы, отнюдь не собирались возвращаться к дорогой и обременительной городской жизни. Поэтому наряду с застоем в городах произошел расцвет дорогих и роскошных загородных вилл. В Британии, в то время как Веруламий и Силчестер оставались в руинах, в Оксфордшире, Уилтшире, Хэмпшире и на юго-востоке страны повсюду вырастали цветущие виллы, на многих из которых до сих пор ведутся раскопки. Конечно, эта новая сельская аристократия не могла избежать щупалец новой налоговой системы или обязанности выполнять munera. Но они могли минимизировать издержки, намного реже контактировали с властями, а при контактах находились в более выгодном положении для заключения договоров. Их имения уже не были латифундиями, существовавшими за счет рабского труда. Уже несколько веков (с момента окончания римских завоеваний) труд рабов стал редок и дорог, и для землевладельца было дешевле сдать внаем куски земли свободным арендаторам, колонам. Преобладала следующая картина: большую часть поместья владелец раздавал колонам, а сам оставлял себе небольшой кусок земли, который обрабатывал с помощью рабов. Колон обычно был свободен в передвижениях и мог арендовать землю у кого угодно, и за время кризиса многие из них оставили свою арендованную землю. Тем не менее эту свободу понемногу ограничивали, чтобы прикрепить колонов к земле и сделать их более зависимыми от основного землевладельца. В трудные времена колоны часто не могли выплатить деньги за аренду или вернуть другие долги арендодателю, поэтому его интересы совпадали с желанием государства удержать колона на земле, чтобы он получал облагаемый налогом доход.

Подобным же образом мелкий землевладелец находился в крайне невыгодной позиции по отношению к крупному помещику и оказывался чем-то вроде арендатора. Он мог владеть своими несколькими гектарами земли, но все прочее — мельницы, прессы, рабочие животные или периодически требующиеся дополнительные рабочие руки, возможно, приходилось нанимать у крупного землевладельца по назначенным им ценам. В случае неурожая мелкий землевладелец залезал в долги, которые иногда приходилось оплачивать личным трудом или арендовать часть крупного поместья в дополнение к собственному (различия между этими двумя видами земли начинали стираться). В случае опасности этот договор иногда предусматривал защиту крестьянина и его семьи со стороны богатого и более влиятельного покровителя; но землевладелец при этом мог счесть этот договор чисто коммерческим соглашением и использовать его с полной выгодой. Какую бы защиту ни предусматривало это соглашение — в судебных тяжбах и спорах о границах, или против бесчинств солдат — плата за нее могла доходить до личного порабощения.[219]

Какие бы сомнения — относительно законов или традиций — ни посещали правительство Диоклетиана касательно подобного устройства, с финансовой точки зрения оно давало весьма ощутимые преимущества. Заброшенная земля и бегство сельского населения были, вероятно, главным экономическим бедствием, с которым приходилось бороться государству, и в этой борьбе оно пользовалось всеми известными ему средствами. Диоклетиан энергично продолжил курс Аврелиана, предложив освобождение от уплаты налогов на 3 года и право наследования земли всем, кто займет пустующие земли. В Паннонии Галерий запустил государственную программу осушения и мелиорации земель. В Галлии Констанций устроил на опустевшей земле множество новых поселений алеманнов и франков; в этих поселениях земля передавалась по наследству, а налоги выплачивались от всей общины, которая при желании могла заменить их поставкой новобранцев для армии. Само государство было крупнейшим землевладельцем и по традиции сдавало землю колонам, поощряя землепашцев и наказывая тех, кто отказывался от своих земель. Императоры делали все, чтобы использовать свое право конфисковать покинутые земли, но по-прежнему не могли справиться со следующей проблемой: как вернуть эту землю в сельскохозяйственный оборот. Вместо того, чтобы умножать количество частных арендаторов, они просто начали прикреплять эти земли к городскому совету, который затем с помощью автоматически увеличивающихся налоговых обязательств заставлял найти для этого участка земледельцев.

Класс крупных частных землевладельцев, которые успешно прикрепляли своих арендаторов к земле и не давали им покидать ее, прекрасно вписался в эту новую политику государства. Крупные владельцы возделывали землю для получения прибыли, повышали производительность, восстанавливали угодья и выполняли функцию сборщиков налогов у своих арендаторов в точности так же, как это делали бы городские магистраты. Возможно, они пренебрегали своими муниципальными обязанностями, но с готовностью заменяли их другими видами службы. Так поздняя Римская империя заключила тайный союз с классом крупных землевладельцев, посессоров, против колонов.

Ни Диоклетиан, ни Константин не имели сознательного намерения стереть различие между статусом раба и свободного земледельца. Но снижение экономического значения рабства и логика, лежащая в основе ритуализованной системы с ее совершенно иными определениями имущественных прав, вместе привели к тому, что рабы и безземельные колоны были объединены в единую категорию несвободных. Для земледельца-арендатора, не имевшего собственной земли, арендованный им клочок земли составлял все его богатство. И если только рента не была чрезмерно высока, он держался за эту землю, особенно если ему удавалось возделать ее собственными силами. Его арендодатель имел все основания сохранить колона на этой земле, потому что ему приходилось платить налоги с этой земли, а новых арендаторов было не так-то просто отыскать. Так право наследного пользования, которое было признано законом, легко превратилось в принудительное прикрепление к земле. Тот факт, что колона при переписи считали вместе с рабами и что его арендодатель обычно отвечал за него перед властями, понемногу заставил юристов думать — во многих целях, что колон не отличался от раба.

К началу правления Диоклетиана большинство рабов в теории и на практике больше не были бессловесной собственностью, как в прежние времена. Их ценность поднялась с уменьшением их числа, а обращение с ними владельцев и право избавляться от них ограничивались целым лесом законов. Диоклетиан продолжил ту же линию, запретив избавляться от детей рабов, и постановил, что владельцу, убившему раба, могла грозить смертная казнь; Константин запретил распродавать семьи рабов по частям.[220]

Но была и обратная сторона медали: первоочередная заинтересованность правительства в том, чтобы удержать крестьян внутри общин, на земле, привела к появлению полурабов, инквилинов. Безземельные арендаторы (хотя и не те, которые все еще владели своей парой гектаров земли) считались неотъемлемой частью имения. Череда судебных решений Константина закрепила то, что уже стало общепринятой практикой: колоны и рабы закреплялись за своим арендодателем в форме наследственной несвободы, которую мы могли бы сравнить с крепостной зависимостью. Землевладельцы, которые укрывали чужого колона, должны были вернуть колона хозяевам и заплатить за него подушный налог за время его отсутствия:

Такова была «командная» экономика, кропотливо созданная Аврелианом, Диоклетианом и Константином. Государственный интерес к экономике оставался неизменным: ее рассматривали как источник налогов и ресурсов, с помощью которых можно было защищаться и править страной. Бедственное положение и истощенная экономика, доставшиеся в наследство Диоклетиану, требовали куда более тщательной организации, контроля и принуждения, чем это было прежде. Для этого Диоклетиан существенно усовершенствовал механизм налогообложения, охвативший все производственные ресурсы. Но его неустанная инвентаризация всех богатств и рабочей силы не стала инструментом контроля империи, разве что эта рабочая сила оставалась на местах. Поскольку курс валюты был нестабилен, ему приходилось приобретать нужное другими путями, требуя от каждого жителя то, что он мог предложить, торгуя товарами и услугами, поблажками и привилегиями в соответствии с обобщенными представлениям о справедливости, как можно шире распределяя бремя налогов и обязанностей. Все должны были служить на своем месте: декурион, фабрикант, ремесленник, пролетарий, варвар-поселенец, колон и даже землевладелец.

Если их служба еще не была закреплена законом или обычаем, тогда их собственность или труд необходимо было прикрепить к какой-либо общественной ячейке, которая бы определила их место, а затем обеспечивала бы гарантию для их выполнения или предоставления. Во всяком случае, в теории нашлось применение каждому гектару сельскохозяйственной земли и каждой паре рабочих рук; и за каждым человеком стоял некий осязаемый поручитель, который удерживал его на месте.

На практике эта система в полной мере страдала топорностью и приблизительностью, которые были неизбежны для античного правительства. Мобильность рабочей силы была крайне низка, а большинство отраслей производства и без указов практически передавались по наследству. Закон имел в виду не столько саму смену рода деятельности, сколько опасность, что работнику не удастся найти замену; отсюда и ответственность, лежавшая на корпорациях. Отсутствие равновесия в мерах поощрения привело к искажениям, в которых было виновато само государство. Вместо жалованья государственные чиновники получали освобождение от муниципальных обязанностей, и в результате позднее бюрократический аппарат раздулся за счет декурионов, которые взятками стремились купить себе еще более мелкие должности.

Прагматичная политика Диоклетиана была далека от умозрительности.[222] Она переняла обычаи Египта и экономик эллинизированного Востока и прививала их на римскую почву, где только это было возможно, скорее скрывая, чем демонстрируя весь масштаб этих перемен. Римский закон по-прежнему тщательно оберегал имущественные права и личную свободу, во всяком случае — среди людей определенного социального положения. Не стоит думать, что существовала некая последовательная альтернативная неинтервенционная экономическая политика, которой могли бы воспользоваться императоры из другого класса и иных убеждений. Иллирийские императоры, разумеется, не верили, что можно пустить дело на самотек — это бы означало заброшенные поля, обесцененную валюту, торговцев, жиреющих в то самое время, когда в городах царил голод, а солдаты бунтовали, не получая жалованья, причем все это случилось бы так же верно, как то, что ночь сменяла день. Но в этом отношении их собственная точка зрения была всего лишь естественной, ответственной позицией любого римского правителя.

Есть вещи, которыми не может управлять даже самый деспотичный правитель, и одна из них — доверие общества. Он может чеканить красивые монеты с изображениями богов и рогов изобилия, провозглашая Prosperitas (Проветание), Felicitas (Счастье), Concordia (Согласие), устраивать грандиозные игры и празднования, выслушивать неумеренные восхваления или представлять сомнительные мирные договоры как великие победы, достойные триумфа. Но если его государство при этом разваливается, никакие ужимки и акты волеизъявления не смогут скрыть этого от глаз людей — и они примут соответствующие меры, даже продолжая жаловаться и поощрять его. Никакие жестокие законы или наказания не смогут запретить им зарывать золото, уходить со своих земель или отрекаться от старых богов, если им действительно кажется, что надежды нет.

Диоклетиану, его соправителям и растущей армии солдат и чиновников потребовалось 20 лет непрестанных усилий, чтобы люди, измученные разорением, страхом и отчаянием, наконец начали с опаской поднимать голову. Но даже теперь работа была далека от завершения, и государству требовалась пропаганда всех возможных видов, чтобы вернуть и удержать верность своих подданных; там, где не справлялась пропаганда, правительство помогало себе различными проявлениями принуждения. Однако теперь за агитационными заявлениями стояло нечто осязаемое. Сравнивая теперешнюю ситуацию с еще не забывшимися ужасами войны и перспективой полного разорения, стоявшей прямо у порога их домов, люди приходили к выводу, что, возможно, судьбу в конце концов можно усмирить; худшее осталось позади, и боги, на чьих алтарях вновь курились благовония, все же не покинули Рим.

Не нужно было быть солдатом или стратегом, чтобы понять, что победные титулы императоров — не пустой звук. Так, легендарной стала великая победа над персами, где были захвачены семья Царя царей и несметные богатства. Граждане городов у Рейна или Дуная более не жили в постоянном страхе перед нападением варваров и необходимостью спасаться, бросив все имущество. Каждый следующий год больше не приносил новые монеты и изображения новых императоров, спешно сооруженные на рыночной площади, вслед за которыми неизбежно приходили солдаты и хищнически грабили жителей вне зависимости от того, кто оказывался победителем. Люди видели, как заброшенная земля понемногу вновь заселялась или осушалась для распашки, как возводились новые крепости непривычного вида, как укрепляли стены их городов, чинили дороги, освящали новые храмы и алтари. За все это им и их семьям так или иначе приходилось платить, но плату учитывали должным образом, а не просто отбирали, и все их соседи тоже вносили свою долю. Они по-прежнему видели яркие одежды и украшения варваров, слышали их гортанную речь, но теперь это были новопоселенцы или солдаты, которые, хоть и были чужаками, все же не представляли прямой угрозы.

Все эти признаки обновления объединял общий дух новизны и по-настоящему грандиозных замыслов. Люди, куда более консервативные, чем в наши дни, наблюдали творившиеся вокруг них перемены, но лишь немногие сознавали скрытые связи между ними. Точно так же, как Август тремя веками ранее «восстановил республику», а на самом деле заменил власть сената и народа ловко завуалированной формой монархии, так и восстановление государства Диоклетианом на самом деле было наполовину скрытым созданием нового — империи-твердыни, в которой каждый занимал свое место и к которой был прикреплен новыми узами.

Это была логическая кульминация десятилетий экспериментов энергичных солдатских императоров, борющихся с неодолимыми проблемами: новые боевые стратегии и форты, аннона, принудительная служба, попытка реформирования валюты, новый образ императора. Но при Диоклетиане все эти наполовину оформившиеся тенденции были полностью осознаны и превратились в целенаправленные реформы. Он понимал их значение и связи с той ясностью, которой обладали весьма немногие императоры. Лучше всех прочих сознавая, что делает, он собрал воедино разрозненные процессы в государстве, стимулировал их ход и добавил к ним новые радикальные реформы собственного измышления. Лучше всего характеризует склад его ума та тесная взаимосвязь, которой отличались проводимые им различные реформы. Во главе угла любой реформы стояли стабильность государства и оборона границ. Для достижения первой удаленные друг от друга точки военной мощи были превращены в столицы императоров, сильных правителей, отобранных таким образом, что Диоклетиан мог направлять их, при этом не проявляя свое превосходство. Это позволило установить военный контроль в регионах, что одновременно связывало руки узурпаторам и позволяло вновь закрыть границы с помощью провинциальных полевых армий при поддержке цепи фортов. Чтобы оплатить все это, доходы государства подверглись тщательнейшей переписи и были выражены в iuga и capita. Этот метод позволил обойти обесцененную валюту, создать всеобъемлющую и успешно функционирующую систему налогообложения в натуральном продукте и услугах, положить конец открытому грабежу со стороны военных, подсчитать и обнародовать управляемый годовой бюджет. Чтобы применять на практике эту налоговую систему, вернуть городам гражданскую администрацию, обслуживать зоны обороны и осуществлять контроль за всеми этими процессами, Диоклетиан разделил провинции на более мелкие и управляемые единицы под начальством викариев. Эти гражданские чиновники лишились своих военных полномочий и образовали отдельный институт — это было сделано для того, чтобы ограничить возможности сепаратистских восстаний и создать привычно покорную правительству бюрократию. Чтобы гарантировать экономическую поддержку этой немалой ноши, все виды службы, от ткачества до военной мобилизации, были приняты за налоговые обязательства, и каждый житель империи был зарегистрирован в той или иной организации, ответственной за их выполнение. Освобождение от этих обязательств само по себе могло служить заработной платой для чиновников, которые и добивались его.

Это был труд на несколько десятилетий, и потому Диоклетиану требовались помощники. Процесс двигался путем проб и ошибок, в зависимости от условий; были, разумеется, провалы, причем некоторые из них тем крупнее, чем шире был размах замысла — взять, к примеру, колоссальную глупость эдикта о ценах, а позднее — стремление раз и навсегда принудить христиан поклоняться государственным богам Рима. Но Диоклетиан никогда не ослаблял напора, не терял общего чувства направления и не шел в обход. В эпоху, которая в значительно меньшей степени, чем наша, зависела от инструкций центра и значительно больше — от осмотрительности местной власти, нужны были свойственные Диоклетиану бесконечное внимание к деталям и неиссякаемая энергия, чтобы теоретические замыслы были реализованы на практике. Он всегда находился в движении, инспектируя оборону Дуная и новое строительство, контролируя ход земельной переписи и определение размера налогов, следя за реорганизацией провинции — в Сирмии, Дуросторе, Ратиарии, Виминации, Сердике, Адрианополе, Антиохии или в городах на Ниле.[223] Если дорожные карты лгут, нужно приказать составить более точные; если данные земельной переписи устарели или список граждан неточен, нужно назначить людей, чтобы пересчитать и измерить все заново; если в законах и императорских указах невозможно разобраться, необходимо собрать лучших законников, чтобы те свели это нагромождение в доступный для понимания свод. Традиционные методы и сомнительные гарантии не годятся: как можно меньше нужно оставить на волю случая. Все нужно взвесить и оценить по результатам взвешивания, а значит — нужны четкие записи, цифры, доклады. Привычку к военной скрупулезности и порядку следовало сознательно применить во всех органах управления. Но в отличие от прочих, которые слишком увлекались деталями или боялись отступить от правил, Диоклетиан неизменно рассматривал каждый элемент империи как часть целого и был готов использовать их все для выполнения своих новых задумок. Редко такое сочетание качеств настолько удачно подходило для нужд эпохи: он действительно был, как говорит историк, «необходимый для государства человек» — vir necessitatem rei publicae.[224] Современный исследователь того периода, Рэмси МакМаллен, выражает это так:

Все это подводит к мысли об абсолютистском характере монархии, которую Диоклетиан возвел на останках гражданского принципата и которой предстояло продержаться еще тысячу лет. Ее описывали самыми различными способами — как восточную деспотию[226] или как «автократию, закаленную законным правом революции»[227]. Но чтобы подойти к этому вопросу, нужно сначала рассмотреть еще один институт, который при Диоклетиане пережил значительное развитие и который был абсолютно необходим для определения и функционирования монархии: институт римского права.

Разумеется, прочие великие цивилизации тоже имели свои своды законов и суды, но ни в одной из них мировоззрение не было так проникнуто понятием права, ни в одной закон не представлял такой важности для общества, которое с давних времен ежедневно сталкивалось с судебными решениями. Так в Риме сформировалась уникальная традиция адвокатуры, адъюдикации и крайне изощренного, сознательного гражданского права. Римская концепция политической власти выросла из концепции власти судебной: лидеры римлян стали магистратами задолго до того, как превратились в военачальников, диктаторов или императоров. Несмотря на то, что представители соперничающих фракций убивали друг друга на форуме, полководцы запугивали сенат военной силой, а императоры забирали себе все нити власти, римляне всегда проводили четкое различие между законными и незаконными действиями: закон можно нарушить, но не уничтожить. То же различие, которое соблюдалось в спорах об аренде, браках и наследствах, они всегда применяли для определения конкретных полномочий своих правителей. Закон может быть плох, а его применение — жестоко или несправедливо, но все равно была очевидна разница между законом, составленным компетентным органом и применяемым на постоянной основе, и откровенным деспотическим самоуправством. Императоры должны были блюсти и применять законы в их установленном виде, включая законы их предшественников. Несмотря на отсутствие у сената исполнительной власти, он по-прежнему обладал невидимым правом последней оценки деятельности императора после его смерти: если правление было признано несправедливым или тираническим, на него налагалось нечто вроде вето — damnatio memoriae, проклятие памяти, которое означало не только отказ в божественных почестях, но и отмену всех эдиктов императора. Его труды вырывали из свода законов, который, возможно, был самой важной формой выживания императорской власти.

Основная мысль здесь была такова, что институт частного, гражданского права, касающегося собственности, статуса и личных прав человека, возник раньше политической власти, которую императоры постепенно забирали себе. Они должны были приспосабливаться к нему и править посредством этого института. Их собственные общие эдикты и предписания накладывались на основной корпус гражданского права и должны были соответствовать его принципам и общему духу. К примеру, в спорах о налогах император был в суде одной из сторон, со своими собственными защитниками; и до самых последних дней существования империи профессиональные правовые советники составляли важнейшую часть императорского двора.

В начале III века классическая юриспруденция достигла пика своего развития благодаря деятельности знаменитых юристов, таких как Папиниан, Ульпиан и Павел. Были приведены к соответствию с римскими законами все изъявления императорской воли: таким способом гражданам давали понять, что не только основные декларации императора, но и его решения относительно частных пунктов закона — рескрипты — имели силу закона. Но с наступлением кризиса в империи применение закона развалилось, так же как и все прочие области общественной жизни. Суды наместников стали редкими или просто прекратились по мере того, как замирала жизнь в городах, а число образованных людей таяло. Императоры, занятые борьбой за выживание, не могли справиться с потоком ходатайств: после 240-х годов выпуск рескриптов стал нерегулярным, а после 260-го практически прекратился.

Диоклетиан, как мы видели, был намерен вновь заставить функционировать систему судов, бездействовавшую несколько десятилетий, и гарантировать доступ к суду всем гражданам империи. Разросшемуся штату наместников Диоклетиан приказал выслушивать все важные дела лично, и сам неустанно отвечал на сотни петиций и прошений равно от сильных и слабых. Количество выпущенных им рескриптов феноменально: до нас дошло более тысячи, и это лишь небольшая их часть. Но он не просто вернул к жизни прежнюю систему. С помощью двух выдающихся юристов, Грегориана и Гермогениана, он выработал определенный курс, который, как он надеялся, придаст закону большую ясность и законченность и сделает его принципы более понятными для подданных империи.[228]

При всех его нововведениях в управлении Диоклетиан — опять же как и Август — был убежденным сторонником традиций во всем, что касалось морали, культуры и религии. Несмотря на принятые им элементы эллинистического царствования, его собственная система ценностей была типично римской, а отнюдь не восточной или греческой. Для него римское право было священным наследием, чью чистоту следовало сохранить, а это налагало особенную ответственность при создании рескриптов. Все чаще адвокаты считали правовым стандартом именно рескрипты — свод правовых решений императора. Из них составляли частные собрания, их использовали в юридических школах. Поэтому Диоклетиан стремился превратить эти решения в инструмент возвращения римского права в его чистом виде, которому, как считали консервативные законники, грозило искажение от греческого и восточного влияния. В отличие от переписки императора, рескрипты публиковались только на латыни, так что развивающимся на востоке юридическим школам, например школе в Бейруте, приходилось учить и думать на латыни, что весьма одобрял и поддерживал Диоклетиан.

Его судебные решения подчеркнуто ориентируются на традиционные римские обычаи. Он отвергает не свойственные Риму семейные институты, такие как многоженство, усыновление братьев или кровосмесительные браки. Поддерживает patria potestas (власть домовладыки [отца семьи] над детьми). Сыновья не могут свидетельствовать против отцов. Договора священны. Личный статус гражданина закрепляется законом, а не традицией или общественным мнением. Иногда тон этих рескриптов информативен и логичен:

В другом месте — более нравоучителен:

Формулировки обычно составлял секретарь императора (a libellis), хотя император должен был прочесть новый закон, одобрить и подписать его собственной рукой. Анализируя почерк, которым написаны рескрипты, составленные между 282 и 305 годами, Оноре выделил двух основных секретарей Диоклетиана, чьи традиционалистские взгляды он одобрял и чьим талантам нашел применение. Грегориан служил секретарем в период с 284 до 287 года и с 289 до 290 года. Это был человек консервативный и религиозный, патриот, чьи записи отличаются простотой и применением традиционной грамматики; он не только отвечал просителям, но и старался растолковать им основные принципы закона, задействованного в их делах. Во исполнение этой задачи он скомпилировал и опубликовал, возможно, при поддержке Диоклетиана, собрание законодательных актов и постановлений императоров с Адриана до текущего времени, т.е. до 291 года. Это был Кодекс Грегориана, изданный с целью распространения знаний о законе и его неизменных принципах.

Но этим дело не ограничилось. В 293 году, с возникновением тетрархии, со всеми ее надеждами на приход новой эпохи, Диоклетиан назначил своим секретарем еще одного выдающегося юриста, Гермогениана. Его называли «одним из лучших законников Рима... [который]... заслуживает, чтобы его называли последним знатоком классических законов и первым теоретиком права»[231]. Его рескрипты отличались высочайшим качеством и были тщательно собраны в свод, который должен был стать образцом правового обоснования любых решений. Гермогениан не просто утверждал или объяснял римское право, но обычно выводил определенное решение из общего закона посредством логики: по сути, он демонстрировал просителю, как понимание принципов закона, с должным тщанием приложенное к конкретной ситуации, позволяет найти ответ на заданный вопрос. Закон систематичен, логичен и в основе своей доступен всем грамотным людям:

Никого нельзя принудить к совместному владению чем-либо против их воли. Следовательно, наместник, при обращении к нему, проследит, чтобы имущество, которое, согласно проверке, принадлежит тебе и твоей сестре, было разделено.[233]

Полное собрание рескриптов за два года активной деятельности — 293-й и 294-й — было опубликовано как Кодекс Гермогениана. С помощью своего секретаря Диоклетиан намеревался одновременно установить стандарты права и придать этим интерпретациям определенную законченность. Поскольку похожие проблемы возникали вновь и вновь, это произведение должно было служить авторитетным источником для принятия решений, который мог избавить наместников (и императоров) от рутинной работы, а заодно защитить основные положения закона от размывания постоянными новыми толкованиями. Римское право станет достоянием всех граждан империи. Как и его предшественники, Сулла и Цезарь, Диоклетиан наметил полную кодификацию основного корпуса норм и законов, который впоследствии должен был претерпевать лишь незначительные изменения и перестать быть исключительной собственностью законников. Это был идеал, который возникнет в V, а затем еще раз в VI веке, когда проект всеобъемлющего свода законов получит завершение. Значительные фрагменты кодексов Грегориана и Гермогениана вошли в Кодекс Юстиниана, обнародованный в 529 году; вместе с Дигестами 533 года он остается самым исчерпывающим памятником римской правовой мысли и основным вкладом в европейскую цивилизацию.

Итак, пока Диоклетиан планомерно распространял контроль императорской власти на все аспекты жизни империи и возвышал позицию императора от принцепса до государя, он одновременно укреплял фундамент римского права и способствовал воспитанию уважения к нему.-Многочисленные рескрипты подтверждают принцип, глубоко укорененный в традициях политической жизни Рима, что никто, включая императора, не может стоять выше закона. Эдикт V века прямо заявляет: «Истина в том, что наша власть зависит от власти закона. Власть, подчиненная закону, значит больше, чем просто власть императора».[234]

В сознании современного человека абсолютизм легко соединяется с деспотией и даже тоталитаризмом. Новая монархия была открыто абсолютистской, но отнюдь не деспотической. Внешне она во многом напоминала восточные монархии, но была очень далека от азиатских деспотий, столь презираемых римлянами, где (как они считали) личные права человека не имели никакой силы, и каждый подданный, как высокого, так и низкого звания, был всего лишь рабом царя, и его имущество и безопасность целиком зависели от прихотей владыки. С точки зрения римлян, над ними стоял единый монарх, но они по-прежнему были свободными гражданами, находящимися под защитой права. Свод законов и дух законности (ius) существовали независимо от воли императора; практика их применения ограничивала его способы управления государством и объем его власти. Но это было скрытое, инертное ограничение. Невозможна была ситуация, в которой закон был бы признан «неконституционным». Но поскольку перемены были исключением из общего свода, они должны были быть хотя бы в малой степени согласованы с существующими законами, точно так же, как для него требовалось компетентное толкование. (Византийский кодекс твердо заявляет, что рескрипты императора должны хотя бы не противоречить существующим законам.)[235] Что касается императорских эдиктов, то они должны были в значительной степени совпадать с существующими законами, хотя бы потому, что не существовало способа объявить недействительными прежние законы, за исключением damnatio. Эдикт мог заменить ранее существовавший закон, по крайней мере до конца жизни императора, но не мог полностью его аннулировать. Эдикты действовали не как подробные указания, но как общие изъявления императорской воли, которые наместники должны были приспосабливать к конкретным обстоятельствам. Следовательно, эдикт, который был неприменим, крайне непопулярен или прямо противоречил установленному закону, размывался прямо пропорционально расстоянию до места пребывания императора.

Не было политического средства, чтобы не позволить императору отдавать приказы о тайных убийствах или проводить собственные тайные заседания по делам об измене. Но поскольку правосудие в основе своей требовало убежденности народа в подобающих критериях доказанности, подобные меры неизбежно считались позорным нарушением закона. Разумеется, император мог игнорировать общественное мнение и на короткое время оставаться безнаказанным. Но в понятие общественного мнения входило мнение его собственного образованного бюрократического аппарата, который нужен был для управления страной. Если терпение чиновников заканчивалось, они с большей готовностью поддерживали мятежника, если таковой появлялся на горизонте. В этом и кроется смысл парадоксального описания монархии как автократии, закаленной законным правом революции. В отличие от средневековых царств, где принадлежность к королевской семье была важнейшим требованием для законного наследования престола, Рим и Византия никогда полностью не расставались с традицией военных «выборов», несмотря на попытки Диоклетиана ослабить их. Ни один император не мог позволить себе пребывать в благодушном умиротворении, надеясь на божественное право наследования. Если та или иная часть армии возвышала собственного кандидата и он побеждал императора, то автоматически сам становился императором де-факто и де-юре, и гражданское чиновничество с чистой совестью переносило свою лояльность на него.

