В пять часов утра кузнечик еще шевелился в картонной коробке. Вечером Пе́трос поставил ее на табуретку рядом со своей кроватью, потому что кузнечик был сам не свой. Приблизительно то же творилось с ним в первый день вселения в дом, после того как его удалось спасти от кошки; Петрос трогал его палочкой, но тот едва шевелил лапками. Мальчик посадил его в коробку, кормил зелеными листочками. Наконец бедняга ожил и принялся весело стрекотать. Сегодня Петрос собирался переселить его в чулан, в щель большой балки. Все шло прекрасно до вчерашнего вечера, как вдруг кузнечик заболел, и пришлось взять его из прихожей в детскую. Убедившись, что он стрекочет как ни в чем не бывало, мальчик заснул, а когда проснулся в восемь утра — ни звука. Сидя в постели, Петрос поставил коробку на одеяло и стал разглядывать мертвого кузнечика, который лежал не на спине, лапками кверху, как все дохлые козявки, а повернувшись на бок, на раскрытом крыле. Хорошо, что это случилось в воскресенье, иначе Петрос торопился бы в школу и ему некогда было бы даже похоронить его.

В доме все еще спали. Только дедушка кашлял и ворочался на своем диване в столовой. Антиго́на, сестра Петроса, просила пораньше ее разбудить: она хотела пойти утром прогуляться с подругой, если не испортится погода. На улице была теплынь, грело солнце, хотя и приближался конец октября. В пижаме, босиком, с коробкой в руках подошел Петрос к ее кровати. Смерть кузнечика его очень расстроила, но он не мог удержаться от улыбки при виде спящей сестры. Ее голова, вся в белых тряпочках, высовывалась из-под одеяла: Антигона каждый вечер накручивала волосы на тесемочки — однажды Петрос насчитал их шестьдесят восемь — и как бы поздно ни просиживала за уроками, все же о прическе не забывала. Стоило ли убивать столько времени, чтобы на другой день голова стала кудрявой, как кочан цветной капусты, и потом завязывать два аккуратных бантика по бокам? В ящике письменного стола Антигона хранила массу ленточек, по две каждого цвета, к которым не разрешалось никому прикасаться, словно это были провода под током высокого напряжения. Она страшно гордилась своей прической, потому что кругом говорили, что она вылитая Ди́на Ду́рбин, на которой помешались все девчонки, не пропускавшие ни одного фильма с участием этой американской актрисы и собиравшие ее фотографии. Антигона и вправду была на нее очень похожа, и Петрос жаждал узнать, спит ли Дина Дурбин тоже с шестьюдесятью восемью тесемочками в волосах.

Антигона проснулась в хорошем настроении, что случалось далеко не всегда, назвала его «милым Петросом» и пообещала сводить на четырехчасовой сеанс в «Атти́ду», ближайший кинематограф, где шла картина «Бенгальские копьеносцы». Присев на край ее кровати, Петрос смотрел, как она раскручивает волосы.

— Умер кузнечик, — печально сообщил он.

Антигона перестала заниматься своей прической — она потянула за последнюю тесемку с такой силой, что вырвала целую прядь волос, и взяла у него из рук коробку.

— Как странно, он лежит на раскрытом крыле, — сочувственно прошептала она.

Если бы отец услышал ее слова, то, наверно, сказал бы: «Ребячество!» Антигоне было четырнадцать лет, и он считал, что такой большой девочке стыдно огорчаться из-за пустяков, например, из-за какой-то дохлой букашки.

— Хочешь, я дам тебе футляр от моего браслета, чтобы ты похоронил его? — предложила она.

Хотя сестра была полна добрых намерений, Петрос отказался. Он решил и мертвого кузнечика положить в трещину балки.

За завтраком он ел через силу и, когда мама спросила, нужно ли ему готовить уроки, пробормотал что-то невнятное. Ему не терпелось встать из-за стола и помчаться в чулан. Как только он открыл туда дверь, к нему побежал То́дорос, если так можно сказать про него. Ведь Тодоросом звали большую черепаху, которая раньше была крошечной и помещалась в спичечном коробке. Петрос выменял ее у своего школьного товарища Тодороса на целый мешочек биток и три пистона в придачу. Черепаха передвигалась очень медленно и лениво, точь-в-точь как ее бывший хозяин, в честь которого она и была названа. Когда спичечный коробок стал ей мал, Петрос пересадил ее в коробку из-под конфет, которую засовывал в карман, если шел попасти черепаху в травке. Когда же она стала совсем большой, он поселил ее в чулане, приносил туда корм и изредка выпускал на задний дворик подышать свежим воздухом.

— Тодорос, сегодня на рассвете скончался кузнечик, — с прискорбием сообщил он черепахе.

Петрос положил кузнечика в трещину балки, замазал щель пластилином и перочинным ножиком вырезал на дереве: «27 октября 1940 года».

«27 октября 1940 года», — написал на желтой карточке и отец, сидя за обеденным столом в столовой. Когда он заполнит цифрами много сотен таких карточек, то снимет квартиру побольше, и у Петроса и Антигоны будет по отдельной комнате. «Подождите, вот я напишу массу карточек…» — говорил обычно отец, если дети просили его что-нибудь купить им. Но Петрос с самого раннего детства, когда он едва доставал до обеденного стола, привык видеть на нем гору чистых карточек. Антигона рассказывала, что однажды, много лет назад, ей здорово досталось, так как она нарисовала среди папиных цифр кошку. Вернувшись со службы, папа тотчас садился заполнять карточки. Он работал и по воскресеньям. В субботние вечера мама вздыхала, что ей хочется сходить в кино, но отец твердил, что они не сведут концы с концами, если он не будет брать на дом работу. Тогда мама принималась бранить господина Кондоя́нниса, папиного хозяина; этот тощий, как щепка, человек, настоящий скряга, держал посредническую контору «Сливочное, оливковое масло». Уже много лет не прибавлял он папе ни гроша к жалованью. Раз в год, в день маминых именин, он присылал в подарок дорогой торт. Петрос дал себе клятву, что в этом году станет первым учеником в классе и после окончания школы будет работать и учиться, а по праздникам водить маму в кино. Об этом он думал по субботам, но вот наступало воскресенье, теплое, солнечное, и он уже сомневался, удастся ли ему выйти в отличники.

«27 октября 1940 года», — вывел он на чистом листе бумаги, который давно ждал, чтобы на нем нарисовали карту Австралии. Словно назло, урок географии устраивали по понедельникам, чтобы все воскресенья ему, бедняге, корпеть над картами. Каждый раз решал он разделаться с заданием рано утром, но всегда что-нибудь ему мешало. Если бы сегодня не умер кузнечик, карта была бы уже готова.

Когда он принялся наконец переводить карту на папиросную бумагу, Антигона позвала его в кино. Перед уходом они поссорились. Петрос собрался идти в теннисных тапочках; сестра пригрозила, что не возьмет его с собой, если он не наденет полуботинки и синий пиджак с золотыми пуговицами, а потом заставила его смочить и пригладить волосы. Если бы Петрос не рвался давно посмотреть эту картину, он предпочел бы провести время дома с Тодоросом, лишь бы не выряжаться в узкий уродливый пиджак, купленный еще в прошлом году, — ведь он не знал теперь, куда девать руки, нелепо торчавшие из коротких рукавов. По дороге Антигона, которой удалось настоять на своем, спросила его необыкновенно ласково:

— Петрос, миленький, ты ничего не имеешь против, чтобы с нами в кино пошел Дими́трис?

— Какой такой Димитрис?

— Двоюродный брат моей школьной подруги. Он учится в американском колледже.

— А что я могу иметь против? Мне же не надо тащить его на закорках, — равнодушно ответил Петрос, поняв наконец, почему сестра так добра к нему.

Ее подружки, у которых были старшие братья, завидовали ей. «Ты, Антигона, счастливая, — твердили они, — у тебя младший братишка, и, если ты идешь прогуляться с каким-нибудь мальчиком, никто тебе не говорит: «Твой дружок мне не нравится».

В перерыве между сеансами Димитрис наболтал Антигоне кучу глупостей. Будто волосы у нее напоминают волны, которые ласкает и завивает ветер — откуда ему знать про тесемочки! — и губы ее подобны благоухающей розе.

— Перестань скрипеть, — прошипела Антигона Петросу, который, пытаясь удержаться от смеха, ерзал на стуле.

— Посмотри, как она похожа на Дину Дурбин, — шепнула своей соседке девушка, сидевшая в переднем ряду, и обе они, обернувшись, уставились на Антигону.

Димитрис услышал это и, поглядев на голову Антигоны, напоминавшую кочан цветной капусты, сказал:

— Ты и вправду на нее похожа.

Если бы Петрос был старшим братом, он настоял бы, чтобы его сестра водилась с Яннисом, парнишкой, который жил в доме напротив и приходил иногда помогать Антигоне решать задачи по математике. На обратном пути Петрос, набравшись смелости, спросил:

— Почему Яннис не пошел с нами в кино? Мне кажется, этот Димитрис болван.

— Чепуху мелешь, — оборвала его Антигона. — Все мои подруги дружат с мальчиками из американского колледжа, а Яннис ходит в обыкновенную гимназию.

Петрос не стал возражать. Он помнил, что в прошлом году подружки Антигоны и она сама бредили мальчиками из немецкой школы. Но последнее время они и слышать о них не желали. Прошла на них мода, думал Петрос, и теперь эти дурочки только и делают, что говорят о мальчишках из американского колледжа. Ри́та, лучшая подруга Антигоны, заявила однажды, что они не хотят больше знаться с немчурой — она имела в виду мальчиков из немецкой школы, — и если те в своем уме, то должны перейти в другое учебное заведение, потому что немцы во главе со своим Гитлером решили завоевать всю Европу. Петрос учился в обыкновенной государственной школе, и ему было наплевать, пойдут ли с ним в кино, когда он вырастет, какие-нибудь там Риты или Антигоны. Другое раздражало его гораздо больше: сестра ходила в частную школу, так как все родные, кроме него, разумеется, считали, что куда пристойней будет сказать ее будущему жениху, если таковой найдется: она, мол, закончила частную женскую школу «Парфено́н», а не какую-то там государственную. Какая ерунда!

— Перестань подбрасывать ногой коробку, ты мне действуешь на нервы! — одернула его Антигона.

Он машинально наподдавал коробку из-под сигарет, которая попалась ему на глаза около выхода из кино и проделала вместе с ним путь до самого дома.

Честное слово, Петрос намеревался тотчас засесть за карту Австралии, но возле своего подъезда столкнулся с Соти́рисом, жившим в том же доме на третьем этаже. Сотирис позвал его к себе посмотреть мертвую цесарку, которую нашел утром на пустыре. Петрос ни разу в жизни не видел цесарки не то что живой, но даже и мертвой. Он не заметил, как пролетело время; мама позвала его ужинать, а карта Австралии все еще была не переведена на папиросную бумагу.

Когда Петрос станет взрослым и обзаведется женой и детьми, он не подумает сажать их есть за стол. Из его столовой деревянная лестница будет вести на антресоли — он видел такую в квартире у Риты, — и он сам, его супруга и трое сыновей (пусть девчонок другие плодят!) будут есть, сидя на ступеньках лестницы, каждый на своей. Сто́ит всей семьей собраться вокруг стола, как неизвестно почему люди начинают нести страшную чепуху. И твердят одно и то же ежедневно, за обедом и ужином.

— Опять у тебя, Петрос, неудовлетворительная отметка по греческому языку! — распекал его отец.

— Купите мне плиссированную юбку. Все мои подруги ходят в плиссированных, — приставала к родителям Антигона.

— Зачем так рано ужинать? Не можете подождать, пока я закончу пасьянс? Куда мне девать карты? — ворчал дедушка.

Целыми днями раскладывал он пасьянс «Наполеон» из целой колоды карт, занимавших весь стол.

— Больше тянуть невозможно, нам просто необходимо купить материал для чехла на диван. Когда приходят гости, я краснею, глядя на эту рванину, — жаловалась мама.

Петрос мог поклясться, что они повторяют одно и то же каждый день, и у него тоже вертелась на языке самая невероятная чушь:

— А я видел сегодня на улице лошадь в соломенной шляпе и с бусами…

— Чтобы стать капитаном, говорят, надо начинать с юнги. Можно мне пойти в юнги?

Ему не отвечали, потому что никто сроду не принимал всерьез его слов. Только в те дни, когда у них обедал дядя Ангелос, мамин брат, все в доме менялось. Он всегда рассказывал что-нибудь интересное. Но у сыновей Петроса вместо дяди Ангелоса будет тетя Антигона, которая говорит лишь о плиссированных юбках.

Дядя Ангелос пришел вечером после ужина и завел разговор о войне. Петрос думал о кузнечике, и сердце его сжималось от тоски. Что это взрослые прямо помешались на войне?..

— Тебе пойдет военная форма, ты будешь в ней неотразима, — подшучивал дядя Ангелос над Антигоной.

— Посмотрели бы вы на Великую Антигону в прошлую войну! Она пела в костюме эвзона[1], — сказал дедушка.

Дедушка долгие годы служил суфлером в труппе Великой Антигоны, поэтому его внучку и нарекли таким именем. О чем бы ни заходила речь, он всегда вспоминал Великую Антигону. Даже когда Антигона-младшая говорила ему:

— Спокойной ночи, дедушка.

— Ах, послушала бы ты, как желала спокойной ночи Великая Антигона в роли Офелии! «Покойной ночи, сударыни, покойной ночи, дорогие сударыни; покойной ночи, покойной ночи». Что за голос! Чистый металл!

Однажды дедушка получил приглашение на утренний воскресный спектакль и взял с собой в театр Петроса. Великая Антигона, которая, как и дедушка, давно уже вышла на пенсию, должна была исполнять сцены из старых спектаклей, прежде имевших успех. Петрос увидел на сцене размалеванную старуху, игравшую роль девочки. В соседнем кресле дедушка обливался слезами умиления, а Петрос скучал и рвался домой к Тодоросу.

Мама подала дяде Ангелосу кофе и напомнила детям, что им пора спать. Антигона попросила разбудить ее пораньше, чтобы она успела повторить урок по истории.

— А ты, Петрос, все уроки приготовил? — остановила его в дверях мама.

— Мне надо пройтись немного кисточкой по карте, — ответил он, но мама уже не слушала его, потому что дядя Ангелос заговорил о муке и сахаре.

Петрос сложил лист бумаги, на котором должен был сделать карту Австралии, — лист остался чистым, лишь наверху красовалась дата — и убрал его в ранец. Что он скажет завтра учителю, господину Лука́тосу, когда тот будет отбирать у учеников карты? Вот случилось бы что-нибудь необыкновенное, чтобы завтра не идти в школу! Нет, не надо, конечно, войны, о которой твердит дядя Ангелос, но хорошо бы подхватить, например, свинку. Весь класс переболел свинкой, и только он, как назло, не заразился. Петрос лег в кровать и закрылся с головой одеялом, чтобы ему не мешал свет, который будет гореть, пока Антигона не закрутит волосы на тесемочки.

Если бы кузнечик не умер, Петрос утром в воскресенье сделал бы эту несчастную карту Австралии…

«27 октября 1940 года. Здесь покоится Великий кузнечик…» — вот что оказалось написано большими зелеными буквами на карте Австралии. И господин Лукатос ругает его за это.

— Почему ты в трауре? — спрашивает учитель.

— Умер кузнечик, — отвечает Петрос, рассматривая креп на своем рукаве.

— Пусть все ученики наденут траур, — отдает распоряжение господин Лукатос.

Но в классе пусто, ни души… И на кафедре восседает теперь дядя Ангелос.

— Ты что сидишь за партой? Ребята уже ушли на войну, — говорит он Петросу.

Снаружи доносятся победные звуки марша.

— Это идет Великая Антигона, — раздается голос дедушки.

Петрос высовывается из окна. По улице шагает его сестра Антигона в фустанелле. Волосы ее накручены на синие тряпочки, концы которых развеваются, как флажки. Она бьет в барабан. За ней целое шествие. Петрос пробирается сквозь толпу. Люди кричат. Он бежит, бежит, спасаясь от их криков… Пытается спрятаться в щель балки. Но кузнечик не стрекочет, а тоже орет, пронзительно, громко. Петрос съеживается, сидя в трещине, зажимает руками уши… Люди толкают его, хотят, как видно, замазать щель пластилином. А кузнечик кричит, надрывается. Кто-то проводит рукой по лбу Петроса…

Он открыл глаза. Возле его кровати стояли мама и Антигона, в новом переднике, с двумя голубыми бантами в волосах, на одинаковом расстоянии от пробора. Петрос тотчас сел в постели. Он, по-видимому, проспал и опаздывает в школу. Но шум и гул он слышал теперь наяву, и мама казалась какой-то напуганной.

— Вставай, одевайся, — сказала она. — Началась война. Разве ты не слышишь сирен?

Петрос и Антигона не отходили от окна. Карта в ранце у Петроса могла лежать спокойно: в Греции уже шла война. Прихватив несколько мешочков, встревоженная мама ушла из дому.

— Пойду к бакалейщику. Если зайдет дядя Ангелос, скажите ему, что я скоро вернусь.

Папа надел шляпу.

— А я, пожалуй, загляну к Кондояннису.

Дедушка тоже смотрел на улицу из другого окна и бормотал:

— Я же говорил еще вчера… Все время некстати шли у меня короли и портили дело. Пасьянс ни разу не вышел.

С улицы доносились песни и марши. Проезжали грузовики, полные солдат, которые, подбрасывая вверх пилотки, кричали:

— Охи![2] Нет — итальянцам, посмевшим нагло вторгнуться в Грецию!

— Ты свалишься. — Петрос потянул за жакет Антигону, которая, свесившись из окна, посылала воздушные поцелуи солдатам, распевавшим теперь «Средь безвестных селений гордолин», песню, знакомую Петросу еще по школе.

В действительности следовало петь: «Средь безвестных доселе гор, долин победоносно проходит войско». Но Петрос, как и все в классе, до прошлого года пел: «Средь безвестных селений гордолин», считая, что так надо. Какая-то армия — конечно, греческая — победила гордолин, в представлении Петроса и остальных ребят, какой-то народ вроде мирмидонян[3]. И хотя в конце прошлого года у них появился новый учитель пения, записавший слова на доске, ребятам был понятнее собственный вариант, а «Средь безвестных доселе…» им ни о чем не говорило. Итак, солдаты сейчас пели, и Петрос представлял себе, как они, обнажив сабли, бросятся на варваров гордолин и изрубят их.

— Мы, греки, побеждали во всех войнах. Правда, дедушка?

Дедушка не отвечал, стараясь среди военных отыскать дядю Ангелоса.

— У дяди будет звездочка на погонах, так ведь, дедушка?

— Привет героям! — вопила Антигона и бросала полузавядшие маргаритки, стоявшие в вазе на подоконнике, солдатам, которые шли и шли.

Петрос думал раньше, что война — это бесконечный кошмар. Но все оказалось иначе и скорей напоминало праздник, хотя время от времени и выли сирены. Он вполне мог радоваться. И радость от того, что не надо сегодня идти в школу, не оставляла его.

— Посмотри на госпожу Леве́нди, — подтолкнула его Антигона.

Госпожа Левенди, толстуха, с крашеными рыжими волосами, жившая на первом этаже, тащила две огромные сумки.

— Добрый день, госпожа Левенди! — крикнули они ей хором из окна.

Но та даже не повернула головы в их сторону и поспешно скрылась в подъезде.

Мама вернулась от бакалейщика с пустыми руками. В лавке, сказала она, уйма народу, а она не могла стоять в очереди, потому что боялась упустить дядю Ангелоса, который, наверно, после явки на призывной пункт забежит к ним.

— Возможно, он не успеет даже проститься с нами, — всполошилась вдруг мама.

Пришел и папа из конторы «Сливочное, оливковое масло. Г. Кондояннис».

— Контора закрыта. Там нет ни души, — сказал папа так огорченно, что Петрос удивился: чего ему расстраиваться, если и у него тоже вместо понедельника воскресенье?

Петрос хотел побежать на улицу, куда его звал Сотирис, но отец не пустил.

— Мы не знаем, — сказал папа, — что может произойти сегодня. И потом, с минуты на минуту должен прийти попрощаться с нами дядя Ангелос.

Антигоне надоело смотреть в окно, и она стала примерять перед зеркалом белый платок, прикрепляя его заколками к волосам.

— Мама, с какого возраста берут добровольцев в медицинские сестры?

Мама ничего не ответила; сидя на полу, она рылась в нижних ящиках буфета. Вытаскивала бумажные мешочки, раскрыв их, заглядывала внутрь и опять прятала в буфет. Из взрослых она нервничала больше всех. Может быть, потому что для нее никогда не было праздников. Всегда, и в воскресенье и на рождество, у нее находилась масса работы. И даже теперь, во время войны.

— Три кило фасоли… два кило сахара… полкило чечевицы… горсточка миндаля… кило муки, — бормотала она, проверяя содержимое мешочков.

Что на нее нашло? Почему она бережно собирает все, что завалялось в буфете?

Зазвонил звонок, но пришел не дядя Ангелос, а Рита, школьная подруга Антигоны. Глаза у нее распухли от слез. Ее брата взяли в солдаты. И отец ее поехал на призывной пункт. Всеобщая мобилизация.

— А ты, папа, пойдешь на войну? — в радостном возбуждении спросила Антигона.

Вмешалась мама, ответив:

— Папа не настолько молод, чтобы его призвали в армию.

И тут у Петроса чуть не сорвалось: «Как жалко! Вот здорово было бы, если бы папа пошел на войну!»

В подъезд вошел какой-то офицер. С трудом узнав в нем дядю Ангелоса, Петрос кубарем скатился с лестницы и повис у него на шее. Младший лейтенант медицинской службы, так назывался дядин чин. Бордовый кантик на уголках воротничка — знаки его различия. Как шла дяде Ангелосу военная форма! Мама и дедушка, глядя на него, прослезились. Хорошо, что Антигона и Рита спасли положение. Забыв про свои заплаканные глаза, Рита подтолкнула Антигону и прошептала:

— Ну, познакомь же меня наконец с твоим дядей.

— Дядя Ангелос, это Рита, моя лучшая подруга. Я тебе о ней говорила.

— Эх, Антигона, у тебя такая красивая подружка, а ты меня с ней знакомишь, когда я ухожу в армию, — шутливо посетовал дядя Ангелос.

— Это не имеет значения. Я буду ждать, когда вы вернетесь с победой, — кокетливо сказала Рита и, сняв с шеи золотой медальон, направилась к дяде Ангелосу.

— Ты с ума сошла, — пыталась остановить ее Антигона. — Тебе влетит от мамы.

— «Все для армии» — вот наш лозунг, — возразила Рита и повесила медальон на шею дяде Ангелосу, который весело рассмеялся, совсем как в воскресенье, когда он обедал у сестры и дети просили его посидеть еще немного, а он возражал со смехом: «Отпустите меня, не то опоздаю на свидание».

Мама волновалась, как бы дядя Ангелос не простудился: под кителем у него был надет лишь тонкий свитер.

— Как только мы попадем на фронт, нам выдадут теплые вещи, — успокоил он ее.

Он торопился и первым при прощании обнял дедушку. Дедушкины руки дрожали. Мама разрыдалась. Петрос подумал, что у его родных нет ни капли героизма. Только Антигона и Рита сумели как следует проводить офицера на войну. Они с двух сторон подхватили дядю Ангелоса под руки и спустились по лестнице, напевая:

— «Гор-до ша-га-ют на-ши сол-да-а-а-ты…»

Петрос бежал за ними, перепрыгивая через ступеньку. Он мечтал о том дне, когда дядя Ангелос вернется с победой. Чего только он им не расскажет! По воскресеньям они подолгу не будут его отпускать, несмотря на всякие там свидания.

Дядя Ангелос остановился у подъезда. Он поспешно поцеловал девочек и, ласково потрепав Петроса по щеке, вскочил на ходу в первую проходившую мимо машину с солдатами. Антигона и Рита долго махали ему носовыми платками. Грузовик скрылся за поворотом улицы, но они не трогались с места. Смотрели туда, где исчез грузовик. Обернувшись, Петрос увидел, что Рита держится рукой за щеку.

— У тебя зуб болит? — спросил он.

— Глупыш, — сказала Антигона. — Дядя же поцеловал ее в щеку.

С лестницы донесся грохот: это Сотирис спускался с третьего этажа, перепрыгивая, как обычно, через две ступеньки. С разбегу он чуть не налетел на девочек.

— Пошли посмотрим, как повезут боевые орудия, — предложил он Петросу.

— Петрос, ты куда? — заверещала Антигона.

— Скажи маме, я пошел прогуляться с Сотирисом! — крикнул он; не дожидаясь ее возражений, пустился бежать вместе со своим приятелем и вскоре скрылся из виду.

Боевые орудия им так и не удалось посмотреть. И мальчики слонялись по соседним улицам, глазея на машины с солдатами. Толкались среди людей, которые атаковали трамваи, автобусы, висели, как гроздья винограда, на подножках и кричали:

— Охи! Нет — итальянцам!

— Они спешат записаться в армию, — сказал Сотирис, который всегда все знал.

— Счастливо! Желаем победы! — до хрипоты кричали мальчики.

Потом они сделали себе две пилотки из газеты, валявшейся на тротуаре, и, построившись в ряд, — Сотирис, конечно, встал впереди, — зашагали, распевая импровизированный марш:

Петрос вернулся домой совершенно охрипший от пения. Уже был вечер, но его забыли побранить.

И все-таки как бы то ни было многое изменилось с началом войны. Петрос, взбудораженный нахлынувшими событиями, совершенно забыл о Тодоросе, и бедняга, наверно, страдал от голода, не имея ни малейшего представления о том, что он стал свидетелем незабываемого исторического момента — начала войны греков с муссолинщиками, так Сотирис называл итальянцев. На следующий день рано утром Петрос пошел покормить черепаху. В коридоре, ведущем к чуланам, стоял хозяин дома и разговаривал с каким-то усатым коротышкой.

— Я не берусь за такую работу, — сказал коротышка с усиками.

— А куда спрячутся люди во время бомбежки? — спросил хозяин. — Меня обязывают сделать бомбоубежище.

Значит, из чуланов сделают убежище, решил Петрос и стал придумывать разные доводы, которые убедили бы Антигону взять Тодороса в детскую.

— Надежней будет использовать террасу, а то, если бомба попадет в дом, люди погибнут под грудой обломков, — заверил коротышка.

Чуланы так и не приспособили под убежище, и во время дневных воздушных налетов все жители дома — кроме дедушки Петроса и бабушки Сотириса, которые не могли подняться по наружной винтовой лестнице, — забирались на террасу и надевали на головы кастрюли, чтобы уберечься от осколков зенитных снарядов. Если бомбили ночью, никто не вставал с постели. Петрос только закрывался с головой одеялом. Люди не впадали в панику, хотя во время бомбардировки Пирейского порта все вокруг сотрясалось. Стекла дрожали, но не бились, так как окна были заклеены полосками белой бумаги. Сотирис даже предлагал соревноваться, у кого получится узор красивей. Все считали, что Афины не будут сильно бомбить. Так говорила и госпожа Левенди, слышавшая это через несколько дней после начала войны от англичанина Ма́йкла, жениха своей дочери Ле́лы.

Однажды у подъезда остановилось такси, и из него вышла Лела с английским офицером, у которого физиономия была такой же красной, как крашеные волосы госпожи Левенди. Он вел на поводке собаку, немецкую овчарку — позже Петрос подружился с ней — по кличке Шторм. У Антигоны вызвал зависть новый костюм Лелы, у Петроса — собака, а у мамы — огромная картонная коробка, которую англичанин вытащил из багажника.

— Говорят, английским офицерам каждую неделю выдают столько продуктов, что они могут прокормить две семьи, — сказала с горечью мама.

Последнее время она была постоянно озабочена и расстроена, словно ее и не радовали большие победы на фронте. Например, падение Тепеле́ны. Даже дедушка вышел в тот день с флажком на балкон и пел песни, коронные номера Великой Антигоны, вдохновлявшие солдат в прошлую войну.

— Мама, взяли Тепелены! — закричал Петрос.

— Знаю, не ори, — прозвучало в ответ.

Петрос не понимал, почему мама не радуется. Словно она не гречанка. Столько побед, столько славы! Ах, когда же наконец приедет дядя Ангелос и расскажет обо всем? Рита и Антигона с утра до вечера вязали носки для армии и называли солдат «наши герои». Дедушка говорил «наши храбрецы». И даже папа, всегда отличавшийся сдержанностью и молчаливостью, — особенно с тех пор, как он лишился основной работы и проводил дома целые дни, потому что господин Кондояннис, по его словам, временно, «в связи с создавшейся обстановкой», закрыл свою контору, — и даже папа, оставив свои карточки, переставлял флажки на карте, висевшей на стене, отмечая города, занятые греческой армией.

Только мама, ко всеобщему удивлению, не интересовалась военными успехами. Во всем она видела плохое и даже открытки, которые присылал дядя Ангелос, толковала по-своему, не так, как остальные в семье. В последней, отправленной откуда-то с фронта, было написано: «Судя по вашим письмам, в Афинах солнечная погода, а здесь холод и снег… У меня болит большой палец на ноге…»

Этот большой палец вызвал за обедом много споров.

— Ему малы ботинки, вот в чем дело, — сказал дедушка.

— Говорю вам, он обморозился, — утверждала мама каким-то новым, страдальческим голосом.

— Послушать только, он обморозился! — возмущался дедушка. — Офицеры с головы до ног одеты в шерстяные вещи. Разве ты не видела фотографий в газетах? Наследник королевского престола своими руками оделял их.

Но мама настаивала на том, что дядя Ангелос вовсе не неженка и не стал бы жаловаться на боль в пальце, если бы ему оказались малы ботинки. Ведь даже женщины в очереди к бакалейщику, продолжала она раздраженно, говорили, что каждый день прибывает с фронта уйма раненых и обмороженных солдат.

В ознаменование каждой новой победы Петрос и дедушка не успевали вырезать флажки из синей и белой бумаги и вывешивать их на балконе. Петрос обучал дедушку разным песенкам, высмеивающим дуче и итальянцев, которых старик терпеть не мог, потому что много лет назад один итальянец изрядно поколотил его.

Вскоре после женитьбы на бабушке, дочери театрального электрика, он приехал в провинцию с труппой Великой Антигоны. Шла премьера «Дамы с камелиями». Как обычно, когда не было суфлерской будки, дедушка стоял за кулисами. Великая Антигона не могла без него выступать. Она никогда не помнила своей роли и часто вставляла фразы из других пьес. Дедушка умел так искусно подсказывать ей, что никто этого не замечал. Поэтому, когда шел новый спектакль, дедушка не имел права отвлечься ни на минуту. Если же пьеса была сыграна много раз, он мог немного отдохнуть. В тот вечер он все же не утерпел и бросил взгляд в партер, чтобы полюбоваться бабушкой, которая в нарядном платье смотрела «Даму с камелиями» из первого ряда. И что же он увидел! Какой-то верзила, сидевший рядом с ней, пытался взять ее за руку, а бабушка в растерянности отстранялась от него. Дедушка тут же выскочил на сцену и, спрыгнув в партер, залепил верзиле пощечину. Тот вскочил с места, и только тогда дедушка понял, что его противник чуть ли не двухметрового роста. Представление, конечно, прервалось, публика кричала, а верзила, как выяснилось позже, это был итальянский инженер, строивший неподалеку мост, стер бы дедушку в порошок, если бы бабушка не упала от ужаса в обморок.

— Он не только избил меня, но еще и назвал циркачом! — кипятился дедушка всякий раз, когда рассказывал эту историю.

Поэтому он теперь радовался, что итальянцам достается на фронте.

— Может быть, внуку или племяннику того негодяя, — говорил он, — всыпают сейчас хорошенько наши солдатики.

Кроме того, дедушку страшно обрадовало, что Великая Антигона, несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, надела опять фустанеллу и поет в театре патриотические песни.

— Как-нибудь, Петрос, ты отведешь меня, немощного старика, в театр, и я повидаюсь с ней за кулисами, — сказал он, и глаза его заблестели.

Когда пала Гьирока́стра, дедушка, Антигона и Петрос решили петь «Шут Муссоли́ни» до тех пор, пока не охрипнут. Но им помешала мама, войдя в комнату с двумя кольцами на ладони. Она попросила Антигону отнести их госпоже Левенди, с которой обо всем договорилась заранее. Их купит англичанин в подарок Леле. Петрос пришел в такое отчаяние, что чуть не расплакался. Подумать только, взяли Гьирокастру, разгромили итальянцев, а маму это нисколько не трогает. Она продает кольца и расстраивается из-за того, что у дяди Ангелоса болит палец. Когда тот вернется с победой, ему будет стыдно за свою сестру. А кроме того, вспоминал Петрос, краснея от негодования, несколько дней назад, когда звонили колокола в честь какой-то победы — неизвестно какой, — мама пришла домой, и тотчас Петрос и папа, жаждавшие узнать последние новости, набросились на нее с вопросами. А мама, пропустив все мимо ушей, сказала папе порицающим тоном:

— Раз ты никак не можешь решиться, я сама сходила к Кондояннису. Он даст нам в кредит бидон оливкового масла.

Папа рассердился, зачем она вмешивается в его дела, а мама проворчала еще более раздраженно, что не хочет обрекать детей на голодную смерть. Они наговорили друг другу еще кучу неприятных вещей, а Петрос подумал, что с самого начала войны его родители разговаривают между собой резко, сердито и мама всегда готова взорваться.

Петрос не раз читал в романах о героизме женщин, совершивших за свою жизнь немало подвигов. Он знал до мельчайших подробностей историю Те́кли и особенно Алекси́и, как она много веков назад, в эпоху Василия Болгаробойца[5], притворившись немой, проникла в ряды врагов и выслеживала их. А вот Антигона, несмотря на войну, закручивала волосы на шестьдесят восемь тесемочек и вязала носки, болтая с Ритой. Носки могут вязать и старухи, а Антигона должна сбежать на фронт, делать перевязки раненым. Ей уже четырнадцать лет! Алексии было примерно столько же, когда она скиталась по лесам и горам. А если вспомнить Теклу и Але́ксиса…

«— Алексис, ты слышишь меня? — спросила Текла умирающего юношу.