Не было разделения основных линий власти, ни обязательства императора прислушиваться к желаниям любого учрежденного органа, ни законного мирного способа противоречить его воле. Так было очень долго. Диоклетиан узаконил абсолютизм, открыто сделав императора единственным источником политической власти и отбросив последнее притворство в том, что дело обстоит не таким образом. Ни одна из официальных процедур даже не намекала на то, что мнением сената интересовались в каких-либо делах; как говорит Гиббон, Диоклетиан нанес сенату смертельную рану, проигнорировав его.[236] С большей демонстративностью он положил конец установленной Августом традиции «партнерства», которая на практике уже давно означала лишь то, что высшие посты в правительстве сохранялись за сенаторским сословием. Это не уничтожило сословие как таковое, но существенно изменило социальный состав правительства и навеки похоронило старинные civilitas, «особое родство» между императором и сентиментальными сенаторскими традициями республики.

Для нас естественное течение прогресса в современной Европе начиная с XVII века двигалось от абсолютной монархии до конституционного плюрализма и представительного правительства. С тех пор, как Рим стал мировой империей, этот процесс шел в обратном направлении, от узкой выборной сенаторской олигархии и бурной демагогии города-государства до неограниченной монархии, являвшейся средоточием всей настоящей власти. «Свобода», за которую боролся Брут, была в значительной степени привилегией группки сенаторов эксплуатировать провинции. Напротив, для миллионов жителей провинции освобождение принесла именно империя Августа, планомерно расширявшая рамки гражданства и равенства провинциалов с италийцами. Заключительный этап, новый абсолютизм, был таков: император больше не притворялся, даже в самой незначительной степени, что является primus inter pares (первым среди равных) среди любой широкой правящей группы — ни среди старой сенаторской аристократии, ни среди новой военной верхушки. Он занимал позицию полноправного монарха и стоял выше всех своих подданных. Спустя три века последние крупицы традиционного неприятия монархии были отвергнуты.

Предположение, что новый вид правления был в некотором смысле тоталитарным, вытекает из все увеличивающейся степени государственного принуждения в организации некогда добровольных гильдий и муниципалитетов.[237] Это шло вразрез с традициями прошлого и придавало империи характер куда более деспотический, чем это было прежде. Во II веке изобилие процветающих автономных городов составляло славу Рима во всем Средиземноморье. Они казались материальным доказательством того, что свободную жизнь граждан полиса можно было сочетать с монархическим правлением. Но жизненная активность горожан была уничтожена за годы кризиса и так и не восстановилась полностью. В основной массе города стали меньше и безлюднее и находились в более стесненных обстоятельствах: имущие граждане либо не могли, либо не хотели выполнять в своих родных городах муниципальные обязанности, которые выполняли прежде. Землевладельцы среднего звена боролись с нуждой, но с людьми более богатыми, которые выгадали от наступления безопасной жизни, дело было скорее в эгоцентрических интересах, стремлении пустить все ресурсы на налаживание жизни на собственной вилле. Поэтому людей нужно было заставлять делать то, что прежде они делали добровольно, и муниципальные советы сохранились скорее как периферийные орудия государства, чем как органы самоуправления. Это произошло не потому, что новые императоры враждебно относились к независимым городам (или торговым корпорациям); но именно из-за того, что власть понимала всю их важность для империи, ей пришлось прибегнуть к принуждению: подобное вторжение было вызвано не жестокостью, но печальной необходимостью.

Но результат, тем не менее, оказался довольно скромным. Бурлящая жизнь городов, которая лишь слегка ощущала над собой руку императора, сменилась раздробленностью и застоем. Городская жизнь продолжалась не сама по себе, но подчиняясь давлению из центра: на смену гражданину — вдохновенному общественному деятелю пришел безликий бюрократ, чья закутанная в плащ фигура глядит на нас с мозаик Византии.

Совсем иную картину являли стратегически важные города, особенно расположенные вдоль Дунайской дороги, по которым часто проезжали императоры и которые превратились в императорские резиденции. Здесь благодаря денежным вливаниям и покровительству со стороны казны строились великолепные общественные здания; здесь царил экспансивный дух активной жизни и процветания. Здесь новый порядок находил вполне видимое выражение в постройках нового стиля, созданных под влиянием Диоклетиановой страсти к строительству, которую переняли и его коллеги. Его правление открыло последнюю великую эпоху в истории римской архитектуры, многие элементы которой позднее восприняли христианский и византийский стили. Как говорит Фогт, «благодаря абсолютизму римское общественное строительство пережило свой последний расцвет»[238].

Наиболее заметное отличие от классической архитектуры состоит в намеренной массивности сооружений. В долгий период тревожной жизни гражданское строительство остановилось. Строительные материалы приходилось тратить на оборонительные стены и укрепления небывалого масштаба. Города превратились в твердыни, со всех сторон окруженные высокими стенами и бастионами, а стратегия обороны диктовала необходимость максимального уменьшения периметра кольца стен. Пришлось пожертвовать отделкой и простором внутри городов, которые смотрелись поистине нелепо в этих мрачных сооружениях мрачных времен. Стены-куртины, выстроенные Аврелианом вокруг Рима («этот великий, но печальный труд»), носят явно военный, утилитарный характер, резко контрастирующий с грациозными храмами и портиками, которые они были призваны защищать.[239]

Поскольку таково было постоянное положение в стране, дух оборонительной архитектуры распространился и на проекты новых общественных зданий, которые создали победители — армейские императоры. Это родство особенно заметно в архитектуре ворот, мощных, но одновременно величественных и выразительных. Сравните суровые укрепленные ворота в стене Аврелиана с воротами Порта Нигра в Трире, построенными при Констанции: последние сочетают в себе мощь укрепленных городских ворот с подавляющим превосходством триумфальной арки. Их выступающие башни и суровые встроенные колоннады несут отпечаток тяжеловесного, непокорного величия — это воплощение оборонительной мощи, новой черты в римской гражданской архитектуре. Похожую трансформацию можно наблюдать в Порта Ауреа, во дворце Диоклетиана в Сплите. Это тоже укрепленные ворота с внутренним двором, явно военного характера; но их могучие аркады с нишами для статуй все же свидетельствуют о мирном, оградительном характере постройки.

В сущности, сам план дворца Диоклетиана является отличной иллюстрацией произошедшей перемены. К примеру, в сравнении с расслабленной безмятежностью виллы Адриана в Тиволи он выглядит рубленой прямоугольной крепостью, способной в случае нужды противостоять врагу (как это и случилось несколько веков спустя). Планировка зданий лишена прежней открытости и свободы — теперь они стоят строго симметрично, разделенные осевыми перпендикулярными улицами наподобие военного лагеря, где каждый сектор выполняет положенные ему функции: сады, частные апартаменты, общественная площадь, храмы. Здесь, как и в прочих местах, основное здание дворца стало называться praetorium, или штаб-квартира. Однако это и не настоящая крепость: это становится понятно, если сравнить эту постройку с настоящим фортом аналогичного размера, скажем, в Портчестере. В архитектуре дворца в Сплите использованы типичные элементы гражданского строительства — украшенные колоннами улицы, просторные арочные окна в стенах и башнях, длинная аркада, обращенная к морю своими лоджиями. Этот дворец — доказательство объединенной мощи и власти, а не только действующий бастион.

Еще одна заметная черта новой архитектуры — размер ее построек и использование форм, которые подчеркивают этот размер изнутри: высокие своды и в особенности купола. Даже там, где архитектор намеренно прибегает к более ранним стилям, как, например, в термах Диоклетиана в Риме, он делает это в большем масштабе. Эти термы, расположенные на северо-востоке города, были созданы, чтобы уравновесить термы Каракаллы, построенные веком раньше, и тщательно повторяют их планировку: три огромные купальни, похожий на дворец центральный зал, внешние дворы с колоннами и квадратная структура постройки. Но на сей раз каждая сторона этого квадрата была намного больше 900 м: это было самое огромное и великолепное здание для собраний горожан во всем римском мире. Сегодня его внешние стены обращены на площадь Республики и свободно вмещают Национальный римский музей. Величественный центральный зал терм превратился в церковь Санта-Мария дельи-Анджели. Новые императорские термы в Трире, выполненные по иному плану, отличаются столь же значительными масштабами по стандартам большинства галльских городов. В его архитектуре искусно сочетаются купол, крестовые и цилиндрические своды. Именно в постройках такого рода архитекторы уверенно экспериментировали с подобными формами, которые вскоре были повторены в архитектуре базилик, а еще позднее — в новых христианских церквях. Ярчайший пример — огромная базилика, строительство которой было начато Максенцием вскоре после ухода от власти Диоклетиана и завершено Константином. Здесь посетителя охватывало благоговение при виде череды роскошно украшенных кессонами полукуполов высоко над головой, ведущих к гигантской апсиде, где восседал на троне император — точнее, его многократно увеличенное изображение. В Трире базилика имеет удлиненную форму наподобие кафедрального собора; ритм ее колонн опять же направляет взгляд смотрящего к апсиде с фигурой императора. Мавзолей Диоклетиана в Сплите изнутри увенчан куполом и снабжен классическими колоннами и антаблементом, но уже напоминает раннюю модель купольной церкви, а его наружная восьмиугольная форма говорит, что перед нами предшественник византийской архитектуры.[240]

Рубленая, открытая симметрия новой архитектуры возникла под влиянием причин менее явных, чем простое пристрастие императоров-солдат к фортам. Архитекторы конца III века восстали против свободной расстановки зданий классического эллинского стиля, против объединения открытых и закрытых пространств посредством колоннад и портиков, против традиционной отделки стен, обилия деталей и использования натуралистичных скульптур. Вместо этого все должно было быть подчинено общему плану постройки или комплекса построек. Отдельная деталь не должна была отвлекать глаз смотрящего от первостепенных качеств здания — его массивности и размера: там, где некогда украшения спасали здание от единообразия и монотонности, теперь от них по той же самой причине избавились. Пространство тоже нужно было огородить со всех сторон и отделить от наружного воздуха, чтобы здание можно было оценивать в первую очередь изнутри.

Причины подобной коренной перемены лишь отчасти происходят из нового духа абсолютизма в правительстве и обществе, воплощенного в тяжеловесной симметрии, единообразии и герметичной архитектуре этих зданий. В частности, именно жреческие, ритуальные черты новой императорской власти наподобие власти восточных царей способствовали отделению внешнего, мирского, от внутренних, священных пространств дворцов. Человек, входивший в тронный зал одного из дворцов или шедший по боковым нефам огромной базилики, должен был ощутить, что вступает в место, где царит загадочная божественная власть, не имеющая ничего общего с открытым пространством, откуда он пришел. Отсюда взялся отказ от использования статуй и горельефов в пользу тонкой игры света, отделения сияющих освещенных пространств от тени и использования мерцающих мозаик. Колонны постепенно исчезают в гладких стенах, которые не вторгаются в зону восприятия и лишь ограничивают территорию для манипуляций с пространством, светом и цветом: мы уже на полпути к византийской христианской архитектуре.

Это «одушевление» внутреннего пространства было также результатом новых скрытых религиозных направлений того времени, которые понемногу слились в христианство IV века. Неоплатонизм и его ответвления подчеркивали не гармонию, а конфликт между душой и телом, чистым духом и его приземленной телесной темницей. Истинной целью человека более не были гражданские добродетели жителя государства-полиса, но освобождение души от этих уз. Такое мировоззрение нанесло небольшую, но смертельную рану концепции классического искусства, с его гармонией тела и ориентацией на органичность пропорций. В скульптуре на смену естественному единству композиции пришло застылое абстрактное расположение фигур. Индивидуальные элементы становятся стереотипами, символами, исполненными высокого смысла.

Все это играло на руку новому типу монархии, созданному Диоклетианом. Разумеется, его архитекторы могли просто воссоздать стиль времен расцвета империи и воспроизвести постройки Траяна или Адриана, тем самым создав некую иллюзию преемственности — точно так же как в его политике в отношении судебной системы и религии присутствовала принудительная ориентация на приверженность римским традициям. Однако у него на руках были все средства, чтобы создать подобающее выражение нового государственного порядка. В портретной живописи сходство с оригиналом уступило место упрощенным, иконоподобным изображениям — эта тенденция пришла с Востока, особенно из Египта, во второй половине III века. Благодаря ей Диоклетиан имел возможность представить себя и Максимиана на монетах и официальных изображениях как неразделимых, тождественных друг другу братьев-правителей. Позднее в подобном стиле на площади Святого Марка были изображены все четверо тетрархов. Таким образом, императоры перестали быть личностями и стали вечными сверхчеловеческими созданиями — басилевсами или фараонами.

Еще более показательна композиция групп. В ранних изображениях фигуры (солдаты на поле боя, граждане в составе процессии) образуют естественные, текучие группы, в соответствии с канонами классического стиля, берущего начало в V веке до н.э. с его чутким вниманием к деталям. Первые признаки перемен мы замечаем на арке Галерия. Изображение императора больше человеческого роста, а вокруг него расположены группки карликоподобных солдат. К моменту создания арки Константина, всего лишь 20 лет спустя, смена стилей практически завершена; вместо естественного единства фигур мы видим механические горизонтальные ряды, напоминающие своими прямизной и ритмизованностью колоннаду или военный караул, строго подчиненные доминирующей фигуре императора. В то же время натуралистичные детали, такие как складки драпировок, теряют объем и приобретают импрессионистичность: вместо прежних, высеченных резцом, они теперь лишь намечены легким касанием. В этой разительной перемене, в жесткой застылости фигур сообразно установленному порядку уже чувствуется предвосхищение искусства Византии и Средневековья. Традиционные группы горельефов, с их естественными позами и, как правило, профильным изображением, начинали превращаться в воздушные плоские мозаики и фрески святых, глядящих вниз прямо на зрителя глазами, из которых смотрит душа.

Многие элементы нового стиля позднее перешли в новую христианскую архитектуру, которая говорила не об общественном, а о трансцендентном, сверхчеловеческом порядке. Базилики с длинными колоннадами, линии которых сводились к точке изображения императорской власти, естественным образом превратились в стандартные церкви с нефами; ранние образцы такой архитектуры можно увидеть в церквях Санта-Сабина, Санта-Мария-Маджоре и множестве других. Купольные или восьмиугольные гробницы императоров были предвестниками ранней круглой церкви, баптистерия или часовни. Огромные сводчатые здания терм и базилики открыли дорогу — как в техническом, так и в эстетическом смысле — более честолюбивым проектам купольных зданий, вершиной которых стали непревзойденные достижения строителей великих церквей Византии.

Но всему этому еще лишь предстояло свершиться. Консерватизм Диоклетиана в отношении римских ценностей нигде не проявился с такой полнотой, как в его приверженности старым богам империи. Его новый порядок должен был утвердить и возвысить почитание богов, завещанное предками, для которого христианство было чужеродным телом. Никто не мог предвидеть, что уже в следующем поколении новая вера одержит верх и станет основной религией государства, принципиально изменив дух обновленной Римской империи.

С такими словами Диоклетиан в 302 году обращается в своих инструкциях к Юлиану, проконсулу Африки, касательно манихеев.[241] Несмотря на атмосферу ксенофобии, из которой и родились эти жестокие инструкции, его подчеркнутая приверженность традициям была эхом Вечного Рима, каким его видели солдатские императоры, неловкие преемники его духовного наследия. Этот традиционализм не хуже многих других черт Диоклетиана дает ключ к пониманию его лихорадочного стремления вернуть к жизни культы древних римских богов и кровавого конфликта с новообразованной религией — христианством.

Явная боязнь перемен и лишних вопросов, которая более подошла бы Папе Римскому XIX века, нежели прагматичному, готовому к реформам римскому императору, не была ни необычна, ни чрезмерна. Историк Дион Кассий с одобрением вкладывает подобную рекомендацию в уста одного из советников Августа: «Повсюду чтут богов согласно обычаям предков и других побуждают делать то же. Те, кто вносит чуждое в свою веру, должны быть осуждены и наказаны, не только потому, что такова воля богов, чьи хулители не имеют уважения ни к чему из сущего, но и потому, что люди, по своей воле поклоняющиеся новым богам, совращают и других в эту чуждую привычку. И так рождаются заговоры, клики и тайные общества»[242].

И однако официальная религия, разумеется, вполне могла дружно соседствовать (и так и происходило на самом деле) с великим множеством мелких культов, зачастую имевших тайные и сокровенные ритуалы, чьи боги не входили в традиционный греко-римский пантеон. Кроме того, форма поклонения многим римским богам и самая их сущность непрерывно менялись под влиянием различных ассимилирующихся местных богов, которых почитали отдаленные народы империи. Финикийский Ваал отождествлялся с Зевсом-Юпитером, кельтский Мапон — с Аполлоном, и так — множество других богов. «Чужие» традиции постоянно проникали в ритуалы поклонения, не вызывая при этом никакой политической напряженности. Этот мнимый парадокс перестает быть таковым, если глубже проникнуть в суть традиционной религии Рима, принципиально отличающейся от религии, к которой привыкли мы, живя на закате христианской эры. В современной Европе, к примеру, официальная религиозная терпимость в большой степени происходит от истощения усилий фанатиков и постепенного снижения значения религии в целом. Некоторые историки были склонны думать в том же ключе о терпимости римского правительства — более или менее светского органа, который не особенно заботило, кому и как поклоняется народ, лишь бы он соблюдал законы и элементарные правила поведения. Если бы это было так, последовательные гонения на христианство в то время, когда оно уже давно перестало считаться политически опасным, не имели бы никакого смысла. Римская императорская администрация всегда принимала религию всерьез и была весьма далека от вежливого агностицизма правящего класса или безразличия, которое иногда можно найти у греков. Но это была религия не в том виде, в каком мы привыкли думать о ней.[243]

Старые боги Средиземноморья по сути своей были божествами конкретного предмета или явления, в отличие от вселенских богов монотеистических религий. Обычно это были божества народов, мест, городов или явлений природы, которыми и определялась их сущность. Даже в тех случаях, когда их культ распространялся на целые континенты, титулы по-прежнему привязывали их к конкретному месту: Юпитер Капитолийский, Афродита Пафосская, Артемида Эфесская и т.д. Как бы могущественны они ни были, как бы велики ни были их владения, они по-прежнему были составной частью космоса, а не стояли над всем миром. Даже Зевс родился в определенное время в определенном месте. Признать богов какого-либо народа с их ограниченной, но вполне законной сферой влияния было то же самое, что признать обычаи и страну, где жил этот народ: не было ничего странного в том, чтобы чтить их наряду с богами своих предков, этого даже требовал дипломатический этикет. Боги-олимпийцы главенствовали в том смысле, что Рим превратил Средиземноморье в единое отечество для всех его народов, и там, где правили римские магистраты и стояли римские легионы, поклонялись Юпитеру, Минерве, Марсу, Меркурию и прочим. Но их главенство отнюдь не исключало присутствия других богов. Для недавно завоеванных народов, таких как дальние предки Диоклетиана, принятие олимпийских богов было лишь частью постепенной романизации местной знати и признания власти Рима.

Боги были скорее верховными правителями, чем существами сверхчеловеческого порядка — бессмертными и более могучими, чем человек, но не имеющими с ним принципиальных различий. Они могли повелевать силами природы и судьбами смертных и имели право на почитание, как и любой мудрый, благосклонный владыка, — но вовсе не на безусловное благоговение и самоотречение, которых требовали Иегова или Аллах. Изображения богов были повсюду: в виде статуй, на посуде, на мозаичных полах и прочей отделке общественных и частных зданий; их представляли в знакомой классической одежде, и в этом не было никакого непочтения. Отношения людей с богами были частью их прочих отношений в земной жизни и определялись их социальной принадлежностью и всеми связанными с ними ритуалами. Человеку нужна была помощь богов, чтобы те направили его по бурному морю жизни; исполнение религиозных обрядов было неотделимой частью праведной жизни, а сан жреца — такой же общественной должностью, как и любая магистратура. Традиционная религия находилась в тесной связи с общественной жизнью римского гражданина, и в ней почти не делалось упора на спасение после смерти. Продолжить жизнь своего фамильного имени и быть чтимым своими потомками было единственной желанной формой памяти о себе для большинства римлян.[244]

Таким образом, почитание богов была практически неотделимо от прочих привязанностей человека и его гражданской позиции, и эти привязанности могли быть искренне и подобающим образом выражены только посредством акта поклонения. Каковы бы ни были изъяны утверждения Дюркгейма, что в некотором смысле «истинный» объект религиозного поклонения — это общество[245], оно, вероятно, наиболее точно объясняет принципы религии Древнего Рима. Интерес римлян к богам ни в коей мере не был умозрительным — он определялся местом богов в общественной жизни, ее нерушимых узах и обязательствах и сплоченностью и духовным благополучием государства. Абсолютный атеизм Лукана, выраженный им в «Фарсалии», носит исключительно моральный характер: как можно поверить в существование богов, если римлянам дозволено убивать друг друга, а победа достается Цезарю и его армии зла?[246] В определенном смысле старые боги Рима не существовали отдельно от Вечного города. Цицерон и в особенности Варрон ближе всего подходят к мысли, что боги — творения человека; но мысль эта не несет в себе цинизма, а, напротив, проникнута почтением. Если город не может выжить без благоволения богов, то и боги, в свою очередь, лишившись своих приверженцев в городе, будут угасать и исчезнут во тьме.[247]

В центре социально-религиозных воззрений римлян лежала концепция pietas, добродетелей, которые воплощали (в форме, утраченной нами с возвышением идеи либерального индивидуализма) глубинные обязательства, привязывавшие человека к его социальным корням прочнее любого договора. Эта концепция определяла долг каждого по отношению к его родителям, его городу и стране, к предкам, которые построили и передали ему всю окружающую его действительность и культуру, и богам, которые все это охраняли. Бог или гений города представлял все то, что было ценно и прочно, что делало город родиной, а не просто скопищем зданий, укладом жизни, а не временными договорными условиями. Другой такой концепцией была идея félicitas — это было не личное счастье или мимолетная удача, а здоровое процветание, свойственное человеку, который живет и действует правильно, свидетельство, что боги на его стороне. Сюда входили понятия об успехе, влиятельности и удаче — не случайном счастье, которому можно было завидовать, а добродетели, которой стоило восхищаться. О праведности правителя можно было судить по его félicitas в той же степени, как и по его мудрости или справедливости его деяний. Глубинная связь между pietas и félicitas не была случайным совпадением, которого человек или город добивался с помощью жертвоприношений: оба эти понятия входили в совокупность воззрений, требовавших поддержания правильных отношений с богами.

Нетрудно увидеть различие между традиционализмом Диоклетиана и Диона Кассия и ортодоксальностью великих монотеистических религий, которые требовали единообразия и подчиненности в вере, ритуалах и организации религиозных институтов. Для римлян чтить богов как раз и означало поклоняться им так, как это делали предки, не прерывая цепь родства, соблюдая ритуалы, которые, как считалось, зародились вместе с человечеством. Традиции можно было смешивать, но намеренное обновление культа фактически противоречило само себе. Другие боги не могли заменить олимпийцев, но их можно и должно было почитать: вполне логично было жителю провинции поклоняться богам своего народа, своих предков, равно как и путешественнику, оказавшемуся в их краю, следовало сделать то же самое. Как сказал Цельс о религии иудеев, она может казаться странной, но она, по крайней море, следует заветам их предков. С другой стороны, атеизм, отрицание существования богов, был не такой уж большой ересью, как нечестивый поступок, например, отречение от своих родителей или народа.[248]

Будучи гражданами и подданными Римской империи, все ее жители должны были выказывать свою верность государству, участвуя и соответствующих празднествах и чтя богов и Рима и гения императора. Однако форма этого почитания не была установлена четко, в том смысле, что оно могло быть выражено в различных вариантах: жертвы богам были нужны всегда и, следовательно, всегда могли гарантировать божественную защиту империи. Как сказал об этом Гораций, «богам покорствуя, владеешь ты землей»[249]. Эта древняя истина похожим образом высказана в строках Книг Сивилл, которые Зосим цитирует в своем описании Секулярных игр, традиционно проводящихся в Риме каждые 110 лет:

Подобная религия служила прочным социальным и политическим цементом для уникального достижения римлян, превративших культуру города-государства в культуру мировой империи. Принятие этой культуры в странах столь разных, как Британия, Африка и Далмация, происходило именно благодаря присущему ей уважению к традиционным верованиям и терпимости к разнообразию местных богов, а вовсе не вопреки ему. Весьма прагматичная религия римлян, доставшаяся им от предков, не вдавалась в теологию (в отличие от вселенских религий Ближнего Востока), а потому служила интересам политической гармонии, не навязывая никому ортодоксальных традиций и ритуалов. В течение долгого периода консолидации, в ходе которой жители провинций получили социальное равенство с латинянами и италийцами, религия стала средством выражения гражданской гордости, патриотизма истого римлянина, преемственности, общности с чем-то куда большим, чем собственная жизнь человека, особенно если он занимал или стремился занять высокое положение в обществе. С помощью религии тот, чьи предки были варварами из безвестного племени или рабами, мог стать не только уважаемым сановником в собственном городе, но и наследником могучей вечной цивилизации, исполняя те же священные обряды, занимая те же посты и наследуя по прямой линии славным римлянам древности, чьи несравненные добродетели помогли им стать хозяевами всего мира. В величественных ритуалах религии Рима не было или почти не было элемента эмоционального порыва толпы — их бы одобрили джентльмен эпохи Просвещения или конфуцианский мандарин.

Однако подобная вера никак не удовлетворяла более личные, глубинные религиозные устремления людей: чувство святого и невыразимого, тайны творения и существования мира, космическое одиночество личности и страх исчезновения, жажда самоотречения и экстатического слияния с богом. За всем этим люди обращались к самым разнообразным древним мистическим культам, происходившим из Фракии, Сирии, Египта, Персии и Фригии.

Многие из этих культов были в ходу у римлян с давних времен и пользовались большим уважением. Одним из самых значительных среди них были Элевсинские мистерии, в которые были посвящены многие императоры. Суть этих ритуалов содержалась в глубокой тайне, однако в их основе лежал архаический миф о похищении и изнасиловании девы Персефоны богом подземного мира и последовавшем затем увядании, которое наслала на мир скорбящая мать Персефоны Деметра, богиня плодородия. Наконец дочь вернулась к ней, и жизнь на земле возродилась; но каждый год Персефона должна была провопить в загробном царстве шесть месяцев. По всей видимости, участники мистерий вживую разыгрывали эту историю в храме, где проводились мистерии, — мрачный путь сквозь тьму смерти, а в конце — выход в сияющий свет, вынос священных предметов, включая символический початок кукурузы. Позднее мистерии стали включать причащение зерном и ячменным пивом:

Таинственность, драматизм, священные предметы, иногда испытания для посвящаемых — все это было обычным для подобных ритуалов. Дионисийские мистерии подобным же образом праздновали рост, смерть и возрождение бога, вечную силу и необузданную мощь первобытной природы, ее успокоение в человеке и надежду на обновление. Фрески на вилле Истацидия изображают женщин, проходящих этапы мистерий: создание атмосферы ужаса, появление фигур, изображающих Пана, Силена и сатиров, явление огромного фаллоса, бичевание посвящаемых, а затем победоносный выход из этого испытания и вакхическая пляска. В пользовавшемся огромным уважением фригийском культе Великой матери Кибелы был обряд тавроболий, во время которого неофита ставили в яму под жертвенным быком; быка закалывали копьем, и его кровь стекала по лицу и телу посвящаемого. После этого прошедшего инициацию приветствовали в мире возродившихся ритуальной трапезой.

Многолюдные процессии поклонников Великой матери (включая жрецов-евнухов, оскопивших себя в припадке оргиастического безумия) описаны у Лукреция:

Обряды персидского культа героя-спасителя Митры, невероятно популярного среди солдат поздней империи, проходили в подземных храмах-пещерах, как тот, что был обнаружен в лондонском Сити и сейчас виден на Куин-Виктория-стрит. Сюда входили такие испытания как клеймение, пост и бичевание. Было семь ступеней инициации, соответствовавших семи небесным сферам, а во время основной мистерии разыгрывалось путешествие бессмертной души человека по жизни, на семи этапах которой она получала знания и возможность по одному избавиться от греха гнева (Марс), лени (Сатурн), алчности (Меркурий), похоти (Венера), честолюбия (Юпитер) и т.д.; после смерти человека за его душу боролись силы света и тьмы, и если хорошее в человеке перевешивало, его душа возвращалась в обитель солнца и света.