— Я слышу тебя, Текла… Поклянись…

— Клянусь.

— …что ты отдашь свою жизнь за благо родины.

— Клянусь».

А мама то затевает дрязги из-за бидона масла, то приходит в отчаяние из-за того, что ей всучили в лавке червивую фасоль.

«И Текла вынула кинжал из раны Алексиса, который прошептал, умирая: «Моя жизнь пройдет, и меня забудут, но родина останется».

Ах, если бы Петрос был постарше, ведь ему всего лишь девять лет! Если бы он мог тоже сказать: «Моя жизнь пройдет…» Но кто с ним считается? Хорошо еще, что дядя Ангелос на фронте. Хорошо, что хотя бы для него «любовь к родине превыше всего», как говорила Алексия. И еще хорошо, что после окончания войны, когда победители въедут верхом в Афины, семья Петроса тоже будет ждать своего героя. А после того как снова откроются школы и начнут изучать на уроках историю теперешней войны, возможно, расскажут и о дяде Ангелосе и повесят его фотографию рядом с портретами Колокотро́ниса[6] и Ма́ркоса Боца́риса[7]. Но что же будет делать мама, когда весь город потонет во флагах, знаменах и все колокола зазвонят в честь великой окончательной победы?

В то утро Рита подняла их чуть свет. Незнакомый человек принес ей записку, сказала она, что брат ее лежит раненый в госпитале. Она решила скрыть это от мамы, у которой было больное сердце. Рита и сама дрожала от волнения.

— Петрос пойдет в госпиталь и все разузнает, — решительно заявила Антигона и бросила брату на постель одежду.

Петрос никогда не бывал в больнице. Однажды он слышал причитания заболевшего дедушки:

«Дайте мне умереть спокойно дома, на моем диванчике в столовой, только не отправляйте меня в больницу».

Госпиталь, где надо было разыскать Мори́са, брата Риты, оказался огромным. Петрос поднялся по мраморным ступеням и, войдя в коридор, почувствовал боль в желудке, как на контрольной работе, когда не мог вспомнить окончаний прилагательных и причастий в родительном падеже множественного числа. До сих пор он их путает. Как правильно: раненых или раненов?

Коридоры были заставлены кроватями, а на них лежали люди с забинтованными головами, так что виднелись только глаза… Надо писать «раненых», он тогда сделал ошибку, и учитель, вызвав маму, ругал Петроса за незнание грамматики. А если бы он написал в контрольной правильно, что изменилось бы? Неужели не ранили бы Мориса? И как его теперь найти, если все забинтованные головы похожи друг на друга? «Корпус 2, второй этаж, палата 3» — было написано на бумажке, которую дала ему Рита. Петрос пробежал по коридору и, тяжело дыша, поднялся по лестнице. Медицинские сестры, врачи поспешно проходили мимо, не обращая на него никакого внимания. На втором этаже в коридоре не было ни души. Петрос остановился перед дверью с надписью «Палата 3» и не поверил своим ушам: через закрытую дверь доносились звуки аккордеона, и хриплый дрожащий женский голос пел:

«Шут Муссолини, тебе и всем вам не поздоровится…» Он тихонько приоткрыл дверь и от изумления замер на пороге. Дедушкина Великая Антигона в фустанелле стояла на столе и пела, то отбивая такт каблучками, то маршируя на месте, как в школе на уроках физкультуры. Возле нее выстроилось несколько нарядных дам с такими же картонными коробками в руках, как те, что привозил Майкл, жених Лелы.

Какая-то медсестра, обернувшись, с недоумением посмотрела на Петроса. Он дал ей Ритину записку, и она указала глазами на одного из раненых. Нет, Морис не был забинтован с головы до ног, но костыль, прислоненный к спинке его кровати, сразу бросился Петросу в глаза. Полированный, деревянный костыль. Такой же светло-желтый и отполированный до блеска, как гробы, которые стояли у стены похоронного бюро на углу соседней улицы.

— Почему их делают такого ужасного цвета? — спросил он как-то Антигону.

— Чтобы у них был отталкивающий вид, — ответила она.

Значит, и костыль должен иметь отталкивающий вид.

Мориса, казалось, нисколько не трогало, что отвратительный костыль стоял у изножия его кровати, — он не сводил глаз с Великой Антигоны и хлопал ей… Петрос подошел поближе к нему. Заметив его наконец, Морис перестал бить в ладоши и громко спросил:

— Как моя мама?

Раненый на соседней койке зашикал.

— Здорова, — не понижая голоса, ответил Петрос, и вся палата уставилась на него.

Он молча стоял возле Мориса до тех пор, пока Великая Антигона, кончив петь, слезла наконец со стола и вместе с нарядными дамами стала раздавать раненым иконки и кулечки с конфетами. Она трепала по щеке тех, у кого была забинтована голова. Проведя рукой по волосам Мориса, она протянула:

— Приветствую тебя, герой!

Петрос думал, как обрадуется дедушка, когда узнает о выступлении Великой Антигоны в госпитале, но запах ее духов вызвал у него опять боль в желудке и неприятное воспоминание о контрольной работе по греческому языку.

Дедушка утверждал, что борьба требует жертв, а военные победы — рук и ног. Рита оплакивала брата, потерявшего ногу… Открытки от дяди Ангелоса перестали приходить. На фронте не одерживали больше побед.

— Наши солдаты точно окаменели, — говорил папа.

Антигона и Рита продолжали вязать для солдат носки и складывать их в картонную коробку, одну из тех, что выбрасывала госпожа Левенди на задний двор. Уже два дня все вокруг сотрясалось от бомбежек, но никто больше с кастрюлей на голове не забирался на террасу. Туда поднимались, только когда сирены давали отбой, чтобы посмотреть на валявшиеся повсюду осколки. Вдали, возле холма Касте́ллы, небо было ярко-красным. Казалось, горит весь Пире́й. Петрос беспокоился: не стряслась ли беда с Сотирисом и его матерью, которые поехали накануне в Пирей к какому-то родственнику, пообещавшему дать им полбидона оливкового масла? До сих пор они не вернулись, и бабушка Сотириса сегодня чуть свет заявилась в квартиру к Петросу. Она вся тряслась от волнения; мама Петроса отпаивала ее настоем ромашки и успокаивала, говоря, что ее дочь и внук не смогли возвратиться домой из-за отсутствия транспорта. У бабушки Сотириса над верхней губой чернели усики. Петрос впервые их заметил. Его дедушка носил прежде седые усы, но потом сбрил их. Впрочем, Антигона утверждала, что вовсе не сбритые усы, а война виновата в том, что дедушка вдруг превратился в тщедушного, жалкого, вечно зябнувшего старичка. Не успела уйти бабушка Сотириса, как пришла Рита. Она со слезами бросилась Антигоне на шею.

— Антигона, милая, мы пропали… Немцы объявили нам войну. Мама говорит, нас, евреев, всех перебьют.

Петрос очень удивился: он давно знал Риту, но впервые услышал, что она еврейка.

— А ты знала? — спросил он погодя сестру, когда они остались одни в комнате.

— Да, — ответила она, — но совсем об этом не думала.

Потом они с Антигоной договорились, что потихоньку от родных спрячут у себя Риту, если немцы одержат победу.

— Я спрячу ее под мою кровать, и только через мой труп доберутся до нее немцы, — сказала Антигона, гордо тряхнув головой.

— Ты хотела бы, чтобы тебя назвали Алексией? — задал ей тогда вопрос Петрос.

— Нет, — покачала она головой. — Мне нравится имя Антигона, хотя оно и не в моде.

Теперь шла уже настоящая война. Дни и ночи бомбили окрестности Афин, и город содрогался от взрывов. Замолк веселый колокольный звон. Папа каждый день ближе и ближе передвигал флажки на карте, и всем было ясно, что враг приближается к Афинам. Сотирис и его мама вернулись наконец из Пирея.

— Пришел конец света, дорогая госпожа Эле́ни, — сказала мама Сотириса маме Петроса. — Немцы не чета петухам-итальянцам.

Ночью Антигона, подойдя к кровати брата, растолкала его.

— Слышишь? — спросила она.

Петрос вскочил и прислушался. Откуда-то доносился вой, точно скулила раненая собака. Выйдя в переднюю, они прокрались к окну, выходившему на черный ход. Вой долетал снизу.

— Это Шторм, — прошептал Петрос.

Раздвинув ставни, они припали к стеклу. Из квартиры госпожи Левенди долетали обрывки фраз и шум шагов.

— Что у них стряслось? — испуганно пробормотала Антигона. — Уже три часа ночи.

В столовой зашаркали шлепанцы дедушки.

— Дедушка проснулся, — с удивлением сказал Петрос и побежал в столовую.

Стоя у окна, через щели ставни дедушка наблюдал за тем, что происходило на улице.

— Дедушка, что случилось? — спросила Антигона, сдерживая дрожь в голосе.

— Уезжает Майкл, жених Лелы. Верней, удирает среди ночи, — ответил он.

— Удирает?! Бедная Лела! — запричитала Антигона, принимавшая близко к сердцу все любовные истории.

— Бедная Греция, — вздохнул дедушка. — Если убегают англичане, значит, немцы ante portas.

Петрос не понял последних слов, но не стал задавать вопросов. У него из головы не выходил Шторм, продолжавший выть.

На следующее утро Сотирис, позвав Петроса, показал ему набитый чем-то мешок.

— Гляди, тут целый клад, — похвастался он.

Мешок полон подметок для солдатских ботинок. Толстых кожаных подметок.

— Я его приволок из английской военной лавки, той, что тут рядом. Какой-то пацан утащил ящик подтяжек. Народ подбирает все, что англичане побросали. Драпанули англичанушки.

Потом он предложил Петросу пойти с ним в Монастира́ки[9], чтобы продать подметки. Петрос постеснялся признаться, что не знает, где находится Монастираки, и лишь спросил:

— Мы поздно вернемся?

— Что, в школу боишься опоздать? — с насмешкой протянул Сотирис, берясь за один конец мешка.

До войны Петрос никуда не ходил один дальше своего квартала. И еще ни разу не подымался на Акро́поль. Господин Лукатос обещал в этом году сводить туда их класс: ведь когда он спросил, кто уже был на Акрополе, поднялось только пять рук. Но началась война, и он не успел выполнить своего обещания. Петрос не знал, что делается даже за ближайшим пустырем, где он играл с ребятами в футбол. Лишь недавно начал он бродить по незнакомым улицам. Дома его не спрашивали: «Где ты был?» Если он опаздывал к обеду, мама говорила ему:

— Я оставила тебе поесть.

До войны стоило ему, увлекшись футболом, забыть о времени, как мама шла его искать.

— Я не хочу, чтобы ты дотемна бегал по улицам, — бранила она Петроса.

Теперь школы были закрыты, папа не ходил на работу, и жизнь дома совершенно переменилась. Никто не вспоминал о том, что пора обедать или ужинать. Дедушка почти не поднимался с дивана, лежал закутанный пледом, потому что постоянно мерз. Всю зиму не топили печурки, и, хотя стояла солнечная погода, в комнатах было сыро и холодно. Папа целыми днями молча сидел в кресле и пытался поймать какую-нибудь иностранную радиостанцию. Он слушал английские, французские, русские и немецкие передачи, хотя не понимал ни слова. Маму это страшно раздражало, тем более что приемник был старым и шипел, как раскаленная жаровня.

— Зачем ты слушаешь, раз ничего не понимаешь? — возмущалась мама.

— По интонации диктора я делаю некоторые выводы для себя, — с достоинством отвечал отец и опять замолкал надолго.

Однажды в присутствии Петроса мама пожаловалась дедушке на папу:

— Чего он сидит там как неживой? Ему надо бы побегать по городу, поискать работу. Разве он может прокормить семью своими паршивыми карточками?

А папа и правда словно окаменел с того дня, как немцы объявили войну Греции. Кроме передач по радио, ничего его не интересовало. Мама до поздней ночи сидела и вязала. Не для солдат, а для каких-то дам, которые платили ей за работу деньги. Хорошо еще, что дядя Ангелос защищал честь семьи, воюя на фронте…

Петрос не представлял себе раньше, как увлекательно слоняться с мешком подметок по площади в Монастираки. Теперь уже не приходилось тащить мешок в онемевших от тяжести руках: мальчики волокли его по земле, взяв за оба конца. Чем только не торговали здесь, посреди площади! Какая-то женщина предлагала ржавое оцинкованное корыто и дамскую сумочку, расшитую цветными бусами. Священник продавал из-под полы рипи́ду[10] с золотыми лучами, на которой был изображен ангел с белокурыми локонами. Старик стоял, держа под мышкой кошку с круглыми зелеными глазами, а на его раскрытой ладони лежали две пары запонок. Щуплый мужчина кричал, что продает гроб, длинный, широкий и удобный; он то и дело залезал в него, ложился на спину и замирал, скрестив на груди руки, — изображал покойника.

— Погляди-ка, — Петрос потянул Сотириса за рукав.

В углу площади устроили балаган, повесив простыни вместо занавеса, и кукольный театр давал представление. Куклы появлялись над простыней, просвечивавшей на солнце, и виднелась тень артиста, который водил их. Кукла-эвзон надавала пинков кукле — итальянскому солдату в фуражке с петушиными перьями, который обратился в бегство, со стоном потирая свой зад. Не успел эвзон нанести последний удар, как выскочила кукла-немец с автоматом, рассыпающим искры. Петрос и Сотирис затаив дыхание смотрели на сцену. Безоружный эвзон руками и ногами наподдавал немцу.

— Всыпь ему! — вне себя кричали оба мальчика.

— Привет маленьким патриотам, — сказал стоявший рядом с ними высокий мужчина с крючковатым носом и похлопал их по спине. — Мы расправимся с немчурой!

После ожесточенной борьбы эвзон сбил немца с ног и отнял у него автомат. Сотирис и Петрос подпрыгнули от восторга.

— Кто из ребят хочет выйти на сцену и спеть что-нибудь? — спросил победитель эвзон.

— А ну идите, чего вы робеете? — подтолкнул их высокий мужчина.

Мальчики нерешительно переглянулись.

— Эй, братишка, здесь есть два героя! Они не прочь спеть! — крикнул он и стал расталкивать народ, освобождая дорогу юным артистам.

— Пусть идут сюда, путь идут, — обрадовался эвзон.

— Вы посторожите наш мешок? — попросил Сотирис высокого мужчину.

— Какой мешок? — с удивлением протянул тот, хотя мешок лежал у него под ногами. — Ну конечно, посторожу. Идите, маленькие патриоты. Воодушевляйте народ.

— Пошли, — решился наконец Петрос, подумав, что не одному же дяде Ангелосу защищать честь семьи.

Добравшись до балагана и чуть не запутавшись в простынях, мальчики проникли на сцену. Актер, который водил кукол, был таким тощим, что казалось, дунь — и он упадет. В одной руке он держал нитку от эвзона, в другой — от немца. Петрос и Сотирис встали на цыпочки, чтобы лучше звучали их голоса, тонкие детские, но чистые и приятные.

Когда они кончили петь и раскрасневшиеся вышли из балагана, народ уже стал расходиться с площади. Они подошли к тому месту, где оставили мешок, но мешок и высокий мужчина исчезли бесследно.

— Наплевать, — сказал Сотирис. — Тем лучше. Теперь не надо ни торговать подметками, ни тащить их домой.

— А как здорово он играл и эвзона и немца! — восторгался Петрос, на которого произвело большое впечатление, что один актер управлялся с двумя куклами.

— Я бы никогда не согласился играть немца, хоть озолоти меня, — заявил Сотирис.

— Как ты думаешь, мы и с немцами тоже расправимся? — спросил Петрос.

— Расправимся… — убежденно ответил Сотирис. — Жалко, что я не оставил себе пару подметок, мои-то совсем прохудились.

Проникнув через щель ставни, солнечный лучик упал на постель Петроса, потом ласково скользнул по панцирю Тодороса, которого накануне вечером пришлось взять в детскую, так как кругом говорили, что немцы вот-вот войдут в Афины. Бояться за Тодороса, конечно, не приходилось, просто в такой тяжелый час Петросу не хотелось с ним расставаться, и Антигона, как ни странно, не противилась переселению черепахи.

Открыв глаза, Петрос принялся наблюдать за пылинками, плясавшими в луче солнца. Было воскресенье, но во время войны все дни недели стали похожи друг на друга: что воскресенье, что вторник, что будни, что праздники — сплошное однообразие. Хорошо все-таки ходить в школу, размышлял Петрос. Чувствуешь, по крайней мере, что воскресенье особый день, ждешь его с нетерпением. А теперь, если бы не календарь, где праздничные дни выделены красным, то и не поймешь, что наступило воскресенье. Каждое утро он или Антигона, кто из них просыпался раньше, бежал к календарю, чтобы оторвать листок со вчерашней датой и взять его себе на память, потому что на другой стороне были напечатаны стихи или поговорка. Покосившись на кровать Антигоны, Петрос убедился, что она уже встала, и поспешил оторвать от календаря листок, пока она не вернулась в комнату.

«Воскресенье 27 апреля 1941 года, день Симео́на, сродника Господня, и Попли́на», — прочитал он.

На обратной стороне была забавная поговорка:

«Или берег кривой, или мы криво плывем».

«Антигону-то я оставил с носом», — подумал он и сунул листок в книгу.

Тодорос ползал по комнате и стукался панцирем о ножки кроватей и стульев. Петрос потянулся, зевнул и вдруг отбросил ногами одеяло. Ему пришла в голову блестящая мысль. Спрыгнув с кровати, он принялся поспешно перебирать тюбики с масляной краской, принадлежавшие Антигоне. Он нашел красную краску и, поймав Тодороса, не успевшего спрятаться под комод, вывел кисточкой на его панцире: «27 апреля 1941 года». Потом отпустил черепаху. Получился прекрасный живой календарь, передвигавшийся по комнате. Возможно, он понравится Антигоне и она не захочет, чтобы его снова отправили в чулан. Но что же такое с его сестрицей? Почему она вскочила с постели ни свет ни варя? Из столовой доносились громкие звуки национального гимна, исполнявшегося по радио.

— Дедушка, сделай потише, — крикнул Петрос, — а то переполошишь всех соседей!

Он услышал торопливые шаги, и в дверях показались мама и Антигона. Незавитые волосы Антигоны были перевязаны черной лентой. Во что превратилась сегодня кудрявая, как кочан цветной капусты, голова Дины Дурбин, с удивлением спросил себя Петрос. Он хотел что-то сказать, но тут испуганно заговорила мама:

— Вы слышите?

Подбежав к окну, Антигона прислушалась к шуму на улице.

— Как будто идут танки, — прошептала она.

— Немцы вошли в город! — воскликнул Петрос и, подбежав тоже к окну, хотел распахнуть ставни.

— Не смей! — закричала мама. — Не открывай!

Приникнув к стеклу, они смотрели в щели ставен. Улица была пустынна, решетки магазинов и ставни в квартирах закрыты. Чувствовалось только, что у всех окон притаились люди, которые, как и они, широко раскрытыми глазами наблюдали за происходящим.

…Когда Кла́вдий[12], одержав победу, вошел в город, дома оказались запертыми и улицы пустынными. Не видно было ни кошки, ни собаки — ни единой живой души… Он чувствовал лишь, что сотни глаз следят за ним сквозь решетчатые ставни. И тогда Клавдий понял, что безоружный враг, враг с ненавистью в глазах, самый страшный…

На минуту Петросу почудилось, что он в Сираку́зах, куда вступают римляне, овладевшие городом.

В доме царило немое молчание, словно во всех углах прятались враги. Отец снял со стены карту, утыканную флажками, и разорвал ее в клочки. Радио замолкло, передачи прекратились. Никто не нарушал молчания, точно в доме был тяжелобольной. Петрос вспомнил, как умирал дедушка Сотириса: его родные ходили тогда по квартире на цыпочках, а Сотирис — в одних носках… Вдруг раздался глухой стук, и все вздрогнули. Это Тодорос, задев за притолоку, остановился в дверях.

— Поглядите-ка! — Антигона с удивлением указала на спину Тодороса. Потом прибавила: — Черепахи живут до ста лет, и весь мир узнает, что век назад немцы захватили Афины.

— Дедушка, как ты говорил, это ante portas? — спросил Петрос.

— Нет, это уже intra portas, — поправил его дедушка.

Первые три дня никто не выходил из дома. Петрос поднимался к Сотирису, и они подолгу сидели в его крошечной комнатушке, куда едва помещалась кровать. Встав на нее, смотрели они через щели ставен на проходивших по улице немецких солдат в военной форме цвета хаки, на их бритые затылки и рыбьи глаза.

На второй день утром Петрос и Сотирис решились потихоньку пробраться на террасу по железной винтовой лестнице черного хода. Дом их стоял на холме, и с террасы хорошо была видна часть города до самого Акрополя.

— Посмотри, как странно колышется знамя, — сказал Сотирис.

Дул ветер, и знамя на длинном древке в восточной части Акрополя, трепеща, колыхалось, точно огромная чернильная клякса. При сильном порыве ветра знамя вдруг развернулось.

— Мамочки! — вырвалось у Сотириса.

Сблизив головы, мальчики смотрели на Акрополь. Развернувшееся знамя было не синим, греческим, а красным, со свастикой, — большим страшным крестом посередине, загнутые концы которого напоминали когти хищной птицы.

С тяжелым сердцем спустились они по лестнице, стараясь не шуметь, чтобы их не заметили.

Взрослые плакали с утра до вечера, никто не смел произнести вслух имя дяди Ангелоса, боясь расстроить дедушку, у которого от волнения сразу начинали дрожать руки, как у столетнего старика. Отец Сотириса тоже не вернулся с фронта… Антигона теперь… сочиняла стихи. Подумать только! Сидя на кровати, она переписывала их в толстую тетрадь с вишневой обложкой, и Петросу не показывала, лишь иногда просила его:

— Подбери рифму к слову «завоеватели».

Петрос ничего не мог придумать, кроме «мечтатели» и «прихлебатели». Прихлебатели, хлебать, похлебка. Третий день не сходила у них со стола чечевичная похлебка. Разогревая ее, мама каждый раз подливала в кастрюлю воды, и похлебка становилась все более невкусной. Взрослые ели ее через силу, а Петросу было стыдно, что он голоден и у него ничуть не убавился аппетит, хотя немецкие сапоги стучат «тук-тук» по плитам тротуара под окнами.

Когда вечером у их подъезда остановилась немецкая машина, у Петроса и Сотириса дух захватило. Широко раскрытыми глазами наблюдали они за немецким солдатом, который, открыв заднюю дверцу, вытянулся, как по команде «смирно». Из машины вылезла Лела, с волосами, выкрашенными в цвет соломы, и белобрысый немецкий офицер. Шофер потащил за ними картонную коробку, очень похожую на те, что привозил в багажнике англичанин Майкл, прежний жених Лелы.

Петрос побежал домой поделиться новостью с Антигоной. Спускаясь по лестнице, он услышал внизу чьи-то шаги и, наклонившись над перилами, увидел, что стоящий на площадке греческий офицер, с бородой, в рваном кителе, делает ему какие-то знаки грязной, черной рукой. Петроса испугали красные, словно налитые кровью глаза офицера. Он повернул обратно, чтобы подняться к Сотирису.

— Петрос! — раздался знакомый голос.

Мальчик ринулся вниз и повис у оборванца на шее. Тот отстранил его от себя.

— Не надо. Наберешься вшей.

Ордена, свеженачищенные ботинки, белый конь, сверкающая сабля, победы и подвиги, героические деяния — все, что было связано в мечтах Петроса с возвращением дяди Ангелоса, моментально разлетелось в пух и прах.

— Что с тобой? — устало спросил дядя Ангелос растерявшегося мальчика.

Только тогда Петрос заметил, что одна нога у дяди Ангелоса перевязана грязными тряпками. Подбежав к своей двери, он как сумасшедший стал барабанить в нее кулаками:

— Откройте! Откройте! Вернулся дядя Ангелос!

На дедушкином диванчике сидел теперь отощавший человек с гладко выбритыми впалыми щеками и красными ввалившимися глазами. Папина пижама висела на нем как на вешалке. На одной ноге красовалась мамина зеленая домашняя туфля — у папы не нашлось лишней пары шлепанцев, — и из нее торчала пятка, а на другой, босой, ноге большой палец был перевязан чистым бинтом. Этого человека, дядю Ангелоса, ждали дома как героя. Он должен был вернуться с фронта увешанный орденами, въехать в Афины верхом на коне и поведать о том, как, распевая военные марши, греки заняли такую-то высоту, как раненые падали на свои щиты — тут нет ошибки, именно на щиты в наши дни, — падали возле своих винтовок и погибали с криком «Приди и возьми!»[13], а смешные итальянцы с петушиными перьями на фуражках, боящиеся холода, снега и наших солдат, побросав оружие, спасались бегством.

Что расскажет Петрос завтра Сотирису, который жаждет услышать про подвиги дяди Ангелоса? Неужели о том, что дядя твердит непрерывно о шерстяном белье, которое так и не попало на передовую, о промокавших ботинках и обмороженных ногах? Ведь он говорит: «Нас косили морозы», а не «Нас косили пули». Неужели о том, как добирался до Афин дядя Ангелос, как завшивевший, в драных ботинках брел он от селения к селению, выпрашивая сухую корку, но перед ним там прошли греческие солдаты и опустошили села или крестьяне попрятали продовольствие? Рассказать, как он обменял золотой медальон Риты на полбуханки хлеба?

— Но все-таки мы разбили итальянцев, — вырвалось вдруг у Петроса.

— Это уже дело прошлое, — устало отозвался дядя Ангелос и пошел спать, потому что не спал много ночей.

Сказать Сотирису, что измученному дяде не до героических воспоминаний или выдумать самому какую-нибудь историю? Например, что дядя Ангелос прискакал верхом на коне — хорошо, что Сотирис не видел его возвращения — и поведал им, как он ловко орудовал саблей, обращая в бегство итальянцев.

Но лгать Петросу не пришлось. Когда на следующий день он вместе с Сотирисом вышел наконец на улицу, на каждом шагу им попадались оборванные солдаты, выпрашивающие старую одежду и что-нибудь из еды. Отец Сотириса совсем не вернулся, ни оборванцем, ни калекой.

— Что сказать Рите? — спросила Антигона, закручивая перед сном волосы.

— О ее медальоне? — спросил Петрос.

— Нет. Она ждала возвращения героя.

Хоть бы ранили дядю Ангелоса в сражении, размышлял Петрос, а то просто обморозился…

Они погасили свет и едва успели задремать, как их напугал дикий хриплый крик, долетевший из маминой комнаты:

— Пулемет!.. Тащи пулемет!.. На-пра-во!..

А потом послышался ласковый голос мамы:

— Ангелос, успокойся…

— Значит, он все-таки сражался, — радостно прошептала Антигона.

— Ему мерещится, что он в бою, — воспрял духом Петрос.

Затем они оба заснули глубоким сном и не слышали, как дядя Ангелос кричал:

— Нет, нет, не бейте его! Он пленный!

Лелин немец решил укротить Шторма. Ведь Шторм, хотя и был собакой, не захотел сменить хозяина, как Лела сменила жениха. Немец носил фамилию Ви́нтер. «Квинтер, минтер, жаба». Петрос и Сотирис прозвали его Жабой. Как только Жаба подходил к Шторму, который почти всегда сидел привязанный на заднем дворе, пес рычал и скалил зубы.

Как-то раз Петрос, стоя у окна в передней, принюхивался: с первого этажа, из кухни госпожи Левенди, доносился запах свиных отбивных. Он высунул в окно голову и закрыл глаза, чтобы насладиться божественным ароматом, а когда снова открыл глаза, то увидел, что на задний двор вышел Жаба. Он был в брюках и майке, в руке держал плетку. При виде его Шторм натянул цепь и залаял, а Жаба ударил его плеткой. Собака свернулась клубком и жалобно заскулила, но как только немец попытался к ней приблизиться, она, точно забыв про боль, принялась свирепо рычать. Потом, когда опять взвилась плетка, Шторм ловко отпрыгнул в сторону, и удар пришелся по плитам двора. Покраснев, как помидор, Жаба встал спиной к собаке и застыл, точно статуя. «Что он делает?» — недоумевал Петрос. Потом немец внезапно, когда того не ожидали ни Петрос, ни Шторм, повернулся и хлестнул плеткой собаку по морде. Бедняга Шторм взвыл, затряс в бешенстве головой. Глаза Жабы засверкали, он произнес что-то вроде «фрахтен-фрухтен» и, довольный собой, удалился.

Петрос тут же сорвался с места и, сбежав по лестнице, выскочил во двор. К нему подошел Шторм, виляя хвостом, и стал тереться мордой о его голые коленки. Дверь черного хода открылась, распространяя вокруг аромат свиных отбивных, и на пороге появилась Лела.

— Беги скорей отсюда! Ты совсем спятил, — испуганно шепнула она Петросу.

Его мутило от запаха отбивных. Он обнял собаку за шею, и руки его стали влажными от ее слез. Он и не знал раньше, что собаки умеют плакать. Отпустив Шторма, он подошел к Леле.

— Я не боюсь твоего Жабу, — пробормотал он и поразился своей смелости. Он собирался сказать совсем о другом — о Майкле, распевавшем «My bonny lies over the ocean…»[14]

— Петрос!

Он пришел в себя, услышав испуганный крик мамы, и сам не помнил, как очутился дома. Мама вся дрожала.

— Ты накличешь на нас беду, — бранила она его. — Больше не смей подходить к собаке. — Увидев, как он насупился, она продолжала: — Думаешь, мне легко здороваться с Лелой и ее матерью? Но что остается делать?

К счастью, Антигона приняла его сторону. Они решили не здороваться больше ни с матерью, ни с дочерью Левенди, даже если столкнутся с ними нос к носу на лестнице. А Шторма они непременно спасут. Если Сотирис откажется им помочь, они и сами это сделают. Петрос чувствовал, как его душит нестерпимая ненависть к Жабе, немцу, избивавшему привязанную собаку за то, что она не желала признать его хозяином.

Сотирис согласился участвовать в спасении Шторма и предложил поискать людей, которым можно отдать собаку. Петрос вспомнил о Яннисе, гимназисте, который жил в доме напротив и иногда помогал Антигоне решать задачи по математике. Завтра он сходит к нему. Вот если бы к Яннису обратилась Антигона, которая ему нравилась, он несомненно сразу предложил был ей свои услуги. Но эта дурочка предпочла Димитриса, такое ничтожество!

— А правда, куда девался твой Димитрис? — спросил Петрос сестру, вспомнив о ее поклоннике.

— Во-первых, он не мой, а во-вторых, я не желаю его больше видеть.

— Почему? — удивился он, припоминая, с каким гордым видом шла Антигона с Димитрисом в кино.

— Он сказал мне при последней встрече, что победят немцы, они, мол, мастера воевать.

— Но он же ходил в американский колледж! — воскликнул в недоумении Петрос, но Антигона молчала, и он снова задал ей вопрос: — А теперь кто тебе нравится?

— Теперь оккупация, — произнесла она с таким драматизмом, что ей позавидовала бы дедушкина Великая Антигона.

Антигона терпеть не могла майских жуков и всяких прочих букашек, но майских жуков особенно.

Петрос поймал трех и, привязав на нитку, с бешеной скоростью крутил их в воздухе. Жуки пронзительно жужжали.

Антигона попросила его выйти из детской: хватит надоедать ей, к тому же скоро придет Рита, у них свои секреты, а он вечно вертится здесь у всех под ногами. Петрос хотел было поссориться с сестрой: подумаешь, комната не ее личная собственность, и ему тоже осточертела эта Рита и их секреты, но не стал связываться. Вытащив из-под кровати Тодороса, он завернул его в тряпку, потому что с надписью на панцире нельзя было иначе выводить его на прогулку, и, прихватив майских жуков, надутый, побрел к двери. Напоследок он все же отомстил Антигоне.

— «Не вплетай понапрасну в косы ярких лент, когда сажаешь миндальные деревья…» — продекламировал он.

Она захлопнула книгу, которую читала, и, подскочив к Петросу, схватила его за чуб.

— Что ты сказал? — сердито закричала она. — Попробуй только повторить!

— А почему нет? Разве только тебе можно читать стихи Костаса Агариноса?

— Посмей еще издеваться надо мной! Слышишь! — Глаза Антигоны сверкали гневом.

— Ведьма! — пригладив волосы, пробурчал Петрос сквозь зубы, спускаясь по лестнице.

Недалеко от их дома стоял особняк, окруженный садом. Поблизости больше нигде не было сада, да к тому же с такой высокой сосной. Небольшой дом, зажатый со всех сторон многоэтажными зданиями, казался совсем заброшенным. Там жил прежде одинокий старик, мало общавшийся с соседями. Петрос не раз наблюдал, как он работал в саду. Перед самой войной старик умер, дом стоял теперь запертый, и сад совсем одичал. Перебравшись через ограду, Петрос пустил Тодороса попастись на газоне, а жуков посадил на розовый куст. Майские жуки, говорят, питаются розами и сахаром. Мама, конечно, ни за что не дала бы им ни крошки сахара, который, правда, дома стал большой редкостью.