Большинство культов давно уже были популярны в империи и ни в коем случае не собирались конкурировать с официальными культами государства. Несмотря на то, что последователем культа мог стать не каждый, эти малые религии не требовали абсолютной верности, и человек мог быть одновременно последователем нескольких культов. Но постепенно на первый план выходил новый аспект религии — обещание личного бессмертия. Оно рассматривалось как награда или освобождение, компенсация за страдания в земной жизни, безмятежность или экстатическое единение с богом, как спасение из огненном геенны или от забвения — в любом случае земная жизнь человека уже не считалась его истинным и имеющим значение существованием. Все культы предлагали инициируемому обрести новую, внутреннюю духовную сущность: он рождался вновь, очищенный, перерожденный, исцеленный, просветленный, не через свои общественные деяния, а, как правило, через аскезу и воздержание, частное, требующее одиночества исцеление души.

Это была личная религия в современном понимании, никак не связанная с соблюдением гражданином законов государства и ритуалом государственных культов, с традициями его народа или социальной принадлежностью. Братство посвященных образовывало иные связи, размыкая границы прежних социальных групп. Альтернативное и куда более значимое различие проводилось между рожденными и возрожденными, спасенными и проклятыми, пробужденными и теми, кто по-прежнему блуждал во тьме. Особенно это было значимо для гностиков и христиан: «истинной» жизнью человека считалась его прямая личная связь с Богом, не имевшая никаких обязательств перед обществом. Началось постепенное ослабление общественных социальных различий и уз и обязательств, неразрывно с ними связанных.

Весьма соблазнительно представить возросшую на фоне катастроф и бедствий III века популярность мистических культов как стремление людей бежать от незащищенности к обещаниям покоя в другой жизни, и тайным эзотерическим обществам. Однако, как бы ни усиливались эти тенденции при затянувшемся ощущении беды и разрухи, эти религиозные течения уже активно действовали во II веке; на пике мира и процветания людей уже тянуло к загадкам, как видно из посвящения Марка Аврелия в таинства Элевсинских мистерий. Однако можно утверждать, что во время бедствий прежние боги-покровители государства и города не справились с задачей. Религия, епархией которой является благотворная опека человечества, а точнее сказать — félicitas существующего общества и государства, недолго продержится при их явственном распаде (несомненно, именно поэтому позднее Августин безопасно поместил свой нерушимый Град Божий в нематериальном мире).

По мере того как города приходили в упадок от набегов, гражданской войны и экономического разорения, их культы естественным образом слабели вместе с ними. Лишь немногие из обеспеченных граждан могли позволить себе замещать должности жрецов или оплачивать общественные празднества, не говоря уже о восстановлении храмов, которые разрушались вместе с театрами, форумами и базиликами, лишенные своих статуй, сожженные во время разграбления города или разобранные на материал для срочной постройки оборонительных стен. Богам по-прежнему приносили жертвы и скромные подношения, молились, делали хвалебные надписи, однако устроить пышный публичный праздник было намного труднее. Физическое уничтожение алтарей и храмов ясно показывало, что боги, как и города, в которых они жили и которые защищали, постепенно слабели. Все главные понятия традиционной государственной религии Рима — Рах, Pietas, Felicitas, Prosperitas, Victoria, Concordia — стали для большинства людей столь же сомнительными, как и дрянные монеты, на которых они провозглашались. Разумеется, люди путали причину и следствие, связывая злую судьбу убитого императора с приходом голода, а отказ от какого-либо дорогостоящего празднования — с военным поражением; но общий вывод был неизбежен: небеса, если и были обитаемы, молчали.

Все это в совокупности дало заряженную атмосферу повышенной религиозной чувствительности среди людей всех сословий, чиновников и солдат, образованных и неграмотных, которую не могли удовлетворить привычные гражданские культы. Самый простой вывод отсюда таков: произошел фундаментальный сдвиг в общественном сознании, обратившемся прочь от эллинистического понятия о живых богах природы к трансцендентному духовному бытию, лежавшему по другую сторону жизни. Этот сдвиг, описанный и ненавидимый Ницше, хорошо виден в искусстве конца III и IV веков: от тела — к душе, от естественной формы — к абстрактным символам. Перемена произошла на самых различных уровнях. Философия, в которой в то время доминировал неоплатонизм, медленно, но неуклонно приближалась к религии. Пользовавшийся значительным влиянием Плотин, умерший в 270 году, учил, что цель человека — освобождение души от низменного материального мира иллюзий и возвращение к ее изначальной общности с неизменным Единым, первоначалом всего сущего. В его едином, неизменном космосе познаваемый мир материи и людей является низшим по сравнению с отрешенностью и покоем мира чистого разума. Ученик Плотина Порфирий, современник Диоклетиана, развил эту доктрину, чтобы оправдать существование оракулов, астрологов и магов и примирить с ними практически все верования традиционных культов. Философия более не ограничивалась поисками мудрости: ее цели и, во все большей степени, методы становились похожи на цели и методы религии: нужна была не добродетельная, цельная жизнь, реализовавшая себя в этом мире, а рецепты спасения от него.

Язычники все активнее искали порядок и единство в своем политеизме, который часто именуют синкретизмом. Многие боги не то чтобы исчезали; но, поскольку их сущности так легко сливались воедино, основное внимание уделялось сокрытому высшему божеству (summus deus), которое находилось выше и дальше от людей, тогда как прочие боги считались его младшими коллегами или даже разными обличиями. Имена были не важны — важен был принцип объединения. Присутствие высшего божества, известного по многим символам, чья сущность была более таинственна, чем у знакомых богов-олимпийцев, но охватывала и их, отвечало потребностям растущего числа людей в те смутные времена. Новое настроение в обществе не ослабило традиционную религиозную терпимость — скорее наоборот. Оно было направлено не на монотеизм, исключающий все прочие культы, а на более открытое единение множества объектов поклонения. Самый значимый шаг в этом направлении был сделан Аврелианом, который учредил наряду с культами старых богов Рима культ Sol Invictus, Непобедимого Солнца, верховного божества — хранителя императора и государства. Помимо своего сходства с Митрой-Гелиосом божество Sol Invictus с готовностью было воспринято греческими и римскими почитателями Аполлона, светоносного бога. Но его роль верховного бога была даже важнее его сущности: сторонники консервативных верований могли считать Непобедимое Солнце и Юпитера воплощениями одного и того же божества.

Но в долгосрочной перспективе полная спиритуализация философии нанесла непоправимый ущерб контролю разума над чувством и уничтожила последние осколки познающего разума, отстаиваемого Аристотелем. Несмотря на все заявления Плотина и логику Порфирия, если философия, подобно религии, была прямым опытом прикосновения к божественному и спасением души от земного существования, кто мог сказать, что достичь этого мог лишь развитой разум? Кто мог сказать, что путь откровения, мечты или магии — хуже пути разума? Популярностью пользовалась «философия» Ямвлиха, одного из учеников Порфирия, — мешанина философских концепций, приправленная мистицизмом и нумерологией; Ямвлиху также приписывались способности к левитации. Теперь любой маг, волшебник или оккультист мог объявить себя философом; философ в глазах общественности постепенно превратился из обладающего самосознанием мыслящего человека в святого или праведника, общавшегося с высшими силами и проповедовавшего их истину на земле. Если и в наше время многие образованные люди увлекаются оккультными науками, отвергая разум ради более короткой дороги к мудрости через духовность, насколько проще было поддаться влиянию оккультизма в те грозные времена, когда школы приходили в упадок вместе с распадом городской жизни.[253]

Тем не менее на сцену выступила новая религия, зародившаяся вне эллинистического духа и ставшая для него губительной. Корни ее лежали в персидском зороастризме; она проникла на Запад в различных формах — иудаизма, митраизма, христианства и, самое главное, манихейства. В новой религии Вселенная была представлена как всеохватная борьба между силами добра и зла, света и тьмы, где вечным полем битвы была жизнь человека. Впервые это учение было закреплено в Авесте, сборнике священных высказываний Зороастра о космической войне между Ахура-Маздой и Ахриманом и о долге людей бороться ради окончательной победы света. Подобное мировоззрение естественным образом ведет к напряженным отношениям с представителями других культов. Потому что если все на свете суть война между двумя силами, то прочие боги и верования тоже должны занять свое место в рядах той или иной армии — нейтралитет невозможен. Как и в любой идеологической войне, сравнительно невинным и обыденным действиям и событиям теперь придавался куда более глубокий смысл. Этим особенно отличалось христианство, видевшее в пестром, довольно приземленном скопище духов и демиургов, которых без особых размышлений признавали люди, невидимую ежечасную борьбу между легионами Бога и дьявола. Все эти существа должны были принадлежать к тому или иному лагерю, и если определить их сущность было затруднительно, то оттого лишь, что последователи дьявола могли коварно принимать различные обличья для смущения и совращения душ. Таким образом, в сумбурную кучу-малу политеизма оказалась внедрена более удовлетворительная для христианина — и более грозная — картина мира. Добродетель и грех теперь были не столько правильными или неправильными действиями и мыслями, сколько чем-то вроде духовного плена (возможно неосознанного) ангельских и демонических сил. Вместо того чтобы отрицать существование или свойства языческих богов, христиане рассматривали их как духов зла. А в случаях явного сходства языческой религии- особенно митраизма — с их собственной ее последователи объясняли это коварством демонических сил, создавших зеркальные отражения небесных сил.[254]

Балканские солдатские императоры действительно были людьми религиозными — и это больше говорит о ситуации той эпохи, чем о свойствах их характеров. Вполне понятно, что в мире, отчаянно сражающемся за выживание, государству требовалась вся божественная помощь, на которую оно только могло рассчитывать. В отличие от Аврелиана, устремления Диоклетиана были подчеркнуто консервативны. Своим величием Рим обязан олимпийским богам и героям, и именно они вернут ему былую славу, если служить им так, как это делали предки. Юпитер был отцом и верховным правителем богов и людей; под его бдительным оком Диоклетиан сам стал императором и создал всю свою тетрархическую систему управления страной: он правил благодаря могуществу Юпитера, его именем и по его законам. Для Юпитера он построил бесчисленные храмы и алтари и совершал изобильные жертвоприношения, и Юпитер отвечал ему поддержкой — это было недвусмысленно разъяснено всем жителям империи. Если в годы бедствий боги, казалось, отступились от Рима, то победы и восстановление безопасности уверенно доказывали обратное. Поэтому долгом каждого было блюсти обновленные религиозные традиции.

Однако, как бы горяча ни была вера Диоклетиана и как бы скрупулезно ни соблюдал он ритуалы, он, разумеется, не мог попросту «восстановить» религиозный климат прежнего Рима — не в большей степени, чем любое оживление культуры является возвращением к своему оригиналу. Это была новая эпоха, с иными нуждами и потребностями, со спиритуализацией религии и бегством от мира; она вполне соответствовала изменениям в государстве, где прежние гражданские институты и поведенческие нормы были навсегда заменены институтами и нормами централизованной императорской власти. Упорная «римскость» Диоклетиана если и не была искусственной, то, по крайней мере, являлась лишь частью многосоставной духовной жизни нового мира и чем-то напоминала попытку «восстановить» неизменную древнюю католическую Испанию после 1936 года.

И Диоклетиан, и его предшественники видели, как Персидское царство превратило культ Ахура-Мазды в мощный инструмент централизации, насаждая единство религии и подавляя большинство своих противников. Но реставрация традиционной религии Диоклетиана не несла подобной нетерпимости по отношению к соседним религиям, если только они были организованы подобающим образом и не противоречили ритуалам традиционной религии Рима. Все это, как уже говорилось выше, полностью соответствовало духу прежнего римского традиционализма. Терпимость не распространялась лишь на самые границы религии. Нетипична жестокость, проявленная по отношению к манихеям: они были новой сектой, которой манипулировал враг — персы. Однако с митраизмом, который тоже пришел в Рим из Персии, не было и речи о каких-либо гонениях.

Таким образом, Диоклетиану была нужна не теистическая революция, а только уверенное переустройство имеющихся декораций, чтобы во главе пантеона можно было поставить не Непобедимое Солнце, а Юпитера. Статую Юпитера установили на самой высокой колонне на холме близ Никомедии и на форуме в Риме. Но изображения Солнца по-прежнему чеканили на монетах, храм Солнца был построен Диоклетианом в Италии, а в Аквилее он и Максимиан посвятили Солнцу хвалебную надпись. Таким же образом он обошелся с другими известными культами и местными божествами. Он построил в Риме храмы Исиды и Сераписа, а поскольку императорам приходилось часто путешествовать, он и его соправители неизменно воздавали почести главным богам мест, в которых оказывались. Их целью было побудить все население империи вновь поклоняться и своим традиционным богам, и богам государства, привлечь к участию во вновь проводимых празднествах как можно больше людей. В панегирике Максимиану говорится:

Однако большая часть монет и надписей тетрархов в основном касается олимпийцев и демонстрирует определенную тенденцию сближения, которая напоминает о синкретическом происхождении религии.[256] Обращение Диоклетиана к традиции совмещало истинную добродетельность с новым сильным акцентом на общественный порядок, традиционную мораль и долг, принятые правила поведения — все то, что объединяло римлян со своим прошлым и друг с другом. Для Диоклетиана как для императора и великого понтифика эти составляющие были едва различимы. Яснее всего он выражает свое отношение к ним в законе против кровосмесительных браков, где формулирует традиционные римские правила, определяющие, какие браки следует считать кровосмесительными, — и эти правила куда строже современной ему практики и древних обычаев многих провинций, в особенности на Вое токе. (Он категорически запретил принятые в Египте браки между братьями и сестрами.) Сделано это было потому, что «нашему благочестивому и богобоязненному разуму кажется достойным почитании то, что определено римскими законами как чистое и святое», а также потому, что

Новый подход к религии нашел отклик в сердцах всех граждан империи. По мере того, как Вечный Рим зримо исправлял свое положение, а императоры повсюду восстанавливали ритуалы поклонения богам, люди стали следовать их примеру. Стало появляться больше посвящений и надписей от частных лиц. В среде солдат, помимо могущественных культов и военных ритуалов, появилась традиция — церемония почитания военных гениев: не только всеми признанного гения Иллирика (genius Illyrici), но и гения форта, легиона или когорты. Эта концепция была типична для прежнего Рима. Гений был духом, сопровождающим тот или иной объект — личность, организацию, город, семью, дом; это было не столько божество, сколько сущность предмета, стоящая выше составляющих его преходящих компонентов, на которую могло быть направлено благоговение.[258] Было предостаточно доказательств — того единственного типа, который признавали люди, — что боги откликнулись на возобновившееся поклонение: потрясающий успех тетрархии и постановлении Римской империи был неслучаен, эти люди, тетрархи, вправду были любимыми сынами Юпитера и Геркулеса. И когда панегирист говорил: «Это счастье, добрейшие императоры, вы заслужили благочестием»[259], он имел в виду не только выполнение религиозных ритуалов, но и более значительные добродетели Диоклетиана и Максимиана, особенно доверие и гармонию между ними.

Однако возвращение традиционного язычества сопровождалось явлениями нового порядка. По мере расцвета празднеств и замещения вакантных жреческих должностей при щедрой поддержке императоров , последние начинали понимать, к великому своему смущению, насколько возросло за темные годы кризиса влияние христианства — особенно в восточной части империи. При падении жизнеспособности более древних гражданских культов мистическим религиям лучше удавалось удерживать своих приверженцев; но ни одна из них не достигла таких успехов, как христианство. Теперь почти в каждом восточном городе при поддержке все более обеспеченных общин существовали христианские церкви, епископы которых держали связь друг с другом и регулярно съезжались на советы. Хуже того, эта секта привлекала все большее число образованных и влиятельных граждан и открыто похвалялась тем, что среди ее сторонников есть юристы, солдаты, магистраты и даже высшие чиновники государства. Новая христианская церковь стояла прямо напротив дворца Диоклетиана в Никомедии; среди учителей и писателей столицы были христиане, которые в открытую нападали на богов Рима и призывали отречься от них. Многие язычники считали, что следует объединиться против этой растущей угрозы. Со времени перемирия Галлиена, заключенного 40 лет тому назад, в империи не было недостатка в антихристианской пропаганде, но она ограничивалась словесной борьбой, самым значительным этапом которой стали 15 книг Порфирия «Против христиан», исчерпывающий сборник аргументов, свидетельствующих о глубоком знании христианства и Библии. Порфирия заботили не только истинность или ложность христианства, но и, главным образом, угроза революции, которую оно представляло для традиционной культуры. Поддерживая языческий политеизм с позиций философии, он намеренно пытался создать ощущение единства среди «эллинистов», то есть тех, кто принимал традиционное мировоззрение, взаимную совместимость культов и все гражданские добродетели римского общества — единства, в которое не входили и которому были противопоставлены христиане. В следующем поколении тетрархии и возрождения ее религии это движение набирало обороты — ценой интеллектуальной ясности. Ямвлих не обладал ни темпераментом, ни философической способностью ограничивать свои усилия трезвыми убеждениями. Будучи во многих смыслах языческим двойником ревностных отцов церкви, он подчеркивал необходимость организации традиционной религии в структуру, аналогичную структуре христианства, и борьбы с христианством за души необразованных жителей империи. Объединенный эллинизм должен был стать воинствующим и более строгим в отношении смежных культов, а это означало размывание четких различий между философскими школами, которые были недоступны пониманию рядового гражданина. В руках Ямвлиха «философия» стала единым понятием для всех направлений мысли: учения Платона, Аристотеля, Демокрита были поданы в полном беспорядке, вперемешку с откровениями Гермеса Трисмегиста, гностиков и халдейских астрологов. Учителя «неоплатонизма» стали иерофантами, которые посвящали своих последователей в таинства учений. Целью всего этого было создание однородной религиозной общины, охватывающей все таинства, объединяющей весь запас знаний, откровений, способов спасения и прочих духовных выгод.[261]

Каковы бы ни были источники вдохновения для прежних мыслителей, в этой вселенской языческой кампании явственно просматриваются следы спешной подготовки перед лицом всеобщей угрозы, вплоть до попытки скопировать приемы врага, которые доказали свою эффективность. Конечно, непросто оценить влияние этого движения, зная о его провале, а большинство его памятников, таких как книги Порфирия, были последовательно уничтожены религией-победительницей, потомками которой мы все являемся. Однако трудно не заметить значительное искажение сути этого движения. Чтобы сохранить язычество и «эллинизм», им приходилось придавать формы, совершенно им несвойственные: из язычества делали организованную, единую политеистическую церковь, где все уникальные различия подавлялись и стирались, традиции и ритуалы смешивались без всякого разбора; новое язычество обращалось с единым посланием ко всем слоям общества. (Вообразите современный экуменизм, пытающийся слить воедино Высокую Церковь англиканства и теннессийских пятидесятников, укротителей Змея.) Черты стандартизации были столь же свойственны для христианской церкви, сколь нетипичны для ее предшественников, а поскольку битва между двумя религиями шла за умы и души, казалось весьма маловероятным, чтобы приобретение язычеством этих новых черт вернуло ему сторонников.

В конце концов, языческие культы были похожи между собой не своим содержанием, а общим отношением к культуре, обществу и государству. Так что неудивительно, что наиболее активные лидеры возрождения традиционной религии обращали взгляд на государственную машину, рассчитывая на помощь в противостоянии христианству. Диоклетиан был прекрасно осведомлен об этих настроениях и вполне им сочувствовал, но в течение большей части своего правления оставался глух к намекам на новые гонения. Однако в лице Галерия просители нашли более отзывчивого правителя. Одним из главных апологетов язычества был философ-неоплатоник Гиерокл, который последовательно занимал должности наместника Финикии и Вифинии и, вероятно, являлся автором двух книг, в которых нападал на христианство. Он и его окружение употребили весь свой опыт, чтобы убедить полуграмотного Галерия, чей престиж подпитывала его великая победа над Персией, в необходимости активных действий.

Сами христиане отнюдь не были едины в своем отношении к римскому государству и эллинистическим культурным традициям. Разумеется, скоро должен был наступить конец всего мира и начало Царства Божия. Но люди поумнее понимали, что увеличивающаяся организация церкви, ее множащиеся общины и растущее богатство требовали хотя бы минимального внимания к политическому строю государства, в котором они находились. И все же, вероятно, наиболее заметной чертой христианской церкви была полная безотносительность политики к ее делам. Эта предельно активная религия, которая как никакая другая настаивала на точности своего учения и тщательном обсуждении расхождений по поводу любых теологических, библейских или организационных вопросов, по-прежнему не определилась в своих отношениях с государством, если не считать демонической природы государственных богов и греховности жертвоприношений.

Некоторые, такие как Ипполит, считали империю четвертым из зверей Даниила, вышедшим из моря с железными зубами и когтями из бронзы и без разбора смешавшим расы и языки, чей император требовал, чтобы ему поклонялись, как говорилось в предсказаниях об Антихристе. Были и так называемые Сивиллины оракулы, в которых ненависть иудеев и христиан к Риму изливалась в кровожадных пророчествах о его падении. Прочие, такие как Тертуллиан в воинственном запале, также считали Римскую империю врагом, но таким, с которым следует бороться пассивным сопротивлением и постепенным проникновением в его стан: «Мы могли бы сразиться с вами и без оружия, и без бунта... Ибо если бы мы, составляя такое огромное число людей, удалились от вас на какой-либо отдаленный угол земли, то, конечно, потеря столь многих... граждан не только была бы позором для вашего господства, но вместе с тем и наказанием. Вы постарались бы отыскивать тех, кем можно было бы управлять. У вас осталось бы более врагов, чем граждан»[262]. Представление христианства как государства в государстве было свойственно не только подозрительным местным администрациям: его с энтузиазмом поддерживали сами христиане. Многие апологеты говорили о духовной пастве Христа как о Граде Христа (politeia Christi), Христовой общине, и о земной церкви — как её мирной дружине, militia, чьей военной присягой было крещение, и офицерами — духовенство, чьими войнами были гонения, а боевой наградой — мученический венец.[263]

Тем не менее, несмотря на упорное подчеркивание приверженности Христу, а не цезарю, из-за которой многие отказывались от военной службы, еще больше было тех, кто не считал свою веру и службу императору несовместимыми. В своем «Апологетике» Тертуллиан хвалится количеством христиан среди легионеров. К III веку христиан можно было встретить в любом сословии и на любой должности: они преданно служили империи в магистратурах и бюрократическом аппарате, попадались даже среди наместников; их хорошо известный отказ совершать жертвоприношения заминали тем или иным способом. В прежние времена, когда почти все христиане были людьми низкого общественного положения, им было не трудно отрицать земную власть, которая и так была для них недоступна. Но когда в высших социальных слоях произошли существенные перестановки, было вполне естественно, что церковь стала более терпима к частным сделкам с совестью, на которые шли эти уверенные в себе, влиятельные члены братства. На каждого фанатика, намеренно провоцировавшего власти на расправу над собой, приходилась дюжина более ответственных христиан, которые, вне всякого сомнения, рассчитывали проявить твердость, если настанет день гнева, но не видели никакой добродетели в том, чтобы навлекать его на свои общины, и искренне пытались прийти к некому временному соглашению с гражданскими властями. И, что бы ни проповедовали отдельные элементы, власть уже понимала, что в целом христиане — мирная и законопослушная община, за исключением единственно не желания поклоняться богам государства. В отличие от иудеев, они не имели склонности к бунтам и избегали театров и цирков. Единственное, в чем они проявляли агрессию, были их яростные богословские споры, но это было уже их личное дело.

Вопреки ранним словам Тертуллиана, отвергавшего эллинистическую культуру («Что общего между Афинами и Иерусалимом?»), многие отцы церкви восприняли интеллектуальное наследие греков и старались увязать его с христианством. Климент, вслед за Иоанном Богословом, создал новое учение, согласно которому воплощением Христа был божественный Логос (Дух, Первопричина, рациональная основа мира); оно дополняло и завершало более раннее учение о логосе Платона и прочих философов. Ориген, мудрец и философ, впитавший знания из того же источника, что и Плотин, создал всеобъемлющую богословскую теорию, элементы которой — Бог, падение души из мира духовного в материальный, ее потребность в очищении и искуплении — перекликаются с идеями неоплатонизма. Для него Римская империя была не столько четвертым зверем, сколько ниспосланным приготовлением к окончательному объединению всех народов под десницей Христа, поскольку система путей сообщения империи позволяла распространить благую весть по всему миру.[264]

Коротко говоря, христианство претерпело значительные изменения с тех пор, как второе пришествие ожидалось в ближайшее десятилетие. Самым поразительным, как для его сторонников, так и для врагов, было его внезапное распространение по свету, несмотря на гонения и великие препятствия. Это случилось в годы долгой серии переворотов, в результате которых исчезла прежняя политическая аристократия, империя была разделена на провинции, получили широкое распространение мистические культы, оказалась подорвана жизнь городов, а к власти пришли балканские офицеры. Из презираемой секты нищих и обездоленных христианство превратилось в религию с собственным лицом, нашедшую место в мире новой империи, по мере того как низшие чины поднялись до позиций среднего слоя государства, не перенимая культуры и мировоззрения прежней элиты. Новые, постепенно поднимавшиеся социальные слои были уже не местными городскими деятелями, но истинными гражданами-космополитами — купцами, вольноотпущенниками, торговцами, младшими чиновниками, которые благоденствовали в годы расцвета империи главным образом благодаря возможностям торговли, путешествий и эмиграции. Этим людям, лишенным прочных религиозных или гражданских уз, христианство предлагало простую и убедительную концепцию универсальности: один Бог, одна церковь, одно братство во Христе — а кроме того, прочную общину, которая давала им кров, куда бы они ни отправились и где бы ни поселились. По мере того, как крупные города становились все более аморфными, христианские общины внутри них неуклонно росли. Прежде находившийся в шатком положении странствующего гражданина великого безличного мира, теперь христианин знал, что всюду найдет гостеприимный дом, собрание для молитвы и общую трапезу, подаяние, если он в нем нуждался, и общение со своими братьями во Христе, вне зависимости от его национальности, языка или социального положения. Таким образом христианские общины стали альтернативой иерархическим, локальным гражданским общинам. Когда в годы кризиса III века высший сдой городской аристократии рассыпался в прах вместе со своими богами, эта альтернативная община оказалась в выгодном положении, чтобы выжить самой и дать приют многим беженцам.[265]

Разумеется, не только христианство предлагало утешение страждущим; оно лишилось иного типа духовной принадлежности. Прочие мистические культы, например, культы Кибелы или Исиды, тоже стали практически вселенскими и привлекали значительные массы сторонников. Но христианство превзошло их по меньшей мере в двух аспектах. Во-первых, оно демократизировало мистический культ и пошло куда дальше своих соперников в отрицании внешних социальных различий, часть которых становилась все более умозрительной. Так же как буддизм, поглотивший Индию благодаря тому, что обещал нирвану не только брахманам, но и прочим кастам, в период кризиса христианство обещало личное спасение не только для солдат, или мужчин, или тех, кто говорил по-гречески, но для каждого: рабов и свободных, мужчин и женщин, греков и варваров. И так велики были социальные потрясения той эпохи, что те же черты, которые были помехой в аристократическом I веке, в III веке, с его социальной мобильностью, оказывались преимуществом. Беднейшие по-прежнему тянулись к христианству за неимением другого пристанища, но они уже не составляли большую часть общины, а потому их присутствие уже не отвращало от христианства людей более высокого статуса, как это было прежде. Те, кто и так находился под властью императоров и наместников низкого происхождения и солдатских манер, меньше возражали против того, чтобы им проповедовали епископы ниже их по социальному положению. В любом случае, церковь сумела обеспечить интеллектуальную приманку для образованного слоя, при этом не потеряв своей демократической основы.

Приветствуя любые формы обращения в свою веру, христианство в то же время четко проводило границу между членами общины и всеми прочими. Его монотеистическая замкнутость, пришедшая из иудаизма, привела к необходимости небывалой прежде четкой организации. Уникальна была сама концепция Церкви, равно как и активная систематическая миссионерская деятельность. При том, что община каждого города была замкнутой, обращенной внутрь себя и держащейся настороже ячейкой, свой дух она подпитывала за счет бережно поддерживаемых связей с другими общинами, старыми и новыми. Христианские епископы неустанно путешествовали, встречались и вели между собой переписку. В результате примерно к 200 году структура почти всех общин империи была приведена к одному знаменателю: они состояли из епископа, пресвитера, диакона и мирян; священнослужителей в новых общинах назначали епископы материнской церкви. Кроме того, постепенно вырисовывалось (хотя и ценой множества разногласий и расколов) единство учения, ритуалов и законов поведения общины.

В результате в жизни среднестатистического христианина было больше ограничений, чем в жизни среднего язычника. Он мог быть ничуть не более религиозен, чем последователь культа Исиды, но, в отличие от последнего, не мог легко отстраниться от своей веры или попробовать примкнуть к другим культам, а попытка изменить или отвергнуть часть его религии могла привести к потере всех прочих частей — Бога, Христа, спасения, причастия, единения и самой общины, внутри которой он жил. Отступник-христианин испытывал куда более сильное чувство собственной отверженности и одиночества в чуждом мире. Неслучайно обеты, приносимые им при крещении, были представлены как верность (fides), аналогичная присяге у римлян, особенно — присяге военных.

В то время как прочие культы предлагали личное спасение после смерти, но не стремились изменить мир земной жизни, христианство (как и иудаизм в современной Европе) требовало определенной дисциплины и в земном существовании. Его позитивные аспекты оказывали на чужаков весьма глубокое впечатление. Гален отмечал, что благодаря своим наивным, примитивным притчам христиане строжайше соблюдали законы морали. Во время грабежей III века практически все церкви отдавали часть своих доходов для помощи больным и нищим и всегда были готовы помочь обездоленным и отчаявшимся так, как не помогал никто другой. Впечатляло также мужество, проявляемое многими христианами под пытками и угрозой смерти во время очередных гонений. Прочные связи, возникавшие между сторонниками церкви, отчасти были созданы специально для того, чтобы перенести эти испытания, и отвага мучеников использовалась в качестве средства пропаганды для укрепления веры членов общины и убеждения потенциальных новообращенных. Как говорит Арнобий, «не думаете ли вы, что причиной тому — слепой случай, что такая отвага приходит под воздействием случайного влияния? Не более ли вероятно, что она приходит от Бога и потому свята?»[266].

По всем этим причинам рост и развитие церкви шли не равномерно, а скорее представляли собой череду бросков и отступлений, до взрыва, произошедшего в III веке. Но даже в этом случае его внезапность не должна приводить к чрезмерным преувеличениям его масштабов. Несмотря на особую притягательность христианства для масс, к началу правления Диоклетиана христианами в империи было менее пятой части населения, в основном на эллинистическом востоке, в Сирии, Северной Африке и в крайне небольшом количестве городов на западе.

Государство, со своей стороны, в целом было более озабочено необходимостью избежания гражданских конфликтов, чем религиозной принадлежностью населения. Оно не понимало и не любило христиан, по начало признавать, что большинство зловещих обвинений, которые обычно выдвигали против них, были беспочвенны. Бездумно уничтожая религиозные секты, призывавшие к восстанию (такие как друидизм в I веке и манихейство в конце третьего столетия), государство не могло воспринимать христианство в таком свете. Действительно, отрицание богов всегда было преступлением, так же как и отказ демонстрировать в определенной форме свою преданность императору, когда того требовал суд, и любому магистрату, в случае доказанной вины, пришлось бы покарать преступника изгнанием или смертью. Но в мирные времена большая их часть была не склонна охотиться на тихих, законопослушных граждан исключительно на основании таких проступков. Многочисленных ярых противников христианства можно было обуздать законом о ложных обвинениях: если христианин решал идти на компромисс перед лицом магистрата и жертвовал богам щепотку ладана, наказание обрушивалось на обвинителя.

Поэтому большую часть времени, даже если их религия официально оставалась вне закона, христиане не испытывали на себе гонений, если не напрашивались на это сами. Поэтому во времена Траяна Плинии в письмах выражал свое изумление: эта секта незаконна, но какие конкретно обвинения можно было выдвинуть против отдельных христиан? Тертуллиан в своем «Апологетике» с презрением отзывался об этом противоречии. Распоряжение Траяна, говорил он, сводилось к следующему: «Не ищите христиан, но наказывайте, если найдете. Если они виновны, их, разумеется, следует выслеживать; если же невинны, за что наказывать?»[267] Строго говоря, публичное отрицание богов было преступлением, значит, если следовать логике, вся религия христиан была организованным призывом к нарушению закона. Но машина закона медлила с наказанием в силу самых разнообразных причин. Главенствующую роль она отводила миру в обществе, а преследование этой секты могло вызвать беспорядки, особенно среди толп язычников, и спровоцировать бунты и погромы. У закона было слишком много других забот, чтобы посвящать столько сил какой-то второстепенной помехе. Не зная что делать, закон по большей части не делал ничего, если только на него не надавливали сверху.

Правда такова, что самый дух христианства был чужд римской традиции, и между новой религией и государством стояла полоса непонимания. В лучшем случае они могли заключить перемирие, но никогда — прийти к гармонии или взаимной терпимости (которые каждая сторона понимала в совершенно ином ключе). В христианстве было слишком много черт, принципиально отличающихся от законов существования империи. Если бы дело было исключительно в форме изъявления верности, возможно, римская власть закрыла бы глаза на незаконность секты: в конце концов, последователи Митры выражали сомнения религиозного свойства по поводу правомочности ношения короны на публичных празднествах и при этом не конфликтовали с властями. Но проблема была в гораздо большем.

Христиане были скрытны и держались особняком — стоит ли удивляться, что их периодически обвиняли в заговорах? Они были безбожниками и считали римских и всех прочих богов, за исключением своего собственного, демонами зла — разве удивительно, что это вызывало гнев у остальных жителей империи, и те винили христиан во всех несчастьях? Они утверждали, что римское государство стояло против их Бога, хотя именно они объявили духовную войну. Рим мог бы принять их вариант верховного божества, которое другие называли Юпитером или Солнцем; он мог принять Христа вместе с прочими героями и божествами (отличавшийся религиозным эклектизмом император Александр Север почитал Христа в своем храме наряду с Орфеем, Авраамом и прочими). Однако совершенно абсурдны были надменные утверждения христиан, что в мире не было никаких богов до какого-то невразумительного еврейского учителя, казненного при Тиберии. Это было оскорбительно — не только для Рима, но и для тысячелетней эллинистической культуры, хотя образованные христиане и ссылались в своих аргументах на Платона. Разногласия не только не утихли, но стали глубже по мере того, как спор переходил на все более высокий интеллектуальный уровень, как видно из сочинений Порфирия. Говорите что хотите, заключает он, но когда все непонимание и глупые предрассудки исчезнут, останется простая истина: основные постулаты веры христиан несовместимы с идеей Римской империи.

Едва ли было достаточно протестов епископа Дионисия, что христиане — верные граждане, которые молятся за здоровье императоров. Что мог на это ответить самый разумный из магистратов, кроме как спросить, почему же в таком случае они не могут демонстрировать свою верность так, как это делают все остальные? Рим проявлял терпимость, но он не был современным либеральным светским государством, которое требует от своих граждан разве что пассивного соблюдения законов. Истинную верность нельзя было представить без почитания гения императора, проводимого в установленном порядке. Современный либерал может подумать (как думал Джон Стюарт Милль о присяжных заседателях — атеистах), что законное принуждение ранних христиан к совершению жертвоприношений было не просто торжеством силы над слабостью, но и прямым абсурдом: какую же цену могла иметь такая жертва, если в душе они отрекались от нее? Но значительная часть этой главы посвящена попытке показать, что религиозные концепции Рима отнюдь не были таковы. Богам и людям была важна не вера человека, а ее выражение в действии, не его молчаливые обеты, а высказанные вслух клятвы и присяги: Юпитер видел дела, а не мысли. А христиане, со своей стороны, расценивали жертвоприношение не как досадную условность, а как помощь силам тьмы и заражение злом собственной души.

Когда эпоха мира в империи подошла к концу, некоторые христиане действительно усмотрели в этом знаки, о которых говорилось в пророчествах: народ восстает против народа, чума и голод, приближение последних дней мира. Язычество, напуганное происходящим, винило во всем эту секту нечестивых безбожников, которая глубоко возмутила богов. К 250 году все более популярные антихристианские настроения вылились в беспорядки в Александрии. Деций осуществил значительно более решительную попытку вернуть милость богов. Он приказал устроить массовое жертвоприношение и назначил людей следить, чтобы все приняли в нем участие и получили в том соответствующий акт. Это было самое массированное наступление на христиан за всё время их существования в империи. Многие были казнены, включай епископов Рима, Антиохии и Иерусалима; множество других сдалось и согласилось принести жертвы. Среди людей побогаче расцвела торговля свидетельствами верности.

Преемник Деция Валериан продолжил гонения на христиан, на сей раз точечно направив их против духовенства и церковной организации и оставив в покое мирян. Однако чрезвычайное положение в империи и ее раздробленность помешали реализации этого курса, и он был официально отменен Галлиеном в 260 году. Это затишье длилось следующие 40 лет: репрессиям, которым намеревался подвергнуть христианство Аврелиан, помешала его смерть. В самой же церкви вновь начались прения на старую тему: возможно ли, и если да, то как, вернуть в лоно церкви христиан, которые проявили слабость и отступились от веры под давлением властей. Разгорелся жаркий спор, в ходе которого Стефан, римский епископ, дошел до того, что объявил Киприана Карфагенского Антихристом; это положило начало длительному расколу между этими двумя епископскими кафедрами.[268]

Другие заботы отвлекали внимание власти от проблемы христианства в течение почти всего правления Диоклетиана, как и несколько десятилетий до него. Христиане продолжали занимать почетные должности в бюрократическом аппарате, армии и даже в императорском дворце в Никомедии. В конце 290-х годов впервые появляется информация об инцидентах, которые, хотя и были объявлены подвигами мученичества, были всего лишь второстепенными столкновениями христиан с законом и ни в каком случае не могут считаться репрессиями. Их значительность определяется скорее тем, что произошли они в рядах армии, тем самым впервые подняв вопрос о совместимости христианской веры с несением военной службы. В 295 году в Тебессе, на севере Африки, юноша-христианин по имени Максимилиан был отправлен в армию своим отцом в качестве новобранца, согласно новой системе мобилизации.[269] Он упорно отказывался приносить военную присягу, заявляя, что его совесть не позволяла ему нести военную службу, и был казнен. В 298 году на общественном празднике в Тинжисе (Танжере) старший центурион Марцелл во всеуслышание отрекся от своей верности императору и бросил наземь оружие и знаки различия, воскликнув, что не повинуется никому, кроме Христа, и не собирается воевать или служить правителям-идолопоклонникам. Первой реакцией на такой небывалый поступок было изумление:

Неизвестно, было ли это вызвано инцидентами подобного рода, но то ли в 298-м, то ли в 299 году был выпущен приказ о религиозных обрядах, который напрямую касался положения христиан в армии. Возможно, он содержал приказание ужесточить соблюдение жертвоприношений — как часть общей политики возрождения религиозных обрядов в армии; или, возможно, он требовал простирания перед изображением императора при назначении в чин, повышении или переводе в другую часть. По всей видимости, подобная практика впервые была применена в дунайских легионах Галерия. Удивительно, что христианский историк Евсевий не раскрывает содержание приказа, ограничиваясь такими словами: «Военачальник [Ветурий]... сразу же начал преследование в войсках; он перебрал людей и кое-кого удалил, предлагая на выбор: или повиноваться, пребывая и дальше в своем звании, или, наоборот, лишиться его, если они будут противиться приказу. Весьма многие воины рати Царства Христова исповедание Его немедленно и безусловно предпочли своей мнимой известности и своему мнимому благополучию»[271]. Трудно определить, была ли эта чистка в рядах армии (если она действительно имела место в 298 году, а не позже) намеренно направлена против христиан. Так же как и в долгий период затишья наказывали не столько за принадлежность к христианской вере, сколько за отказ совершать жертвоприношения, так же и здесь загвоздка могла быть исключительно в нарушении армейских законов. Евсевий весьма четко указывает, что гонения начались исключительно в армии, подразумевая, что таким образом Галерий подготавливал почву для более широкого наступления. Лактанций, однако, говорит совсем иное: он описывает чистку как следствие Диоклетианова гнева, когда христиане раз за разом мешали предсказателям делать свою работу:

Гнев Диоклетиана, если его как следует разозлить, мог быть ужасен, в чем на собственном опыте убедились александрийцы. Но маловероятно, чтобы один лишь взрыв ярости стал причиной систематических религиозных чисток в рядах армии. Скорее, за это ответственна общая политика возрождения традиционных культов и соответствующей символики и призыв людей к прежней вере. В свете последующих событий мнение Евсевия, согласно которому гонения в армии были задуманы Галерием как первый шаг масштабной войны против христианства, выглядит вполне правдоподобно.

Христианские писатели сходятся в том, что армейская чистка была довольно бескровной. Поскольку наказанием за отступничество было просто увольнение из армии — само по себе немалый позор для людей этого социального слоя, — немногочисленные мученики, о которых говорится в эти годы, могли быть виновны в чем-то большем, как в случае Марцелла. Упоминается пять мучеников в дунайских армиях: Валентиниан, Панкратий, Исихий, Маркион и Никандр плюс вышедший на пенсию ветеран Юлий и африканский солдат Типазий, проигнорировавший призыв на службу.[273] Окончив чистки, императоры остановились. Каковы бы ни были устремления Галерия, Диоклетиан решил в ту пору ничего не предпринимать против христиан. Его решение переменилось лишь через пять лет.

Спор продолжался несколько лет.[274] Наши основные источники сходятся в том, что главным инициатором гонений был Галерий, в то время как Диоклетиан испытывал сомнения относительно целесообразности, если не самой идеи масштабной войны против христианства. Однако в конце концов он поддался убеждениям и пустил в ход серию эдиктов, завершившуюся последним и самым жестоким преследованием христиан за всю историю Рима.[275]

Некоторые современные авторы пытаются смягчить ответственность Диоклетиана за ужасы гонений. Они аргументируют это тем, что Диоклетиан подвергся запугиваниям и манипуляциям со стороны Галерия, которого, по утверждениям Лактанция, он втайне боялся. Однако было бы абсурдом полагать, что старший август, человек, «с ведома которого велись все дела в государстве»[276], который недавно так уверенно главенствовал над Галерием во время заключения мирного договора с Персией, мог поддаться на его запугивания. Немного более правдоподобна версия, согласно которой Диоклетиан, который был тяжело болен во время выхода последнего, самого кровавого, эдикта, не полностью владел ситуацией в государстве. Возможно, Диоклетиан не пошел бы на эту последнюю меру, если бы рядом не было Галерия или если сам он находился в добром здравии. Но к тому моменту он и сам уже довольно далеко зашел по собственной воле: последний эдикт был подписан именем Диоклетиана и поддержан его властью, так что ответственность за этот документ несомненно лежала на старшем августе.[277]

Фанатическая ненависть к христианам, как предполагали, передалась «дикому зверю» Галерию от матери, Ромулы, и была многократно умножена его собственным свирепым нравом. Но эти легенды, конечно, не объясняют ничего. Его отношение к новой секте отражало растущее беспокойство влиятельных язычников, особенно на востоке, считающих, что государство должно остановить распространение этой нечестивой религии, пока еще не стало слишком поздно. Объяснения требует не столько рвение Галерия, сколько пассивность Диоклетиана в отношении христианства, длившаяся 18 лет, и вялость, когда он все же начал действовать. Разумеется, нельзя приписать подобную сдержанность тому факту, что его жена Приска и дочь Валерия (жена Галерия!) втайне были христианками.[278] Вся логика того времени и политика Диоклетиана указывали на необходимость ответить на вызов, брошенный христианской церковью. Она была подобна цепкому коварному плющу, который, разрастаясь, расшатывал основы здания, на возведение которого он потратил столько труда. Ужасный кризис, через который пришлось пройти миру, показал всем, у кого были глаза, необходимость вернуть расположение и покровительство богов. И боги действительно отозвались. А теперь все это вновь грозило рухнуть из-за того, что полубезумные члены какой-то неуклонно растущей секты не желали приносить жертвы на алтари. На сколько же хватит терпения небес?

Дело было совсем не в том, что новое автократическое государство пыталось навязать всем своим подданным более единообразную религию, как это произошло в Персии: напротив, оно требовало поклонения богам империи во всем их разнообразии. Поскольку эти боги были тесно связаны с самим государством, их почитание было частью обязанностей преданного гражданина; а поскольку христиане так демонстративно отказывались поклоняться этим богам, их антагонизм неизбежно перерос в политический конфликт. Церковь, которая требовала от своих сторонников верности сначала себе, а уже потом императору, была соперничающим государством внутри империи. И если императоры хотели закрепить возрождение Рима, нужно было принимать меры.

Точнее представить задачи и цели языческих правителей можно с помощью современной аллегории. Маленькое государство, храброе и изобретательное, постоянно находится в окружении могучих врагов, которые угрожают его уничтожить. Ценой значительных усилий ему удавалось вновь и вновь отражать их нападения. Но правительство этого государства понимает, что в долгосрочной перспективе выжить удастся только в том случае, если оно сохранит дружбу (и покровительство) некой сверхсилы. Без этой поддержки никакое мужество не спасет его от поглощения своими соседями. Но в этом государстве есть крикливое радикальное меньшинство, настроенное против сверхсилы, чья деятельность угрожает этим жизненно важным для всей страны отношениям. Правительство старается убедить это меньшинство держать свои взгляды при себе и проявить хотя бы внешнее уважение к сверхсиле ради блага всего государства. Но радикалы категорически отказываются от такого компромисса, а между тем их количество растет. Наконец сторонники правительства заявляют, что единственный выход — подавить это меньшинство, пока оно не погубило всю страну. В этой аллегории маленькое государство — это Рим, сверхсила — Юпитер и прочие боги, а радикальное меньшинство — христиане. Именно этот безжалостный аргумент, а вовсе не запугивания Галерия, наконец принудил Диоклетиана к действию.

Поначалу его медлительность была вызвана формой требуемых мер. Из источников мы знаем, что на совещании с Галерием в Никомедии зимой 302―303 годов Диоклетиан согласился на более тщательную чистку в судах и армии. Но заявил при этом, что масштабное гонение в той форме, которую практиковали прежние императоры, неизбежно приведет к массовым беспорядкам и страшному кровопролитию. Все знали, что христиане оборачивали мученичество себе на пользу — так было ли разумно бороться с ними таким способом? Аргументы, приведенные в этом рассказе, представляются вполне правдоподобными.[279]

Трудясь над восстановлением империи, Диоклетиан очень высоко ставил общественный порядок, покой, установленные обычаи и привычку к покорности. Фанатизм и волнения масштабной религиозной войны с таким упрямым врагом были последним, чего бы ему хотелось для империи. Обидам, которые наносили христиане богам своей нечестивостью, была противопоставлена его собственная концепция Юпитера — отнюдь не распутного Зевса из греческих мифов, а во всех смыслах Космократора, создателя и властелина Порядка, Правительства, Закона. Хаос и непокорность были обидой также и для Юпитера, особенно если им попустительствовал его наместник на земле.

В результате было решено спросить мнения у других советников. Похоже, что Диоклетиан уже был готов действовать, но по-прежнему не решил, в какую форму следует облечь свои действия.

Опять-таки, прямое воздействие Галерия здесь, вероятно, преувеличено. На этом совещании присутствовал Гиерокл, наместник Вифинии, глава «проэллинского» движения и ярый приверженец крутых мер. Если когда-либо сторонникам масштабных гонений предоставлялась возможность высказаться, то это был именно тот случай. Тем не менее в описании этого совещания говорится, что Диоклетиан по-прежнему нуждался в совете и отправил посланца к оракулу Аполлона в Дидиме близ Милета, к одной из главных святынь эллинского мира. Согласно Константину, который в то время находился при дворе в Никомедии, в ответе оракула не было и следа его обычной расплывчатости:

Таким образом императоры пришли к согласию о необходимости новых гонений; вероятно, этот вопрос уже был решен. Но даже и так Диоклетиан не принял советов сторонников полного уничтожения христиан, а «попытался проявить сдержанность, приказав провести это предприятие без кровопролития, когда как Цезарь [Галерий] хотел сжигать живьем тех, кто противился жертвоприношениям».[282] Целью Диоклетиана были организация церкви и гражданский статус христиан, особенно представителей высших слоев населения.

Кампания против христиан началась в Никомедии в мартовские календы, в праздник бога Термина (23 февраля 303 года). Лактанций, присутствовавший там, говорит, что началось все с символического акта разрушения. Гвардия префекта вместе с военными командирами и чиновниками казны обступила новую церковь Никомедии, которая стояла прямо напротив императорского дворца. Они взломали двери, и солдаты вытащили наружу украшения, мебель и все, что только можно было сдвинуть с места. Тома Писания были преданы огню. За тем отряд гвардии подошел к церкви в боевом строю со стенобитными орудиями и за несколько часов сравнял здание с землей. Диоклетиан и Галерий лично наблюдали за ходом операции из дворца.

На следующий день в городе был обнародован эдикт. Церкви на территории всей империи следовало снести, священные сосуды конфисковать, Библии и богослужебные книги передать властям и публично сжечь, молитвенные собрания — запретить. Христиане, которые отказывались приносить жертвы, лишались должностей и гражданских прав. Они не имели права обращаться в суд с исками, но по-прежнему могли выступать в качестве обвиняемых. Христиан высоких сословий, обвиняемых в преступлениях, можно было подвергать на суде пыткам, как и представителей нижних слоев. Рабы не могли получить свободу.

Эдикт был выставлен на крашеной доске в центре города; его сразу же сдернул и разорвал на мелкие кусочки христианин-фанатик Эветий, крича при этом с издевкой: «Вот вам победа над готами и сарматами!» За такую граничащую с изменой дерзость он был арестован, подвергнут пыткам и сожжен в тот же день, став первым мучеником нового гонения.[283]

Эдикт, достаточно суровый, отражал стратегический подход Диоклетиана к стоящей перед ним задаче: он был призван уничтожить основные ритуалы и собрания христиан. Но император не собирался давать христианам повод для славного мученичества, разве что они, подобно Эветию и прочим фанатикам, открыто выступали против закона. Более вероятно было другое: что основная масса центристски настроенных мирских христиан понемногу станут считать подобную жизнь столь тягостной, что примирятся с государством. Поскольку они паразитировали на римских институтах, требуя общих прав, но отказываясь исполнять основные религиозные обязанности, следовало вернуть их к должному почитанию богов и принудить совершать жертвоприношения, и их гражданский статус тут же был бы восстановлен. Тем временем в каждом суде следовало поставить алтарь: каждая из тяжущихся сторон должна была принести в жертву богам свою щепотку ладана, прежде чем можно было приступить к рассмотрению дела.[284]

Эта мера имела некоторый успех. Было несколько арестов и еще меньше казней, да и те — только как результат упорного отказа подчиниться закону. Значительное число христиан, сетует Евсевий, пошло на компромисс с государством и вернуло свои права. Другие затаились. Но в целом церковная организация стояла прочно. Внутри нее возникали разногласия, которым предстояло перерасти в ожесточенный конфликт относительно того, в какой момент компромисс с законом перерастал в отступничество. Принести жертву, разумеется, было равносильно отречься от спасения. Но следует ли напрямую отказываться передавать властям церковную утварь или священные книги, тем самым нарушая закон и навлекая на себя кару? Подобные сомнения можно увидеть в диалоге между префектом города Цирта в Северной Африке и Павлом, местным епископом. Иподиаконы отдают утварь и прочую собственность церкви, включая значительное количество мужской и женской одежды, но пытаются увильнуть, когда дело доходит до томов Писания. Катуллин, иподиакон, отдает один огромный том.

Однако они все же назвали имя одного начетчика, потому что префект отправился в дом Евгения, который отдал ему четыре книги. После этого сопротивление иссякло, и причетники Эдузий и Юний показали префекту жилища еще шестерых начетчиков. Четверо из них отдали книги без возражений. Один отсутствовал, но его жена принесла книги, и префект послал раба обыскать дом, чтобы проверить, не осталось ли там что-нибудь еще. Последний начетчик заявил, что книг у него нет, и префект просто занес его слова в донесение.[285]

Как и раньше, умеренные христиане столкнулись с экстремистами в споре, который расколол церковь на многие века. В большей части восточных провинций сдача сосудов и книг считалась допустимой. Епископ Рима Марцеллин отдал римлянам Писание. Менсурий, епископ Карфагенский, подчинился требованию остановить службы и умиротворил снисходительных представителей власти, отдав им еретические книги. (Один епископ вместо Писания отдал медицинские трактаты.) Но в Нумидии подобное поведение считалось настоящим отступничеством: очевидным долгом христианина было оказывать неповиновение закону и встретить смерть — даже сдача ничего не стоящих книг расценивалась как трусливая уловка. Все, что стояло ниже прямого вызова властям, было предательством героических поборников Христа, которые уже завоевали себе мученический венец. Соглашатели были заклеймены как traditores (сдавшиеся).[286]

Спустя несколько месяцев после выхода эдикта никомедийские христиане (как полагали их враги) нанесли ответный удар. В императорском дворце в Никомедии случился сильный пожар, причем не единожды, а дважды за полмесяца; сгорела даже опочивальня Диоклетиана. Лактанций, без всякого правдоподобия, винит в поджоге агентов Галерия, который хотел принудить Диоклетиана к более суровым мерам. (Галерию понадобилась бы немалая ловкость, чтобы обмануть Диоклетиана в его собственном городе и дворце, где было намного больше его слуг и агентов; а если бы обман вскрылся, это могло бы обойтись ему слишком дорого.) Много лет спустя Константин, который утверждает, что был свидетелем тех событий, заявил, что второй пожар был вызван молнией, посланной Богом для устрашения Диоклетиана, Подозрение, естественно, пало на христиан. Диоклетиан, изрядно разозленный и намеренный сокрушить любое сопротивление, начал мрачное расследование с целью найти поджигателей. Галерий, согласно рассказам, демонстративно покинул Никомедию, заявляя, что не желает быть изжаренным заживо.[287]

Пожары привели к первому усилению гонений; полилась кровь. До сих пор Диоклетиан хотел удержать репрессии в определенных рамках, под контролем закона, и постепенно вбить клин между христианскими фанатиками и теми, кто, как он надеялся, образует более уступчивое большинство. Теперь же он стал все больше разворачиваться в сторону насильственного усмирения. Разумеется, именно этого хотели многие: это было долгожданное богоборчество, неограниченная война до победного конца между богами Рима и богом христиан. С другой стороны, ревностные христиане явно видели приближение Дня битвы, Армагеддона, после которого, после неисчислимых бедствий придет Царствие Христа. Лактанций, с явной ноткой христианского садизма, черпающего наслаждение в фантазиях о страданиях врагов, самодовольно предсказывает, что в этих великих потрясениях сгинет девять десятых человечества и даже из почитателей истинного Бога выживет лишь треть.[288]

Дворец и домашняя челядь Диоклетиана слишком долго были скрытым рассадником христианского влияния, несмотря на недавние чистки. Подозреваемые члены дворцовой свиты были допрошены под пыткой с целью найти виновных в поджоге — это была стандартная судебная процедура, в которой иногда председательствовал сам Диоклетиан. В то же время все без исключения люди двора должны были принести жертву, включая жену Диоклетиана Приску и дочь Валерию. Жертва, очевидно, была испытанием верности, и все, кто отказывался ее приносить, тем самым навлекали на себя подозрение в поджоге. Двое из самых проверенных личных слуг Диоклетиана, Дорофей и Горгоний, отказались приносить жертву и были подвергнуты пыткам, а затем казнены. Еще одного христианина из числа слуг, согласно Евсевию, жестоко мучили, били плетьми с грузилами, затем жгли на медленном огне — чтобы принудить его совершить жертвоприношение. Но поджигателей так и не нашли.[289]

Тиски гонений сжимались. Магистратам было предписано проявлять большую суровость; все шире применялись пытки. Череда казней прошла в Никомедии; старейшин и прочих представителей духовенства часто арестовывали, не дожидаясь появления обвинителя, и без долгих рассуждений приговаривали к смерти. До Рима дошли вести о небольших восстаниях христиан, вероятно в ответ на репрессии, в восточных провинциях Сирии и Мелитене в Армении. Эти восстания были легко подавлены, но движение набирало силу. Церковная дисциплина и организация оказались весьма упорны и побуждали христиан к сопротивлению. Поэтому летом 305 года был выпущен новый эдикт, нацеленный прямо в голову христианства. Всех священников следовало, бросить в тюрьму.