Петрос разлегся на траве. Хотя было еще раннее утро, этот последний день мая сулил тепло, и солнце уже слегка припекало. Как хорошо, что он, поссорившись с Антигоной, ушел из дома. Лежа в саду, он мог думать о чем угодно, и никто ему не мешал. Высоко над его головой проплывало облако, похожее на Дон-Кихота, восседавшего верхом на своем Россина́нте; потом оно преобразилось в птицу с распростертыми крыльями; облако удалялось, превращаясь постепенно в едва заметную точку, и наконец совсем исчезло. Небо прояснилось, стало голубым. Майские жуки все больше натягивали нитку, и Петрос немного отпустил ее. Если бы можно было, забравшись в сад с черепахой и жуками, жить там в полном одиночестве и забыть, что немцы вступили в Афины. Забыть, что папа не служит больше в конторе «Сливочное, оливковое масло», что мама в отчаянии целые дни донимает его: «Ищи работу… Ищи работу… Ищи работу… Любую работу, иначе зимой мы умрем с голода». А папа с утра до вечера ловит по радио разные станции. «Интересно, что ты станешь делать, когда немцы опечатают радиоприемники и мы сможем слушать только Афины? Сорвешь печать? А что тогда будет с детьми?» Дети, дети! Если бы мама знала, что Петросу совершенно безразлично, сорвет папа печать с радиоприемника или нет! «Исход войны будет решаться в Египте». Чьи это слова? Дяди Ангелоса. «Египет совсем рядом с Критом. А Крит пал. Целый месяц бились немцы, чтобы захватить его, забрасывали туда парашютные десанты», — возражал ему папа. «Критяне оборонялись одними камнями», — стоял на своем дядя Ангелос. «Уничтожен последний очаг сопротивления на Крите», — сообщило вчера афинское радио. «Войска союзников переправились в Египет», — передал Лондон. «Дядя Ангелос, ты поедешь в Египет?» — «Не мели чепуху и никогда больше не повторяй этого даже в шутку!» — напустилась на Петроса мама.

Кто сказал, что в этом году даже не расцвели розы во дворике? Костас Агаринос, поэт Антигоны. Неправда. Все вокруг благоухает от роз. Это глупости, великий поэт! Великий поэт, которого нет ни в одной хрестоматии! Яннис принес Антигоне его книгу только из-за красивой обложки. Знал бы Яннис, как судачат о нем Антигона и Рита!

— Он совсем тебе не нравится?

— Ты шутишь! Как можно влюбиться в мальчишку с таким кадыком?

Петросу напротив Яннис очень нравился, хотя стоило тому заговорить, как кадык у него на шее начинал подпрыгивать, точно мяч во время игры в пинг-понг.

— Если мой друг, который взял Шторма, попросит тебя об одном одолжении, ты ему не откажешь?

— Нет, нет! Говори, что нужно сделать.

— Не сейчас. В другой раз.

По словам Янниса, Шторм быстро привык к своему новому хозяину. Странная собака. Только Жабу не желала она признавать.

— Знаете, дорогая госпожа Элени, если немцев не трогать, то и они вас не тронут, — так сказала маме госпожа Левенди при встрече на лестнице.

— Мама, они и Риту не тронут?

Ходил слух, что в Афинах евреев трогать не будут: ведь Афины немцы подарили итальянцам. Подумать только, например, тебя спросят: «Какой подарок хочешь ты получить на день рождения?», а ты заявишь: «Нью-Йорк или Москву». — «Хорошо, они твои». Если Петросу когда-нибудь предложат в подарок город, он попросит Зу́нклу, что поблизости от Айос Андре́аса, куда он ездил на лето в лагерь. В этом году некуда ехать отдыхать. Не жди ничего хорошего.

Комендатура. Комендант. Комендантское управление… Хорошо здесь, в заброшенном садике, хотя сейчас и оккупация. Каждый день будет он ходить сюда с майскими жуками и Тодоросом. С утра до полудня будет проводить в садике. Как раньше в школе. Каждый день, пока не уйдут из города оккупанты. Вот было бы в Афинах побольше садов, чтобы люди прятались в них и ждали… Если немцев не трогать, то и они не тронут… Но что сделал Шторм Жабе? Почему он бил собаку плеткой? Она не любила его. Не хватало еще любить их, немцев!

— Эй, Петрос, ты на мне женишься?

Приподнявшись, он сел в траве. Голос доносился откуда-то сверху. Подняв голову, он увидел, что на ветке сосны сидит Нюра, младшая дочка соседнего пекаря. У трех дочерей пекаря, кругленьких и пухлых, как французские булки, были странные имена: Шура, Мура и Нюра. Говорили, что пекарь приехал когда-то давно из России и в его пекарне до сих пор висит портрет русского царя Николая. Петрос невзлюбил всех трех девчонок, потому что они потешались над его худобой, когда мама посылала его в пекарню за хлебом. Нюра училась с ним в одном классе. На перемене, подбежав к нему вместе с подружками, она кричала:

— Эй, Петрос, ты на мне женишься?

Заливаясь смехом, смотрели девчонки на его тощие ноги…

— Что ты делаешь там, наверху? — спросил Петрос сердито, недовольный тем, что нарушили его покой в саду, где он чувствовал себя полным хозяином.

— Хотела поглядеть… Да отсюда не видно.

— Что поглядеть?

— А я тебе не скажу, — кокетливо ответила Нюра, слезая с дерева. — Дай мне майского жука, тогда скажу.

— Не дам.

— Ну вот и не узнаешь про древко.

— Какое древко?

— Да то, что торчит без флага. Я слыхала про него в пекарне.

— Ладно, дам тебе майского жука.

Он выбрал того, у которого меньше блестели крылья. С улицы долетел шум торопливых шагов, видно, люди спешили куда-то, и Петрос, выбравшись из высокой травы, повис на садовой ограде. Увидев Сотириса, он окликнул его.

— Я искал тебя, — подбежав к нему, сказал Сотирис. — Давай заберемся на холм и оттуда посмотрим на Акрополь. Говорят, сорвали немецкий флаг.

— Кто?

— Неизвестные лица. Осталось одно древко.

— Подожди меня, — попросил Петрос, карабкаясь на ограду.

Оглянувшись, он бросил взгляд на Нюру, которая прогуливала на длинной нитке жужжащего майского жука.

— А ты не могла мне сказать? — дернув ее за руку, сердито крикнул он, а потом уж перелез через ограду.

На холме собралось много народу: все смотрели на Акрополь. Там виднелось пустое древко, точно мачта в небе. Впервые Петрос пожалел, что ни разу не побывал на Акрополе. Кто же, забравшись туда, сорвал флаг?

— Какой-то английский офицер, — сообщил ему по секрету всеведущий Сотирис.

Рядом с ними стояла старушка, держа в руке таз с половой тряпкой.

— Бог послал ангела, и тот унес флаг, — крестясь свободной рукой, пробормотала она.

За древком, точно позолоченные, сверкали на майском солнце колонны Парфенона.

Едва наступил вечер, как на стенах домов, на заборах и даже на электрических столбах появилось множество немецких воззваний. С сегодняшнего дня комендантский час устанавливался с десяти вечера. Каждый, кто появится на улице после десяти, будет расстрелян. Тому, кто предоставит убежище похитителям флага, тоже угрожает расстрел. И сорвавшего флаг тоже ждет смерть, будь то сам ангел божий, как утверждала старушка.

Петрос ничего не помнил. Забыл все. Забыл и то, что было перед войной, до оккупации. А дедушка постоянно рассказывал массу всяких историй, да так, что можно было подумать, будто все это случилось вчера!

— Ну вот, выступали мы в Фи́вах… Великая Антигона выходит на сцену, распахивает плащ, который держался у нее на броши с драгоценным камнем — подарок одного богача из Во́лоса…

— Дедушка, когда ж это было?

— М-м-м… лет тридцать назад.

Дедушка помнил даже, чем угощал их на званом обеде после спектакля мэр города и кто сидел за столом справа от него, дедушки, а кто слева. Петрос с трудом мог припомнить, кто сидел с ним на парте совсем недавно… перед войной. Он с трудом мог припомнить вкус жареной телятины с картофелем, даже вид моря, к которому он ездил летом, скалы, прыжки в воду и имя мальчишки, который четыре раза перекувыркивался через голову на песке. Он с трудом мог припомнить, как выглядела на праздник мама в новом платье, когда дома пахло свежеиспеченным тортом и мастикой, которой натирали паркет.

Казалось, все это было очень давно, тоже лет тридцать назад. И даже победы над итальянцами забывались. Что мы взяли раньше, Тепелену или Гьирокастру? Но то, что произошло после вступления немцев в Афины, Петрос не мог забыть, особенно сумасшедшего в пижаме…

Приближался конец сентября. Прошло пыльное жаркое лето. Петрос с Сотирисом подолгу сидели во дворе на винтовой лестнице, ведущей на террасу. Там не так сильно донимало солнце, хотя и пахло отбросами, но к этой вони примешивался приятный запах, долетавший из кухни госпожи Левенди. Женщины больше не поливали водой раскалившиеся на жарком солнце плиты тротуаров. Воды не хватало. Лишь раз в два дня наполняли огромный кувшин на кухне. Мама сердилась на Петроса, который без конца подбегал к кувшину, чтобы попить воды.

— Ты словно нарочно без конца прикладываешься…

Он делал это не нарочно. Теплая невкусная вода не утоляла жажды.

— Когда в животе полно воды, не чувствуешь так сильно голода, — просвещал его всезнающий Сотирис.

И Петрос находил, что тот прав.

Все говорили, что зимой наступит голод. Петрос и Сотирис не могли понять, какого еще голода ждут: ведь и теперь они постоянно хотели есть. Особенно Сотирис. За столом нельзя было попросить добавку или накрошить в суп побольше хлеба, чтобы насытиться.

— Скоро я свяжу платье и получу за него буханку хлеба, — сказала однажды мама.

Папа считал, что до зимы все образуется. Он, как и раньше, не отходил от приемника. Мама, судя по ее словам, была бы очень рада, если бы все радиоприемники опечатали тройной печатью.

— Успокойся, — говорил ей дядя Ангелос, выкладывая на стол свое жалованье.

Петрос ни разу в жизни не видел такой уймы денег.

— Что ты глазеешь? Скоро я буду привозить свое жалованье на тележке, но этих денег не хватит даже на кило фасоли, — усмехался дядя Ангелос.

Когда мама с папой ссорились за обедом или за ужином, Антигона, не доев своей порции, вставала из-за стола и уходила в детскую. Петрос мечтал, чтобы сестра не вернулась и ему разрешили съесть ее долю. Но мама пододвигала тарелку Антигоны к себе, а потом, разогрев остатки супа или фасоли, кормила дочку на кухне.

В тот день за ужином Петрос подумал: хорошо бы через много, много лет рассказать, как дедушка: «Помнится, однажды, лет тридцать назад…»

Как-то недавно он ходил в конец квартала, где за домами возвышался небольшой холмик. Там он рылся самозабвенно в земле среди камней, отыскивая осколки зенитных снарядов. Они с Сотирисом подвешивали их как грузы к бумажным голубям, которых запускали с террасы. Когда стало смеркаться, Петрос нехотя направился к дому. Вскоре, наверно, там зажгут свет, маленькие лампочки, похожие на ночники; читать при них почти невозможно — болят глаза. Немцы запретили жечь в домах много электричества — «ферботен». Теперь Петрос хорошо знал значение этого слова. Во всех комнатах сменили лампы, только в столовой горела более яркая. Ее спустили низко над столом, так, что она отбрасывала светлый круг на дедушкин пасьянс. Карты блестели, и дедушка путал валетов с королями и бубны с червями. Поэтому у него теперь гораздо чаще сходился пасьянс, но какой толк: что ни задумывал дедушка, ничего не сбывалось. Петрос прекрасно знал, о чем тот мечтает: о блюде пехлеви́[19], обильно политого сиропом.

Сегодня вечером он попросит Антигону поиграть с ним в живые картинки, чтобы скорей прошло время до сна. Кого бы ему изобразить, чтобы сестра не догадалась?..

— Эй, мальчик…

Голос доносился словно из-под земли. Тут Петрос увидел возле себя яму, прикрытую досками. Туда бросали всякий мусор, потому что телеги с городскими ассенизаторами появлялись редко. Наклонившись над ямой, Петрос раздвинул доски.

— Не бойся, — послышался опять тот же голос.

Петрос не испугался. Он лишь изумился, обнаружив в мусорной яме мужчину в пижаме. Не сумасшедший ли это?

— Ты знаешь, где улица Аристоме́ниса? — нетерпеливо спросил мужчина.

— Тут поблизости.

Петрос, конечно, хорошо ее знал. Там на пустыре они играли с Сотирисом в футбол.

— Можешь ты пойти туда в дом пятнадцать, постучать в дверь и сказать, что тебя прислал Миха́лис? — Голос звучал еще более нетерпеливо и в то же время умоляюще.

— Какой Михалис?

— Я.

— А вы не сумасшедший? — отважился спросить Петрос.

— Возможно… чуть-чуть, но не опасный, — невольно улыбнулся незнакомец. — Я хочу вернуться домой. Поторопись, а то обнаружат, что я сбежал из больницы, и станут повсюду меня разыскивать. Скажи: меня, мол, прислал Михалис, ему нужна одежда.

Точно устав от длинной речи, мужчина замолчал, тяжело дыша.

— Кому сказать это?

— Тому, кто откроет тебе дверь. Только быстрей.

В прошлом году дедушка получил контрамарку на спектакль и взял с собой в театр Петроса. В пьесе рассказывалось о короле, которого дочери как безумного прогнали из дома, и он скитался по разным странам и царствам в поисках пристанища.

Короля звали Лир, вспомнил наконец Петрос. Может быть, и этот человек на самом деле не сумасшедший, а просто дочери, чтобы избавиться от него, запрятали его в больницу. Но на короля, конечно, он ничуть не похож, и у того длинная борода развевалась по ветру. Хотя щеки незнакомца тоже ввалились, и глаза блестят как в лихорадке.

Над дверью в доме пятнадцать висел высохший венок, оставшийся там, по-видимому, с первого мая прошлого года, еще с довоенного времени. Петросу открыла полная женщина с проседью в волосах, ее гладкое, без единой морщинки лицо было добрым, приветливым.

— Ну, опять… С самого утра я только и знаю, что выдаю вам мячи, залетевшие со двора, — с напускной строгостью сказала она. — Бери, но только в последний раз…

— Я пришел не за мячом, — смущенно пробормотал Петрос. — Меня прислал Михалис.

— Михалис?! — Женщина застыла от изумления.

— Ему нужна одежда.

Она втолкнула Петроса в переднюю и заперла дверь.

— Скажи, ради бога, где он?

— Здесь недалеко, в мусорной яме. Он не хочет возвращаться в сумасшедший дом.

Последних его слов женщина не слышала. Она скрылась в комнате и тотчас вернулась со свертком в руках. Отдав сверток Петросу, она торопливо поцеловала его в голову. От нее приятно пахло хозяйственным мылом. За всю оккупацию мама ни разу его не поцеловала, даже вечером перед сном в кровати…

Уже совсем стемнело, когда Петрос явился домой. Он сразу сел ужинать. Взрослые, как всегда, говорили о самых будничных вещах.

«…Спасибо. До скорой встречи. И не выдавай нашей тайны», — сказал ему напоследок сумасшедший в пижаме и пристально посмотрел в глаза…

Когда однажды, еще давно, Петрос увидел на улице странного мальчика с огромной, круглой, как арбуз, головой и рассказал о нем дома, ему никто не поверил.

— С тобой всегда происходят какие-нибудь чудеса, — посмеялась над ним Антигона.

— Честное слово…

Вот рассказать бы сейчас о мужчине в пижаме, который сидел в мусорной яме! А если теперь промолчать, кто знает, вспомнит ли он, как дедушка, через тридцать лет все подробности? Например, что у того сумасшедшего на запястье? Там, где носят часы, была какая-то отметина, словно след от прививки оспы… Но Петрос ничего не сказал, не из боязни, что ему не поверят, а чтобы иметь свою тайну.

Между тем разговор за столом принял серьезный оборот. Дядя Ангелос заявил, что нашел себе работу в другом городе и уедет, наверно, надолго.

— Может, ты решил жениться и скрываешь от нас? — пошутила Антигона.

— Ты отгадала, — в тон ей ответил дядя Ангелос.

Некоторое время все молчали, никто не спрашивал, куда он уезжает. Петрос тоже молчал. Он знал, что дядя Ангелос собирается в Египет. Разве он не повторял то и дело: «Исход войны будет решаться в Египте»?

— А как же Рита? — невольно вырвалось у Петроса.

Все сердито посмотрели на него, словно он сболтнул страшную глупость. Но дядя Ангелос со смехом обнял его.

— Я, дружок, стар для Риты. Мне уже двадцать восемь. Но если она дождется моего возвращения и подрастет к тому времени, то…

Обняв дядю Ангелоса, Антигона расплакалась. А Петрос, почувствовав всю важность момента, встал рядом с ним и, положив руку ему на плечо, как это делал директор школы, вручая выпускнику аттестат, произнес с пафосом:

— Ты, дядя Ангелос, умрешь и тебя забудут…

— …но родина останется! — к великому удивлению мальчика, закончил фразу дядя Ангелос. — Думаешь, только ты читал про Алексиса? — расхохотался он.

Перед сном Антигона, закручивая волосы, долго вздыхала.

А вздохи ее означали, что она расчувствовалась и не прочь пооткровенничать.

Петрос присел на край ее кровати.

— Тебе жалко Риту? — спросил он.

— Нет, я ей завидую.

— Завидуешь?!

— Знаешь, как прекрасно любить человека, который где-то вдали подвергается опасности. Ты волнуешься, не знаешь, что с ним, мечтаешь о нем каждый вечер, и твоя подушка мокра от слез…

Он оцепенел от изумления.

— И что в этом хорошего?

— Ты еще мал и ничего не понимаешь.

Петрос не стал возражать. Ноги у него замерзли, он прикрыл их одеялом сестры, и Антигона, кончив закручивать волосы, стала согревать его холодные пальцы своим горячим дыханием.

Школа открылась! Но не было ни новой школьной формы, аккуратно развешанной на спинке стула, ни новых учебников с одуряющим запахом типографской краски. Антигона примерила свой старый фартук. Хотя выпустила весь запас, он оказался ей настолько короток, что, глядя на нее, невозможно было удержаться от смеха.

— Ах, как ты выросла! — воскликнула мама с отчаянием в голосе, поразившим детей.

Мама взялась связать кофты директрисе Антигоны и ее дочерям в счет платы за обучение. Часто по вечерам, когда Петрос помогал ей распутывать нитки и наматывать их на клубки, он думал о том, что Антигона, как и он, прекрасно могла бы учиться в государственной школе, и маме тогда не пришлось бы мучиться с грубой козьей шерстью, больно коловшей руки. Но мама и слышать об этом не желала.

Здание частной школы «Парфенон» забрали немцы, и девочки занимались теперь в редакции одного журнала. Они сидели по две на одном стуле, а после конца уроков убирали стулья в соседнюю комнатушку, потому что в пять часов приходили на работу сотрудники редакции. Вернувшись однажды домой, аккуратная Антигона, вопреки обыкновению, швырнула портфель на кровать и, закрыв дверь детской, посмотрела на Петроса горящими от возбуждения глазами.

— Знаешь, кто директор журнала?

— Какого журнала? — с недоумением спросил он.

— В редакции которого мы занимаемся.

— Кто же? — равнодушно откликнулся Петрос, совсем не стремившийся это узнать.

— Костас Агаринос!

— Ну и что?

Антигона тут же принялась рассказывать: сегодня, когда они перед занятиями расставляли стулья, то увидели в углу стопку журналов «Пегас». Внизу на обложке было набрано красивым шрифтом: «Директор Костас Агаринос».

— И что еще я нашла! — воскликнула она, захлебываясь от восторга, и показала листок бумаги, где было выведено каллиграфическим почерком: «Приду в восемь. Костас Агаринос».

Не успел Петрос спросить, ей ли адресована записка, а если нет, то зачем она ее взяла, как Антигона заговорила опять:

— Разве не замечательная записка? Я взяла ее себе на память.

Сложив листок, она спрятала его в какую-то книгу и принялась снова болтать, но Петрос не мог долго выслушивать ее излияния. Ему надо было срочно разыскать Сотириса: у них были свои дела…

Со школой Петроса дело обстояло еще хуже. Ее помещение заняли карабинеры, и уроки проходили в бывшем гараже, где на земляном полу застыли масляные пятна и от огромной железной двери, даже закрытой, несло холодом. В каждом углу там рассаживалось по классу, и если не приходил какой-нибудь учитель, то два, а иногда и три класса сливали. В двенадцать уроки кончались, потому что учеников начальной школы сменяли гимназисты. По дороге домой Петрос часто встречал Янниса, идущего на занятия. Из семидесяти ребят в классе Петроса в школу являлось не больше двадцати. Господин Лукатос теперь не проверял по списку присутствующих и не спрашивал: «Почему ты опоздал?», если кто-нибудь появлялся среди урока. Он уже не кричал, размахивая указкой: «Молчать!» — и не повторял своей любимой фразы, которую все знали наизусть и даже шиворот-навыворот: «Я отправлю тебя колоть дрова». Придя в первый раз после перерыва в школу, ребята с трудом узнали его. Он встретил их словами: «Мои милые детки» — и спросил, завтракали ли они. Руку подняла одна Нюра, дочка пекаря.

Как-то раз Яннис сказал при встрече Петросу и Сотирису, что они ему скоро понадобятся, и мальчики стали приходить в пять часов к гаражу и поджидать Янниса. Сначала Петрос думал, что Яннис хочет узнать что-нибудь об Антигоне, но тот даже не спрашивал, как она поживает. Однажды, обняв Петроса и Сотириса за плечи, он повел их по переулкам к большому шоссе. Взобравшись на насыпь, они смотрели, как мимо них проезжали огромные немецкие грузовики, от тяжести которых, казалось, должен осесть асфальт.

— Черт побери, что они везут? — спросил Сотирис.

— Боеприпасы, — ответил Яннис, вынимая что-то из-за пазухи. — Проколем у них пару шин? Как вы считаете? — И он бросил на мальчиков лукавый взгляд.

— Но как? — подскочили те.

За пазухой у Янниса был спрятан бумажный пакет, полный коротких толстых гвоздей с большими шляпками. Ребята принялись с увлечением бросать их на шоссе, точно это было конфетти. Потом, притаившись, ждали, когда, тяжело пыхтя, пройдет первая машина. Вдруг раздался громкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Сотирис и Петрос припали к земле. Яннис шепнул им:

— Лопнула шина, лопнула! — И кадык радостно подпрыгнул у него на шее.

Спрятавшись за насыпью, они не сводили глаз с тяжелого грузовика, остановившегося поблизости; мотор его продолжал стучать. Из кабины вылез немец, потом появились еще два, и они стали менять колесо.

— Им хватит работы на час, не меньше, — сказал Яннис. — Здесь у нас настоящий заслон.

— Он проехал по моим гвоздям. Я их бросил, — похвастал Сотирис.

— Сбегай проверь, — осадил его Яннис.

Неподалеку на шоссе показался кузов другого грузовика. Но, схватив мальчиков за руки, Яннис пустился бежать. Когда они свернули в переулок, последовал новый взрыв.

— Теперь это мои гвозди, — засмеялся Яннис.

С тех пор Петрос и Сотирис часто ходили на насыпь и оттуда наблюдали за шоссе, прячась в разных местах, чтобы их не обнаружили немцы. Яннис научил своих юных друзей метко бросать гвозди и сам больше не сопровождал их. В последний раз мальчики привели туда всю свою футбольную команду, и ребята единогласно решили, что это очень интересная игра. Ведь футбол, в который они играли каждый день, успел им надоесть. Но лопнула лишь одна шина, и они чуть не передрались, потому что каждый из них утверждал, что именно его гвоздь проткнул ее. Потом они перестали ходить к шоссе, так как с утра до вечера дул сильный ветер, относивший гвозди в сторону. К тому же у Янниса кончились «боеприпасы».

— Чтобы взорвать немецкий поезд, гвозди не нужны, — заявил Сотирис.

Яннис принял его слова всерьез.

— На такую операцию я возьму с собой только Петроса, — сказал он без тени шутки. — Ты, жулик, утверждал бы, что все составы взорвал ты один.

Сгорая от нетерпения, Петрос каждый день ходил встречать Янниса, но тот, потрепав его по волосам, говорил:

— Завтра.

Тогда Петрос присоединялся к Сотирису и другим ребятам, которые носились перед зданием своей бывшей школы и кричали, словно дразня друг друга:

— Кэ бэлло задница! Кэ бэлло задница!

Карабинер, стоявший у двери, думал, что они играют в какую-то игру, и только когда они подбегали совсем близко и слишком громко орали, он топал начищенными стоптанными ботинками и устало покрикивал:

— Avanti… avanti[20], я тебя!..

— Тебя, меня и его! — вопили тогда хором ребята и скрывались за углом.

Вскоре наступили такие холода, что они не могли уже бегать по улицам.

Петрос никогда не видел снега. Перелистывая однажды большую греческую энциклопедию, он обнаружил фотографию: Афины, запорошенные снегом, и внизу подпись: «Редкая фотография Афин». В этом году, как только наступил ноябрь, выпал снег. В доме было страшно холодно, а о том, чтобы топить печку, и думать не приходилось. Только в кухне мама разжигала огонь, чтобы сварить обед. Насыпав в круглый бидон опилок, она утрамбовывала их деревянной каталкой, которой до войны раскатывала листы теста для пирога с сыром, потом засовывала в горлышко бидона куски смятой газеты и зажигала их. Мама дула, махала картонкой, пока огонь не разгорался как следует. Поэтому от нее всегда пахло дымом и опилками. А Петрос помнил, как он любил прежде обнимать перед сном маму, распространявшую вокруг аромат роз.

«Я пришлю вам с Петросом рецепт. Этот лосьон я приготовляю сама», — говорила она знакомым дамам, которые приходили на праздник к ним в гости и восхищались ее духами.

И если Петросу хотелось теперь иногда прижаться к маме, чтобы согреться, то, вспомнив о запахе дыма и опилок, он предпочитал мерзнуть.

Дедушка ходил по дому — в редких случаях, когда не лежал, — завернувшись в вишневый плед, подпоясанный веревкой. Больше всего у Петроса зябли руки, потемневшие и распухшие. Мама связала из обрывков разноцветной шерсти пару перчаток для Антигоны и часто спрашивала ее с тревогой:

«Руки ты не обморозила?»

Можно было подумать, что придет конец света, если Антигона обморозит руки. У мамы пальцы распухли и стали толстые, как сосиски. Когда она стирала или мыла посуду, то не разрешала Антигоне помогать ей.

«Девочке надо беречь свои руки», — говорила мама с решительным видом; а уж если она забрала что-нибудь себе в голову, то переубедить ее было невозможно.

Так, несмотря на возражения окружающих, она наливала себе суп в мелкую тарелку. На ужин она варила обычно невкусный густой суп, который лишь слегка утолял голод. Все ели его без хлеба, только дедушка оставлял себе корочку от обеда. По карточкам выдавали на одного человека в день сто тридцать граммов хлеба, вязкого, желтого, как яичный желток. Его выпекали на листах бумаги, смазанной оливковым маслом, и если пытались ее отлепить, то крошилась корка, и поэтому приходилось есть хлеб вместе с бумагой.

«Если вы выбрасываете бумагу, — сказал Петросу Сотирис, — притаскивай ее мне».

Петрос стыдился признаться, что они не делают этого, и каждый день отдавал Сотирису корку от своей доли — то есть кусок бумаги с приставшей коркой, — и тот с жадностью съедал все до крошки. Как только хлеб приносили из пекарни, мама выдавала каждому по порции, завернутой в салфетку. Пока Петрос сидел дома, он то и дело отщипывал по кусочку от своей доли, и к обеду у него ничего не оставалось. Не раз давал он себе слово до обеда не притрагиваться к хлебу, но никак не мог удержаться. Все съедали хлеб за обедом, и только дедушка приберегал кусочек к ужину. Однако Петрос не раз замечал, что тот жует что-то в неположенное время.

Однажды, только Петрос успел вернуться из школы, как Сотирис громко застучал к ним в дверь.

— Бежим! На углу лежит покойник… Говорят, помер от голода.

Они стремглав скатились с лестницы и выскочили на улицу. На углу толпился народ. Прокладывая дорогу локтями, мальчики пробрались через толпу. На пороге дома сидел какой-то мужчина, не разберешь, молодой или старый. Прижав к груди его голову, женщина била его по щекам, чтобы привести в чувство. Мужчина на секунду открыл глаза.

— Что с вами? — спросила женщина.

Из его груди вырвались странные хриплые звуки:

— Е-е-есть хочу…

Поднявшись на несколько ступенек, женщина громко сказала людям:

— У него истощение от голода.

Кто-то вложил в руку мужчине кусок хлеба, отрезанный от немецкой буханки. Старушка сунула ему в рот несколько изюминок. Потом девушка из соседнего дома вынесла полстакана молока.

Петрос потихоньку сбежал от Сотириса. Снова у него подвело живот, а в ушах зазвучал страшный голос: «Е-е-есть хочу…» Когда умирающий открыл глаза, они, точно из двух бездонных ям, стали смотреть в бесконечность… Петрос опустил руку в карман. Там лежала промасленная бумага с коркой, припасенная для Сотириса. С жадностью запихнув ее в рот, он тщательно прожевал все и проглотил. У подъезда своего дома он столкнулся с Сотирисом.

— Говорят, возле церкви еще трое свалились от голода. Один взаправду помер. Пошли поглядим?

— Меня не пустит мама, — ответил Петрос и поспешно скрылся за дверью.

Вечером, покончив со своей порцией супа, он заявил так громко, что даже сам вздрогнул:

— Я не наелся!

Все в изумлении уставились на него, словно он сказал что-то невероятное. А дедушка пробормотал довольно сердито:

— Кто же думает, что ты сыт? И потом, не смей жаловаться! Вы с Антигоной получаете больше всех хлеба. Я-то вижу, как ваша матушка отрезает вам самые большие ломти.

— Папа! — В голосе мамы прозвучали такие гневные ноты, которых Петрос никогда раньше не слышал.

Дедушка поднялся из-за стола, предварительно очистив свою тарелку последней корочкой хлеба, и улегся на диван, закрывшись с головой пледом. Папа включил радио и поймал Лондон. Сделав чуть погромче, он прошептал:

— Замолчите, — хотя никто не проронил ни звука.

Раздался ясный неторопливый голос диктора:

«…Повторяю: Алексис из Афин шлет привет своей семье и юной невесте. Племянника он просит не забывать, что превыше всего любовь к родине».

— Это дядя Ангелос!

Все не сводили глаз с приемника в надежде услышать продолжение. Дедушка высунул голову из-под пледа. Диктор продолжал говорить так же медленно:

«Гио́ргос, сын Си́фиса из Гера́клиона на Крите…»

Подойдя к дедушке, мама обняла его, и оба они тихо заплакали. Антигона не могла сдержать своей радости:

— Он вспомнил и о Рите, вы слышали? О своей юной невесте!

Потом, лежа в кровати, Петрос, сколько ни пытался, никак не мог представить себе дядю Ангелоса в английской военной форме, который бегал, как Эррол Флин, с копьем наперевес. Когда он закрывал глаза, перед ним возникала картина: дядя Ангелос сидит на песке под высокой финиковой пальмой, а перед ним стоит огромная картонная коробка, вроде тех, что привозил Майкл, первый жених Лелы. Однажды госпожа Левенди дала маме немного английского мармелада. Он сильно пах апельсином, и после него во рту долго сохранялся приятный привкус горечи.

Текла, Алексис, Афанасис Дьякос, косивший врагов мечом, уже не приходили на память Петросу. Теперь ему мерещился только дядя Ангелос с огромными ломтями белого хлеба, намазанными апельсиновым мармеладом. В животе у Петроса вдруг началась нестерпимая боль.

— Что с тобой? — спросила не успевшая заснуть Антигона, услышав невольно вырвавшиеся у него стоны.

— Е-е-есть хочу…

Петроса испугал его собственный крик.

— Знаешь что, ложись навзничь и прижми к животу подушку, — посоветовала ему сестра. — Вот увидишь, тебе станет легче. Спи, а завтра будем есть блинчики. Отец Нюры обещал дать маме немного муки из плодов рожкового дерева.

Только Шура, Мура и Нюра во всем квартале были по-прежнему кругленькие и пухлые, как французские булочки. Их давно уже прозвали маленькими царицами, потому что в пекарне у их отца висел портрет русского царя. Теперь пекарь и сам стал царем в своем квартале, так как мука ценилась дороже, чем царские сокровища. Где он ее доставал? Одни говорили, что он сотрудничает с итальянцами, другие — что с немцами… Он выпекал серые круглые караваи и продавал их из-под полы по золотой лире за штуку. Ни у кого из соседей не было золотых лир, а Петрос в жизни своей даже не видел таких монет.

Люди продавали все до последней нитки, а пекарь скупал все подряд для своих дочерей. Старшая, Мура, носила на шее крестильный крестик Антигоны, хотя на нем вязью было вырезано имя его прежней владелицы. Антигоне подарила крестик ее крестная, Великая Антигона, и дедушка часто повторял с гордостью:

— Что ни говорите, он из чистого золота!

— Он из чистого золота, — сказала и мама жене пекаря, отдавая ей крестик.

Вместо денег она получила за него пакет серой муки, из которой замешивала блинчики и жарила их на темно-коричневом оливковом масле, раздражавшем горло. Блинчики заглушали голод. Мама продала и свое обручальное кольцо; оно не слезало с ее распухшего пальца, и, чтобы распилить его, пришлось идти к слесарю.

В воскресные вечера, разрядившись в пух и прах, маленькие царицы усаживались перед витриной пекарни. Антигона с ненавистью смотрела на Муру, носившую ее крестик. Нюра держала на коленях фарфоровую куклу с настоящими волосами и причесывала ее.

— Это моя кукла, — сказала Петросу Але́ка, третьеклассница, учившаяся в той же школе, что и он. — Ее зовут Эвфроси́ни, как мою бабушку. У нее есть сундучок с платьицами. Их шила бабушка. А Нюра зовет теперь куклу Ни́ца.

Алека и Петрос стояли перед витриной пекарни, и девочка, постучав по стеклу, погрозила пальцем Нюре.