Вскоре власти поняли свою ошибку: во многих городах на востоке тюрьмы попросту не могли вместить такое количество заключенных, и процедура ареста преступников во многих местах застопорилась. Поэтому следом был выпущен третий эдикт, намеченный как амнистия. Представителей духовенства выпускали из тюрем, но здесь крылась ловушка: в обмен на возвращенную свободу они должны были принести жертву. Впервые принудительное жертвоприношение было зафиксировано в государственном эдикте. В случае отказа священнослужителям грозила пытка. Государство, вероятно, знало, что многие откажутся всё равно, но сочло более практичным применить такую форму принуждения, чем до бесконечности набивать арестантами тюрьмы.[291] Именно в этот момент начался настоящий террор: дыбы, сожжения, бичевания, клещи. Гиббон относится ко множеству таких историй с некоторой долей скептицизма, поскольку исходят они из весьма приукрашенных христианских источников, склонных прославлять мучеников и возвеличивать преданных вере. Писатели, несомненно, преувеличивали, превращая несколько смертей во «множество» и не проводя различия между настоящими жертвами властей и актами откровенной провокации; сомнительны также их рассказы о диких зверях в амфитеатрах, которые яростно рвали всех прочих преступников, но не смели тронуть христиан, охраняемых «божественной силой». Но даже если допустить некоторую долю фантазии, реальность все равно ужасает. Мы, в отличие от Гиббона, живем в эпоху, которая испытала на себе аналогичные вещи, и знаем, как ошибочна эта скептическая улыбка цивилизованного человека при подобных рассказах. Мир бывает — и был — ужасен в точности настолько, насколько хватает наших самых худших ожиданий.

Тяжесть гонений сильно различалась от провинции к провинции. В самом деле, они наглядно демонстрируют реальные границы римских административных законов и, кстати, стали первым случаем разногласия между тетрархами. Как христиане отличались друг от друга степенью пренебрежения к закону, так же и власти существенно расходились в точности исполнения эдиктов. Исполненный рвения гонитель христиан, такой как Гиерокл в Вифинии, легко мог ухитриться арестовать не только духовенство, но и мирян, и нанять дополнительную команду закоренелых садистов, чтобы пытать узников. Но некоторые наместники и магистраты поступали совсем иначе. Они не могли себе позволить тратить рабочую силу и оборудование на разрушение церквей, а в их тюрьмах хватило бы места только для небольшой части духовенства. Некоторые попросту были человечны или не хотели вызывать смятение и кровопролитие, которые бы повлекло усиление гонений. Особенно трудно было обращаться с этими скрытными, но безобидными людьми (особенно учитывая их количество) как с настоящими преступниками в маленьких городах. Зачастую магистраты ориентировались на местную церковь: они принимали показательные меры, закрывая церкви и конфискуя книги, но не проявляли большого рвения в поимке священнослужителей, если последние проявляли благоразумие и не привлекали к себе внимание.

Кроме того, на западе, по всей видимости, был приведен в исполнение только первый эдикт. Максимиан честно выполнял все пункты эдикта, но, поскольку эдикт был направлен именно на подавление христианского движения без кровопролития, в его части империи было намного меньше жестокостей и мученических смертей. Они происходили в основном в Африке, где церкви отличались большим фанатизмом. Феликс, епископ Тибиуки, в категоричной форме отказался отдать римлянам книги Писания и не внял предупреждениям; он был арестован и отправлен к проконсулу в Карфаген, где продолжал отстаивать свою позицию. После тянувшегося месяц расследования ему отрубили голову. В Абитине некоторые продолжали проводить службы в частных домах и признавались в этом, заявляя, что не подчинятся запрету.[292]

В галльских провинциях Констанций едва привел в исполнение даже первый эдикт. Он не разделял неприязни своих соправителей к христианам и не считал их угрозой государству. Его умеренность в гонениях стала причиной существенного искажения исторической правды: позднейшая пропаганда Константина после его обращения в христианство включает миф о том, что его почитаемый отец не просто был другом христиан, но и сам принял христианство. Поэтому Евсевий говорит нам, что Констанций «весь свой дом, вместе с детьми, женой и домашними, посвящал одному Царю Богу, так что общество собравшегося в его дворце народа ничем не отличалось от Церкви Божьей». Правда же, по всей видимости, такова, что Констанций благоразумно принимал номинальные меры против христиан, но на практике ограничился лишь тем, что удалил христиан из числа челяди и разрушил несколько церквей («лишь стены, доступные для возрождения»). В отличие от Максимиана, он истолковал эдикт так, что требование сдать Писания и прекратить службы не подлежало выполнению под угрозой смертной казни, поэтому ни один христианин, находящийся под его юрисдикцией, не был казнен.[293] Относительная снисходительность повелителя Запада делала положение восточных церквей все горше. На востоке, где была сильна власть Галерия, политика властей становилась все более кровожадной. Возможно, в минуту отрезвления Диоклетиан задумывался о предсказании, что христиане будут стремиться к мученичеству, а пример погибших только закалит фанатическое упорство других. Но таких моментов трезвого размышления становилось все меньше. Императоры и государство получили вызов, и конфликт зашел слишком далеко, чтобы можно было отступить. Эту упрямую секту нужно было сломить, если необходимо — при помощи грубой силы. Теперь дело было уже не в молитвенных собраниях или сдаче книг: обе стороны боролись за захват жизненно важной для обеих линии фронта — жертвоприношений. В более спокойные времена это было единственное обвинение против христиан, к которому раз за разом возвращалось римское правительство. Теперь, когда конфликт дошел до критической точки, государство увидело, что проблема жертвы другим богам была непреодолимым препятствием для христиан, и именно на ней сосредоточило все свои усилия в борьбе, чувствуя, что эту битву оно не может позволить себе проиграть.

Запуганное или колеблющееся младшее духовенство уже не могло (если могло вообще когда-нибудь) оправдаться тем, что сжечь щепотку ладана — это ничего не значащий жест, и что Бог, видя их душу, может простить их слабость после должного покаяния. Героические примеры тех, кто не отрекся от веры под пытками, презрение и анафемы со стороны всей общины в адрес отступников, страх полного отторжении в земной жизни и вечного горения в аду после смерти очень затруднили компромиссы такого рода — разве что человек разрывал все связи с христианской общиной. Церковь опиралась на четкий приказ, данным в книге Исход: «Тот, кто жертвует другим богам, должен умереть».

Однако здесь христианин, вероятно, оказывался в ловушке между двумя различными религиозными концепциями и подвергался нападкам со стороны обеих. На одной чаше весов лежала новая идея внутренней, духовной, удаленной от мира веры, которая была свободна от оком простых социальных ритуалов. На другой же был более древний, более простой, ревнивый бог народа, борющегося с другими племенами, который требовал безграничной преданности и жертвоприношений. Государственные культы Рима, при всей их светскости, еще сохраняли черты этой древней веры. Они требовали политического союзничества. В своей пространной полемике с язычеством Лактанций утверждал, как и многие греки до него, что было бы абсурдом для образованных людей его времени верить, что боги-олимпийцы в буквальном смысле питались жертвенными приношениями и пили вино от возлияний. По логике, это должно было бы смягчить основополагающую важность акта жертвоприношения, дав христианам возможность рассматривать его скорее как изъявление гражданской верности, чем как обеспечение пропитанием богов враждебных Израилю племен.

Но осаждаемые со всех сторон христиане, несомненно, видели это в ином свете, и больше всех это касалось Лактанция. Любой, кто сжигал ладан в пользу мерзких римских демонов, отсекал себя от Христа, словно сухая ветвь, которую бросают в огонь. Лактанций побуждал верующих не терять твердости в ужасных бурях, которые должны были вскоре обрушиться на мир, в бедах, которых еще не бывало с самого сотворения мира, ибо в конце этих невзгод дьявол и все его приспешники будут уничтожены. Все это, говорил Лактанций, было предсказано в древности и сейчас сбывается на глазах. Могучий царь придет с востока и попытается разрушить храм Господень, и станет преследовать праведных, веля, чтобы ему самому поклонялись как сыну Божию:

В апокалиптическом пророчестве Лактанция упоминалось если не физическое уничтожение мира, то, по крайней мере, конец Рима и завершение целой исторической эпохи. «Ни пашня, ни дерево, ни виноградная лоза не будут приносить плодов... солнце угаснет, луна перестанет светить, померкнув от нескончаемого кровопролития... звезды будут падать во множестве, лишив небеса своего света. Высочайшие горы будут низвергнуты на равнины, а моря пересохнут».[295] Основываясь на немалом багаже пророчеств иудеев и гностиков, а также на суевериях самих римлян, Лактанций стремился убедить всех, что последние дни мира действительно настали. Сивиллины книги и связанные с ними легенды предсказывали определенную последовательность эпох, через которую пройдет Рим, прежде чем встретить неотвратимый конец, и Лактанций с готовностью счел их подтверждением пророчеств в Библии: «Конец его провозглашают пророчества, хотя и на письме. Но оракулы открыто предсказывают, что Рим обречен погибнуть, и будет на то суд Божий, потому что римляне отреклись от Него».[296]

Все эти утверждения прямо противоречили заявлениям правительства Диоклетиана. Его пропаганда упорно подчеркивала, что время всемирной катастрофы миновало, что четыре императора-спасителя вернули себе милость богов и, следовательно, принесли в империю новую эру мира и безопасности; христиане же, вопреки всему этому, пророчили вселенскую революцию. Но, разумеется, даже самые усилия уничтожить христианство, со всеми испытаниями и гонениями, подтверждали в глазах христиан правдивость этих пророчеств. В их глазах это значило, что праведников отсеивают от нечестивцев.

Филей, епископ Тмуита в Нижнем Египте, описывает ужасные испытания, которым подверглись его собраться священнослужители в Александрии:

Все три эдикта, повлекшие за собой всевозрастающие гонения, были приняты в течение одного года. Нет сомнений, что Диоклетиан форсировал принятие мер, отчасти из-за пожаров во дворце в Никомедии и волнений в восточных провинциях, отчасти из-за вызывающего поведения и «провокаций» христиан, растущего числа мучеников и жертвенных смертей; отчасти же, возможно, причиной стало пугающее открытие истинного числа христиан в империи. На все попытки борьбы у Галерия и его сторонников был один ответ — еще более жестокие притеснения. В основе всего этого неизбежно находилась сила притяжения трона: власть по-прежнему была в руках у Диоклетиана, но он правил уже почти двадцать лет. Старшему августу скоро должно было исполниться шестьдесят, и, хотя он находился в добром здравии, по римским меркам он уже считался стариком. Если он решит покинуть сцену, могущественный Галерий, победитель Персии, похоже, был готов стать безраздельным властелином Востока. Возможно, в узком кругу придворных уже стало известно о желании Диоклетиана наконец уйти от власти. Если прибавить сюда несколько холерический темперамент Галерия, становилось понятно, что людям честолюбивым и осторожным стоило держаться рядом с ним.

Было бы разумно, если можно так выразиться, дать существующим мерам борьбы возможность сработать в полной мере, прежде чем принимать новые. С точки зрения государства, даже итоги действия первого эдикта отнюдь не были полным провалом. Сами христианские источники недвусмысленно указывают, что очень многие христиане действительно отступились от своей веры — причем еще до того, как им стали грозить смертью или пытками. Но фанатик Галерий, вместо того чтобы выждать, стремился ускорить ход событий. В начале 304 года, во время путешествия по провинциям на Дунае, Диоклетиан внезапно заболел, поправился, а затем заболел еще более тяжело. Целый год его здоровье висело на волоске. Как бы велика и неоспорима ни была власть старого правителя, ничто так не ослабляет его авторитет, как болезнь. Верные Диоклетиану министры и личные советники, которые обычно вставали на его сторону против более жестких мер, предлагаемых партией Галерия, не могли не задуматься о собственном будущем. Так или иначе, Галерий сумел в полной мере воспользоваться ослабевшим сопротивлением старого императора. Итогом стало согласие Диоклетиана издать четвертый эдикт, выпущенный в Паннонии в апреле 304 года.[298]

Этот эдикт был куда более жесток, чем все предыдущие, буквально настолько, насколько вообще целесообразно быть жестокой государственной власти. Он пустил в ход принятую при Деции политику тотального преследования, направленную не только на духовенство, но и на все христианское население Востока. Впервые со времен Деция христианство было прямо объявлено religio illicita (недозволенной религией), как в свое время манихейство и друидизм: отныне оно было запрещено на территории Римской империи. Согласно новому эдикту, все без исключения жители Востока должны были совершать жертвоприношения. За отказ полагалась смертная казнь. Вот что рассказывает Евсевий:

Но кроме этих судей были и другие, описанные тем же автором, которые изо всех сил старались избежать жестокостей и массовых волнений, несмотря на провокации христиан. Они попросту записывали, что христиане в их городе принесли жертву, вне зависимости от того, было это или нет, или принимали на веру показания с чужих слов: им было достаточно, чтобы были в порядке записи. Один судья придумал двусмысленную формулировку для принятия жертвы: христианин должен был совершить жертвоприношение «единому богу», без дальнейших уточнений сущности этого божества. Некоторые приказывали силой подтаскивать христиан к алтарю и заставлять их бросить на него щепотку ладана, словно непослушных детей, которых тащат на прививку. Зачастую доставалось только самым шумным христианам, которые во всю силу легких кричали, что никогда не приносили жертв и никогда не будут этого делать — да и то им нужно было только заткнуть рот и утащить прочь, как если бы они согласились на жертвоприношение.[301] В других же провинциях зверства дошли до предела:

Номинально ответственность за издание четвертого эдикта и все связанные с ним жестокости лежала на Диоклетиане, но в 304 году его свалила болезнь, и он был отнюдь не в том положении, чтобы оказывать на кого-либо влияние, поэтому Галерий действовал практически без оглядки на старшего соправителя. Даже после выздоровления Диоклетиан так и не смог в полной мере вернуть себе контроль над событиями, как это было прежде. С тех пор решения, касавшиеся как религиозной, так и светской политики, носили на себе явственный отпечаток влияния Галерия, как станет видно из событий, описанных в следующей главе.

Они по-прежнему вызывают споры среди историков, поэтому вполне естественным было бы желание судить и критиковать их участников.

Нет никаких сомнений, что до 304 года Диоклетиан полностью контролировал все основные направления политики в империи и потому несет основную долю ответственности за гонения до 304 года. Я считаю, что он был виновен и в жестокостях против христиан и в том, что допустил ошибку, которую в определенном смысле можно сравнить с ошибочностью эдикта о ценах. Как императора, направляющего все свои усилия на спасение государства, его нельзя обвинить в том, что он ополчился на христианство и попытался противостоять его влиянию, по необходимости используя закон в качестве подручного средства. В самом деле, если учесть его глубокую привязанность к богам Рима и непримиримое отношение христиан почти ко всему, что олицетворяли эти боги, с его стороны было бы небрежностью не предпринять никаких мер. Но он не дал возможности сработать первому, бескровному эдикту. Разумеется, он бы не сломил христианскую церковь, но вполне мог бы загнать ее в подполье и ослабить ее общественное влияние. Если бы Диоклетиану удалось придерживаться курса избежания эпизодов мученичества, он смог бы добиться патовой ситуации, в которой государственных богов Рима не могло бы оскорбить открытое проведение безбожных церемоний. Возможно, именно этого он и пытался добиться. Но вместо этого, вопреки голосу собственного разума, Диоклетиан позволил спровоцировать себя на все учащающиеся случаи применения пыток и мученичества, тем самым ступив на путь насилия и гонений, с которого становилось все труднее свернуть и который лишь закалял фанатизм христиан, как того и боялся император. Репрессии продолжались еще долго после окончания правления Диоклетиана и так и не достигли цели, что и был наконец вынужден признать Галерий. Тех же результатов можно было добиться ценой куда меньшей крови.

Диоклетиан не был жестоким правителем или самодуром по сравнению с большинством его предшественников или преемников. Он очень высоко ставил законность своих действий и всегда предпочитал убеждение или хитрость грубой силе; к примеру, у нас нет достоверных источников, которые бы упоминали, что он прибегал к множественным политическим убийствам. Лишь упорное игнорирование воли императора, как это было в Александрии, могло побудить его сломить сопротивление огнем и мечом. Это было жестокое время, когда представителей низших слоев, humiliores, можно было вполне законно подвергнуть пытке, а обычные формы смертной казни для них (которой карались весьма многие преступления) включали сожжение, распятие и съедение дикими зверями. Но даже по меркам той эпохи — не нашей — последние этапы гонений были позором для императорской власти.

Что бы ни говорил закон, многие язычники, совсем не сочувствовавшие христианству, не могли принять, что с этими людьми обращались как с убийцами и злодеями. Пусть они держались в стороне и не желали приносить жертвы, но даже в крайнем случае это были обычные люди, с которыми законопослушные граждане общались на рынках и площадях и которые вели себя вполне достойно. За исключением странности их веры, они никому не причиняли вреда и все же платили за эту веру кровавую цену. Все больше людей начинало думать, что это попросту неправильно. В Александрии, несмотря на предупреждения властей, язычники укрывали христиан от представителей закона.

Гонения ослабли к 306 году, отчасти в результате других значительных политических перемен, имевших место в тот период. Но помимо этого этот год отмечает точку, в которой инициатива в борьбе перешла к христианам. Настроение властей и населения было различным: от утомления палачей, которые растеряли пыл к своей работе, до растущего у магистратов чувства, что хорошего должно быть понемножку, что затраченные усилия несоразмерны цели; сочувствия христианам и благоговения перед их богом, который вложил в них такое мужество; и, наконец, до простого возмущения, что с гражданами Рима, не преступниками и не варварами, обращаются подобным образом. Христианам еще предстояли испытания, но худшее они уже перенесли, и их церковь устояла. Раньше или позже, по воле Божьей, гонения должны были закончиться.

Тем временем в империи начинались коренные перемены, о которых пора рассказать подробно. Окончание гонений на христиан было отложено до более позднего времени.

К 303 году у Диоклетиана появились другие заботы помимо христиан. Он был августом уже почти двадцать лет — само по себе немалое достижение. Он уже правил дольше, чем любой император со времен Марка Аврелия, и сделал шаткий императорский трон стабильным, прочным гарантом передачи власти. Он добился этого, осуществив невероятное уравновешивание сил в империи, главенствуя и одновременно примиряя, свободно делегируя полномочия и при этом оставаясь у кормила власти. Как и в начале своего правления, он прекрасно понимал, что одному человеку больше никогда не удастся удовлетворительно управлять империей. Вероятно, приближалось время очередного обновления совместной власти.

Логика тетрархии и божественных домов Юпитера и Геркулеса подразумевала, что однажды Галерий и Констанций должны будут получить полную власть августов. Диоклетиан, что весьма для него характерно, избегал уточнять, как и когда это должно произойти. Но ничто не могло скрыть тот факт, что среди множества его прочих грандиозных строительных замыслов был великолепный новый дворец в его родной Салоне, на Адриатическом море, который строился уже несколько лет.[303] Это могло означать лишь одно: что в конце концов он собирается покинуть трон, поскольку географическое положение Салоны абсолютно не подходило для правительственного центра. Разумеется, это вовсе не означало полного отказа от власти. В конце концов, Тиберий в преклонных летах удалился на Капри к своим оргиям, никому не уступив власти и позволив Риму бедствовать без императора. Но когда Диоклетиан наконец избрал местом для своей резиденции мирный берег Адриатики, Галерию, несомненно, должна была перейти власть, которую излучала Никомедия. Что же тогда ждало властвующего на западе Максимиана?

Пришло время Диоклетиану принять окончательное решение. Он и Максимиан должны были вместе отойти от власти; их место займут Галерий и Констанций, а цезарями будут назначены двое людей помоложе. Оба наследника были настолько готовы к чину августа, насколько это вообще было возможно, и ожидали, когда наконец смогут унаследовать трон. Этот план следовало тщательно объяснить Максимиану и закрепить соглашение — в точности так, как в свое время Диоклетиан возвысил его и даровал долгое и славное правление. Теперь благодетель Максимиана собирался потребовать у него сложить с себя звание императора и разделить с ним мирную и окруженную почетом жизнь отставного правителя.

Двадцатилетие правления Диоклетиана и десятилетие правления цезарей приходились на один и тот же период, 303―304 годы. К двойному юбилею уже строился огромный цирк в Никомедии. Диоклетиана осаждали просьбами отпраздновать это славное событие в Риме, с пышностью, подобающей его небывалой удаче и достижениям. На этот раз Диоклетиан согласился. Он собирался совместить торжественное объявление двадцатилетия своего императорства — vicennalia — с десятилетием, decennalia, власти цезарей, пышным триумфальным шествием в честь совместных побед всех четверых тетрархов. Как и прежде, решил старший август, он разделит это празднование с Максимианом; как и прежде, он воспользуется случаем, чтобы заручиться согласием соправителя для своих будущих конституционных планов.[304]

Город не скупясь подготовился к торжествам; в рамках подготовки, помимо прочего, была сооружена триумфальная арка и отдельные колонны для каждого из четверки императоров. Сенат и народ Рима не видели триумфов со времен Проба, а потому были намерены извлечь из этого зрелища максимум удовольствия. У сенаторов были причины бояться и недолюбливать Максимиана — и за его неотесанность, и за количество казней по обвинению в измене, которые, как им казалось, скорее имели отношение к богатству казнимого, чем к его истинной вине. Однако самой яркой чертой Диоклетиана с точки зрения римлян была его удаленность от центра империи, и теперь это положение должно было быть исправлено. Они собирались показать этому далматскому императору незабываемое великолепие праздника в Риме — матери городов. Празднование vicennalia было намечено на 20 ноября 303 года — это был тот самый день, когда 19 лет тому назад армия в Никомедии избрала Диокла августом. Празднования должны были продолжаться до наступления нового года, когда сенат собирался торжественно объявить Диоклетиана консулом в девятый раз, а Максимиана — в восьмой.

Это был идеальный повод для Диоклетиана наконец посетить Вечный город. На фоне связанных с христианством волнений на Востоке император олицетворял все древние добродетели и благочестие, которые возвеличили Рим, главенствуя на правах старшего понтифика на священных церемониях Капитолия и знаменуя своим триумфом приход новой эры, начало которой он возвестил. Для Диоклетиана, с его пристрастием к масштабным постройкам, было ли на свете занятие более удовлетворительное, чем созерцать великолепные памятники его предшественников — и производить смотр строительству его собственных гигантских терм, которые превосходили размерами даже термы Нерона и Траяна?

Он видел множество величественных городов — Александрию, Антиохию, храмовые города и колоссальные монументы на Ниле — и сам построил великолепную новую столицу в Никомедии. Но как бы враждебно он ни относился к силе притяжения Рима, ни он, ни кто-либо другой, обладая хоть каплей разума, не могли остаться бесчувственными, оказавшись в самом Вечном городе. В те времена Рим в еще большей степени, нежели сейчас, был символом, выраженным в архитектурном величии, порядке и разнообразии, не знавшим себе равных на земле: это был мегаполис с бесконечными общественными зданиями, храмами, площадями, базиликами, театрами, термами, цирками, рынками, амфитеатрами — причем все они были велики и просторны. Между ними лежали широкие улицы, портики, колоннады и гигантский лабиринт мелких улочек и округов, переходивший с геометрической точностью в длинные прямые транспортные артерии города, которые в свою очередь вели к его центральной части. Это был город, где жило свыше миллиона человек из всех народов мира, город величия и нищеты, старого и нового, в котором хватало места для всех богов Средиземноморья.

Величественная триумфальная процессия Диоклетиана и Максимиана двигалась через толпы рукоплещущих римлян; следом несли цветистые изображения основных побед тетрархов: в Британии, Африке, Египте, на Рейне и Дунае — и рисованные изображения семьи, гарема и всех домашних царя Нарсе во всей восточной пышности, на которую хватило фантазии художников. Перед военными трофеями несли огромную карту завоеванных территорий в качестве наглядного пособия по успехам тетрархов. До наших дней сохранилось несколько памятников того триумфа. К северо-западу от римского Форума находятся несколько оснований колонн, на которых некогда стояли статуи четырех императоров и возвышающаяся над ними фигура Юпитера. На одном постаменте изображена жертвенная процессия: бык, козы, овцы и жрец, стоящий наготове с ножом в руке. На другом император приносит жертву на алтаре, окруженный богами и своими товарищами. На третьем запечатлено празднование десятой годовщины правления двух цезарей; картуш, поддерживаемый крылатыми фигурами и военными трофеями, гласит: Caesarum decennalia féliciter (Счастливое десятилетие Цезарей). Обеспечив остальным трем соправителям все эти атрибуты славного правления, Диоклетиан добился от своего верного коллеги-августа клятвы, принесенной на алтаре Юпитера Капитолийского, что он исполнит основные условия нового правления Юпитера и Геркулеса и вместе с Диоклетианом откажется от власти, когда придет час.[305]

Несмотря на пышность празднований, Диоклетиан начинал питать все большую неприязнь к Риму. Сама роскошь и фривольность городских празднеств были оскорблением для его пуританских вкусов. Гладиаторские бои и состязания колесниц были неплохи, но аппетит римской черни к попойкам и шутовским потехам, казалось, не имел пределов; все празднование превращалось из торжественной, исполненной веры государственной церемонии в какую-то нескончаемую вульгарную комедию. Диоклетиан видел подобное пышное празднество куда более сдержанным, исполненным благоговения, — это должен был быть торжественный ритуал, наглядно показывающий узы долга и благочестия, связывавшие народ с императором и богами, а вовсе не суматоха и гвалт, стоявший на скачках. Эти праздные, мятежные, грубо фамильярные толпы оскорбляли его чувство власти и порядка, все традиции значительности (gravitas) и приличия, гарантом которых он являлся.[306] Как это часто бывает, Диоклетиан внезапно разглядел пропасть, лежащую между идеей Рима, которая жила в нем как иллирийском офицере, и реальным, земным, беспокойным городом на Тибре. Если это и была та самая хваленая древняя свобода, тогда Цезарь и Август правильно сделали, положив ей конец, а сам он имел полное право завершить их труд. Наконец, не в силах вынести все тринадцать дней застолий и гомона, он объявил, что покидает Рим раньше срока и что примет свое девятое консульство в Равенне, в январские календы.

Весь императорский двор приготовился к путешествию на север суровой зимой, в нескончаемый дождь. Из Равенны Диоклетиан собирался совершить еще один переход по знакомому маршруту через дунайские провинции, которые он объезжал столько раз, — среди племен, с которыми он был как дома, городов, которые знали, как приветствовать своего императора, и которые он в ответ щедро одарил общественными постройками.

Зимой у него началась небольшая лихорадка, вероятно из-за дурной погоды. Однако он не оправился от болезни даже с наступлением весны, так что большую часть путешествия ему пришлось проделать на носилках. Тем не менее он не отказался от своего намерения прибыть в Никомедию к осени; но забота врачей и его собственная железная воля не сумели побороть лихорадку. В апреле того года, находясь в Паннонии, Диоклетиан, помимо прочих общественных дел, подписал четвертый, самый кровавый, эдикт против христиан, в котором требовал всеобщего жертвоприношения — и мы можем только гадать о состоянии его мыслей в тот момент. Все лето 304 года было наполнено усиливающимися страхами и тревогами: здоровье императора немного поправилось, а затем ухудшилось вновь, и члены двора поневоле стали обмениваться друг с другом немыми взглядами, выражавшими общую мысль.

Тем не менее Диоклетиан настоял на путешествии в Никомедию: он хотел торжественно открыть цирк, строительство которого было приурочено к двадцатилетию его правления. Возможно, он разделял со своими придворными одну и ту же мысль и решил, что если уж ему пришло время умереть, то он, по крайней мере, умрет в собственной столице. Он прибыл в Никомедию в конце лета и ценой немалых усилий торжественно открыл, при стечении народа, новый цирк. Но празднества были омрачены ставшей слишком явной болезнью императора, которая практически сломила его. Сразу после церемонии он удалился в опочивальню; велено было совершить жертвоприношение и всенародно молить богов о здоровье августа. Несколько месяцев он не показывался своим подданным; затем, на декабрьские иды, впал в кому. Шок, который накрыл дворец, быстро распространился на остальной город. Придворные чиновники метались, не стараясь скрыть волнения; говорили, что из дворца доносились звуки рыданий и сетований. Весь город погрузился в молчание в ожидании рокового известия. В столицу вызвали Галерия. Пошел слух, что Диоклетиан уже умер и даже похоронен.

На следующий день ранним утром в толпе заговорили об ином. Император все еще был жив. Чиновники и гвардия убрали скорбь с физиономий и вновь принялись выражать надежду на выздоровление августа. Но кто мог знать наверняка? Вот уже несколько месяцев императора видели лишь врачи и небольшая группа его приближенных. Напряженное ожидание продолжало тянуться, и вот уже кое-кто стал говорить, что Диоклетиан умер, но правду тщательно скрывают до приезда Галерия из страха военного переворота, который могли устроить расквартированные в Никомедии войска. Этот слух с каждой неделей продолжал набирать силу, за неимением достоверных новостей об улучшении состояния Диоклетиана и при невозможности увидеть его своими глазами.

Он развеялся лишь в начале марта, когда император, словно восставший из мертвых, показался народу на торжественной церемонии. Он наконец оправился после целого года болезни: боги вновь ответили на жертвы и молитвы. Но тяжкий недуг оставил на нем страшный след: Диоклетиан был бледен и так истощен, словно разом постарел на много лет. После такого испытания, когда он столько времени находился на грани жизни и смерти, Диоклетиан не мог не признать, что пришло время привести в исполнение его план ухода от власти. Вскоре после этого, когда Галерий прибыл в Никомедию, поздравляя старшего соправителя с выздоровлением, Диоклетиан дал ему все основания рассчитывать, что можно готовиться к обновлению состава тетрархов и принятию полной власти.[307]

В повествовании Лактанция именно жестокий, властный Галерий предлагает Диоклетиану отказаться от трона. Он сетует, что столько лет сражался с варварами на Дунае, самой беспокойной и неблагодарной из всех границ империи, в то время как остальные тетрархи правили более спокойными и мирными провинциями. Так когда же он получит свою награду? Либо Диоклетиан по своей воле отдаст ему полную власть августа, либо, следует грозный намек, ему, Галерию, придется обратиться к своей армии и руководствоваться собственными интересами. Запуганный старый император соглашается.

Все это лишь вымысел. Во-первых, Лактанций, разумеется, не мог быть посвящен в детали подобного разговора. Во-вторых, есть независимое свидетельство, что Диоклетиан уже какое-то время обдумывал идею отхода от власти. Наконец, в-третьих, Лактанций практически противоречит сам себе: в его изложении Галерий ссылается на нечто весьма похожее на уже существовавший план наследования трона. «И тот [Галерий]... ответил, что сложившееся положение следует оставить в неизменности. [А именно], в государстве должно быть двое старших правителей, обладающих верховной властью, и двое младших, в качестве [их] помощников»[308].

Если Галерий действительно надавил на старшего императора, то лишь для того, чтобы ускорить осуществление давно и тщательно разработанного плана. Действительно, кажется, что Диоклетиан все больше подпадал под влияние цезаря и что после своей болезни ему так и не удалось полностью вернуть себе былую власть. Чаще чем когда-либо Диоклетиан стал задумываться об отставке; принятые им под чужим влиянием решения впервые за все время правления демонстрируют слабость и неумение разобраться в ситуации.

Максимиан отнюдь не разделял стремления Диоклетиана к покою и с большой неохотой, согласился на предложенный им план. Если сложную систему тетрархии нужно было обновить, сама логика власти требовала, чтобы цезарем на западе был назначен человек, приемлемый для Констанция и размещенных в той части империи войск. Сыну Максимиана Максенцию уже почти исполнилось двадцать, и его отец, женив сына на дочери Галерия Валерии Максимилле, по всей видимости, еще надеялся сделать Максенция императором.[309] Но и Диоклетиан, и Галерий были весьма невысокого мнения об этом юнце, и вновь было решено его обойти. А потому было еще важнее, чтобы новый цезарь обладал прочным авторитетом на Западе.

Как это ни печально, все усиливались недоверие и неприязнь между Констанцием и Галерием — двумя людьми, которым предстояло стать главами династий Юпитера и Геркулеса. Дело было не только в ширящемся расколе на почве религии, хотя все усиливающийся контраст между положением христиан на востоке и на западе империи не способствовал созданию благоприятной атмосферы для мирной передачи власти. Лишь твердая рука Диоклетиана удерживала под контролем конфликт, а теперь им предстояло справляться самим. Даже если и так, различие не обязательно должно было привести к краху, если оба правителя будут с уважением относиться к территориям друг друга. Но далекие от деликатности представления Галерия о стабильности в империи на практике означали, что максимальная власть должна принадлежать ему и его ставленникам. Весы власти сильно клонились в сторону востока — то есть в сторону Галерия. Кандидатуры двух новых цезарей, когда с ними наконец определились, были выбраны Диоклетианом и Галерием в Никомедии, и оба оказались орудиями Галерия:

На самом деле в то время не было никаких свидетельств подобных зловещих предчувствий, и двое новых правителей, вероятно, вполне подходили на эту роль. Цезарем на востоке стал племянник Галерия, Максимин Даза (или Дайя), который сначала был скутарием (щитоносцем) в императорской гвардии, а затем военным трибуном. Особенно важно то, что он разделял фанатическую ненависть Галерия к христианам и, несомненно, активно участвовал в их преследованиях в 303―304 годах. Цезарь западной части империи, Север, был старше Дазы; это был опытный офицер из Паннонии, давний товарищ Галерия по военной службе. Кроме Максенция, был и другой человек, надежды которого на власть оказались разрушены (равно как и надежды его отца) — это был сын Констанция Константин; рассматривая эту ошибку в ретроспективе, можно сказать, что она имела самые серьезные последствия. В самом деле, примерно с того времени наши основные источники информации начинают описывать последовавшие события не как борьбу за власть в империи, а как религиозную драму, оканчивающуюся победой Церкви Христовой, героем которой является Константин.[311]

В то время ему едва перевалило за тридцать, и он был военным трибуном первого ранга. Много лет назад Диоклетиан и Галерий привели его к императорскому двору, потому что он должен был получить военное образование и потому что он был сыном своего отца. Ошибкой было бы представлять его «заложником» императора, как это делали некоторые историки. Однако похоже, что Диоклетиан, не зная в точности, как решить вопрос о наследовании, не понимал, что делать с Константином. Он отличился в войне против сарматов, служа под началом Галерия, и сопровождал Диоклетиана в его египетской кампании. Но помимо того, что он был умелым офицером и пользовался любовью солдат, он никогда не командовал большой армией и никогда ничем не распоряжался. Тот факт, что его обошли при выборе кандидата на пост цезаря, как и Максенция, не доказывает, что Диоклетиан категорически исключал возможность династического наследования — лишь то, что у него были более подходящие на должность кандидаты; по крайней море, так ему казалось.

Тем не менее по некоторым признакам можно определить, что Константин не полностью отказался от надежды добиться власти, по крайней мере до тех пор, пока трон не перешел к Галерию. Положение его было весьма сомнительно: когда стало известно, что собираются выбрать новых цезарей, кое-кто в самом деле счел, что цезарем может быть назначен Константин. Монетный двор в Александрии поспешил предвосхитить события и выпустил ауреусы с подписью Constantinus Caesar. Надписи на монетах в Римской империи отличались крайней чуткостью к политическим событиям, и потому Константин очутился в затруднительном положении.[312]

Двадцать_лет спустя после битвы при Марге, 1 мая 305 года, Диоклетиан и Максимиан одновременно сложили с себя власть августов в Никомедии и Медиолане соответственно, передав ее новым цезарям при полном сборе войск, и тем самым открыли новое поколение домов Юпитера и Геркулеса. Лактанций так описывает сцену в Никомедии:

Вот как это было — разве что Лактанций, вероятно, преувеличивает изумление армии. Максимиан, все еще не находя в себе сил противоречить решению своего старшего коллеги, подобным же образом отбыл из Медиолана в свое поместье в Лукании. Некоторое время слабые места нового правления оставались скрытыми. Тлеющая обида Константина, Максенция, а вскоре и беспокойного старика Максимиана, удерживалась в узде. Провинции были разделены заново между четырьмя правителями: Констанций сохранил Галлию и Британию и получил вдобавок Испанию; Северу достались Паннония, Италия и Африка; Галерию — весь Восточный Дунай и Малая Азия; наконец, Максимин Даза получил в свое распоряжение Восток. Вскоре после этого Галерий начал новую всеобщую перепись ресурсов империи, которая, согласно новой налоговой системе Диоклетиана, должна была проводиться каждые пять лет; следом за ним такую же перепись начал в Италии Север.

Все соблюдали условия решения Диоклетиана. Констанций без возражений принял кандидатуру Севера. Политическая атмосфера напоминала обстановку, сложившуюся после смерти Оливера Кромвеля: потребовалось некоторое время, чтобы люди осознали исчезновение могучей руки, твердо правившей ими столь долгое время. Когда же осознание пришло, сдерживающие их стены дали трещину, а затем разлетелись в прах, на семь лет ввергнув страну в очередной период гражданских войн и смятения. Аврелий Виктор говорит о Диоклетиане, что тот был для римлян как отец; и вскоре его наследники вновь принялись ссориться, словно непослушные дети.[314]

Как и многое из того, что он делал, отход Диоклетиана от власти практически не имел аналогов в истории Рима. За исключением переходного правления Нервы в 96 году, ни один император никогда прежде не отрекался от трона. Виктор предполагает, что Диоклетиан предвидел начало новых волнений, которые он не в силах был предотвратить, и потому, считая ниже своего достоинства ввязываться в очередную грубую борьбу за власть, сошел со сцены с незапятнанной репутацией. Еще одна версия говорит, что его начинала мучить совесть за преследования христиан (возможно, он даже считал свою болезнь карой за эти гонения), и он хотел от них отмежеваться.[315] Но и без подобных предположений факты представляются довольно недвусмысленными: он уже какое-то время обдумывал отречение, вероятно как часть обновления империи, и его болезнь (возможно, вкупе с уговорами Галерия) предоставила отличный повод для совершения задуманного.

Уход от власти, несомненно, положительно сказался на здоровье Диоклетиана, поскольку место, где он собирался жить после отставки, он выбирал весьма тщательно. Климат в этой части побережья один из лучших на всем Средиземноморье: сухое тепло, пышная растительность, обилие солнечного света и прозрачная морская вода. Дворец Диоклетиана по-прежнему остается одним из лучше всего сохранившихся памятников Римской империи и заслуженно пользуется популярностью у туристов. Расположенный в укромном углу полуострова, защищающего Салонскую бухту от моря, во многом он был построен как императорский дворец, а не частная вилла (как вилла Адриана в Тиволи). У Диоклетиана не было возможностей научиться вести жизнь частного лица, так что, вероятно, не стоит удивляться, что и этот дворец, с его надежной охраной на стенах и четким разграничением частных и общественных помещений, несет черты формальности и установленных внешних ритуалов. И все же атмосфера здесь была достаточно безмятежной, и когда Диоклетиан оправился духом, он с энтузиазмом принялся за планировку новых садов и зданий во дворце и на прилегающих территориях. Его природная склонность к созиданию, порядку и дотошному контролю теперь была полностью отдана огородничеству. При раскопках на дне моря у соседнего острова были обнаружены также огороженные рыбные садки, которые, вероятно, служили нуждам дворца.

По своей планировке дворец в сущности является военным фортом: большой прямоугольник, окруженный стеной с выступающими башнями и прямыми перпендикулярными улицами, соединяющими четыре пары ворот, расположенных по сторонам света; общая площадь дворца — 3 гектара. Длинный южный фасад дворца, от которого сейчас открывается вид на главную улицу города и гавань, был галереей, разбитой на части тремя лоджиями и выходящей прямо к морю; нижние ворота вели к молу. По стенам можно было обойти весь дворец по периметру. Главные ворота, выходящие на север, которые в Средние века стали называть Золотыми, представляли собой внушительный огороженный внутренний двор, который сохранился и до наших дней. Над входом располагаются ниши с арочным верхом, в которых, вероятно, стояли статуи императора и его семьи; выше, на карнизе, расположены четыре пьедестала, где вполне могли находиться фигуры четырех тетрархов. Карнизы, поддерживающие бывшие пилястры, украшены головами минотавров — они смотрят на посетителя, когда тот подходит к воротам.

После внутреннего двора взгляд гостя сразу же бывал захвачен длинными ритмичными колоннадами, стоящими по обе стороны главной улицы, которая вела к центральной площади и перистилю. Здесь все линии сводились к высшей точке — величественным порталам, которые служили входом в приемный зал императора; через них же император и его близкие друзья выходили к народу. Над этими порталами царил арочный фронтон, лежавший на четырех колоннах из красного гранита; сверху располагалась скульптурная группа с квадригой.

К западу от перистиля находился храм, вероятно Юпитера, который сохранился до наших дней в качестве баптистерия, и две меньшие по размеру круглые религиозные постройки, основания которых археологи обнаружили лишь недавно. В восточной части находился большой восьмиугольный мавзолей Диоклетиана (сейчас — собор св. Дуе), форма которого предвосхитила появление круглых храмов Византии.

Частные помещения располагались в южной части дворца, выходившей к морю: единственным способом увидеть отставного императора для праздного наблюдателя было плыть на лодке вокруг южного фасада дворца. Анфилады залов, внешних дворов, купален, коридоров и частных апартаментов, из которых состояла эта часть дворца, очень пострадали в Средние века, когда их разбирали на строительный камень; но под приподнятым полом нижний горизонт построек остался нетронутым, и археологам удалось составить план всего верхнего этажа. На данный момент одним из самых значительных результатов раскопок стала реконструкция триклиния, пиршественного зала в юго-восточной части, с его крестовидным расположением комнат вокруг центрального зала.[316]

В целом дворец прежде всего напоминает крепость. (Если бы хорваты не смогли позднее использовать его именно в этом качестве, дворец вряд ли сумел бы дожить до наших дней.) Но остатки колоннад тем не менее наводят на мысли о просторных, залитых солнцем улицах между красивыми зданиями и величественными садами. В сущности, этот дворец так же напоминал настоящий форт IV века, как дворцы Тюдоров — настоящие средневековые замки: это был смягченный, более пышный вариант военной цитадели. В такой обстановке Диоклетиан отдыхал, окруженный всеобщим уважением и почетом. Если он и не забыл об окружающем мире, о правительстве, то, во всяком случае, был свободен от его тягот и тревог. «История жизнеописания Августов» приписывает ему следующее воспоминание о трудностях, которые вставали перед императором, если тот хотел править справедливо:

Но за стенами дворца, в вакууме, оставшемся после отхода Диоклетиана от дел, события развивались с немалой скоростью. Положение Константина при дворе Галерия стало затруднительным и опасным. Почувствовав это, его отец, Констанций Август, немедленно обратился с просьбой к своему брату-императору отправить сына к нему, в Галлию. Галерий увиливал и тянул, но в конце концов — как говорят, придя в хорошее расположение духа после ужина, — согласился. Молодой Константин ухватился за предоставленную возможность, пока ее не отняли, и без остановок промчался через всю империю, меняя почтовых лошадей. Наконец он прибыл к отцу в Булонь и вместе с ним отправился в Британию, на краткую войну против пиктов.

Возможно, как полагают некоторые авторы, Констанций, посылая за сыном, уже знал о своей болезни. После победы над пиктами он умер в Йорке в 306 году; и с его смертью внезапно исчез один из четырех краеугольных камней второй тетрархии, до тех пор не знавшей испытаний. Он был популярным правителем к северу от Альп и исцелил многие раны, нанесенные гражданскому обществу предыдущими императорами и узурпаторами. (Согласно Евсевию, он как-то заметил, что лучшее место для хранения казны — в кошельках подданных; а чтобы показать скромность двора Констанция, приводится история, как ему пришлось занимать серебряную посуду для пиршества.) В то. же время его старания ускорить экономическое восстановление региона включали устройство обширных колоний германцев в Галлии; наемники из числа этих поселенцев постепенно составили элитную армию, способную конкурировать с дунайскими легионами. Именно с этими солдатами его сын Константин предпринял первый шаг в разрушении системы правления Диоклетиана.

Возможно, после смерти его отца и защитника у него просто не оставалось выбора. Констанций, по всей видимости, принял Севера как своего цезаря, но, ощутив приближение смерти, либо сам создал, либо участвовал в создании пути захвата власти для своего сына. Армия во главе с франкскими солдатами в Йорке объявила молодого Константина августом, наследником своего отца. Константин попытался придать этому акту как можно больше законности. Он написал Галерию, объясняя ситуацию, утверждая, что армия буквально заставила его принять титул и отказывалась служить кому-либо другому. Галерий понял, что его перехитрили: крайне трудно было бы свергнуть человека, держащего в руках Галлию и Британию и пользующегося симпатиями армии. Поэтому он сдержал гнев и согласился признать Константина, правда, не августом, а всего лишь цезарем династии Геркулиев на западе; Север при этом автоматически переходил в более высокий ранг августа. Константин, сделав уступку со своей стороны, согласился.[318]

Но поданному Константином примеру успешного восстания, напоминавшему о мятеже Караузия двадцатью годами ранее, вскоре последовали другие, и империя начала рушиться. Север был почти неизвестен в Италии и становился все более непопулярен: вторая всеобщая налоговая перепись остро напомнила италийцам о древней привилегии свободы от налогов, которой они лишились под властью этих иллирийцев. В Риме сенат и преторий, которые весьма болезненно переживали закат своего могущества при тетрархии, вступили в заговор с молодым Максенцием, чтобы изменить подобное положение. При удобном случае они провозгласили Максенция императором, защитником и восстановителем «древних свобод». Городской префект и прочие ставленники Севера были убиты. Следующим хитроумным ходом Максенция было убедить, щедро приправив уговоры лестью, своего отца Максимиана прервать отставку и вернуть себе прежний трон; старик, и так уже раздраженный потерей власти, воспрянул по первому зову. Когда Север двинулся с армией к Риму, чтобы покарать узурпатора, то обнаружил, что город тщательно подготовлен к обороне — хуже того, его собственные войска, которые раньше были войсками Максимиана, стали переходить на сторону прежнего императора, побуждаемые щедрыми обещаниями богатства. Север отступил в Равенну, где и подвергся осаде армии Максимиана. Его убедили капитулировать на весьма невыгодных условиях, которые позднее нарушил Максимиан: Северу пообещали сохранить жизнь в обмен на отказ от власти, а затем вынудили совершить самоубийство и, в качестве компенсации, похоронили со всеми почестями, положенными императору.

Для Галерия это было слишком; он сам отправился в Италию во главе верных ему ветеранов. Но и ему не удалось справиться со старым Максимианом, который блестяще провел затяжную кампанию, обессилив противника и лишив его припасов. Сбитый с толку, стоя в нескольких милях от Рима и все же не имея возможности его захватить, Галерий предложил переговоры, но встретил отказ. Наконец, так ничего и не добившись, он покинул Италию; его армия, расстроенная поражением, грабила и разоряла территории, по которым проходила на обратном пути. Одновременно с этим началась настоящая партия в покер: обе стороны заключали союзы друг против друга, и в этой игре Константин выказал больше терпения и проницательности. Чтобы прикрыть свой правый фланг на то время, пока он сам отражал вторжение, Максимиан заключил союз с Константином. Он предложил молодому правителю брак со своей дочерью Фаустой, законное вступление в династию Геркулиев и повышение до ранга августа. В ответ Константин ограничился лишь обещанием военного нейтралитета: он тщательно следил за тем, чтобы ничем больше не обидеть Галерия. Он развелся со своей женой Минервиной и женился на Фаусте в марте 307 года[319].

Политическая неуклюжесть Максимиана составляла печальный контраст с его полководческими талантами: прогнав Галерия из Италии, он вскоре рассорился со своим сыном — Максенций признавал, что старик незаменим в качестве военачальника и номинального лидера, но теперь уже не нуждался в нем и не собирался делиться с ним властью. Максимиан, негодуя, попытался настоять на своем, осудил своего неблагодарного сына перед всей армией и сорвал с него пурпурные одежды. Но тут его ждал шок: он обнаружил, что войска предпочитали не его, а его сына, который если и не умел вести их в бой, то знал, как их подкупить. Максимиану было позволено покинуть Италию, и он отправился искать примирения с Галерием, притворяясь, что раскаивается в своих поступках. Тем временем Африка взбунтовалась против Максенция, и во главе мятежных провинций встал узурпатор по имени Домиций Александр.[320]

Видя руины, в которые превратилось совместное управление империей всего через три года после ухода Диоклетиана, вряд ли можно удивляться, что люди постарше, служившие при старом императоре, раньше или позже решились бы обратиться к нему за советом. Осенью 308 года в уединенную резиденцию на Адриатике прибыл важный посланец. Встревоженный и озадаченный Галерий, лишившись своего самонадеянного апломба, приехал искать помощи у своего тестя. Диоклетиан был твердо намерен больше не участвовать в политических играх, но в остальном был готов помочь, чем мог. Его советы, его влияние на Максимиана и, вероятно, его престиж были именно тем, что в тот момент было нужно Галерию. Было условлено, что Галерий, Диоклетиан и Максимиан встретятся для совещания в ноябре в Карнунте на Дунае. Должно быть, многие солдаты дивились, видя, как этого почтенного патриарха Иовиев и Геркулиев вновь влекут на императорские советы.

Именно на этом совещании Максимиан, оказавшийся в тупике и лишенный силы, но обуреваемый жаждой власти, буквально написанной у него на лице, воззвал к Диоклетиану, прося взять в свои руки бразды правления ради блага империи. На это Диоклетиан много чего мог ответить. Он мог сказать, что «вернуть» императорский пурпур после отречения от него было не так просто, как звучало на словах, — им этом Максимиан убедился на собственном опыте. Он мог заявить, что именно Максимиан стал причиной многих бед, своими безрассудными действиями не дав Северу, а затем Галерию уничтожить вероломного мятежника, своего неблагодарного сына Максенция. И неужели же он, Максимиан, всерьез рассчитывал, что Диоклетиан за него станет расхлебывать эту кашу? Но вместо всего этого, как говорят источники, Диоклетиан пустился в рассуждения о пасторальных радостях жизни в отставке. Если бы Максимиан только мог видеть капусту, которую он своими руками посадил в Салоне, сказал он, то не стал бы требовать, чтобы он променял это истинное счастье на иллюзорные обещания величия и могущества. Несомненно, в своих словах он был вполне искренен.[321]

На совещании удалось, по крайней мере, определить общую форму договоренности, если стороны придут к ней и будут соблюдать ее условия. Максимиан должен был вернуться в отставку. Константин, как и раньше, считался цезарем (не августом) Галлии и Британии. Максенций и Александр считались узурпаторами и подлежали соответствующему обращению. На место покойного Севера следовало назначить нового законного августа из числа династии Геркулиев. Им стал Лициний, еще один коллега Галерия по военной службе. Он должен был править в Паннонии, пока ему не удастся вернуть Италию и Африку.

Прямым следствием совещания стало то, что Максимиан, словно король Лир, поселился у своего зятя Константина — теперь это был единственный двор, где его готовы были принять. Константин по-прежнему находил его ценным символом тетрархии и оказывал ему весь положенный почет, но тщательно следил, чтобы в руки Максимиану не попала та единственная вещь, которой он желал, — настоящая власть. Максимин Даза, цезарь Востока, протестовал против назначения Лициния августом, и после нескольких месяцев пререканий Галерий сдался и был вынужден присвоить титул августа и Дазе, и Константину. Диоклетиан же тем временем вернулся к своей капусте, но не мог не испытывать разочарования при виде явного крушения его системы правления. Как выяснялось, ему так и не удалось решить великую проблему упорядоченного наследования. То, что было четверной монархией, теперь представляло собой только вооруженное перемирие между отдаленными центрами власти, в котором императоры так и плодились, пока, наконец, на сцене не оказалось абсурдное и непомерное число августов — шесть человек! Все величие домов Юпитера и Геркулеса чем дальше, тем сильнее казалось просто хрупким налетом, скрывавшим все тот же дележ империи между соперничающими генералами. Что же могло спасти страну от погружения в военную анархию, царившую в ней поколение назад?

Эта мрачная перспектива стала еще ближе, когда год спустя неисправимый старик Максимиан сделал последнюю отчаянную попытку захватить власть. Константин больше в нем не нуждался и вполне мог ожидать подобного шага. Максимиан недооценил хитрость своего соперника, его полководческий талант и поддержку, которой он пользовался у армии. Пока Константин находился на Рейне, ведя там очередную военную операцию, Максимиан захватил Арль, распустил вести о смерти Константина, полностью взял власть в свои руки и воспользовался казной города, чтобы щедро одарить его гарнизон. Затем он призвал под свои знамена прочие части армии. Отклик пришел с запозданием, тогда как Константин, пройдя стремительным маршем от Кельна, почти мгновенно обрушился на захватчика. Максимиан бежал в Марсель, был осажден и принужден сдаться; с него сорвали пурпур, а затем приказали покончить с собой. Константин позднее распустил слух, что Максимиан на самом деле пытался его убить. Дочь Максимиана Фауста то ли не могла, то ли не захотела вступиться за отца; и вместо почетной отставки после славного, почти двадцатилетнего правления, которую обеспечил ему Диоклетиан, Максимиан умер побежденным и опозоренным, без сторонников или сочувствующих — опасный, неуправляемый старик, которого нужно было убрать с дороги.[322] Впоследствии Константин наложил damnatio memoriae, проклятие памяти, стерев его из списка императоров.

Несмотря на свою сложность, тетрархия Диоклетиана представлялась более упорядоченной структурой, чем была на самом деле. Она скорее демонстрировала искусную рационализацию местных центров вооруженного соперничества и отражала личные сильные стороны своего главы, нежели являла по-настоящему прочную основу устройства государства. Она работала не столько потому, что соправители действительно были приучены к сотрудничеству, а потому, что Диоклетиан мог управлять ими и в полной мере применить свое необычайное умение распределять власть. Но система, которая зависит от редких качеств одного человека, вообще не может считаться системой, поскольку не может продолжать существование в его отсутствие. (Здесь вновь приходит в голову аналогия с Оливером Кромвелем.) Справедливо сказать, что Галерий старался поддержать тетрархию на плаву. Если отставить в сторону традиционно черную палитру, в которой живописуют его христианские источники, он был сильным человеком со множеством достоинств, но это были достоинства другого рода или не того порядка, как у его тестя. Он был скорее воином, чем дипломатом, лучше умел командовать, чем убеждать, и не отличался талантом проникать в мысли своих союзников или врагов. Прочие правители не чувствовали, подобно Галерию, себя обязанными чем-либо памяти или правлению Диоклетиана, а старые символы законности власти тетрархов использовали исключительно в качестве орудия своей оппортунистической игры.

Часто можно услышать, что самая серьезная ошибка Диоклетиана заключалась в игнорировании наследственных прав на трон, и этот аргумент вполне справедлив — в каком-то смысле. Во время анархии III века рычаг верности династии оказался весьма малоэффективным, за исключением тех случаев, когда наследник сам оказывался сильным и умелым правителем. При создании тетрархии в 293 году возможность династической смены правителей отсутствовала — но появилась в 305-м, при обновлении состава тетрархов. Форма наследования не была закреплена в 293-м, и ее вполне можно было приспособить под позднейшие обстоятельства. Ошибка, совершенная в 305 году, состояла не в компетенции новых цезарей, а в том, что двое из коллег Диоклетиана, Констанций и Максимиан, вполне естественным образом сами питали надежды на династическую смена правителей при всей их верности созданной системе. У обоих резиденции и лояльные им армии находились на западе, далеко от Никомедии. И с ними не посоветовались, их не задобрили, их влиянию ничего не противопоставили — в самом деле, похоже, что в Никомедии едва ли имели представление о политических склонностях Запада. Однако же ожидалось, что эти двое, вместе с сыновьями, беспрекословно подчинятся политической воле Диоклетиана спустя долгое время после того, как он сошел со сцены. Подобная недальновидность так бросается в глаза и вместе с тем так нетипична для Диоклетиана, что и в самом деле могла быть вызвана состоянием его здоровья и усилившимся влиянием Галерия.

Позднее дому Константина предстояло столкнуться с проблемой избытка наследников мужского пола, которая приведет к кровавой череде убийств внутри семьи. А члены императорской династии умели вести друг с другом гражданскую войну ничуть не хуже императоров, которых не связывали узы родства. Но при всем этом в IV веке наконец была создана куда более стабильная система правления, базировавшаяся на совмещенных принципах династического наследования и коллегиального правления. Отчасти этой стабильностью империя была обязана основам, заложенным Диоклетианом, которые отсутствовали в III веке: длительному существованию императоров на востоке и западе, переход к абсолютной, «восточной» форме монархии и тщательное разделение гражданской и военной власти.

Таким образом, период упадка, последовавший за уходом Диоклетиана, казался более губительным для управления империей, чем был на самом деле. Следующие поколения были вынуждены признать, что основы, заложенные Диоклетианом, в конечном счете были на удивление прочны и пережили громоздкое четверное разделение власти. Но все это стало очевидно лишь спустя много лет после его смерти. Конец жизни Диоклетиана был омрачен кажущимся крушением столь значительной части его трудов, а также оскорблениями со стороны новых правителей. Ему, основателю тетрархии, предстояло стать ее последним выжившим членом.