— Она выдернет ей все волосы, — сердито пробормотала Алека.

Шура и Мура вышивали цветными нитками подушки. Рядом с ними стояла обвитая голубой лентой соломенная корзиночка для рукоделия, хорошо знакомая Петросу. Он вместе с ребятами своего класса — они учились тогда в третьем — подарил ее на свадьбу своей учительнице. Для этого он вынул из копилки пять драхм. Муж учительницы, тоже учитель, вернулся с войны без руки.

Маленькие царицы жили над пекарней, на втором этаже. Перед входом в пекарню выстраивалась длинная очередь за хлебом, а возле соседней двери, ведущей в квартиру пекаря, всегда стояло несколько женщин со свертками в руках. Никто в квартале не любил семью пекаря, но все любезной улыбкой встречали его, жену и их дочерей в надежде получить немного серой муки, подчас совсем червивой.

Утром Антигоне чуть было не пришлось остаться дома, не идти в школу. Ей оказались малы туфли.

— Но вчера же ты в них ходила! — в отчаянии воскликнула мама.

Платья и белье мама кое-как переделывала, удлиняла, пришивая снизу полоски другой материи. Но с обувью она ничего не могла сделать. Петрос носил теннисные тапочки, мягкие, матерчатые, поэтому они не жали, хотя ему и приходилось подгибать слегка пальцы, которые от этого деревенели.

Глотая слезы, Антигона с большим трудом втиснула ноги в туфли.

— А ты дашь мне денег на автобус? — жалобно спросила она маму.

Петрос встрепенулся. Ему уже давно хотелось проехаться на новом автобусе, посмотреть, как он устроен. Теперь, когда не хватало бензина и электроэнергии для городского транспорта, переоборудовали автобусы, пристроив к ним бачки с керосином. Петрос не раз наблюдал на остановках, с каким трудом запускали эти машины; водителям и кондукторам часто приходилось толкать их. Однажды Петрос поинтересовался, ездил ли Сотирис когда-нибудь в «керосинке», но тот пробормотал что-то невнятное…

Дойдя до школы, Петрос увидел в дверях господина Лукатоса, который отправлял ребят обратно по домам.

— Уроков не будет. В гараже вы просто окоченеете. Приходите, когда кончится этот собачий холод.

«Собачий холод» сказал господин Лукатос! Это он, который не разрешал детям говорить «моя мамка», поправляя их: «Моя матушка».

— Вот здорово! — обрадовался Сотирис. — Значит, я смогу поработать и утром.

— Ты работаешь?! Где? — изумился Петрос.

Сотирис пообещал взять его с собой, но заставил поклясться, что тот не выдаст никому тайны.

— Я работаю на «керосинке».

— Кондуктором?

— Сам увидишь.

Они дошли пешком до маленькой площади, где была конечная остановка автобусов. Сотирис сказал, что они вместе сядут в «керосинку», но потребовал, чтобы Петрос молчал, не вступая с ним в разговор, и сошел на следующей остановке, прежде чем к нему подойдет кондуктор, предлагая купить билет. А Сотирис поедет дальше.

— Что же ты будешь делать? — не унимался Петрос.

— Пристал как банный лист. Сам увидишь.

Ребята сели в автобус, который тронулся, сделав рывок, так что пассажиры попа́дали друг на дружку. Когда стихло немного тарахтение мотора, Сотирис, пробравшийся в середину «керосинки», запел жалобным-жалобным голосом:

Какая-то дама с сочувствием посмотрела на Сотириса и, достав из сумочки грязную смятую ассигнацию, бросила ее в протянутую им кепку. Сотирис продолжал петь еще более жалобно. И две слезинки выкатились из глаз Сотириса.

Автобус резко остановился. Петрос сошел на незнакомой улице и не знал, как вернуться домой. Он побрел куда-то наугад, и у него в ушах долго звучал жалобный голос Сотириса:

Он не мог понять, как его приятелю удавалось пускать слезу. Ведь обычно Сотирис не плакал, даже когда господин Лукатос драл его за уши. Петросу стало вдруг стыдно за своего товарища, жалкого попрошайку. Подумать только, а если какая-нибудь подружка спросит Антигону:

«Сотирис, этот побирушка, дружит с твоим братом?»

Нищий. Сотирис нищий! Вот его хваленая работа. А если узнает обо всем его мама или тяжело больная бабушка?.. Дедушка был бы, конечно, рад, если бы его внук просил милостыню и покупал для него на черном рынке сухое молоко… Но он, Петрос, не смог бы пустить когда надо слезу и краснел бы, протягивая людям свою кепку. Вот найти бы настоящую работу, тогда дома меньше бы голодали. И дедушка, наевшись, стал бы опять прежним, вспоминал бы, сколько раз поднимался занавес, когда Великая Антигона играла в «Даме с камелиями»… Петрос хотел уже свернуть за угол, как вдруг увидел на тротуаре два безжизненно распростертых тела. Может быть, и эти люди шептали: «Есть хотим». Прохожие, не останавливаясь, торопливо проходили мимо, отворачивались, чтобы не встретиться взглядом с несчастными, смотревшими, наверно, в бесконечность.

— Все мы умрем с голода, — часто повторял дедушка, сварливый и мрачный от постоянного недоедания.

Петрос не хотел умирать от голода. Он шел по незнакомой улице. В глазах его стояли слезы. Ему вспомнилась история из одной книги про мальчика, голодавшего, как и он, который совершил в Париже во время революции подвиг. Он доставлял на баррикаду патроны, носил революционерам записки. Звали его Гаврош, впрочем, это было его прозвище, а не настоящее имя. Может быть, у него тоже болел от голода живот?.. Петросу удалось повредить только две шины у немецких грузовиков, да и то одну проколол, наверно, Сотирис. Теперь не было ни баррикад, ни студентов со знаменами, ничего…

Лишь один за другим падали от голода на улице люди. Неужели такая же участь постигла Янниса, который давно не появлялся? При последней встрече он так плохо выглядел, что на его исхудавшей шее еще больше выступал кадык, который, казалось, вот-вот упадет на землю и подскочит, точно мячик.

Поняв, что он заблудился в незнакомых улочках, Петрос свернул к шоссе, откуда знал дорогу домой. И тут ему почудилось, что он видит сон.

По широкому шоссе двигалось странное шествие. Мужчины и женщины шли молча, точно заколдованные. Впереди ехали на колясочках инвалиды, их везли медицинские сестры в белых накидках. Потом следовали калеки с костылями, а за ними огромная толпа с белыми плакатами, на которых огромными черными буквами было написано: «Мы голодаем». Не слышалось ни звука, кроме стука костылей по асфальту. Потом разнеслось «клик-крак», точно заряжали автоматы. Повернув голову, Петрос увидел идущих навстречу толпе карабинеров. Люди продолжали шагать как ни в чем не бывало. Петрос хотел убежать, но ноги его приросли к земле, словно и его околдовали. Коляски с инвалидами все приближались; ветер раздувал, как флаги, белые накидки медицинских сестер.

Один раз за всю свою жизнь, еще перед войной, двадцать пятого марта[21], Петрос ходил вместе со школой на демонстрацию. «Это обязательно для всех, — объявил им господин Лукатос. — Кто не явится, получит плохую отметку». Петрос пошел бы и без того, так как ему очень хотелось пощеголять в голубой форме фалангиста[22]. Директор напомнил ребятам, что, проходя перед правительственной трибуной, они должны прокричать: «Да здравствует наш великий предводитель[23]! Да здравствует Элла́да!» Сотирис и еще несколько мальчишек, самые отчаянные озорники в классе, вместо того чтобы кричать: «Да здравствует наш великий предводитель! Да здравствует Эллада!», вопили: «Да здравствует наш великий мучитель! Да здравствует помада!» Их выкрики тонули в общем шуме, но Петрос, шагавший рядом с Сотирисом, пришел в негодование:

— Если вы не перестанете, я расскажу все господину Лукатосу!

Хотя Сотирис знал, что Петрос никого не выдаст, но нажаловался на него товарищам, и Петроса прозвали шпиком. Целый месяц не принимали его ребята играть в футбол, и, не будь он таким хорошим вратарем, они с ним никогда, наверно, не помирились бы. Его ничуть не оскорбили насмешки над великим предводителем, но он не мог допустить издевательств над родиной. «Превыше всего любовь к родине», — учил его дядя Ангелос. О том же говорилось и в книгах.

Но молча проходивший по шоссе народ не пел национального гимна, на плакатах не было написано: «Да здравствует Эллада! Да здравствует греческий народ!», а только «Мы голодаем». Петрос не мог припомнить ни одного исторического деятеля, ни одного героя, который кричал бы: «Я голодаю!» Даже при осаде Миссоло́нги турками умирающие от голода греки кричали: «Свобода!»

Поравнявшись с Петросом, молчаливое шествие внезапно остановилось перед карабинерами. Клик-крак!.. Теперь они начнут стрелять. Петрос ожидал, что люди отступят и медицинские сестры повернут назад коляски с инвалидами. Но вот одна медсестра выкатила вперед коляску с калекой без обеих ног. Сейчас выстрелят, выстрелят!.. Петрос зажмурил глаза. Не слышно было ни звука. Когда он открыл наконец глаза, то увидел, что карабинеры опустили автоматы. И снова покатились коляски, заковыляли инвалиды на костылях, а за ними двинулся весь народ. Они прорвали заслон итальянцев и двинулись дальше. Вдруг кто-то потянул Петроса за рукав:

— Ты что тут стоишь как столб? Шагай со всеми.

Высокий мужчина крепко сжал его руку. Где-то видел его Петрос раньше. В большой мужской руке с сильными пальцами и вздувшимися жилами терялась худенькая рука мальчика. Когда у мужчины на секунду чуть приподнялся рукав, на запястье показалась большая отметина, точно след от прививки оспы. Сумасшедший в пижаме! Михалис! Подняв голову, Петрос посмотрел на него, и Михалис улыбнулся ему как старому знакомому. Через некоторое время народ стал расходиться, но Петрос еще немного проводил сумасшедшего в пижаме.

— В этот раз не стреляли, — в задумчивости проговорил Михалис, — но в другой раз…

— Кто не стрелял? — спросил Петрос.

— Фашисты.

— Итальянцы?

— И итальянцы и греки.

— Греки? — обомлел мальчик.

— Да, и среди греков есть фашисты. Те, кто сотрудничает с оккупантами.

У Петроса внезапно закружилась голова, может быть, от вида огромного немецкого знамени, развевавшегося впереди на ветру. На нем темнела свастика. Петрос посмотрел на Михалиса, но лицо у того было застывшее, точно каменное; нос, глаза, рот — все как будто расплылось.

— Сядь, — донесся откуда-то, словно издалека, голос сумасшедшего в пижаме.

Открыв глаза, Петрос увидел, что тот склонился над ним.

— Есть хочешь? — спросил Михалис.

— Нет, нет, — прошептал Петрос.

Но Михалис, будто не расслышав ответа, достал из кармана что-то темное, похожее на ломоть черного хлеба, и маленькими кусочками стал класть ему в рот. Мальчик почувствовал, что хлеб этот был сладким и одновременно чуть солоноватым.

— Дедушка говорит, что все мы умрем от голода, — · с ужасом пробормотал он.

— Нет, нет, мы не умрем от голода, — возразил сумасшедший в пижаме, и глаза его заблестели. — Вот увидишь, клянусь тебе. Прежде всего мы покончим с голодом, а потом все прочее… Мы будем бороться за свободу…

«…Если выступит вперед храбрец в белом одеянии, мы все последуем за ним… И выступил вперед храбрец со сверкающими глазами, и народ последовал за ним…» Значит, в книгах описываются не только фантастические истории… И если бы сейчас вышел вперед Михалис с белым знаменем, на котором черными буквами стояло бы: «Мы голодаем», Петрос пошел бы за ним, если бы даже их со всех сторон окружали немцы, карабинеры и греческие фашисты.

— Кто вы такой? — робко спросил Петрос при расставании, ведь теперь он, конечно, не верил уже, что это сумасшедший, сбежавший из психиатрической больницы.

Лицо Михалиса стало очень серьезным.

— Когда-нибудь узнаешь. Сейчас я просто Михалис. В такое трудное время чем меньше мы знаем друг о друге, тем лучше. — И потом, как и раньше, он добавил: — До скорой встречи.

Дома мама сказала Петросу, что его спрашивал Яннис.

— А может, ему нужна была Антигона?

— Нет, ты. Он зайдет еще раз.

«Видно, пришло время взорвать немецкий состав», — подумал Петрос. Хватит уже комендатур и комендантов! Когда он станет взрослым, то будет рассказывать своим сыновьям, собравшимся за обеденным столом или, вернее, на лестнице, — ведь он и его дети будут есть, сидя на ступеньках лестницы, это твердо решено:

«Я в вашем возрасте взрывал немецкие поезда, поджигал склады с боеприпасами, прокалывал шины грузовиков… У меня был ручной пулемет (нет, он явно заврался)… был пистолет. (Возможно, Яннис даст ему какой-нибудь старенький пистолет.) Все знали меня под кличкой Афанасис Дьякос. (Нет, лучше просто Дьякос, короче и внушительней.) Я никого не боялся, и, как только происходил очередной взрыв, все понимали, что это дело рук Дьякоса. Я первый бросался вперед…»

Тут Петрос внезапно отвлекся от своих мечтаний. Через приоткрытую дверь он заметил в столовой дедушку с большим кухонным ножом в руке. Что он там делает? Петрос стал наблюдать за ним в щелку двери. Бросая по сторонам настороженные взгляды, дедушка выдвинул ящик буфета и, достав оттуда порции хлеба, завернутые в салфетки, быстро отрезал от каждой по маленькому кусочку и засунул их все в рот; потом, аккуратно завернув хлеб, убрал его в ящик. Вот, значит, почему у дедушки остается корочка даже на ужин! Когда его днем мутит от голода, он ворует у родных хлеб! У каждого по маленькому кусочку! Сейчас Петрос войдет в столовую и скажет ему: «Ты вор, я видел, как ты крал у нас хлеб». Но он чувствовал, что не может сдвинуться с места, ноги его словно свинцом налились. Теперь дедушка сел на диван. Тук! — это Тодорос стукнулся панцирем о ножку стола. Дедушка, нагнувшись, перевернул черепаху на спину. Это было для нее самым большим наказанием. Дедушка сидел с ножом в руке и смотрел на Тодороса. Петрос ворвался в столовую.

— За что ты его мучаешь? — разъяренный, набросился он на старика.

Тот растерялся, неожиданно увидев перед собой внука, и забормотал что-то смущенно, как школьник, которого директор поймал на какой-нибудь шалости.

— Знаешь… я хотел посмотреть… сумеет ли он сам перевернуться…

— Черепахи сами никогда не переворачиваются, — сказал Петрос с негодованием и взял на руки Тодороса.

Слова дедушки, произнесенные странным сдавленным голосом, задержали его в дверях:

— Итальянцы едят кошек и… черепах. Говорят, из черепах получается превосходный суп.

Убежав в свою комнату, Петрос сел в углу на пол, прижимая к груди Тодороса. Он попросит Янниса спрятать где-нибудь черепаху, как раньше Шторма. Шторм спасся от Жабы, а Тодоросу угрожает опасность, потому что по дому бродит дедушка, вооруженный большим кухонным ножом. Сотирис попрошайка, а дедушка вор и убийца! Дедушка… почитатель Великой Антигоны, кормивший хлебными крошками из окна воробьев. Правда, прежде, еще до войны…

Теперь все переменились: мама, папа и он сам. Только Антигона осталась прежней: каждый день накручивает волосы на шестьдесят восемь тесемочек и пишет стихи в тетради с вишневой обложкой. А когда она беседовала с Ритой, они никогда не говорили о голоде — хотя Петрос прекрасно знал, что сестра, как и он, страдала от голода, — а лишь о дяде Ангелосе и том поэте, Костасе Агариносе. По субботам обычно Рита оставалась у них ночевать. После того как запретили позже десяти вечера выходить на улицу, девочки уже не могли подолгу засиживаться друг у друга, хотя и жили совсем рядом. Петросу мама разрешала шататься по городу даже в сумерки, но Антигону не любила никуда отпускать по вечерам, и, если та где-нибудь задерживалась, мама, бросив все дела, поджидала ее, стоя у окна. А с тех пор, как Жаба, увидев Антигону на лестнице, сказал ей по-гречески: «Добрый день, красивые глазки», мама стала встречать ее у подъезда.

Антигона могла бы прекрасно ночевать у Риты, имевшей отдельную комнату, но мама и слышать об этом не хотела. Хотя в Афинах еще ни разу не трогали евреев, говорила она, никогда нельзя знать, что случится. Вот ворвутся неожиданно немцы в квартиру к Рите и примут Антигону за еврейку!.. Поэтому по субботам Рита приходила к ним и спала вместе с Антигоной в одной кровати. Петрос слышал, как они болтали до поздней ночи. Он не подслушивал, но невольно слышал их разговоры, так как они громко шептались, хохотали и рассказывали уйму всяких историй, что, впрочем, помогало Петросу, закрыв глаза, забыть о людях, умиравших на улице от голода.

В тот вечер девочки вспоминали, как Антигона оставила цветок на парте, которая вечером превращалась в письменный стол редакции журнала «Пега́с». За этим столом, как она выяснила, сидел Костас Агаринос. На следующий день она нашла там белую ракушку, внутри которой было выведено каллиграфическим почерком, точно напечатано в типографии: «Благодарю».

— Ты влюбилась, — сказала Рита. — Я видела, как ты брала ракушку. У тебя дрожали руки.

— Ни одна девушка сроду не получала ракушку вместо письма, — проговорила Антигона с таким восторгом, точно ела за ужином пирог с сыром…

Яннис, как и обещал, зашел еще раз после обеда.

— Ты пойдешь писать со мной на стенах домов? — спросил он с заговорщицким видом.

— Писать на стенах домов! — Петрос от неожиданности подпрыгнул на месте.

— Да. Писать-то, собственно, буду я, а ты стоять на страже. Как увидишь, что кто-нибудь приближается к нам, запоешь песню, какую, мы договоримся с тобой заранее.

— А что ты будешь писать на стенах? — недоумевал Петрос.

— «Мы голодаем и требуем бесплатных обедов!» — ответил Яннис и погодя добавил: — Вот увидишь, Петрос, мы не умрем от голода. Сначала это, а потом все прочее…

Петросу показалось, что с ним говорит сумасшедший в пижаме. Или, может быть, Яннис был знаком с ним?

— Понимаешь, одни пишут красной краской, другие — синей, некоторые — зеленой, — продолжал Яннис. — Мы будем писать зеленой.

Тем лучше! Петросу очень нравился зеленый цвет. Они условились встретиться в шесть часов возле школы. Сперва зайдут к кому-то за краской и кистью, а потом примутся за дело. Яннис попросил маму отпускать Петроса из дома по вечерам до комендантского часа: они, мол, будут ходить к одному приятелю репетировать пьесу для кукольного театра. Мама, чувствовавшая доверие к Яннису, не возражала.

— Мне будет гораздо спокойней, Яннис, если я буду знать, что он с тобой и не шатается один по улицам, — сказала она.

— Мы займемся и кукольным театром, я не совсем соврал, — шепнул он Петросу, когда они остались одни.

Но разочарованный Петрос насупился. Он мечтал вместе с Яннисом взорвать вражеский поезд, поджечь комендатуру, разрушить комендантское управление, а тот толкует о каких-то надписях и кукольном театре.

— Ты же обещал, что мы подорвем поезд?

Сначала Яннис рассмеялся, так что кадык у него на шее запрыгал, потом стал внезапно очень серьезным.

— Это только начало. Мы пойдем с тобой в один дом, где я тебя представлю под другим именем. Мое прозвище Ки́мон. Придумай и ты для себя какое-нибудь.

Петрос хотел назваться Дьякосом, но ему показалось нелепым, что Афанасис Дьякос будет писать лозунги на стенах домов. Он уже готов был сказать «Алексис», но Яннис опередил его:

— Я окрещу тебя Одуванчиком.

— Одуванчиком?!

— Да, да, — загорелся Яннис. — Как-то раз ты приходил ко мне в гимназию, а меня не было на уроках. Мой одноклассник Андреас, большой шутник, на другой день сказах мне: «Тебя вчера спрашивал Одуванчик». Ведь ты сам смуглый, как он объяснил, носишь белую шерстяную шапку и поэтому похож на пирожное с белым кремом, которое теперь продают на улицах и называют «одуванчик».

От такого прозвища Петрос был совсем не в восторге. Словно предчувствуя это, он давно ссорился с мамой, не желая носить белую шапку, похожую на детский чепчик. Но наступили морозы, и у него болело ухо. Подумать только — Одуванчик! Что он скажет своим сыновьям? «Меня звали Одуванчик. Знаете, что это? Такое темное пирожное, которое посыпали каким-то белым порошком и продавали во время оккупации на улице». Петрос хотел попросить Янниса, чтобы его назвали хотя бы Алексисом, но тут в комнату ворвалась вернувшаяся из школы Антигона — в ее школе из-за холодов не прекратились занятия, — и Яннису теперь уже было не до Петроса. Покраснев до ушей, он спросил Антигону тоненьким-тоненьким, каким-то чужим голосом:

— Как дела в школе?

— Хорошо, спасибо, — с достоинством ответила Антигона.

— А как поживает Рита?

— Прекрасно. Она просила передать тебе привет.

— Ты смеешься надо мной? — робко пробормотал Яннис, не зная, радоваться ему или обижаться.

— И не думаю, — сказала, надувшись, Антигона. — А вот ты, когда идешь с кем-нибудь по улице и встречаешь меня и Риту, делаешь вид, что не заметил нас.

И она выпалила залпом, что они с Ритой видели его вчера вечером в обществе высокого брюнета, который щеголял в толстом свитере, связанном три петли налицо, одна наизнанку. Они чуть не столкнулись нос к носу, но Яннис притворился, что не видит их, и тогда они тихонько пошли следом за юношами и долго выслеживали их, пока те не скрылись за темно-зеленой калиткой на улице Заи́мис, дом номер тридцать шесть. Когда Яннис с приятелем позвонили в калитку, на балкон вышла светлоглазая девушка с черными вьющимися волосами, помахав им рукой, сбежала по лестнице и впустила их во двор.

— Но как же вам удалось так ловко нас выследить? — воскликнул Яннис, с восхищением глядя на Антигону.

— Очень просто, — презрительно засмеялась она. — Мы шли за вами, а вы были настолько увлечены беседой, что не смотрели по сторонам.

— Хороши мы, — задумчиво протянул Яннис и погодя прибавил: — Хочешь, я вас познакомлю со своим приятелем?

— Вот было бы здорово! — обрадовалась Антигона, забыв о своем упрямом желании поддеть Янниса. — Рита будет на седьмом небе. Она утверждает, что тот высоченный парень вылитый киноактер Та́йрон Па́уер.

Они чуть не перессорились, потому что Яннис заявил, что Тайрон Пауер — тупица бесталанная, одни брови, и больше ничего, а вот его приятель…

На следующий день Петрос встретился с Яннисом, как они условились, в шесть вечера перед газетным киоском возле школы. Первым пришел Петрос, но тут же появился и Яннис.

— Здравствуй, Одуванчик.

— Здравствуй, Кимон.

Яннис похвалил его за аккуратность. А Петрос подумал, что когда-нибудь он все же поговорит с Яннисом об изменении прозвища: он слышать не мог, когда его называли Одуванчиком.

— Ну, пошли, — сказал Яннис, и они зашагали рядом по улице.

Они будут писать лозунги довольно далеко от дома, в чужом квартале, где их никто не знает. Уже начало смеркаться, и они поеживались от холода. Петрос пожалел, что не надел белую шапку, потому что ухо у него побаливало, но он поклялся больше ее не носить. Чтобы согреться, они то бежали, то шли подпрыгивая. Яннис шутил, рассказывал разные истории из своей школьной жизни. У него в младших классах тоже преподавал господин Лукатос, который был тогда совсем молодым, страшно худым, и ребята звали его Лукакакатос. Петрос и не заметил, как пролетело время, и руки у него не успели замерзнуть, потому что Яннис грел их по очереди у себя в карманах. Они остановились возле какой-то калитки. Яннис позвонил три раза, коротко и отрывисто. Женский голос спросил:

— Кто там?

— Кимон.

Им открыла девушка с длинными черными волосами, таких темных волос Петрос сроду не видел.

— Здравствуй, Кимон, — поздоровалась она с Яннисом, а потом как взрослому протянула Петросу руку.

— Здравствуй, Дросу́ла. Это Одуванчик, ты слышала о нем от меня, — с улыбкой сказал Яннис.

И тут он успел представить его как Одуванчика, с тоской подумал Петрос.

— Прекрасно, — протянула Дросула. — Ахилле́с скоро придет, он пошел погулять с собакой.

Она повела их в глубь двора к застекленной веранде. Распахнула низенькую деревянную дверцу, и они вошли на веранду. Петрос растерялся при виде стоящих вокруг скульптур и глыб необработанного камня. Яннис разговаривал с девушкой, а он, застыв на месте, пожирал глазами статуи. Сколько здесь было женских головок из гипса! У одних волосы свободно падали на плечи, у других были собраны в пучок, но все без исключения напоминали девушку по имени Дросула. На цоколе стояла тоже Дросула, вылепленная из глины. Она протянула вперед обе руки, словно отстраняя от себя что-то.

С каким удовольствием Петрос остался бы здесь и рассматривал скульптуры, вместо того чтобы идти куда-то с Яннисом! Он коснулся рукой ноги Дросулы, стоявшей на цоколе. Глина еще не совсем высохла. Живая Дросула, усевшись на перевернутый ящик, вполголоса беседовала с Яннисом, и была так похожа на свое глиняное изваяние! И не столько лицом, сколько жестом: она вытянула сейчас вперед обе руки, совсем как статуя.

На дворе раздались шаги и потом чей-то голос:

— Спокойно, спокойно.

— Пришел Ахиллес, — сказала Дросула.

Петрос не успел понять, почему Яннис посмотрел на него с лукавой улыбкой, как на веранду ворвалась собака и радостно завертелась перед Дросулой. Петрос не верил своим глазам. Эту собаку он узнал бы среди сотен, тысяч других. Среди всех собак, существующих на свете.

— Шторм! — прошептал он дрожащим голосом.

Собака повернула голову, настороженно поставила уши, повела носом и потом с радостным повизгиванием бросилась к Петросу. Тот обнял Шторма и, почувствовав на своей щеке его горячее дыхание, тоже чуть не заскулил от восторга; ему хотелось смеяться и плакать одновременно, но, стесняясь присутствующих, он лишь бормотал запинаясь:

— Шторм, good.

— Он теперь понимает и по-гречески, — произнес высокий молодой человек, который нагнул голову, чтобы пройти в дверку.

Он был вылитый Тайрон Пауер, как сказала бы Антигона, но только с необыкновенно живыми глазами. Подойдя к Петросу, он одной рукой обнял его, другой Шторма.

— Ну, Одуванчик, рад ты встрече со своим старым другом?

Ладонь у Ахиллеса была такой большой и широкой, что в ней поместилась бы вся голова Петроса.

Как хорошо бы посидеть в скульптурной мастерской и никуда не ходить с Яннисом! Он постепенно освоился бы здесь и потом спросил Ахиллеса — ведь так вроде зовут этого высокого юношу? — как можно глиняную руку сделать такой живой и почему глиняные волосы статуи развеваются словно настоящие…

Но вот Дросула поднялась с места и подала Яннису банку с краской и толстую кисть, а Ахиллес сказал что-то о боевом крещении, пристально глядя в глаза Петросу.

— А не мал ли он? — спросила тогда Дросула.

— Ну что ты! Он уже в четвертом классе, — возразил Яннис, пряча за пазуху кисть и банку с краской. — А потом, он же будет стоять на страже.

— Надеюсь, у тебя музыкальный слух, — пошутил Ахиллес.

— Дедушка говорит, что у меня есть способности к музыке, — похвастался Петрос, и все засмеялись.

Перед уходом они получили от Ахиллеса последние наставления:

— Без излишнего молодечества, и на обратном пути непременно зайдите ко мне. Я должен знать, что все обошлось благополучно.

Первая каменная ограда, которую выбрали Яннис с Петросом, была чистой и гладкой.

— Эта ограда словно сама приглашает нас: «Пишите!», — пробормотал Яннис, доставая кисть.

Петрос встал на углу. Если покажется какой-нибудь прохожий, он споет: «Будь добр, пришли мне сегодня немного цветов, дружок мой, пришли», и Яннис прекратит работу. А как только опасность минует, он затянет: «Такие синие глаза, огромные, как море»…

…Странно, у Дросулы черные-пречерные волосы и светлые синие глаза, огромные, как море… Время от времени Петрос посматривал на Янниса, который писал на ограде большими зелеными мазками. Мальчику не было страшно, так ему, по крайней мере, казалось. Он лишь мерз, от холода у него зуб на зуб не попадал. А вдруг придется петь и голос его задрожит? Чтобы согреться, он на минутку подбежал к Яннису, которому надо было написать «бесплатные обеды», но он дошел только до буквы «т». Как медленно тянется время… Сотирис позавидует ему, когда узнает, что он готовит спектакль для кукольного театра… Петрос вернулся на свой пост… Что он скажет Сотирису, если тот попросит взять и его на репетицию? Пожалуй: «Ты еще зелен». Так отозвался о нем Яннис, когда Петрос спросил, может ли его товарищ писать с ними лозунги на стенах домов. Но Яннис не прав: разве дедушка, взрослый человек, не делает больше глупостей, чем Сотирис?

На противоположном углу появилась какая-то парочка. Петрос не знал, что стучит громче: солдатские ботинки по тротуару или его собственное сердце. Тук-тук-тук…

— «Будь добр, пришли мне немного цветов…» — Его тонкий голосок дрожал и звучал как девичий.

Он уловил быстрые шаги Янниса. Парочка прошла мимо Петроса. Это был итальянский солдат с девушкой.

— Tardi, tardi, caro[24],— говорила девушка, и по ее произношению сразу можно было понять, что она гречанка.

Остановившись посреди улицы, они поцеловались. Петрос робко протягивал руку, словно прося милостыню. Так научил его Яннис.

— Tardi, tardi, — повторила девушка, отстраняясь от итальянца.

— Потаскуха, — пробормотал себе под нос Петрос.

Он знал, что tardi означает по-итальянски «поздно». Хорошо, что tardi, иначе они продолжали бы здесь целоваться, и Яннис никогда бы не дописал лозунга. Итальянец и девушка, не обратив ни малейшего внимания на маленького нищего, стоявшего с протянутой рукой, пошли дальше; они то целовались на ходу, то хихикали, особенно громко девушка. Петрос нисколько их не боялся. Не хватало еще испугаться смешного итальяшку с петушиными перьями на голове! Они завернули за угол, хохот их стих, и стук солдатских ботинок больше не долетал до Петроса. Теперь голос его прозвучал чисто и уверенно:

— «Такие синие глаза, огромные, как море…»

Дросула больше не спросит: «А не мал ли он?»

На последней стене Яннис, с трудом державший кисть в окоченевших пальцах, разрешил Петросу написать букву «о», а сам постоял на часах.

Петрос дрожащей рукой вывел большое кривое «о», как в первом классе, когда он заполнял целые страницы в тетради палочками и кружочками.

Буква «О» — одна из первых, Тех, что в школе я учу. Написать ее красиво Непременно я хочу.

Его первая учительница, госпожа Элени, заставляла их хором декламировать эти стишки. Потом, проходя по рядам, она склонялась над тетрадями и проверяла, как пишут ребята.

— Опять у тебя, Петрос, кривое «о», — говорила она, потрепав его за ухо.

Сейчас замерзшее ухо у него болело, а ему, уже большому мальчику, не пристало носить эту шапку, похожую на детский чепчик.

— Мы слишком задержались, — сказал подошедший к нему Яннис.

Он даже не посмотрел, как написано «о». Только спросил, сможет ли Петрос сам найти дорогу домой, ведь ему, Яннису, надо еще зайти к Ахиллесу.

Петрос кивнул утвердительно, но в глубине души пожалел, что больше не увидит Дросулу и похожие на нее статуи.

Стоило Петросу остаться одному, как он сразу понял, что не знает дороги домой. Из-за затемнения уличные фонари отбрасывали лишь тусклый свет, чтобы не спотыкались во тьме прохожие. Незнакомые улицы тонули во мраке. Петрос не хотел поддаваться чувству страха, хотя сердце его громко стучало «тук-тук», как солдатские ботинки итальянца по тротуару. Наверно, он слишком быстро шел и поэтому запыхался. Окоченевшие руки он засунул в рукава свитера, но то и дело вытаскивал их, чтобы потереть замерзшие колени. Нет, он не поддастся страху. Чего же ему бояться? Кто тронет несчастного мальчишку, заблудившегося в городе?.. В очереди за хлебом женщины рассказывали, что какой-то немец изуродовал руку малышу, укравшему буханку хлеба. Он сломал ее о свое колено, как доску: крак — и треснула кость… Петрос ничего не крал. Как ни жестоки немцы, не будут же они ни с того ни с сего ломать людям руки?.. Он свернул на одну… на другую… на третью улицу. До оккупации Петрос видел Афины ночью. Но теперь это, казалось, был не его родной, а какой-то чужой город, с темными причудливыми домами. И сам он превратился вдруг в маленького странного человечка, похожего на Нильса Хо́льгерсона, героя книги Се́льмы Ла́герлеф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями»: ведь Нильс, спрыгнув со спины гуся Мартина, тоже бродил по необыкновенному городу. Борясь со страхом, Нильс шагал в полутьме и насвистывал. Петрос тоже попробовал свистеть, но у него ничего не получилось… Наверно, из-за холода. Он тоже не трусил: писал на домах лозунги, сдерживая дрожь в руках, стоял на страже и изображал из себя нищего при виде прохожих. У него все пальцы были перепачканы зеленой краской.