До тех пор, пока жил и правил Галерий, память Диоклетиана и живые члены его семьи получали положенное им обращение. Но в 310 году Галерий внезапно заболел. Вместе с Максимином Дазой он продолжал политику религиозных гонений, весьма жестоких, но малоуспешных. К этому времени лишь самые ярые противники христиан не чувствовали утомления и не протестовали против этих бесплодных усилий. А сами христиане начали с завистью и надеждой смотреть на запад, где и Максенций, и Константин положили конец гонениям, причем последний сам стал склоняться к христианству. Таким образом, когда Галерий заболел на восемнадцатом году своего правления в возрасте не менее чем шестидесяти лет, христианам нетрудно было представить его недуг как справедливую Божью кару. Лактанций, который избрал своей основной темой демонстрацию наказания, которое ждет врагов Бога, отвратительно злорадствует, в деталях описывая смертельное заболевание Галерия в назидание правоверным. Врачи прибегли к операции, отрезая все новые и новые фрагменты плоти, но безрезультатно. «Снаружи мясо сгнило, и седалище все разложилось от язв... Смрад от этого распространяется не только по дворцу, но и по всему городу... Вследствие отвратительной болезни части тела уже утратили формы».[323]

Последним важным делом, которое совершил Галерий перед смертью, было прекращение гонений на христиан. Возможно, как утверждали христиане, он признал победу и мощь их бога. Но его эдикт, выпущенный в апреле 311 года в Сердике, свидетельствует скорее о признании своего поражения, чем о раскаянии. Христиане, говорится в нем, проявили неслыханное упрямство и в результате не поклоняются никаким богам — ни богам своих предков, ни своему христианскому богу. Так продолжаться не могло, и потому императоры в своем милосердии наконец решили вновь разрешить проводить службы по христианским обрядам. С того дня христианам предписывалось молиться своему богу за благополучие императоров и всего государства.

При этом дело не ограничилось возвращением к положению, предшествовавшему началу гонений. Эдикт наконец признавал христианство одной из законных религий империи, а христианского бога — могучим божеством. На Востоке множество священников и мирян, выйдя из тюрем и с рудников, вновь открыли свои церкви и не скрываясь проводили службы. Это было время их победы, время ликования, наступившего после долгих тяжких лет в чистилище. Ведь то, что главный гонитель открыто признавал свое поражение и силу церкви Божией, означало, что великая битва богов, теомахия, наконец завершилась победой.

К тому времени, когда эдикт был обнародован в главных городах Востока, Галерий уже скончался. Он был похоронен в месте своего рождения, в Ромулиане, вверх по Дунаю от Бононии. Огромный мавзолей, который он построил для себя в Фессалониках, остался пустым. Это было внушительное здание, ротонда нового стиля, в котором при Феодосии был создан внутренний купол и устроена церковь (какие обряды очищения для этого проводились, нам неизвестно). Она стоит и сегодня, вместе с пристроенным минаретом — это церковь Святого Георгия в Фессалониках.

Вскоре после смерти Галерия Диоклетиан испытал на себе ледяное равнодушие его преемников; ему ясно дали понять, как мало значил его престиж для нового поколения конкурирующих между собой правителей. Его дочь Валерия вскоре после смерти мужа, Галерия, присоединилась ко двору Дазы. По всей видимости, жажда власти заставила Дазу почти сразу же предложить ей стать его женой; она ответила отказом. В результате он отнял у нее всех слуг и изгнал ее и ее мать Приску из Никомедии. Позднее она оказалась в Сирии, откуда послала своему отцу Диоклетиану весть о своем плачевном положении. Он отправил к Дазе гонца с требованием позволить его дочери вернуться к нему в Салону, но Даза проигнорировал его. Повторные послания не дали никакого результата. Наконец Диоклетиан, творец императоров, который шестью годами раньше возвысил самого Дазу до императорской власти, вынужден был просить одного из своих родственников, который в то время был влиятельным военачальником при дворе Дазы, замолвить за него слово в этой единственной просьбе. Тот согласился, но с сожалением докладывал, что потерпел неудачу. Вот к чему свелась его прошлая сияющая слава. Это была неблагодарность правителя, который больше не боялся его, а потому цинично отбросил маску уважения и даже простой вежливости. Для этих новых людей он был всего лишь помехой, бесполезным и несносным пережитком. Когда Константин разрушил статуи опозоренного Максимиана в Галлии, вместе с ними были уничтожены и статуи Диоклетиана: два правителя обычно изображались вместе.[324]

Таковы были горькие плоды отречения. Возможно, Максимиан в конечном итоге был прав, когда хотел жить и умереть в пурпуре? Возможно, несчастье Диоклетиана состояло попросту в том, что он пережил цезарей? Но колесо судьбы почти совершило полный оборот, и он явно зажился на свете. Хотя он по-прежнему жил в роскошном дворце, он видел, как его политический труд (как казалось) обратился в прах, его статуи были свержены, и, наконец, он испытал боль и унижение от невозможности даже защитить собственную семью от бесчинств власть имущих. Вне зависимости от того, примем ли мы предположения о его возможном добровольном уходе из жизни, истина такова, что (по самым точным расчетам) Диоклетиан умер в 312 году — разочарованный, усталый, готовый встретить смерть. Его кончина пришлась на канун очередного периода гражданской войны, которая оставит мир поделенным на две части — между Константином на Западе и Лицинием на Востоке. После поражения Дазы Лициний устроил кровавую зачистку, убив всех членов семей Дазы и Галерия. В ней сгинули юный Кандидиан, родной сын Галерия, сын и дочь Дазы, Приска и Валерия — жена и дочь Диоклетиана.

Диоклетиан был погребен в мавзолее, который он выстроил для себя в своем дворце; сейчас в нем находится церковь Святого Дуе (Домния) в Сплите. За исключением маленького нефа, позднее неуклюже пристроенного к восточной стене здания, оно на удивление хорошо сохранилось до наших дней. Снаружи мавзолей имеет форму восьмиугольника, окруженного колоннадой. Его ворота обращены к аркаде перистиля, с обеих сторон их охраняют черные египетские львы. Внутри он представляет собой круглое помещение со сводом; переделка в христианскую церковь не сумела скрыть языческих в самой своей основе черт классической архитектуры. Округлое пространство внутри опоясано двухуровневой колоннадой в коринфском стиле, где верхние колонны поднимаются из богато украшенного карниза, лежащего на вершинах нижнего ряда колонн. Высоко над кафедрой и алтарем, на стене под верхним карнизом, тянется фриз с изображениями животных, богов и фигур пути, в соответствии с погребальными традициями той эпохи; там же можно найти неважно сохранившиеся портреты Диоклетиана и Приски. Возможно, тело императора заключили в порфировый саркофаг. Источники свидетельствуют, что примерно полвека спустя грабитель украл из мавзолея богато отделанный пурпурный саван, за что и был казнен.[325]

Через год после одинокой смерти Диоклетиана на западе произошел давно ожидаемый разрыв между Константином, который правил галльскими провинциями, и Максенцием, который управлял Италией и незадолго до того вернул себе Африку. Война была короткой и решительной и в полной мере продемонстрировала полководческий дар Константина. Предупредив действия противника, он молниеносно перешел через Альпы и вторгся в Италию с отлично обученной мобильной армией, значительную часть которой составляли германцы. Попытки Максенция остановить его, сначала в Турине, а затем в Брешии, кончились неудачей, и спустя рекордно малое время Константин уже подходил к Риму.

Однако — и это важнее всего для той эпохи религиозной революции — этой войне предстояло стать битвой между старыми и новыми богами. Константин, с его растущими амбициями, замаскированными под выполнение божественной миссии, давно уже искал за пределами традиционного политеизма верховное божество, которое подарило бы ему победу и господство в империи. Он уже опробовал солнечного бога Аврелиана, Sol Invictus. Но теперь он повернулся к богу христиан, и под стенами Рима ему было знамение — как это обычно бывает с теми, кто ждет знамений. Как говорят источники, во сне Константину было велено сделать на щитах первых рядов войска монограмму ХР — знак Христа. Тем временем Максенций искал помощи языческих богов и обратился к Сивиллиным книгам. Он выступил против Константина 28 октября 312 года, оставив у себя в тылу Тибр. В битве, которая позднее получила название битвы у Мульвиева моста, армия Максенция была разбита наголову, а сам Максенций утонул во время всеобщего бегства. Она стала также последней битвой для преторианцев, которые держали боевой порядок и погибли, не уступив и шага. Первое, что сделал Константин, вступив в Рим как освободитель, — навсегда упразднил отряд преторианской гвардии и снес их лагерь[326].

С тех пор Константин стал оказывать заметное предпочтение христианам. Латеранский дворец был отдан епископу Рима; на следующий год вместе со своим новым союзником Лицинием он обнародовал в Медиолане совместную программу терпимости, тяготеющую к христианству, в которой пошел значительно дальше, чем это сделал Галерий в своем эдикте двумя годами ранее: «Мы даруем и христианам, и всем прочим возможность свободно следовать той религии, какую кто пожелает... мы... сочли вообще никому ни отказывать в возможностях, обратил ли кто свой разум к христианскому обряду или же посвятил его той религии, какую он счел наиболее подходящей для себя, чтобы вышнее божество, чей культ мы соблюдаем душой и сердцем, могло бы оказывать нам обычные благосклонность и одобрение во всем»[327]. Этот документ не только положил конец гонениям, но и возвращал Церкви конфискованное имущество и отнятые места собраний, а ее общины получали статус законных организаций. В последующие годы эти привилегии были расширены, благодаря чему христианство поднялось над прочими религиями империи. Духовенство было освобождено от муниципальных обязательств, епископы могли судить не только церковные, но и мирские дела, а воскресенье было объявлено всеобщим праздничным днем. Традиционное язычество оставалось (до поры) нетронутым, но не получало такой поддержки от государства и, как ожидалось, должно было понемногу отмереть само.[328]

С точки зрения церкви, которую разделяет большая часть сохранившихся источников, приход к власти Константина был, разумеется, поворотным моментом истории. Став императором, он не только обеспечил всей христианской общине свою защиту и покровительство, но и вовлек ее в принципиально новый союз с римским государством: отныне императоры собственной властью разрешали споры между соперничающими партиями внутри религии и поддерживали их единство. В этом отношении Константин действовал как типичный римский император: он был намерен заручиться для своего государства поддержкой самого могущественного бога, обеспечив ему поддержание добродетелей и соблюдение ритуалов поклонения. Его собственное влечение к христианству было, без сомнений, искренним, но навряд ли имело общепринятую форму: его интересовал не Христос, а лишь великий Бог, на чью мощь он мог положиться в качестве владыки мира. Несмотря на иллюзию принципиального разрыва с традициями Диоклетиана, которую естественным образом усилил его переход в христианство, Константину предстояло развить и завершить практически все крупные реформы, начатые Диоклетианом. Как бы он ни относился к основателю тетрархии и гонителю христиан, доктрина нового абсолютизма была их общим делом, больше чем кого-либо другого — она принудила их к сотрудничеству в реализации великого плана выживания, охватывавшего несколько будущих поколений.

Все зафиксированные в источниках упоминания о Диоклетиане, сделанные Константином, звучат неодобрительно; Константин приложил немало усилий, чтобы официально дистанцироваться от тетрархии. Законность его правления, утверждал он, не основывалась на его принадлежности к династии Геркулиев, а была плодом божественной воли Господа, а еще точнее — на том, что он был сыном своего отца: в свою очередь отцу Константина, Констанцию, сочинили фальшивую родословную, восходившую к императору Клавдию II, победителю готов. В Фессалониках, Риме и прочих городах империи на сохранившихся рельефах лица прочих тетрархов были изуродованы — а подобное могло делаться лишь с одобрения правительства. Лактанций ликовал, видя закат династий Юпитера и Геркулеса. Лишь в армии были сохранены легионы Иовиев и Геркулиев.[329]

На востоке Лициний разгромил и уничтожил Максимина Дазу (с полного одобрения Константина: Даза, помимо своего родства с Галерием, попытался возобновить гонения на христиан). Преодолев первоначальную неприязнь, два августа мирно правили своими половинами империи почти десять лет. Но амбиции Константина, подкрепленные его прежними успехами и, несомненно, его верой в свое божественное предназначение, не давали ему смириться с необходимостью делиться властью. В последнем столкновении 323 года, неимоверно дорого обошедшемся государству, Лициний дважды потерпел поражение, а после капитуляции был убит. После этого Константин безраздельно правил империей до самой своей смерти.[330]

В отличие от Диоклетиана, он имел сыновей, и в свои последние годы назначил цезарями троицу, Константина, Констанция и Константа, правя совместно с ними, но не давая им независимой власти. Всего, считая с момента его избрания армией в Йорке в 306 году, Константин был императором небывало долго — 31 год и выказал себя таким же энергичным и дальновидным администратором, как и полководцем. Не смотря на то, что армия в ходе гражданской войны почти не обращала внимания на безопасность рубежей, внешние враги империи не бес покоили ее границ, во многом благодаря прочности системы обороны, доставшейся Константину по наследству. Его правление было еще одним периодом стабильности и масштабного строительства, а его дому предстояло продержаться на троне империи больше половины IV века, тем самым приучив народ к верности династии, а через нее — и всему династическому принципу наследования.

Кризис, длившийся более одного поколения, ясно показал, что столицу императора, если он хочет сделать ее по-настоящему эффективной, следует выбирать в соответствии с военными и стратегическими потребностями. Тетрархи создали свои столицы неподалеку от границ, а сам Константин правил и оборонял Рейн из Трира. Пробив себе дорогу к единоличной власти, он был твердо намерен основать еще одну, последнюю, императорскую столицу, которая затмит всех своих предшественниц. В войне с Лицинием он осознал уникальность расположения полуострова Византия, который контролировал проливы между Европой и Азией, наперерез основным дорогам, ведущим из одного конца империи в другой. Это была идеальная позиция, откуда император мог быстро добраться и до Дуная, и до Евфрата. Аналогичные соображения руководили Диоклетианом в выборе Никомедии, но Византий, помимо прочего, был с трех сторон окружен морем и более удобен для обороны. Новая столица, Константинополь, была открыта в 330 году; император искусственно придал ей черты Нового Рима, с 14 округами, семью «холмами» и формальным сенатом. Строительство Константинополя завершило длительный период миграций правительства, начавшийся, когда Галлиен был вынужден устроить свою ставку в Медиолане. Кроме того, Константинополь стал торговым портом и уже через два поколения разросся далеко за пределы своих предполагаемых размеров. Здесь находился центр сети новой бюрократической машины, которая охватывала все уголки империи.

Вместе с новой столицей появился и единый императорский двор, который оставался на месте, в отличие от часто путешествовавших дворов тетрархов. Деление правительства на службы, начатое при Диоклетиане, теперь было завершено. Согласно этому делению все законные-дела — составление законов и рескриптов, консультации юристов и весь поток петиций и их решений к императору и от него — теперь находились в ведении главного министра юстиции, квестора священного дворца. Как и прежде, финансами ведали два независимых друг от друга министра: один занимался всеми государственными финансами, другой — личным имуществом императора. Всю гражданскую администрацию вплоть до наместников и городских советов возглавляли, каждый в своем регионе, префекты претория (теперь расставшиеся со своими военными функциями). Военное командование, во главе которого стоял сам император, было закреплено за двумя новыми чинами — магистра конницы и магистра пехоты. Распределением должностей в штате дворца и нижними чинами бюрократического аппарата, а также почтовым сообщением государства и сетью агентов (agentes in rebus) занимался новый влиятельный министр, магистр оффиций. Он же ведал аудиенциями и ставшим чрезвычайно сложным придворным церемониалом.

Может показаться, что принятие Константином христианства стало затруднением для восторженного почитания императора, которое теперь было неотъемлемой частью новой государственности. Но это было не так. Из уважения к христианству Константин отбросил притязания на божественность своей власти и больше не требовал совершать жертвоприношения в рамках поклонения. Но во всем остальном он сделал фигуру императора почти богоподобной. Он отнюдь не был смиренным христианином — кающимся грешником: это был владыка мира, который заключил союз с Всевышним. Тесная связь, которую Диоклетиан, по его словам, заключил с Юпитером, теперь объединяла Константина с богом Авраама. И в каждом суде, и в каждой церкви, где проходили службы, присутствовало каноническое изображение императора.

Ритуалы двора и обстановка публичных явлений императора шли еще дальше: теперь сюда входили императорский венец, целование края одежд, простирание, проработанный до мелочей пышный придворный церемониал. В римском дворце Палаццо-деи-Консерватори по сей день хранится гигантская голова 12-метровой статуи Константина, которая некогда озирала мир с огромной апсиды своей базилики — dominus, autokrator. Культ императора-сверхчеловека проявился в византийском поклонении правителю, а позднее — в западном царепапизме.[331]

Разделение военной и гражданской власти достигло своего логического завершения. С упразднением преторианской гвардии префект стал главным гражданским чиновником при императоре, стоя выше любого полководца. Империей обычно управляли четыре префекта, поделив между собой территорию наподобие тетрархии: галльские провинции, Италия, Балканы и Восток. Им подчинялись викарии диоцезов и наместники провинций, как и было установлено при Диоклетиане. Префект играл роль верховного апелляционного судьи и мог выпускать частные эдикты; он располагал собственной казной и обширным штатом чиновников, разделенным на службы, которым руководил его постоянный личный секретарь, принцепс. Уровнем ниже на такие же службы делился штат викариев и наместников; его регулярно пополняли постоянными гражданскими чиновниками с конкретными задачами, которые постепенно поднимались по служебной лестнице по принципу старшинства (в отличие от викариев и наместников, которые, как и современные министры, часто сменялись на своем посту).

Таким образом, старый римский принцип делегированного управления государством через группу лично отобранных правителем людей наконец уступил место некому подобию китайской бюрократии. А вместе с ней пришла и власть мандарина. Если Диоклетиан заменил на постах наместников провинций сенаторское сословие на всадников и бывших военных, Константин вновь открыл эти посты для сенаторов, но на сей раз — без восстановления прежних привилегий. «Сенаторский» ранг был придан высшим постам в аппарате; сенатором автоматически становился любой, кто доходил до этой ступени власти. Ради целей императорской службы всадническое и сенаторское сословия были слиты в единый новый аристократический класс, clarissimi, которому предстояло разделить между собой управление государством. Но это не был тот тип знати, в котором титул или независимое имущество передавались по наследству: это была аристократия, которая находилась на жалованье у государства и полностью зависела в продвижении и отличиях от императора и его чиновнической машины.

Карьера в армии, теперь уже никак не связанная с гражданской службой, не требовала ровным счетом никакого образования или культуры — лишь умения делать свое дело. Это неизбежно привело не только к расширению пропасти между солдатом и гражданином верхних слоев общества, но и неуклонной «варваризации» армии, где все больше становилась доля германских призывников и наемников. Константин форсировал этот процесс, отдавая предпочтение германцам больше, чем когда-либо ранее. Они составляли основную часть мобильных частей его армии и преобладали в новой элитной «дворцовой» коннице (scholae palatini), созданной Константином в качестве собственных телохранителей. Впервые высшие армейские посты, включая новые должности магистров конницы и пехоты, были открыты для офицеров варварского происхождения. Положение, которое занимали иллирийцы в армии III века, веком позже стали занимать германцы.

Военная политика Константина, которую продолжили его наследники, в существенных пунктах отступала от курса, принятого Диоклетианом. Он поддерживал и даже увеличивал значительный размер армии и, как и Диоклетиан, проводил различие между первоклассными мобильными войсками (пехотой и конницей) и второстепенными статичными отрядами пограничных войск. Но оборонная система Диоклетиана была поделена по провинциям, где оба вида войск действовали при взаимной поддержке. Мобильные войска обычно служили опорой лимитанам, размещенным в цепи фортов, всегда готовые раздавить вторжение, наступательный порыв которого уже был погашен пограничными отрядами. Они также укрепляли дух лимитанов и ведали их тренировкой, поскольку у обоих видов войска была одна задача: защитить границы провинций. Но Константин, несомненно основываясь на своем опыте ведения гражданской войны, фактически вернулся к более ранней системе Аврелиана и вновь собрал все первоклассные войска в единую мобильную армию, находившуюся при императоре и не имеющую прочных связей с каким бы то ни было участком границы. У мобильной и пограничной армий, таким образом, оказались разные командиры, функции, а в долгосрочной перспективе — и политические интересы.

В конечном итоге военная доктрина Константина ставила защиту трона выше защиты провинций. Мобильная армия могла оказать помощь Злобой провинции, столкнувшейся с серьезным вторжением, но в решающий момент начала вторжения лимитанам, размещенным в фортах, приходилось сражаться в одиночку. Оборона границ была существенно ослаблена в пользу увеличения мощи центральной полевой армии. Тем не менее при Константине это ослабление не достигло опасного уровня. Он продолжал строить и снабжать людьми пограничные форты и держал их оборону на должном уровне; и на Рейне, и на Дунае он продолжил активную, агрессивную политику тетрархии. При нем границы Римской империи держались прочно.

Константин не стал повторять безуспешную попытку Диоклетиана справиться с инфляцией с помощью законов о ценах. Что еще более важно, он отказался от поставленной Диоклетианом недостижимой цели восстановить стабильную универсальную серебряную монету. По мере того как инфляция все больше обесценивала низкокачественные денарии в первые десятилетия IV века, богатые и влиятельные люди империи изо всех сил старались скопить золото, стоимость которого относительно денария выросла сначала в два, а затем в три раза. Клады золота, посуда и украшения, выведенные из оборота за долгие годы кризиса, теперь вернулись на рынок в виде монет. Государство присоединилось к гонке и, будучи самым могущественным действующим лицом на рынке, закрепило за собой львиную долю золота. Фискальные чиновники Константина безжалостно грабили языческие храмы, изыскивая для этого все возможные поводы. Рента за императорские земли взималась в золоте; император ввел два новых целевых налога — на предпринимательство и сенаторские земли — с недвусмысленной целью пополнить казну золотом. Константин получил возможность добиться успеха там, где потерпел поражение Диоклетиан, и вновь ввести в широкое обращение золотую валюту. Его новая монета, солид, чеканившаяся по 72 монеты из фунта металла, стала стабильным средством торговых операций для высших слоев бюрократии, землевладельцев, солдат и имущих; свой вес и чистоту эти монеты сохранят на протяжении семи веков. Однако этого удалось добиться ценой полного изъятия золотых монет из ежедневного оборота медных (номинально серебряных) монет у бедняков, которые и пострадали при смене валюты.

Превосходный механизм налогообложения, сконструированный Диоклетианом, тщательно поддерживали в работе. Хотя точно известен случай, когда Константин уменьшил размер capita для города Отён во время своего правления в Галлии. Практически нет сомнений, что в целом он использовал рычаг годичного бюджета для сбора приблизительного объема средств, необходимых государству, а следовательно, налоговое бремя ложилось на каждого гражданина империи. Один из введенных им двух новых налогов, выплачиваемых в золоте, lustral, касался производителей и торговцев; таким образом ресурсы городской коммерции были включены в единую сеть с земельным владением. (Даже проституция в конце концов стала облагаться тем же налогом.) Константин увеличил цикл переписи ресурсов с пяти лет до пятнадцати, но в остальном имел все основания расширить и использовать все возможности, предлагаемые новым фискальным механизмом. Где только возможно, налоги выплачивались уже не натуральным продуктом, а золотом. Однако администрация Константина самым тщательным образом разработала систему конвертирования налоговых обязательств в исполнение всевозможных государственных обязанностей. При известном размере обязательств каждого гражданина чиновники могли получать жалованье попросту в виде освобождения от муниципальных обязанностей или обменивать его на новые титулы.

Как мы уже увидели, подобный исчерпывающий план реквизиций и обязательств предполагает точные сведения о размере населения, где каждый житель выполняет свои функции в экономике государства. Именно при Константине постепенно усилились принудительная социальная организация, регламентация и фактическое закрепощение целых групп населения. Замыкание рабочих в наследственные корпорации, прикрепление колонов к их земле, а декурионов — к муниципалитетам было прописано в законе. Колон, покинувший своего землевладельца, должен был быть возвращен ему силой; декурионы лишились возможности покидать родной город и даже для путешествия должны были получить специальное разрешение; их сыновья автоматически наследовали тягостные обязательства. Если декурион переезжал на другое место, он терял или все свое имущество, или его часть. Повсеместно государство безжалостно удерживало в качества гаранта ресурсы человека — в виде денег, земли, оборотного капитала или просто рабочей силы. Командная экономика, в которой все должны были служить на своих установленных местах, принимала твердую и жестокую форму.[332]

К моменту смерти Константина в 337 году коренное преобразование римского мира было практически завершено. Самыми явными признаками для людей того времени (в зависимости от их точки зрения) стали: укрепление границ; могущественный, осыпанный драгоценностями император, управлявший миром из своей новой великолепной столицы на востоке; новая религия Христа, чье присутствие повсюду выражалось в строительстве церквей и появлении влиятельных фигур епископов, спешащих по своим делам, словно высшие чиновники; процветающие сельские поместья и виллы крупных землевладельцев; доходные места на гражданской службе, плодящиеся новые титулы, формы одежды и почетные звания; подобная саранче армия чиновников с их бесконечным счетом по головам и оценкой налогов; ужесточение подневольного состояния бедноты и крестьянства. За всём этим стоял разумный план выживания, поначалу существовавший в виде ситуативных приемов Аврелиана и солдатских императоров, а затем сознательно разработанный, расширенный и приведенный в исполнение Диоклетианом и его соправителями. Этим механизмом последовательно воспользовались Галерий, Максимин Даза, Максенций и Лициний: логика и ценность этого плана преодолели период гражданской войны и правления отдельных авантюристов.

Проблема стабильности и наследования трона была тщательно решена, хотя и не так, как это предполагал Диоклетиан. Верность династии вновь перевесила искусственные узы, созданные тетрархией. Но, несмотря на личный пример Константина, правление одного императора из одной столицы отныне было исключением, а не нормой. Наследники Константина заново открыли для себя старую истину, что империя слишком велика, а ее враги слишком многочисленны, чтобы ею можно было управлять в одиночку. После смерти Константина в практику вошло правление парами — с родичами из императорской фамилии (или назначенными соправителями): так правили Констанций и Констант, затем Галл, затем Юлиан; следом были братья Валентиниан и Валент, потом Грациан и Феодосий. Образцом подобного успешного совместного управления государством было правление Диоклетиана и Максимиана. Периодически возникали интриги, перевороты и гражданские войны за пурпурные одежды императора, но их было гораздо меньше, чем в III веке. Армия все так же требовала задабриваний и по-прежнему сохранила церемониальную роль в выборе императоров (и узурпаторов), но теперь уже не было возврата к прежней упорно держащейся за власть военной анархии, в которой трон мог занять любой могущественный полководец.

У этого важнейшего достижения есть несколько причин. Новая, возвысившаяся позиция императора, теперь главенствовала над двумя полностью разделенными ветвями гражданской и военной власти. Армейские военачальники стали влиятельными, почитаемыми, требующими бережного обращения функционерами внутри единой системы управления империей. При Константине стало больше пеших отрядов полевой армии, но сами они уменьшились по количеству людей: «легион» теперь состоял примерно из тысячи человек — для большей подвижности, но и, можно предположить, чтобы сделать руководство таким легионом более безличным. Военный дукс или comes поздней Римской империи командовал разнородной смесью единиц и в меньшей степени контролировал выплату жалованья и раздачу припасов; у него также не было никакой гражданской власти над занятой им территорией. Более того, германские офицеры, которых все более выдвигал Константин, не имели социальной или административной подготовки и не могли бы занимать кресло римского магистрата. Организовать мятеж было возможно, но сделать это теперь было гораздо труднее, а в нескольких кризисах IV века местные гражданские чиновники отмежевывались от восстания и упрямо хранили верность далекому императору, который назначил их на эту должность.

«Варварские» военачальники и солдаты высоко ставили кровное родство и личную верность (в противовес римскому праву, которое они едва понимали), что естественным образом принуждало их защищать наследственную династию. Что еще более важно, достигая высших командных чинов, они прекрасно знали, что никогда не смогут сами стать императорами. Владея силой меча, они по-прежнему оставались в повиновении у силы культуры и воспитания цивилизации.

Новый порядок, установленный в IV веке, решил множество проблем, но ценой создания новых, с которыми временно удавалось справляться или которые еще не проявили себя, но позднее выросли до более угрожающих размеров. До тех пор пока императоры оставались могучими монархами, верховными командующими на деле, а не только по титулованию, германский элемент армии можно было удерживать под контролем. Однако социальный барьер, не позволявший добиться трона командирам-германцам, вместе с тем не давал им стать органичной частью государства и цивилизации, на защите которой они стояли. Долгое время чаша весов склонялась в сторону Рима: эти люди, первоклассные воины, преданно сражались против врагов, этнически приходившихся им родичами. Но по мере германизации армии ее командиры, такие как Дагалайф, Арбогаст и Сильван, словно китайские полководцы, сосредоточили в своих руках ключевые линии власти, которую нельзя было ни официально оформить, ни бесконечно удерживать под контролем, пользуясь социальными различиями.