Девчонки из его класса просто помешались на этой игре; играли в нее на всех переменах. Каждая из них выбирала себе какой-нибудь цвет. Анну́ла предпочитала зеленый. Ее давно уже не видно в школе. Опухла от голода и не может ходить, так говорят ее подружки. Но зеленая краска и вправду означает надежду. Скоро в школы привезут котлы с дымящимся супом и ложки, чтобы кормить детей. Хорошо бы это была пшеничная или кукурузная каша! Горячая и сытная. Сколько же лозунгов надо написать, чтобы людей накормили досыта? Много. По всему городу. Тогда все должны писать лозунги, даже дедушка… и даже Великая Антигона. Ну и картина: дедушка стоит на страже, а Великая Антигона выводит кистью буквы! Ну, а младшая Антигона с ее красивым почерком вполне могла бы заняться этим делом…

Повернув голову, Петрос увидел вывеску, едва освещенную тусклой синей лампой: «Кондитерская Кри́носа». И тут он не на шутку испугался, поняв, что забрел далеко, на площадь Омониа. Кондитерская Криноса была ему прекрасно знакома. До войны по воскресеньям папа часто водил его сюда, чтобы угостить лукумом, горячим, пропитанным медом… От сладкого портятся зубы. Какой дурак это выдумал? Вот без сладкого зубы портятся. Темнеют и гниют все подряд…

Кринос больше не торговал пирожными. К витрине был приклеен лист бумаги, и на нем виднелись крупные буквы: «Покупаю скобяные изделия и пряжу».

Возле магазина на тротуаре стоял огромный бак, доверху наполненный мусором. Вдруг Петрос увидел поблизости какую-то старушку и решил спросить ее, как ему добраться домой. Но старушка, одетая в лохмотья, с волосами, висевшими прядями, как обтрепанная бахрома на дедушкином пледе, шла, не замечая его, словно загипнотизированная, прямо к мусорному баку. Видно, она что-то потеряла и поэтому судорожно роется в помойке, решил Петрос. Вот она нашла наконец потерянную вещь! Вытащив ее из бака, посмотрела на нее и поспешно засунула в рот. Потом опять покопалась в мусоре и нашла еще что-то… и еще… Старуха ела отбросы! Петрос стоял рядом с ней, но она его не видела. Словно у нее не было ни глаз, ни носа, а лишь огромный рот во все лицо.

— Мы подохнем с голоду, — говорили женщины в очереди за хлебом, — люди начали есть отбросы…

Заметив вдруг Петроса, старуха легла на мусорный бак, закрыв его обеими руками, точно в страхе, что у нее отнимут такое сокровище…

Яннис унес с собой банку с краской и кисть, иначе Петрос вывел бы подряд на всех домах «Бесплатный обед», тысячу раз написал бы «Бесплатный обед». А вдруг придет такой день, когда и его мама пойдет рыться в помойке?

Петросу захотелось поскорей вернуться домой. Но его, как Нильса, не посадит себе на спину дикая гусыня Ака. Он не сказочный герой, а живой человек, и этот город кошмаров — настоящий город…

Эти стихи читала на школьном празднике Антигона, в белом платье, с синими лентами в волосах. «Какая красивая девочка!» — восклицали чужие мамы. И его мама гордилась дочкой. Сам он тоже гордился сестрой. И все вокруг было тогда чистым и прекрасным. А теперь… теперь оккупация. Нет свободы, одни кошмары; он заблудился в темноте, и старуха ест отбросы… Дикие гуси не прилетят за ним, а голуби, обитавшие в городе, давно съедены… Как вернуться домой? По какой идти улице? Перед Петросом простиралась площадь Омониа. В одном ее углу что-то чернело и слегка шевелилось, словно ветки густого кустарника. Перед войной господин Лукатос водил их класс сажать сосенки. Кому придет теперь в голову посадить кусты на площади, прямо на плитах? Когда Петрос подошел поближе, ветки закачались, и город стал еще более необычным и страшным. Тогда живой человек, а не малыш из сказки весь задрожал. На ночном ветру шевелились не кусты, а дети. На огромной решетке, под которой проходили электропоезда железной дороги, сидели жалкие маленькие оборвыши со старческими личиками. Сквозь решетку проникал теплый воздух, но вместе с ним и тошнотворное зловоние. Увидев Петроса, один мальчик подвинулся немного, освобождая для него место, и случайно толкнул локтем своего соседа, а тот как сидел, так и свалился, точно пугало, опрокинутое ветром.

— Подох, — сиплым голосом сказал первый мальчик. — Капут! — и, съежившись, подогнул под себя ноги.

Ходил слух, что сироты, чьи родители погибли во время бомбежек, ютятся в тоннелях железной дороги и на ее решетках. Так говорили женщины в очереди за хлебом.

Петроса приводили в ужас страшные истории, которые непрерывно рассказывались в очереди. Он не жаловался, что мама посылала всегда его, а не Антигону за хлебом; не жаловался, что ему приходилось подолгу простаивать и мерзнуть, но он не в силах был слушать эти истории и не знал, куда деваться от жалостливых взглядов, которые бросали на него, печально качая головой, женщины, тронутые его худобой.

Может быть, скоро и от него ничего не останется? Может быть, и он скоро умрет? Капут, как сказал мальчик, ожидавший своей очереди отправиться на тот свет. Но где-то на доме осталось кривое «о», выведенное зеленой краской. «Цвет зеленый — цвет одежды всей земли и цвет надежды».

Внезапно Петрос пустился бежать и сам не помнил как нашел дорогу домой. Домой! Какое прекрасное слово! Я иду домой! Нельзя сказать ничего лучше, чем «Я иду домой. Меня ждет мама». Хотя все совсем не так, как до войны, дедушка ворует хлеб и бродит по комнатам с мутным взглядом, готовый убить Тодороса.

Робкий человечек исчез. Капут. Его поглотил город кошмаров. Теперь Петрос несся по улицам, ведущим к дому. Едва дыша, добежал он до своего подъезда и, закрыв за собой дверь, прислонился к стене, чтоб отдышаться. Из квартиры госпожи Левенди доносились звуки рояля и голос «Целы. Сначала пела она одна, потом к ней присоединился Жаба. Она разучивала с ним греческую песенку; Жаба громко подтягивал ей, шепелявя и коверкая слова:

Покатываясь от смеха, Лела поправляла его.

— Шлюха! — пробормотал Петрос, стиснув зубы.

Взбежав по лестнице, он быстро проскользнул в свою квартиру. Он опасался встречи с Сотирисом, который наверняка спросил бы его, где он был. Вся его семья сидела за обеденным столом. Никто не поинтересовался, откуда он так поздно вернулся. Ему хотелось прижаться к маме, хотя от нее и пахло дымом и опилками. Он споткнулся о стул, и все с досадой посмотрели на него.

— Ш-ш-ш… — сердито зашипел папа.

Только тогда Петрос понял, что они, приникнув к радиоприемнику, слушают Лондон. Он тоже подошел поближе, но передача уже кончалась, и ему удалось уловить только последнюю фразу: «…Наши дорогие братья и сестры, мы знаем, что вы голодаете; мы здесь обеспечены продовольствием, но думаем о вас ежечасно».

— Вот вам! — погрозил дедушка обеими руками радиоприемнику. — Сначала наедятся до отвала подачками господ англичан, а потом и о нас вспомнят… Благодарим вас покорно за доброту. — И дедушка низко поклонился приемнику, точно стоял на сцене рядом с Великой Антигоной и благодарил за внимание публику.

— Вот увидите, скоро устроят бесплатные обеды… в школах и всюду, — заявил Петрос таким авторитетным тоном, что все глаза обратились к нему.

— Неправда! Откуда ты знаешь? — весь загорелся дедушка.

— Так я слыхал, — проговорил более сдержанно Петрос.

— Дай бог, — вздохнула мама, сплетя пальцы; ее красные руки от обморожений были покрыты болячками.

В этот вечер Петрос долго не мог уснуть. Ему хотелось рассказать Антигоне обо всем: об Ахиллесе и Дросуле, о статуях, лозунгах на стенах домов, о странном городе и мертвых детях. Он слышал ее ровное дыхание, но знал, что она еще не спит. Ведь Антигона никогда сразу не засыпала. Подняв повыше подушку, она с закрытыми глазами предавалась мечтам. Однажды он спросил ее, о чем она думает, и услышал в ответ: «О лужайке с цветущими маками». Тогда Петрос, найдя это очень глупым, усмехнулся про себя, но теперь радовался, что сестра любит помечтать и поэтому не засыпает раньше него. С нижнего этажа доносились звуки рояля, смех Лелы и голос Жабы:

— Как она только может! — пробормотала Антигона.

— Что может? — спросил Петрос.

— Любить немца! А такая красавица… У нее белокурые волосы и гладкая, гладкая кожа.

— Черные волосы куда красивей, — зевая, заметил Петрос, побеждаемый усталостью и сном.

— Ба, у нашего Петроса есть, оказывается, свой вкус! — валилась смехом Антигона.

Петрос повернулся на другой бок и не успел ответить сестре, как его сморил сон, хотя ему и хотелось понежиться еще немного под теплым одеялом, наслаждаясь сознанием, что у него есть дом, кровать, подушка и сестра со звонким, как колокольчик, смехом, мечтающая о лужайке с красными маками.

Рано утром умерла бабушка Сотириса. Умерла от голода.

— А ты видел, чтобы люди теперь помирали от чего-нибудь другого? — спросил Петроса Сотирис.

Его бабушке был восемьдесят один год. Уже давно она ничего не могла есть, кроме белого хлеба, размоченного в теплом, сильно подсахаренном молоке. Петрос не раз наблюдал, как она сидела, держа в трясущейся руке большую фаянсовую кружку, полную молока. Но это было давно, наверно, тысячу лет назад. Еще тогда… до вступления немцев в Афины. А где же теперь взять для бабушки белого хлеба и молока? Она пила чай из горных трав, а иногда маме Сотириса удавалось купить для нее на черном рынке немного сухого молока.

— Я стал совсем похож на старика и скоро начну линять, как обезьяна, — продолжал Сотирис даже с некоторой гордостью.

И тогда Петрос впервые обратил внимание, что лицо его друга почти такое же морщинистое, как у дедушки. Да, на лбу у него выделялись четыре глубокие-глубокие морщины.

— Все старики помрут этой зимой, — прибавил Сотирис, — а следом за ними и дети… Капут!

Капут, капут! Петрос уже слышал это слово от мальчика на площади Омониа… Значит, дедушка сознательно ворует хлеб: он не желает, чтобы ему пришел капут, как всем остальным в доме.

— Поклянись, что ты сделаешь для меня одно дело, — вывел его из задумчивости Сотирис.

— Клянусь, — не подумав, сказал тут же Петрос и сразу пожалел об этом, ведь Сотирис мог опять позвать его с собой красть кабель.

Последнее время немцы буквально бесились из-за того, что «неизвестные лица» срезали кабель и продавали его на черном рынке. Об этом писали в газетах и объявлениях, вывешенных на стенах домов и электрических столбах. «Шайка злоумышленников похищает кабель… Виновные будут строго наказаны…» Петрос не знал, что происходит в других кварталах, но в их квартале «шайку» представлял Сотирис. Он раздобыл неизвестно откуда огромные ножницы, предназначенные для стрижки овец, и вечерами в темноте ползал по земле на животе и — крац-крац! — срезал кабель.

— А куда же смотрит часовой? — спросил его однажды перепуганный насмерть Петрос.

— А я жду, пока он отойдет по нужде, — расхохотался Сотирис и добавил, что это саботаж, а кроме того, он продает кабель на черном рынке, чтобы его родные не умерли с голода.

Все это он говорил совершенно спокойно, точно речь шла о школьных проделках, например, о том, как он в классе, улучив момент, когда господин Лукатос поворачивался спиной к ребятам, запускал испачканную мелом губку прямо в лицо Нюре.

— И ты стал спекулянтом, — разозлился на него Петрос.

Он не помнил, что ему ответил Сотирис. Но после того вечера на площади Омониа Петрос понял, что его друг ворует кабель, так как не хочет, чтобы ему пришел капут, и к тому же ворует у немцев…

— Я уже поклялся! Что я должен для тебя сделать? — спросил встревоженный Петрос.

— Ты пойдешь хоронить мою бабушку?

— Пойду.

Петросу показалось странным, что с него взяли в этом клятву. Он же друг и сосед Сотириса. На похороны пойдут многие из их дома и даже дедушка, который еще в прошлую зиму играл со старушкой в карты.

Но Сотирис звал его не на похороны. Погребения не будет. Ведь, судя по его словам, чтобы бабушку похоронить как положено, по церковному обряду на кладбище, надо оформить бумаги и сдать ее хлебную карточку. Если же избежать этой процедуры, то Сотирис и его мама будут получать ежедневно хлеб и на бабушку. Что делать с покойницей, Сотирис объяснил Петросу и даже похвастал, что все это он сам придумал.

Когда Петрос в тот же день поздно вечером, как договорились заранее, пришел к своему приятелю, бабушка сидела на стуле у окна. Но это была не настоящая бабушка, а набитое тряпками чучело в бабушкином платье. Голова у него слегка склонялась к плечу, и с улицы казалось, будто человек шьет или вяжет. Старушка уже много лет не выходила из дому, и поэтому легко было скрыть, что она умерла. Впрочем, родным Петрос мог, конечно, рассказать правду. Они не донесут…

Настоящая бабушка лежала на кровати, будто спала. Но ее, конечно, нельзя было долго держать в комнате.

— Ее надо куда-то переправить, — сказал Сотирис.

Для этого ему и понадобилась помощь Петроса. Они вдвоем доволокут ее до кладбища и там оставят. Петрос ничуть не испугался при виде покойницы, а лишь почувствовал боль в желудке, как раньше на контрольной по греческому языку и теперь от голода. Подхватив старушку под мышки, мальчики поставили ее на ноги; она была легкой, как пушинка. Мама Сотириса не плакала, смотрела на них сухими глазами, словно окаменевшая. Потом она повязала платок на голову бабушке и надвинула его низко на лоб.

— Если кто-нибудь из соседей спросит, куда вы идете, скажите, что ведете ее к врачу, — проговорила она каким-то чужим голосом.

«С нами со всеми что-то стряслось, — подумал Петрос, — будто немцы нас околдовали, как волшебник — принца, у которого вдруг окаменело сердце».

«Тетушка Васи́ло ахнула, и сердце ее окаменело, когда она увидела, как турки убивают у нее на глазах мужа и детей…»

«…Но слезы не освежили его воспаленных глаз, иссякнув в пучине горя…»

Так было написано в любимых книгах Петроса. Он не открывал их с начала оккупации. В памяти его удержались отдельные фразы, но ему не хотелось перечитывать истории об Алексисе и Текле или о Константине и его друге Михаиле. Его не интересовало уже, вступит ли император Василий с триумфом в Константинополь и ослепят ли победители пленников, согнав их на площадь. Тогда ужасы были ему знакомы только по книгам, и все же от них кровь стыла в жилах. Теперь его ничуть не пугала предстоящая прогулка по городу с мертвой бабушкой.

Они вышли втроем на улицу — бабушка, Сотирис и Петрос. Мальчики без особого труда «вели» маленькую, худенькую старушку. Уже стемнело, и прохожие попадались редко. Петрос спросил себя: неужели он сохранял бы такое же спокойствие, если бы на месте бабушки Сотириса оказался его дедушка? При одной мысли об этом он содрогнулся. Нет, дедушку они не выбросят на кладбище, пусть даже потеряют его хлебную карточку… Им навстречу шел кто-то — доносился стук трех пар башмаков по плитам тротуара: тук-тук-тук… Петрос испугался.

— Это маленькие царицы, — шепнул ему Сотирис.

В темноте их не было видно, но весь квартал знал, что они носят новые туфли с деревянными подметками. На Нюриных туфельках красовались красные бантики. Сотирис же ничуть не испугался, а подойдя ближе к девочкам, запел:

— Ты тоже пой, — ущипнул он Петроса свободной рукой.

И Петрос стал подтягивать ему вторым голосом, как их, самых голосистых в классе, учил петь дуэтом на уроках пения господин Лукатос.

повторили они несколько раз, словно испорченный патефон.

Шура, Мура и Нюра, страшно рассерженные, подойдя к мальчикам, гордо отвернулись от них, не желая здороваться. Потом девочки скрылись из виду, но деревянные подметки долго еще отбивали «тук-тук-тук» по тротуару.

Петрос и Сотирис продолжали петь, чтобы заглушить эти «тук-тук-тук».

Они покраснели от напряжения, потому что устали тащить покойницу; жилы у них на шее вздулись от пения.

Наконец они дошли до задней стены кладбища.

Хотя уже совсем стемнело, они сначала посмотрели по сторонам, не идет ли кто-нибудь, а потом положили бабушку на землю.

На обратном пути они не обменялись ни словом, и возле маленькой площади разошлись в разные стороны. Петрос пошел на свидание к Яннису, чтобы писать лозунги на домах, а Сотирис отправился срезать кабель.

Только семья Петроса знала, что бабушка Сотириса умерла.

— Вы меня тоже выкинете на свалку, чтобы получить мою долю хлеба? — сказал дедушка, узнав, как ее «похоронили». — Но имейте в виду, я не скоро умру… Антигона считала, что история с бабушкой Сотириса сильно напугала ее деда. Но она пошла ему и на пользу. Он уже не лежал целыми днями на диванчике, чтобы, по его словам, не расходовать лишних калорий, а стал даже выходить на улицу.

— Пойду на маленькую площадь, прогуляюсь, подышу свежим воздухом, — говорил он.

Мама беспокоилась, как бы дедушка не простудился, но он утверждал, что должен насыщаться… свежим воздухом, раз не насыщается едой. И правда, прогулки пошли ему на пользу. Лицо у него немного округлилось.

— Не кажется ли тебе, что у дедушки очень подозрительный вид, когда он собирается выйти из дома? — спросила Петроса Антигона.

Несколько раз она посылала его на площадь посмотреть, что делает дедушка, но Петрос никогда не находил его там. Площадь была крошечной, всего две скамейки и фонарный столб.

Однажды Петрос и Антигона решили выследить дедушку и узнать наконец, куда он ходит. Как только он начал спускаться по лестнице, они на цыпочках вышли на площадку и стали сверху за ним наблюдать. Дедушка задержался немного в подъезде и лишь через некоторое время, хлопнув дверью, вышел на улицу. Тогда они сбежали с лестницы и приникли к щелке в двери.

— Погляди, как он одет, — подтолкнула локтем брата Антигона.

Дедушка был в старом рваном пиджаке и выцветших брюках с множеством заплат. А из квартиры он вышел в приличном костюме. Вот, значит, почему он задержался в подъезде, — он переодевался!

— Может, Великая Антигона пригласила его сыграть какую-нибудь роль? — предположил Петрос.

— Не будь таким дураком, — набросилась на него Антигона.

Как только дедушка отошел от дома, они выскользнули на улицу и принялись наблюдать за ним издалека, так, чтобы, обернувшись, он их не заметил. Но дедушка и не думал оборачиваться. Он шел быстрым шагом, сворачивая на какие-то улицы и в переулки, пока не добрался до квартала, где стояли просторные двухэтажные особняки с мраморными лестницами и бронзовыми украшениями на дверях.

— Он упал! — Петрос испуганно схватил сестру за руку, увидев, что дедушка растянулся на ступеньках.

Антигона рванулась, чтобы подбежать к дедушке, но тут же застыла на месте. Пошевельнувшись, он приподнялся; поглядывая по сторонам, вытащил из-за пазухи пустую консервную банку и поставил ее рядом с собой. Петрос и Антигона, спрятавшись в арке ворот, могли теперь вблизи наблюдать за ним. Сидя на ступеньке, дедушка переменил несколько поз, а как только за его спиной скрипнула, открываясь, дверь дома, он закрыл глаза, уронил голову на грудь — тут он стал удивительно похож на несчастных, падавших на улице от голода, — и протянул каким-то утробным голосом:

— Е-е-есть хочу…

Из подъезда вышла нарядная дама и, увидев распростертого на ступеньках старика, испуганно попятилась назад, но потом позвала служанку, которая положила что-то дедушке в консервную банку. Когда нарядная дама скрылась за углом, дедушка жадно запихнул содержимое банки себе в рот и побрел дальше по улице. Петрос вопросительно поглядывал на сестру: что, мол, нам теперь делать?

— Если бы на него посмотрела здесь Великая Антигона, она заключила бы с ним контракт на два года, — с горечью проговорила Антигона-младшая.

Больше они не стали за ним следить и пошли домой. Но не успели они свернуть в переулок, как услышали опять потусторонний голос дедушки:

— Е-е-есть хочу…

Все произошло так, как говорили Яннис и Ахиллес, а еще раньше сумасшедший в пижаме. Стены домов и ограды покрылись большими красными и зелеными буквами — кое-где попадались и синие, — и, когда все Афины стали похожи на огромный букварь, в школы привезли большие черные котлы.

В школе Петроса, бывшем гараже, снова начались занятия, и теперь, чтобы не лишиться бесплатного обеда, на уроки ходили почти все дети. Каждый полдень приезжала тележка, и с нее сгружали Да́мона и Фи́нтия. Так прозвали два дымящихся, черных, как сажа, котла. Когда в первый раз их ждали, никто из ребят не мог сосредоточиться на занятиях, и господин Лукатос начал читать вслух рассказы из какой-то книги:

— «В давно минувшие времена в древних Сиракузах жили два неразлучных друга, Дамон и Финтий…»

— Едут! Едут! — раздался вдруг тоненький голосок в углу класса.

Это закричала маленькая девочка; она смотрела в щель двери, не едут ли, конечно, не Дамон и Финтий, а котлы с обедом, за которыми с тех пор закрепились такие имена.

Ребята засмеялись, зашумели и повскакали с мест. Господин Лукатос не спеша, с достоинством подошел к двери и широко распахнул ее. Возле гаража стояла тележка с двумя котлами. Две хорошо одетые дамы и девушка в черном свитере и выгоревшей синей юбке спросили, где им найти учителя. Вокруг столпился народ, как всегда, когда что-нибудь происходит на улице. Люди молчали, не раздавалось ни звука. Лишь одна женщина, воздев к небу руки, воскликнула:

— Наконец-то наши дети поедят досыта!

Дамы и девушка поговорили немного с господином Лукатосом. Какие-то люди сняли с тележки котлы и водрузили их посреди класса. Подойдя к доске, учитель обратился к ребятам с торжественным видом, словно держал речь на национальном празднике:

— Возьмите свои котелки и встаньте в очередь. Начинается раздача бесплатного обеда.

Зазвенели бидончики, потом наступила тишина, и господин Лукатос отдал приказ, как на параде:

— Малыши вперед, старшие назад, остальные в середину! Не шуметь!

Сотирис и Петрос стояли в серединке. Дожидаясь своей очереди, они смотрели, как большие металлические ложки погружались в котлы и через секунду подымались, тяжелые-тяжелые, дымящиеся, и из них лился в бидончики густой суп. Стоявшим впереди малышам повезло, они уже получили свою порцию и отходили, слизывая капли, текущие по стенкам полных бидончиков. Одной разливательной ложкой орудовала учительница третьего класса, другой — девушка в черном свитере, которую звали Софи́я. Богатые дамы отмечали что-то на листах бумаги с красным крестом наверху и беседовали с господином Лукатосом.

— По-видимому, останется порций тридцать, — сказала одна из них.

— Кто из детей больше нуждается? — спросила другая.

— Все нуждаются, — ответил господин Лукатос. — Сто процентов дистрофиков.

— Ну и ну! — подтолкнул Петроса Сотирис. — А ты знал, что мы дистрофики?

Петрос не успел ответить, как подошла его очередь. Девушка в черном свитере опустила ложку в котел.

Вот что значит бесплатный обед — слова, которые он вместе с Яннисом столько раз писал на стенах домов и оградах. Слова, которые Ахиллес произносил особенно торжественным тоном: «Мы должны добиться бесплатных обедов». Отныне Петрос будет знать, что волшебные слова, написанные на стенах домов, воплощаются в жизнь.

Суп перелился из ложки в бидончик Петроса, сделанный из банки от маргарина — желтой жестянки с черными буквами. До войны дедушка ворчал на маму за то, что она готовила на маргарине. «Сливочное масло полезней и вкусней», — твердил он. Но маргарин стоил вдвое дешевле, а маме всегда приходилось экономить деньги… Горячий тяжелый бидончик обжигал Петросу руки. Девушка в черном свитере улыбнулась ему.

— Спасибо, — смущенно пробормотал Петрос.

— Хоть один человек сказал спасибо, — засмеялась она и тут же добавила ему еще пол-ложки супа.

— Спасибо! — громко провозгласил Сотирис, стоявший позади Петроса, и тоже получил добавку.

Петрос поклялся себе больше не благодарить Софию. Домой он пошел один. Сотирис решил остаться до конца раздачи, надеясь, что ему, такому заморышу, непременно дадут еще супа… Петрос шагал, бережно неся горячий бидончик, от которого он сам согрелся. Бидончик слегка покачивался, и на поверхности плавало несколько капелек жира, похожих на островки в море. Если бы Петрос не боялся обжечься, то отхлебнул бы чуть-чуть. Но хорошо, что суп такой горячий, а то за одним глотком последовал бы второй и третий, и банка из-под маргарина могла бы опустеть. Придя домой, он поставил суп на стол.

— Я принес бесплатный обед, — сказал он с такой гордостью, словно объявил о том, что стал первым учеником в классе.

Подойдя к столу, мама перекрестилась и, точно к иконе, прикоснулась губами к желтой жестянке с черными буквами.

В их доме не было икон. Над дедушкиным диванчиком висела фотография Великой Антигоны в золотой рамке. Если бы на дедушку нашла вдруг охота осенить себя крестом — он никогда не крестился, — ему бы пришлось сделать это, наверно, перед портретом Великой Антигоны. Ведь мама же сейчас перекрестилась, как бабки на пасху во время крестного хода, перед банкой с супом.

Вскоре не только ребятам в школах, но старикам и больным стали выдавать бесплатные обеды. Дедушка записался в список «престарелых тяжелобольных», чтобы получать обеды, распределяемые униатскими священниками.

— Униаты[26] — вот истинно верующие люди, — заявил с восторгом дедушка. — Они будут выдавать дополнительно черный изюм.

Но не только из-за этого прекратил он свои прогулки по городу.

— Не заподозрил ли он, что мы знаем, как он изображает умирающего? — задавались вопросом Петрос и Антигона.

Они твердо решили отвадить его от этих прогулок. Как только он собирался выйти на улицу, Петрос или Антигона были тут как тут.

— Я пойду с тобой, дедушка.

— А я еще не совсем впал в детство и могу гулять один, — выходил из себя старик.

— Нет, я провожу тебя, — сурово говорила Антигона, точно строгая гувернантка непослушному ребенку.

— Тогда я останусь дома, — упрямился дедушка, как непослушный ребенок, и в крайней досаде усаживался на диван, закутавшись в вишневый плед.

Видно, он догадался, что его выследили. Ведь когда мама спрашивала, что с ним, чем он недоволен, дедушка не жаловался на внуков, которые, навязываясь со своими услугами, не давали ему выйти одному из дому, а бормотал, что у него болят ноги. При этих словах он косился на Петроса и Антигону, с невинным видом смотревших в окно. Им волей-неволей пришлось применить к нему такие строгости, а Антигона, как воришка, даже залезла потихоньку в карман его пиджака и вытащила оттуда ложку.

Дедушка приносил домой немного водянистого супа на дне бидончика.

— Вот что выдают нам, старикам, — ворчал он с притворным негодованием.

«Подумать только, — размышлял Петрос, — Ахиллес отказывает себе в еде, чтобы накормить Шторма! И Дросула всегда приберегает для собаки кусочек хлеба. А госпожа Левенди и Лела каждый день выбрасывают на помойку объедки. Вот если бы можно было подбирать их!..» Но они решили бы, что он, Петрос, сам подъедает отбросы. А он не желал даже Шторма кормить объедками с тарелок Жабы!.. Однажды на черном ходу Лела подозвала Петроса к своей двери и сунула ему в руку четыре кусочка сахара. Он почувствовал, какие они твердые и скрипучие. Сжал их крепко в кулаке, чтобы насладиться этим ощущением, а потом выбросил все четыре куска, точно они жгли ему руку. Лела поспешно подняла их.

— Глупый мальчишка, — пробормотала она и погодя прибавила полужалобно, полусердито: — Неужели ты не понимаешь, что все вы, все скоро умрете…

Петрос забыл, когда в последний раз он ел сахар. Об этом случае он рассказал только Антигоне и Сотирису.

— Ты должен был плюнуть ей в лицо! — сказала Антигона.

— Ну и дурак, надо было взять, — сказал Сотирис. — Кто же это выкидывает сахар?!

Мама продолжала здороваться при встрече с госпожой Левенди и Лелой. Антигона и Петрос приняли решение заявить маме, чтобы она прекратила здороваться с этими людьми. Может быть, именно Жаба сломал руку мальчику, укравшему злосчастную буханку хлеба. Может быть, именно он повесил двух греческих патриотов на маленькой площади. И конечно, он вместе с другими врывается по ночам в дома мирных жителей, чтобы сделать обыск. И Петрос задавал себе вопрос: вот если бы немцы арестовали его на улице с кистью в руке, неужели мама и тогда по-прежнему здоровалась бы с Лелой, которая выступает прямая, как струночка, по словам Антигоны, под руку с Жабой? Точно так же прогуливалась она с англичанином Майклом, который теперь где-то в африканской пустыне ест, наверно, горьковатый апельсиновый мармелад и вспоминает о своей греческой невесте, оставленной под охраной огромного пса.

— Надо непременно поговорить с мамой, — распалился еще больше Петрос от таких мыслей, и они с Антигоной отправились на кухню, зная, что найдут там маму сейчас одну.

…Раньше, до войны, Петросу очень нравилось сидеть на кухне. Частенько вечером после ужина мама принималась печь торт, а Петрос с книгой усаживался на лесенке, ведущей на антресоли. Как он любил смотреть сверху на хлопотавшую у плиты маму! Время от времени она обращалась к нему: «Ты почистил свои ботинки?», или: «Завтра будет холодно, надень свитер». Жар от плиты и аромат пекущегося торта доходили до верхней ступеньки, на которой он располагался. Потом мама клала кусочек торта на тарелку и, поставив ее на мраморный стол, говорила: «Попробуй, хорошо ли он пропитался сиропом».

И тогда Петрос, спустившись вниз, подсаживался к столу, и, отведав торта, находил, что он хорошо пропитан или что надо добавить сиропа. Затем, поставив локти на стол и подперев руками голову, он сидел и ждал. Наступал момент, когда мама пускалась в воспоминания. В воспоминания о том времени, когда она, молоденькая девушка, мечтала стать актрисой в театре Великой Антигоны и выйти замуж за Ла́мброса Асте́риса, исполнявшего роли героев-любовников.

Петрос с мамой точно заключили тайный договор, чтобы он после ужина приходил с книгой на кухню, а она, закончив дела, рассказывала ему о давно минувших временах…

Никогда ни с кем больше мама не делилась своими воспоминаниями. И Петрос не пересказывал маминых историй никому, даже Антигоне. Больше всего ему нравилась история, как Ламброс Астерис в бархатном камзоле просил маминой руки. Он играл роль Фердина́нда в пьесе «Коварство и любовь» — мама передала Петросу все ее содержание — и в один прекрасный день, уходя со сцены, столкнулся с мамой, смотревшей спектакль из-за кулис. Увидев его, мама хотела убежать, но он удержал ее за руку и упал перед ней на колени.

«Доверься мне! Я буду твоим ангелом-хранителем!» — воскликнул он.

Мама, ходившая каждый день в театр, знала наизусть всю пьесу и поэтому сразу поняла, что это слова Фердинанда из четвертого явления первого действия, но ей очень понравилось, с каким чувством произнес их Ламброс Астерис, стоя перед ней на коленях. Потом он попросил ее выйти за него замуж и прибавил, что они создадут свою труппу, где мама получит первые роли, и будут ездить по всей Греции, давать представления. Но дедушка и слышать об этом не хотел. Ведь у Ламброса Астериса не было даже своего гардероба! То есть не было набитого театральными костюмами вместительного сундука с большими запорами, — точно такой дедушкин сундук стоял теперь в чулане, и в него складывали старую рухлядь. Все костюмы, в которых выступал Астерис, принадлежали труппе Великой Антигоны.

Слушая об этом, Петрос радовался, что у Ламброса Астериса не было собственного гардероба, и поэтому мама вместо него вышла замуж за папу. Хотя папа не особенно разговорчивый человек, но добрый, почти никогда не бранит Петроса и обращается с ним, как со взрослым. И потом, ни за что на свете он не хотел бы, чтобы его мама играла на сцене. Как хорошо, когда мама целиком твоя, весь день дома, и, если задержишься немного в школе или заиграешься на улице, она поджидает тебя на лестнице. А мама всегда ждала его на лестнице; сначала бранила, напустив на себя строгость, а потом шептала, прижимая к груди: «А я волновалась из-за тебя, противный мальчишка».

Может быть, вспомнив обо всем этом, он оробел сейчас на пороге кухни, где они с Антигоной стояли, как карабинеры, готовые произвести обыск.

— Неужели мы ей так и скажем? — с сомнением спросил он.

— Если ты передумал, я пойду одна, — ответил старший карабинер, Антигона.

Когда они вошли в кухню, мама не обратила на них ни малейшего внимания. Она разжигала огонь в жаровне с опилками, а огонь не хотел разгораться. Увидев маму с раздутыми щеками и слезящимися от дыма глазами, Антигона застыла в нерешительности. Наконец мама заметила их и закричала:

— Уходите отсюда! Вы пропахнете дымом… А ты только что вымылась, — набросилась она на дочку.

— Нам надо серьезно поговорить с тобой, — мрачно изрекла Антигона.

Оставив жаровню, мама вытерла глаза подолом фартука и испуганно посмотрела на них:

— Что-нибудь случилось?

— Почему ты здороваешься с семьей Левенди? — спросила Антигона и подтолкнула Петроса, чтобы он ее поддержал.

— Зачем ты здороваешься с ними, ведь у них живет этот паршивый немец? — произнес он басом, как разговаривал обычно с малышами на улице, изображая из себя взрослого.

— Я не намерена отчитываться перед вами в своих поступках, — проворчала мама не очень сердито и, убедившись, что не случилось никакой беды, успокоенная, подошла опять к жаровне.

Но Антигона не отступала.

— Тогда мы перестанем с тобой разговаривать. Правда, Петрос?

Петрос в полной растерянности не знал, что делать. Ему не хотелось подводить сестру, но язык не поворачивался заявить маме: «Я не буду с тобой разговаривать».

— Правда ведь, Петрос? — повторила Антигона.

Он не успел ответить, потому что разгневанная мама повернулась к ним, задев при этом случайно локтем жаровню, которая упала, и тлевшие опилки рассыпались по полу.

— Уходи, уходи сейчас же! — закричала мама Антигоне. — У тебя волосы пропахнут дымом.

Она подтолкнула девочку к двери, и теперь та, в свою очередь, растерялась. Она походила уже не на бравого старшего карабинера, а на трусливого итальянского солдата, бегущего с поля боя. Стоя на коленях, мама собирала красными опухшими пальцами горячие опилки, и Петрос тотчас бросился ей помогать.

— Что же мне делать? Что же мне делать? — в отчаянии приговаривала она. — Теперь жаровня уже не разгорится!

Петрос разыскал кусок картона и стал им подбирать опилки, но мама сердито вырвала картонку из его рук и сама принялась орудовать ею. Он стоял, глядя на маму, и тоже не знал, что делать. К горлу его подступил комок. Если бы не война и не оккупация, то можно было бы спичкой зажечь газ — и заполыхало бы синее-синее пламя, открыть кран — и побежала бы вода. А у мамы были бы длинные тонкие пальцы, на безымянном красовалось бы золотое обручальное кольцо, а на среднем пальце — перстенек с красными камешками.

— Что ты стоишь как истукан? — сказала мама. — Пойди отряхнись, а то засыплешь кровать опилками.

Он, насупившись, поплелся в детскую; сейчас, конечно, на него накинется Антигона за то, что он не поддержал ее, та принялась выговаривать ему совсем за другое:

— Почему ты не помог маме? — сразу налетела она на него.

— Она не захотела.

— А ты должен был настоять.

— Почему же ты не идешь помогать ей? — пробормотал он тоже довольно сердито.

Совсем некстати из-под стола вылез Тодорос и стал точно нарочно ползать по детской, ударяясь о ножки стульев.

— Завтра ты отнесешь его в чулан, — распорядилась Антигона. — А то скоро комната превратится в зоопарк.

— Отвяжись! Ты мне надоела! — проворчал он свирепо.

Антигона разревелась, но Петрос был уверен, что не из-за его дерзких слов.

На следующее утро, торопясь в школу, Петрос столкнулся на лестнице с госпожой Левенди, которая неслась, разъяренная, вниз с ведерком известки и щеткой в руках. Выйдя на улицу, Петрос чуть не завопил от восторга. На стене их дома огромными красными буквами было написано: «Бесплатные обеды». Он остановился, любуясь лозунгом, и тут увидел, как подоспевшая госпожа Левенди принялась замазывать известкой красные буквы.

— Ведьма, — пробормотал он себе под нос. — Предательница.

Но сколько она ни билась, надпись проступала сквозь известку. Петрос готов был ей крикнуть, что она зря старается. Откуда знать госпоже Левенди, что в краску подмешан рыбий клей и что она не боится даже дождя?

— Я приготовила для вас вечную краску, — говорила ему и Яннису Дросула, вручая им банку с зеленой краской.

На улицу вышел и Сотирис, и они вдвоем смотрели на свежепобеленную стену, на которой четко выделялись красные буквы. Если бы Петрос мог рассказать своему другу, как готовили краски в мастерской Ахиллеса! Какие там тесаные камни и гипсовые статуи, похожие на Дросулу! Как живется теперь Шторму… Но он не имел права. Он был связан клятвой «Филики́ Этери́а»[27]: «Я не знаю ничего и никого…» С него не требовали клятвы, он дал ее сам себе и не был даже уверен, что не путал в ней слов. Но Петрос читал, что такую клятву давали в 1821 году борцы, которые сражались против турок за освобождение Греции.

«Клянусь тебе, что…» — то и дело твердил он Яннису.

«Не надо, — смеялся тот. — Если бы я тебе не доверял, то не взял бы тебя с собой».

Больше всего ему хотелось открыть свою тайну Антигоне. Поэтому он страшно обрадовался, когда однажды вечером Яннис пригласил Антигону и Риту в скульптурную мастерскую, чтобы познакомить с высоким юношей, похожим на Тайрона Пауера.

— Там будет литературный вечер, — сказал он. — Мы почитаем стихи, споем песни… — А потом прибавил с лукавой улыбкой: — И вас ждет один сюрприз.

Петрос подумал, что речь идет о Шторме.

Петрос вспомнил в то воскресенье, как за день до начала войны они с Антигоной собирались идти в кино и она заставила его надеть синий пиджак. Синий пиджак кое-как налезал на него полтора года назад, но теперь нечего было и думать об этом. У Петроса не было ни будничного, ни выходного костюма. Он носил пестрый свитер, который мама связала из остатков разной шерсти. С изнанки он был сплошь в узелках, слегка щекотавших кожу. А вот Антигоне все-таки удалось обзавестись новым платьем к литературному вечеру, на который пригласил ее Яннис.

Дядя Ангелос когда-то подарил маме вишневую бархатную скатерть; ее стелили на стол только по праздникам. С начала войны скатерть лежала в шкафу на полке и ждала своей очереди, чтобы пойти в приданое одной из дочерей пекаря, как крестик Антигоны, мамины кольца, тюлевые гардины с павлинами по кайме, серебряное блюдо, старинные фарфоровые статуэтки рыбака и рыбачки, швейная машина «Зингер», которая шила сама, если качали ногой педаль, а также наргиле — восточный курительный прибор, полученный дедушкой в подарок от одного соотечественника во время гастролей труппы Великой Антигоны в Константинополе. С вишневой скатертью мама не решалась расстаться и приберегала ее в надежде спасти. Но в один прекрасный день Антигона вынула ее из белой тряпицы и сказала маме:

— Давай сделаем из нее платье.

Мама долго смотрела на скатерть, не произнося ни слова, и Петрос подумал, что она с грустью вспоминает о праздновании своего дня рождения, когда она, красиво причесанная, в новом платье, надушенная самодельными духами, принимала гостей. Но, прикинув длину и ширину скатерти, мама сказала:

— Выйдет, только с рукавами в три четверти.

В мгновение ока разложила она на столе старые газеты, сделала из них выкройку, наметала на нее бархат — ведь булавок не было и в помине, — выкроила платье. Ее жалкие распухшие пальцы, с трудом державшие ножницы, старались шевелиться как можно быстрей. Рита и Антигона принялись помогать ей, потому что все швы приходилось прошивать на руках. Ножная машина «Зингер» шила теперь наряды только для маленьких цариц.

— Они скупили все швейные машины в квартале, — вздохнула мама и засмеялась: ее развеселили Антигона и Рита, размечтавшиеся вслух о своих свадебных туалетах.

— Я хочу белое платье с длинной вуалью до самого пола, — заявила Антигона.

Рита предпочитала голубое платье с цветочками и юбкой в складку. Она видела такое когда-то на героине американского фильма — теперь американские фильмы были запрещены — и до сих пор не могла его забыть.

Самое забавное, что и для Петроса нашлось дело: он продевал нитки в иголки, чтобы работа шла быстрей.

— А как же быть с туфлями? — спросила вдруг Антигона, и мама с Ритой, растерянно переглянувшись, замерли с иголками в руках.

Антигона носила полуботинки из грубой кожи с толстыми резиновыми подметками, сделанными из автомобильной шины. В такой обуви и грубых темно-коричневых чулках ходили почти все девушки. Рита с удовольствием одолжила бы ей свои белые босоножки, но они были Антигоне малы. Несмотря на то что шла война, Рита хорошо одевалась, потому что у нее дома стояли два шкафа, битком набитые мамиными платьями — так говорила она сама, — которые ей постепенно перешивали. Будь ее воля, она отдала бы половину нарядов подруге, так как очень любила делать подарки, но, к сожалению, родители ей не разрешали. Ее мама отличалась бережливостью и хранила даже платьица, которые Рита носила в раннем детстве. Их квартира была до отказа заставлена вазочками, статуэтками и разными безделушками.

Петрос сказал однажды сестре, что Ритина квартира похожа на лавку старьевщика, и та согласилась с ним. Их обоих поразила серебряная ваза с чайными ложечками, стоявшая на буфете. Они насчитали в ней сорок восемь ложек, четыре дюжины! Ритина семья, одна из немногих в квартале, ничего не продала маленьким царицам. Приходя к Антигоне, Рита всегда приносила немного какой-нибудь еды, и, несомненно, делала это тайком от мамы.

Но теперь она твердо решила утащить для подруги пару маминых туфель, подходящих по размеру. Антигона пойдет на вечер в своих старых полуботинках, а нарядные туфли наденет перед дверью мастерской. Мама Антигоны не хотела, чтобы Рита тайком уносила что-нибудь из дому, но та не отступала, а потом прибавила, словно обращаясь только к самой себе:

— Интересно, зачем маме понадобится столько пар туфель, когда всех нас заберут немцы?

— Кого это всех? — не понял Петрос.

— Евреев, — ответила она. — Разве вы не знаете, что творится в других странах? Дойдет и до нас очередь.

В комнате наступила тишина, иголки перестали мелькать так быстро, как прежде, а когда Рита собралась идти домой, мама и Антигона долго обнимали ее, словно прощались навеки.

— Я принесу тебе пару коричневых замшевых туфелек. Прелесть какие! — весело сказала в дверях Рита и поцеловала всех по очереди, даже Петроса.

Около четырех часов за ними пришел Яннис. Антигона вырядилась в вишневое платье и двумя вишневыми бантами завязала волосы, разделив их таким ровным пробором, точно провела его по линейке.

— Если я скажу своим друзьям, что к ним приехала Дина Дурбин из Голливуда, они мне поверят! — воскликнул Яннис, с восхищением глядя на Антигону.

Петрос подумал, что его сестра чем-то отличается и от Риты, и от Дросулы, и от Софии, девушки в черном свитере, раздававшей бесплатные обеды. Антигона похожа на довоенных девушек, решил наконец он. С началом войны всё и все изменились. Мама теперь уже не мыла каждую субботу голову и не распускала волосы, накинув на плечи мохнатое полотенце. Дедушка носил брюки не на кожаном ремне, а подвязывал их толстой веревкой. Папа раньше не выходил на улицу, не надев жилета и галстука, а теперь носил под пиджаком мамину вязаную кофту; он надевал ее задом наперед, чтобы пуговицы застегивались сзади, и когда дома снимал пиджак, то казалось, что его голова неправильно прикручена к туловищу. И сам Петрос изменился. Он очень вырос, хотя и ходил в коротких штанишках, и его ободранные коленки напоминали рыбью чешую. Букашки больше его не интересовали. Он участвовал в Сопротивлении. И не раз в мастерской Ахиллес обращался к нему:

«Твое мнение, Одуванчик?»

Это уже не был малыш Петрос, гонявший мяч по пустырю. Как только смеркалось, он превращался в Одуванчика, который писал лозунги на стенах домов, стоял на страже или ходил по поручению Ахиллеса на такую-то улицу, номер дома такой-то с запиской к тому или иному лицу.

Антигона же мылась каждую неделю, как и перед войной, но таскала теперь тазы и кастрюли в ванную комнату, потому что ванну теперь использовали для хранения чистой воды, которая шла по нескольку часов через день. В субботу с жаровни снимали недоваренный суп, чтобы нагреть воду для Антигоны, и мама всегда выискивала для нее кусочек белого мыла; прочим предназначалось черное, лежавшее обычно в мыльнице, которое, казалось, лишь пачкало руки.

Сейчас молодежь собралась идти на вечер. Рита нарядно оделась, но ее лицо было бледно. Яннис, несмотря на зимнее время, щеголял в легких сандалиях; его тощая шея еще больше вытянулась и похудела, так что кадык напоминал уже не мячик для игры в пинг-понг, а чуть ли не церковный купол. На их фоне выгодно выделялась Антигона, с румяными щечками, кудрявой головой, похожей на кочан цветной капусты; ей шло новое платье, сшитое из маминой скатерти.

Чем ближе подходили они к мастерской, тем больше волновала Петроса мысль: понравится ли Дросуле его сестра? Во двор, им навстречу, выбежал Шторм и замер на месте. Антигона тоже замерла. Шторм не бросился к ней, не запачкал лапами ее бархатное платье, но, как хорошо воспитанный английский пес, потерся носом о руку Антигоны, которая прошептала прерывающимся от волнения голосом:

— Штормик, Штормик, как ты здесь очутился?

В мастерской их ждали Ахиллес и Дросула.

— Здравствуйте, девочки. — Дросула расцеловала их, встретив как старых знакомых.

— Так вот, значит, две шпионки, которые выслеживали нас, — пошутил Ахиллес, и все засмеялись.

Петрос считал, что нет на свете места прекрасней, чем скульптурная мастерская. Особенно хорошо было здесь сегодня, когда Ахиллес растопил старыми стульями печурку и на ней кипел большой чайник… Дросула сказала, что придут еще гости, что она вместо чая заварит горные травы и для всех у нее найдется по горстке мелкого изюма. Яннис и Петрос стали помогать ей вынимать из изюма косточки. Ахиллес тем временем показывал девочкам свою мастерскую. Антигона, не страдавшая излишней застенчивостью, в две минуты выложила ему всё: что Рита любит живопись и недурно рисует, что она сама предпочитает поэзию. Ахиллес попросил Риту принести показать свои рисунки.

— Что тебе нравится больше всего рисовать? — спросил он.

— Портреты, — ответила Рита.

— Когда кончишь школу, будешь учиться живописи?

— Если успею, — нерешительно проговорила она.

Ахиллес с удивлением посмотрел на нее.

— Я еврейка, — пробормотала она.

Их беседу прервали три девушки и двое юношей, с шумом и смехом ворвавшиеся в мастерскую.

— «Отгадай, если можешь, что принесли мы сегодня тебе», — пропела одна из девушек фразу из модной песенки, с напускной важностью вручая Дросуле что-то круглое, завернутое в газету.

Дросула медленно развернула пакет. Там оказался целый каравай немецкого черного хлеба! Раздались восторженные возгласы и крики «ура». Петрос знал кисловатый вкус этого сытного хлеба. Один раз мама купила на черном рынке кусок от такого каравая.

Отчего было здесь так хорошо и уютно? Благодаря жаркой печке, горячему чаю, изюму и хлебу? Петрос согрелся и насытился. Впервые он понял, как замечательно не мерзнуть и не страдать мучительно от голода. В мастерской удавалось забыть о голоде, оккупации и всех ее ужасах… Здесь можно было тихо петь песни о свободе и ту песню, которую особенно любила Дросула и затягивала совершенно неожиданно:

Вечно вперед За новую жизнь…

И все подпевали ей. Даже Шторм, задрав морду, повизгивал, стараясь попасть в такт… В мастерской можно было говорить: «Когда кончится война…», или: «Когда уйдут оккупанты…»

Вдруг Шторм выскочил во двор и залаял. Дросула пошла открывать калитку и вскоре вернулась с высоким молодым брюнетом. Ахиллес представил его:

— Ребята, я хочу познакомить вас, — он с лукавой улыбкой посмотрел на Антигону, — с нашим другом, поэтом Костасом Агариносом.

Щеки у Антигоны стали пунцовыми, как ее платье. «Вот, значит, какой сюрприз был приготовлен!» — подумал Петрос и поглядел на Янниса, у которого кадык на шее с невероятной быстротой заходил вниз-вверх.

Костас Агаринос был красивый молодой мужчина, высокий и темноволосый, но Петросу в тысячу раз больше нравился Яннис с его кадыком, и он ни на кого не променял бы своего друга Кимона, который отогревал его руки в своих карманах, когда они бегали вместе по городу с кистью и краской.

Сидя в уголке возле печурки, Петрос слушал разговоры старших. Потом Костас Агаринос звучным певучим голосом читал свои стихи. Антигона тоже прочла стихи, конечно Агариноса.

— Вы та самая девушка, которая оставила на моем столе цветок? — спросил он.

Глаза у Антигоны сияют, как звезды, щеки пылают. «Какая очаровательная девочка!» — восхищаются чужие мамы. И мама гордится своей дочерью. По случаю праздника школьный зал украшен цветами. Мама в синем нарядном платье выглядит красивей всех мам. Когда Антигона кончает декламировать на сцене стихи, мама, слегка сжав ей руку, говорит: «Пошли домой. Тихонько выйдем из зала. У меня в духовке жарится телятина с картофелем. Боюсь, как бы не сгорела». Как бы не сгорела! Петрос вскочил: как бы не сгорела телятина!..

Он задремал, пригревшись у печурки и теперь с удивлением смотрел по сторонам: оказывается, он в мастерской Ахиллеса. Дросула завела патефон, стоящий на полу, и поменяла пластинку. Раздались громкие звуки «Самого прекрасного в мире танго».

Никто не собирался танцевать, но Петрос знал, что эту пластинку проигрывают всегда, когда Ахиллес намеревается сказать нечто важное, что не должны слышать чужие уши. Если кто-нибудь посторонний позвонит в калитку или неожиданно войдет в мастерскую, то увидит, что несколько пар танцуют томное танго.

На цоколе стояла гипсовая фигура, полая внутри. Она изображала старичка в шляпе, с тросточкой. Дросула окрестила его Пелопи́дом[28]. В него прятали всякую всячину, и, если надо было что-нибудь взять из тайника, она говорила: «Пойду пошепчусь с Пелопидом».

Сегодня Пелопид выдал им три рулона белого полотна, которые Дросула назвала транспарантами. Ахиллес и Яннис развернули их на полу. На одном из них было написано: «Требуем для всех бесплатных обедов!», на другом: «Требуем хлеба!». Слова были выведены зеленой краской, смешанной с рыбьим клеем и не смываемые водой, — краской Дросулы.

Ахиллес заговорил нарочито беззаботным тоном, как обычно, когда хотел сообщить что-нибудь важное. Он сказал, что пришло уже время выйти на улицы. «В среду утром… в десять часов… кто хочет…»

Патефон продолжал крутиться, и раздавались громкие звуки «Самого прекрасного в мире танго».

Накануне, во вторник, Рита осталась ночевать у Антигоны. Улегшись в кровать, они долго болтали не закрывая рта. Петрос страшно хотел спать. Но отдельные фразы, произнесенные то громким шепотом, то в полный голос, долетали до него, не давая ему уснуть.

— Думаешь, он не придет завтра?

— Ты же слышала, он спросил Ахиллеса, что́ могут предпринять карабинеры и полицейские.

— Думаешь, он боится?

— Чего ему бояться? Он высоченный, рост чуть ли не два метра.

— Ахиллес же вроде ничего не боится.

— Он тебе нравится? Кажется, он любит Дросулу.

— Эх, мне бы такие же, как у нее, густые черные волосы!

…Потом Петрос берет транспарант и выходит вперед. Он высокий-высокий, как Костас Агаринос. За ним идут люди. Навстречу демонстрации медленно движутся карабинеры и полицейские; немецкие офицеры заряжают какие-то странные пулеметы: к человеческому туловищу вместо головы приделано обыкновенное дуло. Но Петрос ничего не боится, он шагает и шагает в первом ряду. Ахиллес был неправ, считая, что полиция не решится напасть на безоружный народ, требующий хлеба. Пулеметы сами катятся прямо на демонстрантов, обдавая их огнем. Все дула направлены на Петроса, но даже тут он не трусит. Из его ран не течет кровь, и он не чувствует боли, хотя от многочисленных пуль тело его похоже на дуршлаг, куда мама откидывает сваренные макароны…

Когда он утром проснулся, Рита и Антигона еще спали. Они были накрыты с головой одеялом, и на подушке виднелись только цветные тряпочки, похожие на обрывки знамен, и спутанные каштановые волосы.

Накануне, во вторник, вечер начался, как обычно начинались все вечера во время оккупации. Мама вязала, дедушка лежал, пригревшись на своем диванчике, папа слушал радио, а Антигона писала дневник. Петрос скучал. Он с сестрой прекрасно мог бы посидеть в детской, пусть даже в темноте, — вышел приказ экономить электроэнергию, и свет зажигали лишь в одной комнате, — посидеть в темноте и поговорить о завтрашней демонстрации. Но Антигона точно приросла к стулу. Она писала и писала, заполняя страницу за страницей красивыми, ровными буквами, и, казалось, никогда не кончит. Из-за одного этого Петрос ни за что не хотел бы родиться девчонкой. Лучше написать тысячу лозунгов на стенах домов, чем хоть строчку в дневнике!

Этажом выше Сотирис творил что-то невообразимое. Что он там мастерил, непонятно, но он как одержимый колотил молотком. Дедушка наконец вышел из терпения: сейчас он схватит свою палку и начнет стучать в потолок…

Скоро кончат передавать последние известия, и папа, выключив радио, скажет: «Немцы опять наступают».

Мама спросит, не удалось ли ему найти другую работу. Он покачает головой: «Нет». Мамины спицы сердито заснуют: цак-цак… Последнее время папа служил в какой-то лавке. Он проводил там два часа в день, заполняя счетоводные книги, и получал за это мешочек рожковой муки, из которой мама пекла оладьи.

Тук!.. Сотирис так сильно стукнул молотком, что слетел с гвоздя портрет Великой Антигоны. К счастью, он упал на диванчик, и стекло не разбилось. Но фотография сдвинулась в рамке, и дедушка в крайнем раздражении принялся поправлять ее.

— Что тут такое? — в недоумении воскликнул вдруг он.

Когда дедушка снял с рамки заднюю картонку, чтобы поставить на место фотографию, на пол посыпались листочки, исписанные мелкими, ровными буквами, словно напечатанными на машинке. Петрос тотчас узнал папин почерк. Вскочив с места, папа стал поспешно подбирать листочки.

— Да ничего особенного, — пробормотал он робко, словно господин Лукатос поймал его на уроке за каким-то посторонним занятием. — Чтоб не забыть, я записал кое-какие новости, которые слышал вчера по радио, — прибавил он.

От внимания Петроса не ускользнуло, что мама очень расстроилась.

— Мне кажется, ты просто сошел с ума, — вот все, что она сказала.

Дедушка сокрушенно качал головой. Петрос знал, что он не уважает папу и, возможно, жалеет, что мама не вышла замуж за Ламброса Астериса, хотя у того и не было собственного гардероба. По мнению дедушки, папа был ни на что не способен. В очередях стояла мама, на рынок за оливковым маслом бежала мама. Мама продавала все, что имелось в доме, дочкам пекаря и сама торговалась с ними. Мама вязала им кофточки и получала за это червивый горох и фасоль. Кроме маленького мешочка рожковой муки, папа ничего не приносил в дом.

«Слыханное ли дело, чтобы мужчина днем и ночью сидел и слушал радио! Да что там слушать? Как наступают немцы? Словно узнать это можно только из радиопередач!» — так однажды дедушка в присутствии Петроса изливал маме свое негодование.

Немцы и правда все наступали и наступали на фронтах, и папа записывал какие-то странные названия русских городов, захваченных ими. Петрос сроду их не слышал, потому что Советский Союз не проходили в школе на уроках географии, и он даже толком не знал, где эта страна находится.

Папа взял с книжной полки толстую счетоводную книгу, обернутую в синюю бумагу. Страницы ее были разлинованы особым образом и наверху слева написано «приход», а справа — «расход». Мамины спицы застыли в воздухе, и взгляд остановился на папиных руках, которые аккуратно прятали записочки под синюю обертку.

— Завтра, Элени, — проговорил папа таким грустным голосом, что Петросу стало жалко его, — завтра утром их уже не будет в доме.

Завтра утром! Папа уходил на службу поздно, около одиннадцати. Петрос часто задерживался по утрам дома, потому что уроки в школе начинались в разное время. Каждый день в половине одиннадцатого раздавался звонок и являлся низенький смуглый человечек; вокруг его шеи был обмотан толстый шарф, сшитый из пестрых лоскутьев, словно коротышка готовился в этом костюме играть роль арлекина.

— Дома господин Андре́ас? — спрашивал он Петроса, открывавшего ему обычно дверь.

Тогда папа поспешно выходил в переднюю и отдавал арлекину толстую счетоводную книгу с «приходом» и «расходом». Потом папа шел на службу и возвращался домой опять со своей счетоводной книгой…

Петроса вдруг осенило: значит, и папа участвует в Сопротивлении! Он под столом слегка наступил Антигоне на ногу, — сигнал, означавший, что для нее есть важное сообщение. Только они подошли к двери столовой, направляясь в свою комнату, как за их спиной раздался гневный голос мамы:

— Андреас, ты играешь в доме с огнем!

Откуда было знать маме, кто еще в их доме играет с огнем? Откуда было ей знать, что завтра, когда она будет провожать детей в школу, брат и сестра, взявшись за руки, скроются за углом и пойдут совсем не по той улице, что ведет к их школам…

После того как в среду утром они спустились дома по лестнице, Антигона в подъезде сняла с себя школьный фартук и запрятала его в угол, наверно, туда, куда засовывал дедушка свой приличный костюм, чтобы вырядиться в лохмотья. Оказывается, под фартуком на Антигоне было надето бархатное платье.

— Я готова, — сказала она.

— Ты спятила! — воскликнул Петрос. — Неужели ты пойдешь такая нарядная?

Антигона ответила «да» тоном, не терпящим возражений. На улице их ждала Рита. Она была в будничном платье, но ее нисколько не удивил наряд Антигоны, «изображающей из себя знамя», как выразился Петрос.

Взявшись за руки, они втроем весело шли по улице, словно прогуливались — так их напутствовал Ахиллес, — пока не добрались до площади, где должны были встретиться со своими друзьями.

Все напоминало воскресное предвоенное утро. По площади как ни в чем не бывало разгуливал народ. Вдруг из переулка вышел мужчина, держа высоко над головой транспарант с огромными красными буквами: «Мы голодаем! Бесплатные обеды для всех!». За ним тотчас выстроилась группа людей. Петрос и девочки ждали, когда появится их транспарант.

Вот наконец показалась Дросула, ее черные волосы свободно падали на плечи; она вместе с Ахиллесом несла транспарант. За ними, словно случайный прохожий, шел Яннис, и кадык у него на шее от волнения шевелился. Антигона беспрестанно вертела головой: она искала в толпе высокого брюнета, подарившего ей позавчера свою книгу с посвящением: «Маленькой белой лилии». Ну и посмеялся же Петрос! Это Антигона-то белая лилия! С ее каштановыми волосами и румяной физиономией!

— Ты ничего не смыслишь, — рассердилась она на него и спрятала книгу себе под подушку…

Они тоже встали за своим транспарантом и, миновав маленькую площадь, вышли на широкий проспект, наводненный людьми, которые стекались туда с окрестных улиц. Карабинеры и полицейские, не двигаясь с места, молча наблюдали за толпой. Они держали наготове автоматы. В следующий раз Петрос возьмет с собой Сотириса. Яннис уже дал свое согласие. Но только в следующий раз! А будет ли следующий раз?.. Еще много, много раз выйдут люди на демонстрацию, пока не станут свободными Афины. Но эту первую демонстрацию, он, Петрос, не вправе забыть. Хотя он, как Антигона, не ведет дневника, но должен все до малейших подробностей удержать в памяти.

«Знаете, когда я был еще мальчишкой, я ходил на демонстрацию, — скажет он своим трем сыновьям. — Мы несли самый большой транспарант с зеленой надписью. Народ громко требовал хлеба и тихо — свободы».

Его папе нечего вспомнить из своего детства. Он рассказывал обычно только одну историю о приезде иностранного цирка, где выступали две карлицы, вышивавшие ногами…

Петрос замирал от страха, проходя мимо полицейских и карабинеров. Сердце его громко забилось — тук-тук! — когда он увидел на углу трех немецких офицеров.

— Вперед! — сказала Дросула.

— Вперед! — поддержал ее Ахиллес.

Яннис уже прошел возле немецких офицеров, которые смотрели на демонстрантов холодными стальными глазами. Наконец прошел и Петрос, дрожавший от страха. Но ни за что на свете не согласился бы он быть на месте папы, сохранившего единственное яркое воспоминание из своего детства о карлицах, вышивавших ногами.

Папа пробурчал: «Дерьмо!» — и выключил радио. Все посмотрели на него так, точно он произнес что-то страшное: ведь единственным ругательством, которое он употреблял в крайнем раздражении, было «черт побери!»

Не дожидаясь, что скажет мама, что проворчит дедушка и что ответит папа, Петрос вышел из комнаты. Сунув под мышку Тодороса, который путался у него под ногами в передней, он бесшумно выскользнул на лестницу и сел на ступеньку между вторым и третьим этажом. Только там без всяких помех мог он все обдумать. Тодорос тихо и послушно, как овечка, тоже сидел на ступеньке, высовывая из-под панциря то голову, то хвостик. Петрос не боялся, что Сотирис скатится на него сверху, потому что тот ушел на «работу».

Когда Сотирис говорил о «работе», нельзя было понять, где начинается правда и кончается ложь. Он прославился в школе необыкновенными историями, которые рассказывал еще до войны. Петрос не верил, конечно, всяким небылицам, например, будто бы его друг ходил ночью по улицам и хватал за ноги воров, собиравшихся залезть на балкон, или, подкравшись к убийце, неожиданно щекотал его, и тот ронял нож. Петрос знал, что это враки, хотя бы потому, что слышал ночью храп Сотириса, долетавший с верхнего этажа. Но всегда находились ребята поменьше, слушавшие врунишку разинув рот, так как Сотирис, надо отдать ему должное, умел необыкновенно правдоподобно рассказывать разные невероятные истории.

Недавно он сообщил по секрету Петросу, что его приняли в свою банду пятнадцатилетние парни — он там, мол, самый младший, — которые по ночам воруют у немцев и итальянцев части от автомашин. Петрос поверил своему приятелю, потому что тот в последнее время стал действительно поздно возвращаться домой, громко топая по лестнице.

— У нашей банды есть даже свой гимн, — подмигнул ему лукаво Сотирис.

— Свой гимн? — с удивлением переспросил Петрос.

Сотирис принялся напевать:

«И саботаж, и спекуляция», — подумал Петрос. Потом он уселся поудобней на ступеньке, чтобы верхняя не врезалась ему в спину: ведь от него остались теперь кожа да кости. Он собирался долго просидеть на лестнице, чтобы все обдумать, но не знал, с чего начать.

То́брук… Эль-Аламе́йн… Названия городов, напоминавшие фильмы, где играли Эррол Флин и Га́рри Ку́пер и еще одну картину с Толстым и Тонким, Ло́релом и Ха́рди. Эти актеры исполняли роли солдат, которые рассыпали по песку гвозди, чтобы об них поранили босые ноги их преследователи, а сами они спаслись. Но теперь немцы наступали, взяли Тобрук и Эль-Аламейн, и папа, услышав об этом по радио, сказал: «Дерьмо» — и не захотел дальше слушать передачу. Что же теперь с дядей Ангелосом? Воюет ли он в Африке вместе с англичанами? Если он даже рассыпает в пустыне гвозди, то немцам это ничем не грозит: они носят сапоги с толстенными подошвами, которые не проткнешь даже железным прутом. По словам дедушки, если англичане одержат победу, дядя Ангелос будет купаться в золоте, потому что англичане как истинные джентльмены отблагодарят всех, кто им помогал.

— Дядя Ангелос воюет не ради денег, — возмутилась Антигона.

— Ну хорошо, хорошо. В этом доме слова сказать нельзя, — процедил сквозь зубы дедушка.

Петрос знал, что дядя Ангелос никогда не стал бы воевать ради денег, но хорошо бы у него нашлось немного мелочи, чтобы купить для племянника в Африке, когда кончится наконец война, говорящего попугая. А если победят немцы и их союзники? И на долгие времена, на четыреста лет, как при турках, Греция останется в руках завоевателей? Ахиллес и Яннис утверждают, что это невозможно.

— Мы будем бороться с врагами и прогоним их.

— Кто будет с ними бороться?

— Погоди, увидишь.

Петрос не мог больше ждать. Он спешил. Спешил вырасти. Чтобы все знать и понимать. Хотя то и дело ему говорили, что он сильно вытянулся, вырос, его, как ни крути, не считали взрослым. А ведь если он сейчас, сидя на лестнице, вытянет ноги, то достанет ими до третьей ступеньки, хотя в прошлом году с трудом доставал до второй.

— Не думай, что ты все знаешь, — твердила ему без конца Антигона.

— Ты, миленький Петрос, все знаешь, — роняла она иногда, пытаясь подольститься к нему.

По правде говоря, она замучила его своими поручениями. Например, гоняет с записочками к поэту Костасу Агариносу. Ахиллес тоже посылает его с записками, но по поводу важных дел, и поэтому он, Петрос, теперь не может бегать по городу с любовными посланиями госпожи Антигоны.

Он повертел в кармане листок, сложенный, как обертка от порошка, купленного в аптеке. Антигона уговорила его отнести сегодня вечером эту записку. Теперь он жалел, что согласился, и поэтому кипел от негодования. Может же его сестрица ходить с Ритой в мастерскую к Дросуле, выполнять разные задания Ахиллеса, но перед сном она, как ни странно, обливает слезами подушку, потому что Костас Агаринос опять не пришел на демонстрацию.

— Не трус же он, — сквозь слезы говорит она Рите.

— У него есть на то какая-нибудь серьезная причина, — шепчет Рита, всегда готовая утешить подружку.