Рим испытывал острую нужду в людях, поскольку число сельского населения, особенно в западной части империи, до сих пор не восстановилось после кризиса III века, несмотря на восстановление безопасности. Налоговое бремя, лежавшее на небезграничных сельскохозяйственных ресурсах империи, достигло невыносимых масштабов, во много раз превысив размер налога ранней империи: теперь от народа требовалось поддерживать куда большую армию, раздутый государственный бюрократический аппарат, а помимо него — все увеличивающуюся бюрократию христианской церкви. Города так и не вернули себе прежнего положения. Богачи предпочли не возвращаться, но сосредоточить свою власть в обширных земельных владениях. Мелкие земледельцы и крестьяне были куплены, закрепощены посредством налогов и постепенно исчезли как класс, особенно на западе. И в городе, и в сельской местности практически исчез средний имущественный слой населения. Императоры, видя эти симптомы, честно пытались остановить процесс, но поскольку главной его причиной было функционирование государственной машины, а высшее чиновничество и духовенство сами были крупными землевладельцами, то государство по сути оказалось привязано к земельной аристократии, что бы оно об этом ни думало и что бы ни провозглашало в своих судебных решениях.[333]

Чересчур разросшийся в верхних слоях аппарат по-прежнему поддерживал государство. При всей сложности и дороговизне его механизмов он справлялся с основной задачей всех государственных бюрократий — ограничивал разрушения, причиненные неизбежной борьбой за власть, идущей у трона. Но при неослабевающем внешнем давлении римское государство теперь располагало меньшим количеством ресурсов. Там, где Диоклетиан предполагал приблизительно равномерное распределение, справедливый вклад в общее дело, с течением веков становилось все очевиднее существование чего угодно, только не справедливости.

В 370-е годы разведка начала доносить командирам на границах империи, что племена по другую сторону Дуная переживают потрясения совершенно иного масштаба, вызванные прибытием доселе неизвестного народа — гуннов: оглядываясь назад, можно сказать, что это событие повлекло за собой череду все более жестоких кризисов, которые навсегда изменили отношения Рима со своими соседями.

Родом с юга России, эти грозные кочевые орды, с их, казалось, непобедимой конницей, сокрушили и подчинили себе аланов, сломили остготов, а затем в крупной битве на Днестре разгромили вестготов и вытеснили их из Дакии. Предупреждение об опасности прокатилось по готским племенам. Огромные массы во главе с вождями-вестготами Алавивом и Фритигерном сдвинулись с места и отправились на поиски новой, более безопасной земли. Выйдя на северный берег Дуная, они с почтением обратились к владыке восточной части империи Валенту, прося дать им земли во Фракии, чтобы они могли там поселиться на обычных условиях дани и военной службы империи. Просьба была удовлетворена.[334]

Иммиграция, которая при поэтапном осуществлении могла бы обернуться на пользу империи, была погублена неумелым обращением. Уже само количество мигрантов было таково, что все расчеты и попытки контроля оказались бесполезны: «Чиновники, которые переправляли варваров на этот берег, пытались счесть их, что заранее было обречено на неудачу, но наконец бросили эти тщетные попытки».[335] Императорская администрация не могла сразу справиться с размещением и обеспечением такого количества людей. У них по-прежнему осталась большая часть их оружия, они были голодны, а их бедой бесстыдно пользовались ненасытные чиновники Люпицин и Максим, которые продавали съестные припасы по непомерным ценам, из-за чего варвары даже были вынуждены отдать в рабство часть своих детей. В отчаянии они взбунтовались, разбили отряд Люпицина и принялись грабить Фракию, не встречая особого сопротивления. В этой неразберихе их родичи, остготы, тоже массово переправились через Дунай, беспрепятственно пройдя мимо охраны границы.

Угроза, которую представляли собой эти варвары, была так велика, что Валенту ничего не оставалось, кроме как выступить против них войной. Воодушевленный частичными успехами местных командиров, он подошел к Адрианополю во главе своей основной полевой армии. Здесь он совершил еще два промаха. Он позволил искусному Фритигерну затянуть переговоры о мире, в то время как остготы подтянулись и еще усилили его и без того немалую армию. Однако самого Валента убедили не дожидаться прихода армии Грациана, двигавшейся с запада, а сразу дать бой. Переговоры были прерваны, и вопрос должна была решить битва 9 августа 378 года. Левое крыло римской конницы успешно начало бой, но из-за отсутствия поддержки других войск не сумело пробиться к лагерю варваров. Затем римских конников обратил в бегство могучий удар объединенной конницы готов, аланов и грейтунгов; они окружили оставшуюся без защиты пехоту. Пехотинцы оказались в безвыходном положении: они не могли двинуться или совершить маневр, находясь под угрозой метательных орудий и тяжелой конницы:

Через несколько часов все было кончено. Остатки римлян бежали с наступлением ночи. Сам император Валент был где-то среди груд тел погибших, а его армия потеряла две трети своего состава — почти 40 000 отборных солдат. Катастрофа была сравнима с поражением при Каннах шестью веками ранее — а ее последствия для состава и духа войск в этот критический момент невозможно было оценить. Потрясение от поражения при Адрианополе прокатилось по всей империи. Вестготы в полном составе обосновались на территории Рима — уже не как просители или подданные, но, как считали они сами, на правах завоевателей.

Преемник Валента Феодосий понял, что пытаться прогнать их не только невозможно, но и, с учетом ослабленной численно армии, даже нежелательно. Искусно используя укрепленные города и цитадели, которые, как выяснилось, готы взять не в состоянии, он обуздал их грабежи, восстановил дух в войсках и одержал несколько побед, которые были скорее престижны, чем ценны с точки зрения стратегии. Однако благодаря этим успехам Феодосий смог принудить варваров подписать мирный договор в 382 году, законно придав им статус федератов в Нижней Мёзии и обязав предоставлять по требованию военную помощь.

Феодосия привел к власти Грациан, сочтя его наиболее подходящей кандидатурой на случай чрезвычайных ситуаций. Это был энергичный и хитроумный правитель, который сумел разместить готов и восстановить свою армию, изучив тактику готской тяжелой конницы и призвав под свое знамя множество готских воинов. Ему удалось выиграть две масштабные гражданские войны против западных узурпаторов Максима (в 383-м) и Евгения (в 394-м). Однако сами меры, к которым ему приходилось прибегать, показывали, что он не питал никаких иллюзий и ясно видел, насколько ослабела империя перед лицом внешней угрозы. На первый взгляд, поселение варваров было просто продолжением давно воплощенного курса иллирийских императоров. Но это было не так. Эти поселения устраивались после победы Рима, людей в них тщательно распределяли по территории и распространяли на них действие римских законов и администрации. Федераты же были целыми германскими племенами, вооруженными и сохранившими и своих вождей, и свою политическую идентичность; их связывал лишь хлипкий «договор» о предоставлении военной помощи — эта мера, которую объявляли свидетельством дружбы, на самом деле демонстрировала слабость и острую необходимость заключить мир.

На бумаге военная мощь и организация Рима в конце IV века по-прежнему выглядели крайне внушительно: совокупный размер восточной и западной армии составлял около 600 000 человек. Но и это было иллюзией. Две трети этой армии были лимитанами, отрядами неподвижной крестьянской милиции, на боевых достоинствах которых весьма негативно сказалась их изоляция. Значительная часть основной полевой армии была, по сути, привязана к той или иной провинции; во многих случаях это были повышенные в ранге отряды лимитанов разнообразной эффективности: легионы, которые в таком количестве представлены в Notitia Dignitatum, были небольшими легкими единицами пехоты, которые ничем не напоминали отлично обученные легионы прошлого. Среди лучших боевых единиц большую часть составляли германцы во главе с собственными командирами — зачастую их даже номинально не считали римскими гражданами: они были просто наемниками на краткосрочном договоре, чьи дома и родное племя находились по ту сторону границы.

Точка зрения, рассматривающая этих германцев как вполне самосознательную «пятую колонну», несколько преувеличивает размеры тевтонской угрозы; однако тот факт, что столь многие германские офицеры прекрасно понимали особенности военной системы, находящейся под их командованием, и состояли в некотором родстве с врагами, с которыми им приходилось сражаться, неизбежно означал смену мировоззрения и реального баланса сил. Наемники дрались исключительно за золото и не имели ничего общего с провинциалами, которых защищали. Они сражались весьма неплохо, однако для магистров конницы и пехоты стало вполне благоразумным тщательно планировать, против каких врагов можно было использовать германские отряды, а против каких — нет. Опытный германский вождь, такой как Фритигерн, вполне мог собрать сведения о слабых местах империи и передвижениях войск, чего не бывало еще век назад. Такие вожди больше не держали римскую военную машину в страхе, но просчитывали ее сильные и слабые стороны в точности так же, как это делали римские полководцы в отношении их самих. Рим лишился своего запаса военного превосходства: оба противника становились похожи друг на друга.

Неудивительно, что после Адрианополя Феодосий предпочел умиротворить германцев и наладить с ними дружественные отношения как внутри империи, так и за ее пределами. Он при всем желании не мог обойтись без этого колоссального источника хороших воинов и боевых навыков, хотя и в полной мере сознавал его политическую опасность. Это был выбор между империей, защищенной сильными, хотя и непрочными союзниками, и империей, почти полностью лишенной защиты. С тех пор — поскольку простое вооруженное противостояние всему германскому миру перестало быть целесообразным — особо важное значение во внутренней и внешней политике приобрела дипломатия.[337]

Как же государство пришло к этому? Перемещение гуннов на запад было новым слагаемым в общемировой ситуации, но оно произошло тогда, когда общество и правительство Римской империи уже стали опасно хрупкими, с чрезмерно развитым аппаратом управления и сильной поляризацией, причем главным образом — на западе. Бедственное экономическое положение городов еще ухудшилось из-за фискальных мер, принятых преемниками Константина, при которых города лишились большей части ренты за свой земли. Тем временем крупные сельские землевладельцы, самодостаточные, безраздельные хозяева на своей земле, превратились в практически независимых феодалов и все более укрепляли свои позиции в общении с государством. Большинство из них сами собирали налоги — это означало, что большую часть своего налогового бремени они перекладывали на колонов. В годы снижения числа населения они цепко держались за своих крестьян, предпочитая расплачиваться с государством деньгами, вместо того чтобы отпускать на военную службу людей — что в свою очередь приводило к тому, что в армию нанимали еще больше варваров, вместо того чтобы использовать новобранцев из жителей империи. Эти могущественные аристократы могли предложить беднякам всевозможные виды защиты от агентов правительства — защиту в суде, или выкуп всех их долгов, или предоставление убежища от угроз чиновников. Некоторые даже организовывали небольшие частные отряды милиции. Поскольку общий бюджет государства удвоился в период между правлениями Константина и Валентиниана и поскольку бедняки всегда платили больше, чем им полагалось, и были беззащитны перед самовольными поборами, ноша, лежащая на городской бедноте и крестьянстве, наконец стала невыносимой. Несмотря на оковы закрепощения, многие все же бежали с земли; городские куриалы при возможности становились священниками; вновь выросло количество разбойников.

Эти тенденции были еще явственнее в западных, менее урбанизированных провинциях, где города полностью зависели от сельской местности. Диоклетиан лишил старую сенаторскую аристократию Италии и Галлии ее политического влияния, но не обширных земельных угодий; и с течением времени она объединилась и повысила свое относительное экономическое положение до необычайного уровня. Концентрация богатства в руках все более немногочисленной группы (в силу низкого уровня рождаемости и кровнородственных браков среди аристократии) привела к тому, что средний доход сенатора составлял примерно в пять раз больше, чем это было в I веке. Многие владели значительным количеством имений в Италии, Испании, Галлии или Африке; стандартный годовой доход сенатора составлял примерно 120 000 солидов, при том что придворный чиновник получал 1000 солидов, а крестьянин — пять.[338]

К 400 году большая часть Галлии и Италии находилась в руках менее чем дюжины больших сенаторских кланов, богатство которых позволило им вновь возвыситься над наместниками провинций. Эти круги восприняли аристократическую «республиканскую» манеру; они презирали солдатских императоров и считали своей главной задачей оградить собственные богатства и занимаемую позицию от требований государства. Они выигрывали в денежном плане и как землевладельцы, и как наместники: жесткие государственные законы против взяточничества, вымогательства и прочих злоупотреблений с полным сознанием долга объявляли народу те самые чиновники, против которых эти законы были составлены. Для крестьянина выплачивать цену «безопасности», которую требовало от него государство, означало либо идти в кабалу, либо просить подаяние. Для мелкого мещанина выбор стоял между разорением под властью государства или под «опекой» могущественного аристократа. От бедного германского солдата-поселенца из числа лимитанов в конечном итоге ждали, что он будет защищать огромные поместья и виллы богачей от «врагов», чей образ жизни был, вероятно, куда ближе к его собственному. Из таких составных частей состоял на западе пресловутый «упадок духа гражданственности».

На греческом Востоке существовали те же коренные проблемы, но провинции располагали более стабильными ресурсами для их разрешения. Исконное население здесь было куда более многочисленно. Городов было значительно больше, и они сумели сохранить большую экономическую жизнеспособность, отчасти благодаря своим торговым и производственным предприятиям, от которых города зависели еще со времен греков. Александрия, Антиохия, а вскоре и Константинополь стали крупными торговыми центрами Средиземноморья. Поэтому большая часть личного богатства оказалась привязана к городам, а потому не замерла и гражданская жизнь; здесь не произошло возвращения к чисто сельскому хозяйству, как это случилось на западе. Кроме того, местное крестьянство не до такой степени испытывало гнет аристократии: крестьяне были прикреплены к своим земельным наделам, но чаще это были независимые деревенские общины, чем крупные поместья. Тенденция к поляризации экономики несомненно присутствовала, но была ограничена более городской, коммерческой, более государственной жизнью местного населения — эта черта восходила ко временам еще до установления римского владычества. Многие города получили от императора субсидии, а сам Константинополь быстро вырос в огромный столичный и торговый мегаполис. Средняя прослойка имущих, низшая городская аристократия, мелкие землевладельцы и ремесленники были придавлены, но не полностью уничтожены запросами новой империи-крепости. Разумеется, и здесь были богатые землевладельцы, которые занимали высшие чиновнические посты в государстве. Но они все же жили в городах, их богатство было более скромных размеров и распределялось шире; в значительной степени это была новая, появившаяся при Константине чиновническая аристократия, целый корпус сенаторов-парвеню, чья социальная позиция напрямую зависела от их общественной карьеры — что в корне отличало их от прежней италийской аристократии.

Вследствие этого император, находившийся на востоке, куда лучше мог контролировать высший слой общества, посредством которого он управлял государством. Уклонение от уплаты налогов и исполнения обязанностей, коррупция и различные нарушения здесь можно было держать в узде, а деятельность чиновников отличалась большим профессионализмом и в большей степени поддавалась контролю. Административная машина, хоть и была неуклюжей и невероятно дорого обходилась государству, действовала здесь ближе к модели, задуманной Диоклетианом, и оперировала на значительно более обеспеченной территории. Зерно из Египта действительно шло — в большей или меньшей степени — в тех направлениях, которые назначал префект; подотчетные государству фабрики и промышленные корпорации поставляли положенную квоту продукции; землевладельцы и деревни давали установленное число новобранцев для армии. Никакая многочисленная и влиятельная группировка не могла обойти законы правительства в таком масштабе, как это делала аристократия на западе. После 363 года на границе с Персией вновь на долгое время воцарился мир. В восточных провинциях не было гражданских войн и почти не было случаев узурпации власти.

Всем этим императоры были обязаны не только экономической силе этой части империи и организации управления, но и прочной коренной греческой традиции верности государству и его божественным правителям, а также давним существованием в этом регионе аппарата государственной бюрократии и управления. Постепенное перемещение политического центра притяжения на восток, завершившееся строительством новой столицы Константина, не было случайным.

На востоке были города, стратегически расположенные цитадели, население, промышленность, богатство и поддающийся контролю центр власти. Восточные сенаторы-мандарины не смотрели с пренебрежением на солдатских императоров, но гордились Новым Римом и тем, что теперь назывались «ромеями» — римлянами. Несмотря на то, что новая волна варварского вторжения обрушилась в первую очередь на Восток, на Адрианополь, важно отметить, что этот регион сумел выстоять в великих бурях V века, в которых в конце концов сгинул Запад.

Падение западной Римской империи дало мощный толчок полетам моралистической, мифотворческой и романтической фантазии практически всех последующих эпох. Как отмечает Бери, следует остерегаться рассматривать это событие как предопределенное и неизбежное. Оно не было «естественным следствием неумеренного величия», а произошло от неумения противостоять кризису нового масштаба. К 380-м годам отдельные части империи неизбежно должны были так или иначе подвергнуться германизации. Проблема, как считал и Феодосий, состояла в том, чтобы каким-то образом интегрировать этих многочисленных и могучих людей в политические рамки империи. У германцев до сих пор существовала примитивная военная знать, неспособная самостоятельно управлять независимыми государствами. Им нужна была собственная земля, возможность воевать и получать за это вознаграждение и высокие почести для их вождей. Использовать эту новую примитивную силу, не разрушив при этом Римское государство, было делом, требовавшим большой политической смекалки, но отнюдь не невыполнимым. Если бы Феодосий правил дольше или если бы его преемники оказались толковыми правителями, смешение римского и германского населения на западе могло бы принять другую форму.[339]

Как бы то ни было, в 395 году Феодосий скончался, оставив трон своим двум весьма юным сыновьям, Гонорию и Аркадию, которые должны были стать императорами Запада и Востока соответственно. Опекуном сыновей Феодосий назначил военачальника, вандала Стилихона, но и это не помогло компенсировать слабости правления двух малолетних императоров; их дворы стали центрами интриг соперничающих партий, а разделением империи могли воспользоваться новые варварские «союзники». Стилихон был популярен в армии; де-факто он стал правителем Запада и попытался распространить свое влияние на Иллирик, который по-прежнему оставался основной зоной набора солдат негерманского происхождения. Если бы он не был варваром, то, возможно, сам мог бы стать императором и удержать Запад от распада. В действительности же ему всячески мешала и противилась придворная партия аристократии, которая в конце концов и привела его к позору и падению.

Федераты-вестготы, управляемые королем Аларихом, быстро воспользовались этой нестабильностью, чтобы нарушить мирный договор, разграбить Грецию и подступить к Константинополю. После немалого числа махинаций, проведенных восточным императорским двором, их удалось направить на запад. Стилихон несколько раз одержал победу над Аларихом, прогнал его из Италии, сокрушил вторжение остготов и подавил восстание в Африке; однако при этом он был вынужден оставить без обороны Британию и ослабить границу на Рейне, которая рухнула под натиском огромной массы вандалов, аланов, свевов и бургундов, которые прокатились по Галлии и вторглись в Испанию. Западный императорский двор покинул ставший небезопасным Медиолан и укрылся в Равенне. В 408 году аристократы добились падения и казни Стилихона — как говорит Гиббон, вряд ли бы они сумели нанести больший вред, даже если бы состояли шпионами на службе у Алариха. Увидев, как был предан их командир, множество германских солдат дезертировало из армии, и правительство лишилось возможности не дать Алариху вновь вступить в Италию и разграбить Рим.

Императорское «правительство» Запада по сути действовало из потаенного, неэффективного двора в Равенне, который дал пристанище череде слабых императоров, прятавшихся и от варваров, и от реальной жизни за стенами их дворца. Этот двор продолжал выпускать бумажные прокламации; там, словно в неком театре теней, продолжались положенные церемонии и интриги. Но Италия оказалась отрезана от Галлии, сбор налогов прекратился, безопасность страны рухнула во время серии крестьянских восстаний, и префекты и командиры армии использовали данную им власть, чтобы вести войну или заключать мир, смотря по обстоятельствам. Вестготов натравили на вандалов в Испании и вознаградили их за это их собственными землями в Аквитании. Но вандалы сумели ненадолго создать свое собственное королевство в Африке, которое отрезало Рим от поставок зерна и требовало от Италии выкупа. Более прочной оказалась римская субпровинция, которую удерживал в Галлии Аэций: он сумел организовать коалицию римлян, готов, франков и бургундов и совместными усилиями отразить удар движущихся на запад грозных орд Аттилы. Но когда главная опасность осталась позади, союз распался, а сам Аэций пал жертвой дворцового заговора и вскоре был казнен. Западные провинции превратились в непостоянное скопление фрагментов территорий, которым попеременно управляли римляне, вестготы, остготы, вандалы, франки, бургунды и алеманны. Многие из них были связаны номинальными узами верности империи, а их короли носили римские титулы — такие как магистр армии или патриций. Равеннские императоры, которых больше никто не учил искусству ведения войны или управления их собственной армией, стали третейскими судьями, соправителями, и наконец— просто марионетками германских вождей, которым на то время представлялось более выгодным манипулировать престижем императорского трона, чем занимать его самим.[340]

К началу V века Восток оказался опасно ослаблен: ему пришлось одновременно бороться с вестготами во Фракии и сдерживать поток гуннов, пришедших с Каспийского моря и разоряющих Сирию и Палестину. Гунны в конце концов были разбиты, а вестготы сдвинулись на запад, но в это время взбунтовались федераты-остготы, жившие во Фригии, и успели нанести немалый ущерб, прежде чем с ними удалось справиться — отчасти из-за предательства полководца-гота, которому поручили усмирить бунт. Несмотря на множество неудач и промахов, правительство и население действовали энергично, стараясь избежать многочисленных опасностей или встретить их лицом к лицу. В отличие от западной части империи люди здесь в целом были патриотами и, не желая склоняться перед врагом, готовились сопротивляться даже при нехватке ресурсов. Граждане сами составляли нечто вроде милиции, чтобы оборонять стены своих городов. После того как гот Тайна, командир армии, перешел на сторону врага и шантажом добился для себя временного контроля над правительством, в Константинополе усилились чувства религиозной и культурной вражды, направленные против германцев: оратор Синезий в открытую называл их волками в овчарне. Народное возмущение привело к резне среди готов и их изгнанию из города, после чего те несколько поправили свое положение, принявшись грабить крестьян. Несмотря на то, что императоры по-прежнему нуждались в германских частях армии, с тех пор они весьма скупо раздавали земли для поселения, считая за меньшее зло временно лишиться одной-двух провинций, которые затем можно будет отбить.

Префект претория Антемий, ставший регентом после 408 года, возвел вокруг Константинополя новые мощные земляные укрепления, закрепил долгосрочный мир с Персией и усилил Дунайский флот в противовес гуннам, шедшим с севера. Востоку по-прежнему не хватало военной силы, чтобы отразить все вторжения, но его дипломатия опиралась на два весомых фактора. Большинство крупных укрепленных городов на Востоке, и прежде всего Константинополь, взять было нельзя; они образовывали сеть твердынь, которая не позволяла слабо организованной орде варваров закрепить свою власть над центральными территориями. Кроме того, Восток все еще был достаточно силен экономически, чтобы нанимать солдат и подкупать тех или иных вождей немалым количеством золота, искусно натравливая германцев друг на друга; к тому моменту значительная доля германцев уже обратилась в христианство, поэтому Константинополь дополнительно пользовался в своей политике противоречиями между арианцами и ортодоксами. В случаях, когда не удавалось сдержать нападение врага, его старались направить на запад — это сработало с Аларихом, Аттилой и королем остготов Теодорихом. Императоры Лев и Зенон целенаправленно старались уменьшить вес германцев в армии, уравновешивая его набором людей из горных племен Исаврии и составляя из них конкурирующую армейскую элиту. Равновесия сил во многом удалось добиться к концу V века.[341]

Гибель римской Европы жившие в ту эпоху воспринимали и оценивали по-разному. Для германских племенных вождей это прежде всего была трудная борьба за их личное превосходство и за жизнь для их собственного народа; позднее эта борьба была увековечена в героических легендах о великом переселении народов, о великих войнах и странствиях, из которых соткалось повествование «Песни о Нибелунгах». Для Августина или Папы Льва это было наглядное подтверждение, что вся мощь земных царств — лишь прах и тлен, а единственно вечно лишь Царство Христово, земным аналогом которого является церковь. В целом перемены не носили ни характера внезапного крушения и возвращения к первобытному состоянию, ни, вопреки мнению некоторых прогерманских историков, мирного перехода власти от римских правителей к германским, который прошел незаметно для их подданных. Скорее, здесь было и то и другое, и много чего еще в зависимости от того, когда и где жил наблюдатель. Многие германские короли уже были частично романизированы и еще более романизировались, поселившись на римской территории, женившись на местных жительницах и приняв христианство, хотя это и не коснулось большинства их подданных. Наиболее реалистично и наименее предвзято настроенные римляне почитали своей миссией сделать все, что было в их силах, чтобы привить культуру своим новым правителям. Слова, приписываемые Атаульфу, королю вестготов, женившемуся на весьма умной сестре Гонория Галле Плацидии, возможно, идеализированы, но вполне отражают точку зрения, становившуюся все более популярной среди варваров:

В противоположность подобному подходу, уже после того как марионеточная империя Запада была наконец уничтожена, король остготов Теодорих основал свое королевство в Италии. Это не намного изменило образ жизни богатых сенаторов. Верно, что они лишились трети своих земель, которые перешли готским поселенцам. Но изъятие земель проводилось упорядоченно, под прикрытием старого римского закона о расквартировании войск — hospitalitas. А право сенаторов на оставшуюся землю было защищено от посягательств способом, который не приходил в голову последним императорам. Сенаторы по-прежнему подчинялись римским законам и администрации, по-прежнему назначали консулов и устраивали празднества, собирали свою огромную ренту, развлекали население цирковыми играми и, как и раньше, вели подчеркнуто цивилизованную общественную жизнь. Римляне и готы жили в Италии как два отдельных общества, а правительство Теодориха использовало большую часть чинов и атрибутов прежней империи, управляя регионами, как и прежде, посредством префектов претория. В Италии, Испании и отчасти Галлии элементы римской культуры и администрации сохранялись в разбавленном виде, потому что заменить их завоевателям было нечем. Обращение готов и франков в христианство значительно усилило проримское влияние на них церкви с ее могущественными епископами и сетью диоцезов, построенной на основе прежней муниципальной администрации. И на западе, и на востоке в век кризиса влиятельные епископы часто принимали на себя роль городских магистратов. Существовавшее некогда географическое и административное единство понемногу исчезло — но оставило богатое наследство древней цивилизации, которое сохранилось и до наших дней.

Другая крайность была такова: римско-британские общины, всегда составлявшие абсолютное меньшинство в этой периферийной провинции, где латинская культура так и не пустила глубокие корни, пережили настоящие темные времена. После ухода последних частей армии, оставивших Британию совершенно беззащитной, англы, саксы и юты постепенно захватили юго-восточную часть острова, перерезав последние тонкие ниточки связи городов с континентальными территориями в Галлии; одновременно с севера и запада надвинулась новая волна угрозы. Были предприняты героические попытки организовать сопротивление исконного кельтского населения; возможно, города ждали, что римляне все же вернутся, нужно только продержаться некоторое время. Местные короли подняли головы и стали пытаться завербовать германцев в обмен на землю, что вскоре привело к катастрофе. Здесь едва ли можно говорить об оцивилизовывании захватчиков, смешении народов, тонкой дипломатии или престижных брачных союзах — речь идет лишь о нескончаемой вражде и войне между британцами и германцами, которая постепенно отодвигала границы кельтских земель вглубь острова, изолировала друг от друга общины и уничтожала последние крохи римского образа жизни. Британия обратилась в мешанину мелких эфемерных государств, междоусобная борьба которых практически не оставила памяти о себе ни в хрониках, ни в археологических находках. Лишь несколько имен и ужасающие лаконичные записи созданных значительно позже Англосаксонских хроник позволяют нам мельком взглянуть на события тех времен:

Но когда пошло на спад великое переселение народов, а империя гуннов рухнула, восточная Римская империя вновь набрала силу. Синтез греческой культуры, римского права и правительства, абсолютной монархии и православного христианства дал могучую, прочную цивилизацию, которая уже в следующем веке начала отвоевывать Италию, Иллирик и Африку. Благодаря государственным механизмам и социальной организации, созданным Диоклетианом и Константином, эта империя оставалась самым могущественным и самым передовым христианским государством вплоть до эпохи арабских завоеваний. К примеру, его фискальная система была несравненно более эффективна, чем любые задумки франкских королевств. В искаженной картине, которую дает Гиббон, вся история Византии предстает вырождением римских добродетелей в пороки Востока, деспотию и монашество. Однако что это за вырождение, которое позволяет противостоять многочисленным врагам, используя все доступные виды оружия, которое снова и снова возвращает себе утраченные провинции и активно распространяет свою религию, грамотность и стиль жизни среди своих соседей — гигантских славянских племен? Свидетельства культуры и художественное наследие Византии в изобилии сохранились в бесчисленных церквях Востока: в Греции, Сербии, Болгарии, России. О твердом намерении выжить красноречиво свидетельствуют монументальные двойные земляные стены Константинополя, крупнейшие городские укрепления за всю историю, о которые почти тысячу лет безрезультатно разбивались волны готов, гуннов, арабов и славян.