Петрос подумал, не скатать ли записочку Антигоны в комок и не дать ли проглотить Тодоросу, но вдруг ему вспомнилась Алексия из книги. Разве она любила бы Константина, если бы он не был храбрым и красивым?

«Так и быть, отнесу, — решил он, — но только в последний раз». Впрочем, Алексия делала все возможное для родины и, разумеется, для Константина. Как видно, есть такие замечательные женщины, размышлял Петрос. Вот, например, Дросула… Она особенная, не похожа ни на одну из знакомых девушек. И у нее такие темные и длинные волосы! Он не мог представить себе Дросулу, закручивающей их на тесемочки. Порой она напоминала ему маму, прежнюю, довоенную, хотя лицами они совсем не были похожи. Внезапно у него промелькнула мысль: неужели он не любит больше теперешнюю маму? А может быть, ему, как Антигоне, нужна другая мама, которая пусть и не ходит на демонстрации, но хотя бы записывает на листочках последние новости, услышанные по радио, как это делает папа?

Ведь папа, привыкший во всем подчиняться маме, на сей раз проявил характер и продолжал заполнять свои листочки и прятать их за рамку портрета Великой Антигоны, хотя мама твердила, что он «играет в доме с огнем». Самое удивительное, что даже дедушка после одного более или менее сытного ужина предложил папе:

— Хочешь, я перепишу для тебя кое-что из этого вздора? — И потом добавил, что у него, по общему признанию, каллиграфический почерк, и когда он служил в труппе Великой Антигоны, то переписывал все роли.

С тех пор часто по вечерам, сидя за столом друг против друга, папа и дедушка усердно писали, как два примерных ученика, готовящих домашние уроки. Папа всегда хранил молчание, а дедушка брюзжал и ругался, если ему приходилось отмечать на листке какую-нибудь победу немцев.

Теперь бесплатные обеды получали уже все, бакалейщик выдавал по карточкам немного оливкового масла, фасоли и гороха, теперь уже меньше людей умирало на улицах от голода, и к дедушке понемногу вернулась его былая веселость и любовь к шуткам. Он без конца раскладывал наполеоновский пасьянс, окрестив по-своему карты. Черви стали русскими, пики — немцами, трефы — итальянцами и бубны — союзниками. Иногда Антигона и Петрос принимали участие в раскладывании пасьянса. Стоя за спиной дедушки, они давали ему советы, в особенности когда преимущества получали пики, то есть немцы.

— Дедушка, передвинь короля червей. Разве ты не видишь, что он в окружении пик?

— Неужели мне жертвовать русским генералом? — кипятился тот. — Как я буду потом наступать?

Частенько вмешивался и папа:

— Спасайте своих русских, отец. Иначе их ждет полный разгром.

— Что вам известно о русских? — негодовал дедушка, который считал, что, кроме него, никто о русских понятия не имеет. — Спросите лучше меня, я о них все знаю.

— Дедушка, откуда ты знаешь? — приставали к нему внуки, заранее предугадывавшие ответ.

— Из «Анны Карениной»… Посмотрели бы вы, как Великая Антигона играла Каренину! Незабываемо! Каренина — это сама жизнь, само очарование!

Дедушка был уверен, что победят непременно русские, так как Каренина — сама жизнь и Великая Антигона незабываема в этой роли.

Вечера перестали быть такими тоскливыми, как раньше, хотя под окнами в сумеречной тишине все чаще раздавался стук немецких сапог по тротуару. Только мама держалась в стороне от общих разговоров. Она вязала или латала старье. Если она сама не слушала радио, то никогда не спрашивала о последних новостях и говорила только о муке и сладких рожках, которые выдавали по карточкам, или о безнадежно прохудившихся детских ботинках.

Сколько времени, вспоминал Петрос, он не целовал уже маму? Может быть, он действительно вырос, а большие мальчики не любят телячьих нежностей. Но в глубине души он знал, что ему не хочется поцеловать маму не потому, что он вырос, и не потому, что ее волосы пахнут опилками, а потому, что ее не интересовало, продвигаются ли немцы в глубь России и Африки. Ведь Петрос готов был поручиться: узнай неожиданно мама, например, о том, что русская армия гонит прочь гитлеровские орды, она как ни в чем не бывало побежала бы в другой квартал, где, по словам какой-нибудь соседки, католические священники выдавали орехи. А Петрос не хотел, чтобы у него была такая мама, которая целыми днями только и делает, что бегает по очередям с мешочками. Он помнил, как когда-то, еще давно, он был тогда совсем маленьким, к ним в гости пришел один знакомый и сказал между прочим папе:

«Тебе повезло. У тебя жена всем интересуется. Знает, что идет в театрах… А моя, кроме кастрюль и тряпок, ни о чем и слышать не хочет».

Петрос тогда почувствовал гордость, что у его папы такая необыкновенная жена, а у него самая красивая и изящная на свете мама, которая к тому же читает французские романы и знает наизусть с начала до конца «Даму с камелиями» и «Коварство и любовь».

Если мама шла за покупками, она не брала с собой Антигону.

«Пойдем в магазин», — говорила она Петросу.

И он знал, что мама собирается идти в магазин, где продают какую-нибудь одежду. Однажды они отправились вместе покупать шляпу. Мама села на низенькую скамеечку перед большим зеркалом, а продавец стал подавать ей для примерки разные шляпы. Она надела красную с широкими полями, и ее затененные глаза сразу стали казаться темными и бездонными. Но мама не купила ее из-за дороговизны. Она выбрала маленькую соломенную шляпку с короткой вуалью. Но Петрос до сих пор не мог забыть маму в большой красной шляпе, ее отражения в зеркале и немого вопроса в глазах, нравится ли ему… Он положил тогда голову на плечо маме, и его тоже закрыла своей тенью красная шляпа.

Петросу стало вдруг грустно, что он уже не тот маленький мальчик, маменькин сынок, с нежной кожей на коленках, непохожей на рыбью чешую, мальчик, не знавший о существовании оккупантов и настоящих, не игрушечных пулеметов…

Так и быть, он отнесет записочку Антигоны ее поэту, но если тот не будет ходить на демонстрации, он заставит сестру навсегда порвать с ним. И пусть госпожа Антигона перестанет называть его «дорогой Петрос», «миленький». Он уже большой, а сестра должна слушаться брата, даже младшего.

Взяв под мышку Тодороса, он сбежал с лестницы, перепрыгивая через две ступеньки, и вышел на улицу погулять с черепахой.

Петрос плакал, уткнувшись носом в подушку. Хотя мальчишки в его возрасте не плачут, он не мог сдержать слез. Тодорос погиб! Больше никогда он его не увидит. Не услышит, как он стукается о ножки стульев, не почувствует, что он ползет по полу за его спиной. Тодорос погиб! Вчера ночью его увезли в черной машине карабинеры и грек-переводчик, предатель. Они ворвались в дом среди ночи, разыскивая сумасшедшего в пижаме.

Накануне, когда Петрос шел к Костасу Агариносу с запиской от Антигоны, завернув за угол, он увидел перед собой на ограде фотографию сумасшедшего в пижаме. Петрос тотчас узнал его, хотя тот не был уже в пижаме. И, если бы сфотографировали не только его лицо, Петрос мог бы разглядеть у него на руке отметину, словно след от прививки оспы. Он был точно такой, как тогда в мусорной яме, — небритый, с блестящими, будто в лихорадке, глазами. Внизу чернели крупные буквы:

«Назначается вознаграждение в 700 миллиардов драхм за поимку Михалиса (фамилия не известна) — опасного преступника, совершившего много злодеяний и виновного в саботаже, направленном против оккупационных властей».

Если бы уже не стемнело, Петрос тотчас помчался бы в скульптурную мастерскую, хотя и дал сестре слово отнести ее записку. Ахиллес и Дросула, наверно, что-нибудь знают и заверят его, что ни один грек не выдаст сумасшедшего в пижаме. Значит, это он взорвал мост, по которому проезжали немецкие грузовики? Он устроил забастовку на электростанции? И он организовывал партизанские отряды и отправлял их в горы?

«Кто вы такой?» — прощаясь после демонстрации, спросил его Петрос.

«Когда-нибудь узнаешь… Сейчас я — Михалис. — И потом прибавил: — До скорой встречи!»

Что он имел в виду, говоря так? Где мог его встретить Петрос? Может быть, пришел час бросить кисть, краски и взять в руки настоящее оружие? Петрос умел метко стрелять. Он заряжал игрушечное ружье косточками от маслин и палил во все трубы, торчащие над террасой. Сотирис, не всегда попадавший в цель, лопался от зависти… Жалко, что Яннис сегодня занят и они не будут писать лозунги на стенах домов. Его можно было бы обо всем расспросить…

Костас Агаринос сам открыл Петросу дверь, пригласил его зайти в переднюю и, прочитав послание Антигоны, пробурчал:

— Хорошо. — Увидев, что Петрос смотрит на него в недоумении, он повторил: — Передай ей, я сказал «хорошо».

Пусть Антигона понимает, как знает, решил Петрос. У него не было ни малейшего желания разгадывать ребусы поэта. На обратном пути он постоял немного перед фотографией Михалиса с неизвестной фамилией, словно с целью еще раз убедиться, что это действительно сумасшедший в пижаме.

Петрос пораньше лег спать, чтобы скорей наступило утро и он смог пойти в мастерскую к Ахиллесу и еще для того, чтобы отделаться от Антигоны, замучившей его своими расспросами:

— Он улыбался, когда читал мою записочку?

— Просто сказал «хорошо».

— Какая у него квартира? Он был в черном свитере?

И Петрос притворился спящим, чтобы его оставили наконец в покое, но, как видно, заснул по-настоящему. Помнил только, что проснулся от страшного грохота, похожего на раскаты грома; казалось, кто-то изо всех сил раскачивает под ним кровать. В передней собралась вся семья, и все с ужасом смотрели на дверь, готовую от страшных ударов разлететься на щепки. Отстраняя всех, мама сказала громким спокойным голосом:

— Позвольте, я открою.

Она была в папином старом пальто, наброшенном на плечи, и удивительно напоминала огромную серую птицу.

Дверь открылась, и в квартиру ворвались четверо карабинеров и греческий переводчик, черноволосый коротышка с усиками, словно нарисованными угольком; на нем был длинный, чуть не до полу, новый плащ, стянутый поясом. Жаль, что не послушались дедушку, который предлагал раньше запирать на ночь дверь в подъезде. Но не соглашалась госпожа Левенди, потому что Жаба поздно возвращался домой и будил бы среди ночи весь дом. А теперь карабинерам ничего не стоило добраться до квартиры Петроса.

— Ни с места! — пропищал переводчик тонким, пронзительным голоском. — У вас произведут обыск.

Два карабинера пошли обыскивать комнаты, а два других остались в передней охранять людей. Вспомнив о папиных бумажках, запрятанных в рамку портрета Великой Антигоны, Петрос похолодел от ужаса.

— Мы разыскиваем одного преступника, — пояснил переводчик, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

Немного успокоившись, Петрос взглянул на папу, с лица которого начала сходить мертвенная бледность. Дедушка открыл рот, собираясь что-то сказать, но мама сделала ему знак молчать. Он поднялся с постели, закутанный с головой в одеяло, и вишневый плед, с которым он не расставался и днем, пристраивая его наподобие юбки, волочился за ним по полу, как шлейф.

Одному из кара́бинеров, стоящих в дверях, надоело держать автомат наизготовку, и он опустил его. Другой карабинер даже не пошевельнулся. Он не сводил глаз с книжного шкафа, стоявшего в передней, куда Антигона и Петрос ставили свои книги, не помещавшиеся в детской. Он смотрел с таким видом, словно оттуда мог вылезти сумасшедший в пижаме.

И вдруг не спеша, необыкновенно гордо из-под книжного шкафа выполз Тодорос. Петрос не успел понять, как все произошло. Он помнил только, что карабинер держал в одной руке автомат, а в другой — Тодороса. Потом Петрос завопил, повиснув на руке карабинера, которую тот, не выпуская черепахи, поднял высоко над головой. Итальянец кричал:

— Tartaruga!.. Tartaruga!..[29]

— Образумьте паршивого мальчишку! — пропищал переводчик.

Мама изо всех сил тянула Петроса, силясь оторвать его от итальянца. Что делали все остальные, Петрос не помнил, он пытался пригнуть книзу руку врага, чтобы отнять у него Тодороса.

— Он мой! Мой! Отдайте его! — кричал он срывающимся голосом.

В переднюю выскочили и два других карабинера. Не разобравшись, в чем дело, они направили на мальчика свои автоматы.

Мама с диким воплем прикрыла Петроса своим телом.

— Tartaruga… Tartaruga… — забормотали карабинеры и опустили автоматы.

— Обыск окончен, — пропищал переводчик.

Распахнув дверь, он вышел из квартиры; за ним последовали три карабинера вместе с Тодоросом. Мама зажала рукой Петросу рот, чтобы он не кричал. Четвертый карабинер, задержавшись в дверях, ущипнул за щеку бледную как полотно Антигону и сказал с улыбкой:

— Non avere paura, bellina![30]

Наконец итальянцы ушли. Никто в передней не трогался с места, не произносил ни слова. Слышно было, как карабинеры колотили в дверь Сотириса, потом с шумом передвигали наверху мебель. Первой заговорила мама:

— Идите ложитесь, не то вы окоченеете…

Петрос прокрался к окну и через отверстия решетчатых ставен посмотрел на улицу. Возле их подъезда стояла машина, «черная клетка», как ее называли, в нее, точно бездомных собак, бросали арестантов. Кто-то накинул ему на плечи дедушкин вишневый плед. Не оборачиваясь, он понял сразу, что это мама. Видно, она боялась, как бы он не простудился, и еще больше, как бы он не закричал. Но Петросу казалось, что он онемел навсегда.

Карабинеры в сопровождении переводчика вышли из подъезда и направились к машине. В темноте Петрос не мог разглядеть Тодороса.

— Иди ложись, — вполголоса сказала мама.

Она довела его до кровати.

И теперь Петрос рыдал, рыдал так горько, что не в состоянии был перевести дух, и ему очень хотелось прижаться к маминой груди, но он прижимался к подушке и чувствовал себя несчастным, бесконечно одиноким.

Когда Дросула осталась одна в скульптурной мастерской, на нее, как она говорила, нашла мания чистоты. Она вымыла пол и, встав на высокую табуретку, принялась протирать стекла веранды, как вдруг на пороге появился Петрос.

— И до Шторма я добралась, — сказала ему с улыбкой Дросула, — «выстирала» его хорошенько.

Сидя на коврике, Шторм терпеливо ждал, пока у него высохнет шерсть. Стоило Дросуле шепнуть ему хоть одно слово, и он становился послушный, как овечка.

— Я помогу тебе, — вызвался Петрос.

Дросула бросила ему тряпку.

— Протирай нижние стекла, но только до блеска.

Петрос принялся добросовестно мыть стекла. Он пришел раньше всех, за час до назначенного времени, и поэтому мог наговориться вволю с Дросулой. Она болтала с ним о том о сем, предавалась воспоминаниям, как мама когда-то рассказывала ему на кухне о Ламбросе Астерисе.

— Уж такой у меня, Одуванчик, характер… — вздохнула Дросула. — Стоит мне потерять из-за чего-нибудь покой, как меня охватывает мания чистоты.

Когда в детстве, вспоминала она, у нее умер любимый дедушка, она устроила стирку кукольных платьев. Тщательно перестирала все одежки. Потом развесила их на веревке. Ее тетка, возмущенная поведением племянницы, сказала какой-то соседке: «Бесчувственный ребенок! В доме покойник, а она стирает кукольное тряпье».

— Я, Одуванчик, была в таком горе, что даже плакать не могла, — заключила Дросула, с рвением протирая стекло.

Петрос считал, что у него нет и никогда в жизни не будет друга ближе Дросулы. Только она поняла, как он страдает и жалеет Тодороса. Вылепив из глины черепаху, очень похожую на Тодороса, которого Дросула никогда не видела, она подарила ее Петросу.

— Чтобы ты, Одуванчик, помнил всегда о Тодоросе, — сказала она, вручая ему черепаху, и лицо ее было необыкновенно серьезным и грустным.

Всех жалела, за всех радовалась, обо всех беспокоилась Дросула. Когда Антигона расстраивалась, впадала в отчаяние из-за своего поэта, Дросула тоже расстраивалась и впадала в отчаяние. Когда Рита прибегала в мастерскую вне себя, услышав об очередной расправе с евреями, Дросула горевала вместе с ней. И когда Яннис сидел грустный в углу, устремив на Антигону печальный взгляд, и кадык у него на шее едва шевелился, на Дросулу тоже находила тоска. Когда Ахиллес не приходил вовремя, как сегодня, или Яннис и Петрос не являлись в назначенное время, кончив писать лозунги на стенах домов, Дросула принималась за уборку и мытье пола.

— Хорошо, что в мастерской столько стекол. — Она улыбнулась и потом прибавила в задумчивости слегка дрожащим голосом: — Вот увидишь, Одуванчик, когда уедет Ахиллес, я такой порядок наведу в доме…

Потом наступило молчание. Слышно было только, как тряпка скользит по стеклу и Шторм чешет лапой еще не просохшее ухо.

— Когда я уеду «туда», приходи навещать Дросулу, — несколько дней назад сказал Петросу Ахиллес.

У Петроса сжалось от боли сердце. Он не мог представить себе мастерскую без Ахиллеса. Но так уж повелось. Юноши, приходившие в мастерскую, один за другим уезжали «туда», и вместо них появлялись новые. Тысячу значений могло иметь это «туда». Другая работа… другой город… Но Петрос знал, что его друг уезжает куда-то далеко. Не в Египет, как дядя Ангелос, потому что Ахиллес не считал, что исход войны будет решаться в Египте. «Исход нашей борьбы будет решаться в горах», — говорил он. И в горах действовало много партизанских отрядов. Ах, если бы и его, Петроса, взял с собой Ахиллес! Когда он подрастет немного, может быть, он тоже поедет «туда». И Дросула будет волноваться за него.

Каждый раз, когда Петрос ходил со своими друзьями на какое-нибудь задание, он чувствовал себя уверенно и спокойно. Дросула шла рядом с ним такая невозмутимая и беззаботная, с сумкой через плечо, и вдруг в самый неожиданный момент разбрасывала по улице листовки, а потом как ни в чем не бывало продолжала прогулку. Петрос не успевал и глазом моргнуть, как листовки рассыпались по тротуару.

Однажды воскресным утром они отправились вдвоем в ближайшую церковь. Пройдя на женскую половину, Дросула усадила его рядом с собой, с той стороны, где она держала сумку. Петроса ничуть не удивило бы, если бы из этой волшебной сумки вылетели голуби и выскочили зайчата. Дросула была более искусным фокусником, чем тот, которого они с Сотирисом видели как-то раз в кинематографе «Аттида». В программе было написано, что в перерыве между сеансами выступит иллюзионист Ханти. Сотирис утверждал, что все это чепуха и публику обманули, взяв дороже, чем обычно, за билеты. Хотя сам он прошел зайцем, не заплатив ни гроша, однако не желал, по его словам, попадаться на удочку к жуликам. Но выступил настоящий иллюзионист. Он посадил в большую корзину стоявшую рядом с ним девочку в красном платье, расшитом золотыми бляшками, и, прочтя над ней заклинание, открыл крышку. Из корзины выпорхнул голубь с красным лоскутком на спине, тоже расшитом золотыми бляшками.

— «…От Иоанна святого Евангелия чтение вонмем…» — начал читать с амвона Евангелие отец Григорис таким густым басом, что стекла в церкви зазвенели.

Вдруг над головами молящихся взвились голуби с черными крапинками на крыльях. Так представлял себе Петрос листовки, вылетевшие из волшебной сумки Дросулы. Никто и не заметил, когда она успела их вытащить. Одна птица пронеслась над головой отца Григориса и тихо опустилась на раскрытое Евангелие. Петрос готов был побиться об заклад, что священник одним глазом читал листовку, а другим молитву. Вот он перевернул страницу и закрыл ею листовку…

«Свобода или смерть!» — было написано там. Свобода или смерть!» Сколько раз писал Петрос эти слова на оградах и стенах домов!

— Посмотри на маленьких цариц, — подтолкнул он локтем Дросулу, которая не раз слышала от него о Муре, Шуре и Нюре.

В северном приделе стояла жена пекаря с тремя дочерьми. Они были разряжены в пух и прах, сверкали их золотые серьги, брошки и крестик Антигоны. Младшая, Нюра, подняла руку, пытаясь поймать странную птицу, которая кружила у нее над головой и точно не думала опускаться. Старшая сестра ударила Нюру по руке.

Пусть даже Нюра, Мура и Шура не прочтут листовки. Зато все люди в церкви читали: «Свобода или смерть!» — и прятали листки в карманы или за пазуху. «Свобода или смерть!» — прочла и бакалейщица, важно стоявшая в блестящем черном платье, вышитом бисером…

Чтобы не умереть от голода, Великая Антигона распродала свой гардероб. Дедушка бегал по кварталу, предлагая ее платья. Все приобрела бакалейщица — полный сундук! Вот будет номер, думал Петрос, если в один прекрасный день она явится в церковь в костюме Джульетты или Дамы с камелиями!..

«Свобода или смерть!» Бакалейщица бросила листовку, точно она жгла ей руки.

Дросула не любила слово «смерть» и на большом транспаранте, который она готовила для демонстрации, вывела только «Свобода». «Смерть» вписал потом Ахиллес. Уж такая была Дросула: то, что ей было не по душе, она пропускала, оставляла пустое место, которое заполнял кто-нибудь другой.

— А как тебе нравится слово «мобилизация»? — подшучивал над ней Ахиллес.

— Неплохое словечко, — смеялась Дросула.

— Тогда напиши: «Долой мобилизацию!»

Несколько дней подряд готовили в мастерской плакаты и листовки, уже несколько дней писали на оградах Петрос и Яннис «Долой мобилизацию!». И хотя Костас Агаринос не ходил на демонстрации, он сочинил текст листовки, обращаясь в ней к матерям, сестрам, невестам — всем женщинам, чтобы они не позволяли немцам угонять своих близких на работу в Германию.

— Он нашел такие слова, что возопят, пожалуй, и камни, — сказала Дросула.

Но Антигона утверждала, что листовки способен сочинять каждый, а вот попробуй выйди на демонстрацию!

— Тогда почему Антигона не влюбится в Янниса, который не пропускает ни одной демонстрации? — спросил Петрос Дросулу.

— Ты чудак, Одуванчик!.. — засмеялась она.

Дросула долго заливалась смехом. Смеялась она звонко и заразительно. Склоняла голову набок, и волосы ее рассыпались по правому плечу. Точно так смеялась она и тогда, когда Петрос спросил, почему небо на ее картинах всегда желтоватого цвета, а море серо-зеленое.

— Мне, Одуванчик, надоел светло-голубой цвет.

Петросу был он особенно памятен. Мама перед войной сшила себе новое пальто и надела его впервые двадцать шестого октября, за два дня до начала войны. Это был день святого Димитриса, и она повела Петроса в гости.

«Вам очень идет пальто. Очень идет, — твердили ее приятельницы. — Какой красивый цвет!»

«Светло-голубой», — говорила мама.

Теперь она носила длинный жакет, связанный из старой вылинявшей шерсти, и никогда не надевала новое пальто. Оно хранилось в шкафу, завернутое в рваную простыню. Мама берегла его для Антигоны, которая так выросла из своего старенького пальтишка, что из-под него на целую ладонь висело платье. В прошлое воскресенье, когда Антигона собралась пойти погулять с Ритой, мама достала из шкафа голубое пальто. Антигоне оно пришлось впору…

— Светло-голубой, — сердито пробормотала Дросула. — До чего глупый цвет!

В гимназии, продолжала она, у нее была учительница рисования, госпожа Лу́ла, которая заставляла весь класс рисовать одинаковое небо, светло-голубое.

— Ты думаешь, на художественном факультете учат лучше? Небо, море, платья — все должно быть светло-голубым.

Петрос был уверен, что Дросула не стала бы готовить краску, если бы на стенах и оградах надо было бы писать таким цветом.

До прихода Ахиллеса они успели протереть стекла на веранде, а когда собрались остальные и патефон заиграл «Самое прекрасное в мире танго», во всех уголках Дросула уже навела порядок…

Февраль приближался к концу, но то утро выдалось холодное. Антигона, конечно, не мерзла; она надела мамино голубое пальто с большим стоячим воротником, в который можно было упрятать даже нос.

Мама задержала ее в передней.

— Надень в школу старое пальто, — сказала она не то грустно, не то сердито.

— Сегодня у нас нет занятий, — отрезала Антигона и подтолкнула Петроса к двери, торопясь удрать из дому.

— Куда же в таком случае вы направляетесь? — с беспокойством спросила мама.

— На де-мон-стра-цию, — хором протянули брат и сестра, словно сговорившись заранее.

Мама в растерянности застыла на месте: ведь папа ушел из дома ни свет ни заря, сославшись на неотложное дело, и дедушка одевался, собираясь тоже уйти куда-то.

— Пойду узнаю, выдадут ли нам в синдикате, как обещали, талончики на продукты, — сказал он маме в ответ на ее удивленный взгляд.

Антигона и Петрос бежали стремглав по лестнице, а мама, стоя на площадке, увещевала их вполголоса, боясь, как бы не услышали госпожа Левенди, ее дочка и Жаба:

— Дети! Дети, вернитесь!..

Топот Сотириса заглушил мамин умоляющий голос.

Сегодня и он пойдет на демонстрацию, но не с Петросом, а со своей бандой. Сегодня особый день. Сегодня выйдет на улицу весь город. Может быть, даже синдикат пенсионеров, театральных суфлеров. Только мама останется дома. И хотя она потеряет покой, ее, как Дросулу, не охватит мания чистоты; она будет сидеть на стуле с каменным лицом, бессильно опустив руки. При желании она не сможет даже помолиться, попросить бога отвести беду от ее близких. Ведь в доме нет икон, и на стене висит только портрет Великой Антигоны с папиными записочками, запрятанными под картонку…

На одном углу Петроса и Антигону ждал Яннис, на другом — Рита. Они направились сначала в скульптурную мастерскую, чтобы на этот раз всем вместе выйти на демонстрацию. При виде Петроса Дросула закричала:

— Неужели вы не видите, он же совсем окоченел… Весь синий!

И она надела на него свой длинный свитер, а сверху повязала пояс, чтобы Петрос в новом одеянии не походил на девочку в платье.

— Теперь ты настоящий казак, — сказала она.

На улице Дросула взяла его за руку. Он сначала хотел запротестовать, обидевшись, что с ним обращаются как с младенцем, но ее горячая ладонь приятно грела его руку.

Афины сегодня преобразились. Словно в ожидании каких-то перемен город затаил дыхание. Всюду, куда ни посмотри, стояли карабинеры и немецкие солдаты. Откуда их столько взялось?

Ахиллес повел своих друзей по переулкам туда, где должен был состояться большой митинг. На каждом углу к ним присоединялись незнакомые люди, и вскоре они образовали целую колонну. На широком проспекте она влилась в море людей. Девушки вытащили из-под пальто плакаты и развернули их.

Свобода или смерть! Долой оккупантов! Долой мобилизацию!

Зазвучала песня, согревающая сердца:

Вечно вперед За новую жизнь…

У Дросулы был красивый звонкий голос. Шедший впереди Яннис фальшивил, но пел громко. Со всех сторон сбегались бесчисленные карабинеры и подъезжали немцы на мотоциклах.

— Тесней ряды, ближе друг к другу, — то и дело повторял Ахиллес.

Дросула не отпускала от себя Петроса. Как только он пытался выдернуть руку, она еще крепче сжимала ее. Вдруг прогремела автоматная очередь, и потом разнесся крик:

— Стреляют! Стреляют!

Человеческое море заколыхалось. Заколыхались и померанцевые деревья, обрамлявшие проспект. Какие-то люди, забравшись на них, рвали померанцы и бросали их на землю. Отдельные крики потонули в общем шуме, и уже нельзя было разобрать ни слова.

Петросу невольно припомнилось, как летом еще до войны, когда его возили на дачу, он забрел в море, так что вода дошла ему до рта, и тогда ноги у него от ужаса точно приросли ко дну, он никак не мог повернуть обратно к берегу и слышал лишь далекий шум, гул знакомых голосов, но не разбирал ни единого слова.

Точно поняв его переживания, Дросула еще сильней сжала ему руку. Народ подбирал с земли померанцы, зеленые и твердые, как камни. Отпустив наконец руку Петроса, Дросула тоже собирала померанцы. Не отставал от нее и Петрос, который прятал зеленые плоды себе за пазуху. Пояс, крепко стянутый у него на талии, не давал им просыпаться.

Последовала вторая автоматная очередь, но теперь в ответ на нее демонстранты обрушили дождь померанцев на головы карабинеров.

Жалкие, запыленные померанцы… Если какой-нибудь мальчишка срывал раньше хоть один плод, то его хватал полицейский… Теперь Петрос, войдя в раж, мог швырять и швырять их сколько угодно. Он приподнимался на цыпочки, чтобы через головы впереди идущих попадать в цель.

В первом ряду шагали Ахиллес и Яннис с плакатом в руках, за ними Рита с Антигоной и потом Дросула и Петрос. Карабинеры немного отступили, и между ними и демонстрантами образовалось свободное пространство. Люди перестали бросать померанцы. Гул стих. Все затаили дыхание. Вдруг из строя карабинеров выступил вперед один, держа автомат к ноге. К нему присоединились два немецких мотоциклиста из полевой жандармерии, как объяснил потом Петросу всезнающий Сотирис. Что же будет делать карабинер?

Он медленно опустил автомат, нацелившись на демонстрантов. Теперь никто не держал Петроса за руку, но она была еще горячей.

— Не смей стрелять! — раздался крик.

Это крикнула выступившая вперед Дросула. Она остановилась против карабинера, совсем близко от него и вытянула вперед руки, точно желая его задержать.

— Назад! — закричал ей Ахиллес срывающимся голосом.

…Она была точно такой, как глиняная Дросула на пьедестале там, в мастерской, протянувшая вперед обе руки, словно отстраняя от себя что-то…

Померанцы опять полетели дождем, но теперь сыпались и камни, и куски асфальта, и кирпичи, и палки. Толпа кричала «Вперед! Вперед!», как греческие солдаты при наступлении на итальянцев.

Петроса оттеснили в сторону, но он локтями расчищал путь к своему плакату, мелькавшему впереди… Последнее усилие — и он добрался до него.

— Убили девушку! — завопила какая-то женщина.

…На асфальте лежала Дросула. Волосы ее веером рассыпались вокруг головы. На оранжевом свитере выделялось большое темное пятно. Ахиллес и Яннис стояли возле нее на коленях. Они что-то кричали, но их слова не доходили до сознания Петроса. Что-то кричала и Антигона. Он видел лишь движение ее губ, но не слышал ни звука, как в кино, когда вдруг ломается аппарат, звук исчезает и видишь только, как шевелятся губы актеров.

Сняв свое светло-голубое пальто, Антигона прикрыла им Дросулу.

— Нет! Нет! — вырвалось у Петроса, и он сам испугался своего крика.

«…Мне, Одуванчик, надоел светло-голубой цвет».

Ахиллес и Яннис бережно, осторожно подняли Дросулу с земли. Схватив Петроса за руки, Антигона и Рита потащили его за собой…

У какой-то лавки поднялась решетка на двери, их пустили внутрь.

Вечно вперед За новую жизнь…

Народ на улице пел любимую песню Дросулы. Громко, бодро, без всякого страха…

Лавка оказалась книжной. Посередине высился большой прилавок, заваленный книгами. Дросулу положили прямо на книги. Антигона и Рита, обнявшись, рыдали в голос.

«…Тогда почему Антигона не влюбится в Янниса, который не пропускает ни одной демонстрации?» — «Ты чудак, Одуванчик…» У Дросулы была особая манера смеяться: она склоняла голову набок, и волосы ее рассыпались по правому плечу. И теперь голова ее склонилась набок, но она не смеялась. Глаза оставались закрытыми, лицо было бледным, слегка желтоватым. Раздался какой-то шум, все вздрогнули. Это последний померанец выкатился из-под свитера, из-под оранжевого свитера Дросулы.

«…Неужели вы не видите, он же совсем окоченел… Весь синий!..»

— Разве вы не видите, как напуган мальчик? Дайте ему немного воды.

Это сказал хозяин лавки. А мальчик — это, должно быть, Петрос. Но он не был напуган.

— Тебе плохо? — подойдя к нему, глухо прошептал Яннис.

Петрос отрицательно покачал головой. Он хотел спросить что-то, но не мог разомкнуть губ. Хотел подойти к Ахиллесу, но его не слушались ноги.

— Что ты сказал? — пробормотал Яннис.

Петрос не знал, произнес ли он что-нибудь. Ему не терпелось узнать кое-что… Дросула не писала на плакатах те слова, которые не любила. Смерть… Смерть… Это слово никогда она не писала. «Свобода или смерть!» Сколько раз получал Петрос нахлобучку в школе из-за этого «или». Разделительный союз, наконец он усвоил это. Добро или зло. Одно исключает другое. А если смерть, то нет свободы…

— Выпей. — Яннис протянул ему стакан воды с чем-то сладким, похожим на сахар.

Это смерть! Поэтому не зовут врача, поэтому сидят молча, поэтому девочки продолжают рыдать. Но Петрос не плакал. Он поступал, как Дросула: слово ему не нравилось, и он не повторял его даже мысленно. Смерть. Дросула умерла. Никогда не произнесет он то, что ей не нравилось. В крайнем случае, скажет: «Уехала туда».

На улице неистовствовал народ. Автоматный огонь, пальба камнями, песни. Подняв с полу твердый померанец, Петрос крепко, до боли, сжал его в руке.

Ахиллес уехал в горы. Он взял с собой Шторма. Счастливый Ахиллес, он мог убивать немцев, итальянцев и прикреплять к их груди листок; «За Дросулу». Петрос мог только писать лозунги на оградах и стенах домов.

— Знай, Одуванчик, кисть — это тоже оружие, — сказал Ахиллес, когда они всюду писали «Сталинград».

Петрос задавал себе вопрос: поможет ли удержаться Сталинграду, который немцы осаждали уже три месяца, то, что какие-то ребята здесь, в Афинах, пишут его название на домах краской, которую не вытравила даже известка госпожи Левенди? Но вот же выстоял Сталинград!

Папа мог теперь слушать радио и не нервничать. Они с дедушкой прикрепили карту Советского Союза к выдвижной доске обеденного стола.

— Русские вступили в Ростов!.. Взяли Харьков! — Физиономия дедушки расплывалась.

Чтобы узнать исход событий, он теперь не раскладывал пасьянс, а, склонившись над географической картой, составлял планы военных операций, предполагая, как Красная Армия разгромит немцев.

— Увидите, что будет, когда Лембе́сис очистит Африку, — торжествовал дедушка.

Лембесисом он прозвал генерала Монтго́мери, потому что, по словам дедушки, тот отличался поразительным сходством с актером Лембесисом, игравшим роли великосветских львов в труппе Великой Антигоны.

Папа утверждал, что может теперь вздохнуть свободно, выслушав радио. Петрос тоже пытался вздохнуть свободно, но точно обруч сжимал ему грудь. С тех пор, как Дросула «уехала туда»…

— Когда я думаю о Дросуле, комок подступает к горлу, — сказала Антигона.

Она перестала закручивать волосы на тряпочки; после «отъезда» Дросулы повязала их черной лентой, как в тот день, когда немцы вступили в Афины. Впрочем, Дина Дурбин вышла уже из моды. Все твердили, что Антигоне очень идет новая прическа: длинные прямые волосы и лента вокруг головы, и что она напоминает Али́нду Ва́лли, итальянскую киноактрису, — несколько фильмов с ее участием шли тогда в Афинах. Петрос недоумевал, почему его сестра непременно должна быть похожа на какую-нибудь актрису. Вот Дросула ни на кого не была похожа…

И у всех замирало сердце, когда кто-нибудь приносил домой новость:

— Арестовали Леони́даса.

— Арестовали Мари́ю.

— Ни́кос куда-то пропал, не явился на деловое свидание.

— Всех нас, евреев, заберут, — с замиранием сердца говорила Рита и становилась бледная как полотно.

У Сотириса никогда не замирало от страха сердце. Он почти всегда сохранял веселое настроение. Даже когда узнал, что у него скоро будет отчим. Он рассказывал об этом, как о большой удаче. Петрос вспоминал папу Сотириса, совсем молодого, веселого, не похожего на его отца. Иногда в воскресенье он брал мальчиков с собой погулять и играл с ними в футбол. Он носил клетчатую рубашку без галстука и, возвращаясь вечером с работы, насвистывал модные песенки. Мама Петроса сначала обрадовалась, что у Сотириса будет отчим.

— Они хоть немного выкарабкаются из нужды, — сказала она.

Однажды днем к ней зашла мама Сотириса сообщить о своей помолвке.

— Вы знаете моего жениха, — добавила она чуть смущенно.

Услышав его имя, мама Петроса протянула лишь: «А-а-а!» Ведь женихом оказался прежний папин хозяин Кондояннис — «Сливочное, оливковое масло». Он больше не торговал ни сливочным, ни оливковым маслом — все конфисковали немцы, а продавал зитами́н, серую массу, которую получали из осадка от пива и вместо масла мазали на хлеб. Зитамин был солоноватым и вкусным. Ходили слухи, что Кондояннис сотрудничает с немцами, иначе он не смог бы доставать дрожжи и осадок от пива и ему не удалось бы так разбогатеть. В прошлом году у него умерла жена, и на ее могиле он выстроил склеп, огромный, как дом.

Бедняга Сотирис! Петрос очень жалел его. Теперь у него будет папа с длинным ногтем на мизинце, и когда этому папе предложат за чаем сироп, он ответит:

— Дайте, пожалуйста, если он такой же вкусный и сладкий, как вы.

Такую шутку господин Кондояннис повторял каждый год, когда приходил на именины к маме Петроса. Антигона и Петрос всегда с нетерпением ждали, чтобы он ее произнес, и лукаво переглядывались.

Кондояннис ни разу не видел Сотириса. Какое впечатление мог произвести на отчима его пасынок, весь заросший волосами, как обезьяна — слова самого Сотириса, — с расцарапанными до крови руками, ногами и даже ушами? Милый мальчик, который пересыпал свою речь ругательствами, в сравнении с которыми «дерьмо» звучало так же невинно, как, например, «добрый день». Откуда было знать господину Кондояннису — «Сливочное, оливковое масло», что этот мальчик воровал запасные части к автомашинам, хлеб и кабель, даже вытаскивал пистолеты из кобуры карабинеров во время демонстрации? Откуда было знать будущему отчиму, что Сотирис занимался саботажем и спекуляцией? Откуда было знать «господину Зитамину», что Яннис искал мальчишку «проворного, как заяц, с острым нюхом, как у собаки, умного, как лошадь, и хитрого, как лиса», чтобы послать его в горы связным к Ахиллесу, и остановил свой выбор на его пасынке по совету умиравшего от зависти Петроса?.. Впрочем, никто из ребят, кроме Сотириса, не мог на длительное время отлучиться из дома, не вызвав беспокойства. А Сотирис уже несколько дней жил один, и трудно было сказать, сколько еще предстоит ему так прожить.

— Приглядите за ним немного, госпожа Элени, — попросила мама Сотириса маму Петроса. — Мы будем ему присылать средства к существованию.

В воскресенье состоялась свадьба, и на следующий день молодожены уехали в другой город.

Но Сотирис так и не увидел своего отчима.

— Я ведь, госпожа Элени, такой… Если бы меня представили жениху, он, пожалуй, дал бы дёру, — объяснил Сотирис рассудительно, как взрослый, маме Петроса.

— Ты огорчаешься? — спросил его Петрос.

— Ну да! Чего мне огорчаться? — возразил тот. — Теперь я на славу пошляюсь по городу, ведь у меня будут «средства к существованию»…

Петрос прекрасно знал, что Яннис не разрешит его другу «шляться по городу».

«Но правда ли он не огорчается?» — думал Петрос.

Его размышления прервал шум на лестнице: это Сотирис, пританцовывая, прыгал через две ступеньки и громко распевал веселым звонким голосом:

— Ты что, спятил? — открыв дверь квартиры, набросился на него Петрос. — Услышит Жаба.

— Ну и что? — напустив на себя равнодушный вид, протянул Сотирис. — Италии капут…

Тут в переднюю вышел папа.

— Италия капитулировала! — радостно объявил он. — Только что передали по радио.

— Пошли на улицу, поглядим, что там делается, — предложил Петросу Сотирис.

Мальчики носились по городу, как в первый день после объявления войны, когда все пели «Средь безвестных селений гордолин».

Всюду толпился народ, жаждавший узнать последние новости. Итальянцы исчезли. Комендатуру и комендантское управление охраняли стоявшие у дверей немецкие часовые.

— Их ведут под конвоем! Их ведут под конвоем! — закричал кто-то на углу улицы.

Петрос и Сотирис помчались посмотреть, что там происходит. Со всех сторон бежали туда люди; бежала и какая-то старушка, которая очень потешно крестилась и бормотала:

— Господи, спаси и помилуй! Спаси и помилуй!

— Погляди! — завопил Сотирис. — Теперь немцы из полевой жандармерии стерегут итальянцев!

Из-за угла показалась огромная колонна итальянских солдат, по обе стороны которой медленно ехали на мотоциклах немцы. Всего лишь в прошлое воскресенье состоялся парад итальянских пехотинцев. Они важно маршировали, и петушиные перья у них на голове так забавно покачивались, что можно было умереть от смеха. В тот же день вечером мама взяла с собой Петроса в гости к своей знакомой, жившей недалеко от А́йа Параскеви́; и когда они доехали до комендатуры, итальянцы высадили всех из автобуса, чтобы проверить документы.

— Su! Su! Presto! Presto![31] — покрикивал пронзительным голосом один из карабинеров.

Теперь уже не было окриков «Presto!» Итальянцы шли с непокрытыми головами, в расстегнутых кителях, без погон, без знаков различия. Небритые, жалкие — точно военнопленные, потерпевшие поражение в бою.

Петрос заставлял себя думать с ненавистью о карабинере, забравшем Тодороса, и о другом, угрожавшем автоматом… Он пытался сейчас побороть в себе жалость к итальянцам, которые плелись такие несчастные под конвоем своих бывших союзников и жалобно клянчили: «Pane… sigaretta»[32], как дедушка, когда он притворялся умирающим перед чужими дверьми.

Позади бежали мальчишки и, потешаясь, пели:

Итальянцев это нисколько не трогало, они бросали умоляющие взгляды на ребятишек и твердили:

— Bambino… pane…[33]

Из табачного киоска вышел продавец и бросил итальянцам несколько пачек сигарет. Те стали, подпрыгивая, ловить их в воздухе. Потом женщины начали кидать им хлеб, орехи, изюм.

Петрос и Сотирис шли за колонной вместе с мальчишками, распевавшими:

Сначала они тоже затянули песню, но тут же замолкли, словно вспомнив внезапно, что они уже не малыши, как в начале войны.

— Пошли домой, — одновременно предложили они оба, точно под влиянием одних и тех же мыслей.

Когда Петрос вошел в столовую, вся семья сидела за столом.

— Теперь командовать у нас будут немцы и покрепче завинтят гайки, — сказал папа.

— Куда уж там! — возразил дедушка. — Гайки и так крепко завинчены.

— Нет, от немцев добра не жди, — настаивал на своем папа.

— Я хочу вам кое-что сказать, — не обращая внимания на их спор, взволнованно произнесла мама, будто спеша поделиться внезапно пришедшей ей в голову мыслью.

Все обратили на нее удивленные взгляды. Мама никогда не участвовала в беседах за столом, и если говорила о чем-нибудь, то только о еде. Теперь же она как будто собиралась сообщить что-то совсем другое. Не сводя с нее глаз, все молча ждали.

— Внизу, в нашем чулане, спрятался какой-то итальянский солдат, — объявила мама так просто, словно речь шла о мешке опилок для разжигания жаровни.

— Madonna mia…[34] — комично протянул дедушка, пораженный маминой «шуткой».

Никто не успел и рта раскрыть, потому что мама стала торопливо и сбивчиво рассказывать, как, придя в чулан за опилками, она обнаружила, что дверь в него не заперта.

— Конечно, ты забыл запереть ее на замок, — выговорила она Петросу совсем не сердито, а скорей даже ласково. — Все время шмыгаешь туда-сюда и роешься в старье.

Петрос готов был начать оправдываться, но мама продолжала свой рассказ. Войдя в чулан, она увидела носок солдатского ботинка, торчавший из-за дедушкиного сундука, и напугалась до смерти.

— Non abbia paura, signora[35], — послышался дрожащий голос.

Из-за сундука робко вылез испуганный итальянский солдат.

— Sono buono, non sono fascista![36]

Мама не просто излагала это происшествие, а «играла», как в былые времена, когда она разыгрывала перед Петросом целые сцены из «Коварства и любви», изображая разных действующих лиц. «Она совершенно преобразилась, стала довоенной», — подумал Петрос. И глаза у нее блестели, как тогда в магазине, когда она примеряла перед зеркалом шляпы. «Отдай на сцену свою Элени», — говорили дедушке актеры, которые приходили в восторг, видя, как мама, тогда еще совсем молоденькая, копирует их за кулисами.

До войны, когда больной Петрос лежал в кровати и мама приходила посидеть с ним, она никогда не рассказывала ему сказок, а только «играла». Представляла то одну, то другую соседку, подражая их ужимкам, голосам так искусно, что Петрос сразу угадывал, кого она имела в виду… Он уже забыл ту маму, и вдруг она снова возродилась перед ним, изображая перепуганного итальянца.

— Sono buono, non sono fascista, non sono Mussolini. Sono Bandoglio…[37]

Мама так забавно копировала его, что все покатывались со смеху.

— Non fascista, non fascista… — проворчал дедушка. — Ну что же нам с ним делать?

— Нельзя же выдать его немцам, — серьезно сказал папа.

— Значит, когда кончится война, мы спрячем у себя и Жабу? — не согласившись с ним, возмутилась Антигона.

— Нет, нет. Это совсем иное дело! — с несвойственным ей жаром возразила мама. — Итальянцы теперь заодно с союзниками, заодно с нами.

Петрос не верил собственным ушам. До сих пор он считал, что мама совершенно не интересуется политикой и не знает толком, кто с кем воюет.

— Я не выдам беднягу немцам. Мы где-нибудь спрячем его, — заявила мама так же решительно, как до войны, когда распоряжалась всем в доме: «Антигона поступит в частную школу», «Мы купим ей плиссированную юбку», «Как-нибудь сведем концы с концами…» А если мама забирала что-нибудь в голову…

Весь вечер они спорили. Папа стоял на своем:

— Не выдавать же нам его немцам.

— Лишняя тарелка супа… — бурчал дедушка.

Мама молчала. Когда стемнело, она сказала:

— Сходить мне, что ли, в чулан?.. — точно спрашивала их мнения; но видно было, что она твердо решила привести итальянца в свой дом.

— Посмотрим, что из себя представляет этот Гарибальди, — изрек дедушка после того, как мама вышла из комнаты.

Удивленный Петрос спросил сестру, откуда дедушка знает фамилию итальянца. И тут Антигона объяснила ему, что дедушка пошутил, а фамилию Гарибальди носил выдающийся итальянский революционер.

— Ну да! Неужели среди итальянцев были выдающиеся люди? — с недоверием воскликнул Петрос, но все пропустили его замечание мимо ушей.

Прячась за мамину спину, в столовую вошел итальянец, маленький, щуплый, смуглолицый и такой испуганный, что Антигона, изменив свое мнение, сказала:

— Он достоин только жалости…

Мама ходила по квартире оживленная, точно очнувшись от глубокого сна. Словно она избавилась от всех забот и совсем забыла, как рассердилась на папу из-за его бумажек: «Ты играешь в доме с огнем». Словно совсем забыла, как волновалась каждое утро, выпроваживая Антигону и Петроса из дому, — ведь она прекрасно знала, что они далеко не всегда идут в школу. Теперь ей как будто не приходило в голову, что этажом ниже живет Жаба и что в городе полно немецких патрулей, которые могут в любое время дня и ночи ворваться для обыска в дом. Словно совсем забыла гневные слова, которые вырвались у нее, когда она услышала об аресте одной знакомой женщины, прятавшей у себя английского офицера: «Неужели она не подумала о своих детях?»

Мама подробно изложила хорошо продуманный план; могло показаться, что ей давно уже дали задание спрятать у себя в доме какого-нибудь подпольщика.

Итальянцу не следует выходить на улицу. Днем он будет находиться в комнатах, а если придет кто-нибудь посторонний, отсидится на кухне. Спать же будет на антресолях, которые обычно называли «комнатой для прислуги». Туда вела из кухни винтовая лестница, сидя на которой в прежние времена любил поболтать с мамой Петрос; теперь ему приходилось, забравшись на антресоли, пригибать голову, чтобы не стукнуться головой о притолоку двери или о низкий потолок…

До войны госпожа Левенди держала служанку, ровесницу Петроса, худенькую, бледную девочку. Хозяйка бранила ее с утра до вечера. Мама Петроса очень жалела девчушку, и когда та поднималась по лестнице, чтобы развесить на террасе белье после большой стирки, она выходила на черный ход и говорила ей:

«Подожди, Петрос тебе поможет».

Он брал тяжеленную корзину за одну ручку, девочка — за другую.

«Хозяйка прибьет меня, если увидит нас вместе», — испуганно шептала служанка.

Потом, освоившись понемногу, она вступала с ним в разговор. Часто рассказывала, как боится спать на антресолях. Ей казалось, что на нее обрушится низкий потолок; и летом, выйдя во двор, она дремала, сидя на наружной лестнице, ведущей на террасу. Если бы госпожа Левенди застала ее там утром, то могла бы подумать, что служанка вышла за чем-нибудь из дому и невзначай прикорнула, усевшись на ступеньке.

«Ты спишь на ходу, лентяйка!» — распекала ее хозяйка.

Итальянец, как видно, ничуть не боялся низких потолков. Мама же считала, что антресоли — самое надежное место. В случае, если ночью придут с обыском, Гарибальди сможет вылезти из окна на черный ход и, поднявшись на террасу, перебраться на крышу соседнего дома. Все предусмотрела мама! И пока она ходила из комнаты в комнату, собирая одежду, одеяла и простыни для итальянца, он следовал за ней как тень, словно боялся хоть на минуту остаться с глазу на глаз с остальными членами семьи.

— Будь он красавцем, я бы решил, что моя дочь просто влюбилась в него, — пошутил дедушка. — Но он…

— …достоин только жалости, — договорила за него Антигона.

Когда Петрос лег спать, ему внезапно почудилось, что в дом вернулся Тодорос и его панцирь стучит «гап-гуп» по ножкам стульев. А это Гарибальди в солдатских ботинках топал, ходя за мамой.

Папа был прав: от немцев добра не жди. Возможно, для маленьких цариц и для бакалейщицы при них ничего не изменилось, но для госпожи Левенди, Лелы, Жабы, семьи Петроса и прочих соседей изменилось очень многое.

Казалось, Жаба задумал стать оперным певцом. Он ни с того ни с сего принимался распевать во всю глотку, и тогда дедушка говорил:

— Раз Жаба поет, что-нибудь хорошее услышим вечером по радио.

— Sie heißt Lili Marlen[38], — разливался соловьем Жаба.

Все быстро разгадали его фокус: он притворялся веселым, чтобы люди думали, будто немцы одерживают победы.

— Он принимает нас за идиотов, — выходил из себя дедушка.

В маленьком квартале, где жил Петрос, никто не мог спать спокойно, хотя иностранные радиостанции громко вещали: «Победа приближается», хотя на фронтах наступали русские и англичане с американцами.

«Черная клетка» кружила по улицам, то и дело останавливаясь у чьей-нибудь двери. Сегодня они… завтра мы…

Сотирис уехал к Ахиллесу. Об этом, кроме Петроса и Янниса, не знал никто, даже Антигона. «Чем меньше мы знаем друг о друге, тем лучше». Разве не так сказал сумасшедший в пижаме? Петрос не знал ничего о господине Григо́рисе, жившем в соседнем доме. А он оказался таким важным человеком, что за ним приехала «черная клетка» с десятью вооруженными до зубов немецкими солдатами; его подняли на рассвете с постели и увезли куда-то.

Господин Григорис, почтовый служащий, уходил с утра на работу, а вечером сидел в кофейне и так шумно прихлебывал кофе, что слышно было на противоположном тротуаре. Петрос его невзлюбил, так как при каждой встрече на улице слышал от него один и тот же вопрос:

«Ну, пострел, как твои успехи в школе?»

Ничего не знал Петрос и о госпоже Ни́ки, которую вместе с двумя дочерьми тоже арестовали немцы. Когда они с Сотирисом были еще малышами, то звонили к ней в квартиру и тут же прятались в подъезде. Госпожа Ники открывала дверь и, не увидев никого, кричала:

«Бесчувственные создания!»

А они в своем тайнике прыскали от смеха.

Яннис перестал ночевать дома. Чтобы повидаться с ним, Петрос ходил в другой квартал к незнакомым людям. В скульптурной мастерской больше не собиралась молодежь. Там жила теперь блондинка по имени Ма́ро, с волосами в мелких кудряшках, как у негритянки. Она играла на скрипке. Под видом уроков музыки Петрос ходил к ней два раза в неделю. В скрипичном футляре он приносил пачки газет в одну страничку, которые печатал Яннис со своими друзьями где-то в прачечной. Кроме «здравствуй», Маро не говорила ему ни слова. Молча вынимала газеты и отдавала ему пустой футляр. Петрос немного мешкал, ожидая, не заведет ли она с ним беседу, и успевал полюбоваться на глиняную Дросулу. Но Маро, поздоровавшись, больше не открывала рта. Она смотрела всегда на Петроса равнодушными глазами, никогда не улыбалась, но и не выглядела печальной. Лицо у нее было точно высечено из камня, но не Ахиллесом, потому что камень оживал у него под руками…

Только один раз, когда Петрос утром пришел со своей «скрипкой» в мастерскую, он увидел другую Маро. Прежде всего она сказала:

— Добрый день, Одуванчик.

Потом развела для него в воде немного сухого молока и дала кусочек кекса, испеченного из сладкого горошка.

— Ешь и пей, — проговорила она хриплым голосом и погодя прибавила: — Сегодня в тире расстреляли семерых… Среди них и Анто́ниса…

В последнее лето перед войной пятнадцатого августа Петрос ходил с дядей Ангелосом на ярмарку.

«Зайдем в тир», — предложил дядя Ангелос.

Петрос, не знавший, что это такое, тут же согласился, потому что с дядей ему всюду было интересно.

Оказалось, что тир — это большой дощатый балаган без передней стенки с длинным прилавком. В глубине висело в ряд пять-шесть белых квадратных картонок с черным пятном посередине, а вокруг него черные окружности, одна больше другой, как круги на воде, если бросить в озеро камень. Стоявшая за прилавком пухленькая девушка дала дяде Ангелосу ружье.

— Цельтесь в самое сердце, — сказала она с кокетливой улыбкой.

Взяв ружье, он нагнулся немного, уперев локти в прилавок, прицелился и выстрелил. Вторая пуля попала в центр черного пятна. Девушка сняла с полки большую куклу в розовом платье с надутой физиономией и преподнесла ее дяде Ангелосу. Он долго-долго потом смеялся…

Таким представлял себе Петрос тир. А сейчас Маро сказала, что там расстреляли семерых, а среди них и Антониса… Маро с каменным лицом вынула, как обычно, из футляра газеты, но из глаз ее капали слезы, и от них расплывались буквы с еще не просохшей типографской краской.

Петрос не решился спросить, в каком тире это произошло и кто такой Антонис. Но через несколько дней он и все Афины узнали еще о троих, потом о двадцати, тридцати расстрелянных… Когда партизаны взрывали немецкий поезд или мост, когда похищали в качестве заложника какого-нибудь немецкого офицера, народ ждал, что в тире каратели прицелятся в самое сердце…

— Расстреляли двести человек, — сообщила однажды утром расстроенная вконец мама, вернувшись домой из лавки с покупками.

Это было первого мая. Проснувшись, Антигона потянулась и, встав с постели, широко распахнула ставни. Комната наполнилась солнечным светом.

— Помнишь, Петрос, последнее первое мая перед войной? — спросила она и повернулась спиной к окну, так что солнце позолотило ее волосы.

Петрос прекрасно помнил тот день. Он ходил с папой на улицу Патиси́а, чтобы купить венок и повесить его над дверью своего дома. Мама заказала венок из красных роз, и, хотя он был самым дорогим, они купили его, потому что мама больше всех других цветов любила красные розы… А Дросула любила маргаритки. Однажды она нарисовала маргаритку с поникшей головкой и сказала Петросу: «Это девушка, которая пропала из-за капли оливкового масла». Дросула сказала не «погибла», а «пропала». Петрос смотрел на поникшую маргаритку, и ему казалось, что перед ним девушка, умершая от голода…

Если бы Дросула не «уехала туда», она нарисовала бы теперь двести маргариток с красными сердцами и поникшими головками. Если бы она не «уехала туда», то читала бы стихи Костаса Агариноса о героях, которых расстреливают каждый день на заре, и твердила бы:

«Он нашел такие слова, что возопят, пожалуй, и камни».

Антигона запрятала поэму Агариноса в обложку старого учебника и часто доставала ее оттуда, чтобы прочитать Петросу. Теперь только с братом могла она поговорить перед сном о своем поэте. Ведь Рита не выйдет на улицу, пока немцы не покинут город. Она спряталась в чьем-то доме; только Антигона знала где и раз в неделю ходила ее проведать.

— Поменьше хождений туда-сюда, — предупредил ее Яннис.

В ясную, солнечную погоду Антигона особенно убивалась:

— Бедняжка Рита! Когда же наконец она увидит солнце!

Рита спаслась, потому что послушалась Янниса. Немцы издали приказ, чтобы все евреи зарегистрировались. Ее родные тотчас же сделали это и каждое утро должны были являться к немецким властям и отмечаться в списках.

— Ты не пойдешь регистрироваться, — сказал Рите Яннис.

— Не ходите и вы, — умоляла она своих родных. — Надо скрыться. Мои друзья нам помогут.

Но мама ее не послушалась. Она боялась оставить без присмотра квартиру со всем добром. А вдруг заберутся воры, пронюхав, что там никто не живет? Потом ей казалось, что, кроме ежедневной отметки, никакие неприятности их не ждут. Рита спряталась, несмотря на протесты мамы. Одним прекрасным утром евреи пошли отмечаться и больше не вернулись домой. Их посадили в товарные вагоны и увезли в неизвестном направлении. Погибли родители Риты, погиб одноногий Морис. Из их квартиры немцы вывезли все.

По вечерам Петрос, мертвый от усталости, валился в постель. Теперь у него была масса дел, он не только писал лозунги на стенах домов… Прежде чем уснуть, он прислушивался к голосу мамы, учившей итальянца греческому языку. Мамины руки стали белыми и красивыми, как прежде, и если бы она не продала маленьким царицам свое обручальное кольцо, оно легко влезло бы ей на палец. Ведь она больше не разжигала опилки в жаровне, не полоскала белье в холодной воде, не мыла посуду и пол — всю эту черную домашнюю работу делал итальянец. Если мама бралась, например, за стирку, он смотрел на нее с несчастным видом, становился «достойным только жалости», как говорила о нем Антигона.

— Я сама, я сама, — подбежав к ней, твердил он и улыбался во весь рот.

Гарибальди не любил сидеть без дела. Он был мастер на все руки. Из серой муки, купленной у пекаря, он приготовил такие макароны, что пальчики оближешь.

— «…Я ку-ша-ю… Ты иг-ра-ешь…» — читал нараспев по слогам Гарибальди.

Еще мгновение, и Петрос уснул бы. Голос Антигоны он услышал почти сквозь сон:

— Мне кажется, я влюбилась. (Он даже не пошевельнулся.) Мне кажется, я влюбилась, — повторила она громче.

Петрос был уверен, что она нарочно не дает ему спать.

— Ну ладно, отстань. Я знаю, — пробормотал он с раздражением.

— Знаешь, да не знаешь в кого…

Тут Петрос окончательно проснулся.

— В своего поэта. Дай же мне спать.

— Все про-шло, — протянула Антигона, выделяя каждый слог. — Прошло со вчерашнего дня.

Он забыл и думать о сне.

— Тогда, значит, ты не влюблена? — Он решительно ничего не мог понять.

— Я влюбилась… в Янниса.

Сестра его просто рехнулась. Разве она не говорила Рите, что в Янниса невозможно влюбиться, потому что кадык у него на шее прыгает, как мячик от пинг-понга? И к тому же она умирала от любви к своему поэту… Теперь она утверждает, что влюбилась в Янниса вчера, в шесть часов вечера, когда они ходили вместе выполнять какое-то задание и на обратном пути Яннис сказал ей: «Погляди, как заходит солнце. Будто нет никакой оккупации».

— Ну и что из того? — в полном недоумении спросил Петрос.

— Ах, ты ничегошеньки не понимаешь! — вздохнула в отчаянии Антигона и, откинув голову на подушку, посетовала: — Вот была бы здесь сейчас со мной Рита…

Она не успела признаться Яннису в любви: на следующий день немцы арестовали его.

«Как прекрасно любить человека, который где-то вдали подвергается опасности. Ты волнуешься, не знаешь, что с ним, мечтаешь о нем каждый вечер, и твоя подушка мокра от слез…» Это говорила Антигона, когда дядя Ангелос уехал воевать в Египет, и она завидовала Рите, что той есть о ком думать. С Яннисом все обстояло иначе. Как вскоре узнали, он сидел в одной из афинских тюрем. Дядя Ангелос мог пасть в бою, но он сам воевал, с оружием в руках. Янниса же в любой день на рассвете могли расстрелять, прицелившись в самое сердце.

Как странно, размышлял Петрос, столько событий происходит ежедневно, ежесекундно, а кажется, будто ничего не случается. До войны, когда по улице проходил дрессировщик с медведем и бил в бубен, все высыпали на улицу поглазеть на него.

— Идет дрессировщик с медведем! Идет дрессировщик с медведем! — раздавался крик, и отовсюду сбегались люди, взрослые и ребятишки.

Однажды посреди площади остановился огромный грузовик с каким-то приспособлением на платформе и толстой трубой. Машина со стуком и грохотом копала канавы. Петрос и Сотирис так долго крутились вокруг нее, что опоздали в школу.

— Вы видели машину, которая роет канавы? — спрашивали они других мальчишек и сами задирали носы от важности.

Теперь за короткое время происходило столько событий, столько страшных событий, что, случись одно из них до войны, переполошился бы весь квартал. Расстреляли Антониса, друга Маро, исчезли евреи, увезенные из Афин в товарных поездах, арестовали господина Григориса, госпожу Ники, даже Яннис сидел в тюрьме, и все эти ужасные события следовали одно за другим! И притом мать Янниса, как и прежде, каждое утро ходила за покупками, а его отец часа в два-три бегал в табачный киоск и стоял в очереди за сигаретами. Только Антигона плакала по ночам в подушку.

Обязанности Янниса выполнял теперь Ми́льтос, высокий веселый парнишка, постоянно отпускавший шутки. Петрос ходил к нему в прачечную. Мильтос, как раньше Яннис, выдавал свежеотпечатанные газеты, которые Петрос засовывал в футляр от скрипки. Дросулу заменила Маро, Ахиллеса — Гио́ргос. То и дело один сменял другого… Словно ничего не случилось. Только Петроса никто не сменял…

Дедушка с нетерпением ждал высадки английского десанта в Грецию.

— Англичанин не придет, — к великому негодованию дедушки, утверждал Гарибальди.

— Тем лучше, — говорил папа. — Значит, мы сами освободим родину и никому не будем обязаны.

Ахиллес и его друзья брали город за городом, селение за селением. Дедушке незачем было смотреть на географическую карту: он знал прекрасно свою страну, изъездив ее вдоль и поперек с труппой Великой Антигоны.

— Партизаны захватили Эдессу, — сообщал папа.

— Прекрасная публика, — тотчас отзывался дедушка. — Двенадцать раз вызывали Великую Антигону после «Дамы с камелиями».

Если же он слышал о каком-нибудь городе, оставившем у него неприятные воспоминания, то бормотал:

— Гм, пропали партизаны: стакана воды им там не дадут… Мы играли перед пустым залом.

Дедушка с таким нетерпением ждал окончания войны, словно ему грозило вот-вот умереть. Целыми днями бродил он по комнатам, то и дело выходил на балкон посмотреть, не показался ли в Фалироне английский флот. Он проявлял гораздо больше нетерпения, чем бедный итальянец, который не мог даже носа высунуть в окно.

Дедушка ждал окончания войны, а для Сотириса она уже кончилась. После возвращения с гор он говорил, что от Жабы несет трупным смрадом и он теряет зря время, обхаживая Лелу, потому что немцам не сегодня, так завтра придется бежать из Греции. Сотирис принялся изводить Жабу. Встречая немца возле дома, он орал во всю глотку, словно хотел, чтобы его услышали и на верхнем этаже:

— Тупак урелтиг!

Он выражался не по-китайски. Сотирис еще в школе любил произносить слова шиворот-навыворот, чтобы его понимали только посвященные. Когда ребята в классе бесились на перемене, а он слышал приближающиеся шаги учителя, то, вспрыгнув на парту, кричал:

— Сотакул!

Если читать с конца, то получится «Лукатос». Ребята, поняв, кто идет, затихали. Следовательно, «тупак урелтиг» означало «Гитлеру капут».

Откуда Жаба мог знать это? Но он чувствовал, что в словах мальчика есть для него что-то оскорбительное, и, по-видимому, нажаловался Леле и ее матери, так как однажды госпожа Левенди, остановив Петроса на лестнице, спросила его, что означает последняя шуточка Сотириса.

— Откуда я знаю? — пожал он равнодушно плечами. — Наверно, его обычные фокусы.

Но у Сотириса не сходили с языка эти вывернутые шиворот-навыворот слова. Он встречал ими не только Жабу, Петроса и всех знакомых приветствовал он победным кличем:

— Тупак урелтиг!

Помимо Жабы, Сотирис поклялся извести также маленьких цариц. Он и раньше их ненавидел, а теперь при встрече одна из них непременно обращалась к нему с вопросом:

— Что нового, Сотирис? Приехали уже твои мамочка и отчим?

Последнее время по пятам за Сотирисом, словно верные псы, всюду ходили пять-шесть мальчишек — его собственная банда. Каждый день в те часы, когда в пекарне собиралось много покупателей и маленькие царицы, став за прилавок, помогали нарезать хлеб и развешивать его так, чтобы никому не перепал лишний грамм, банда Сотириса выстраивалась перед окнами пекарни и по знаку своего вожака заводила песню:

Люди усмехались, маленькие царицы краснели и бледнели от злости, а мальчишки продолжали свое:

— Как только кончится война, мы зажарим маленьких цариц в печке, — объявил Сотирис Петросу.

Страшней наказания не мог он для них придумать, для них, купивших из алчности даже сломанные часы с большими гирями, которые висели на стене в его квартире.

То, что немцы вот-вот уберутся из Афин, первым понял дедушка. Однажды поздно вечером, когда от ломоты в суставах ему долго не удавалось заснуть, он услышал, как у подъезда остановилась машина. Дедушка испугался, не черная ли это клетка, и, встав с дивана, посмотрел через щелку ставни на улицу. Он узнал машину Жабы. Из нее вылез немецкий солдат, которому без звонка тотчас открыли дверь в квартире госпожи Левенди. Вскоре он вынес из дома два огромных чемодана. За ним следом бежали госпожа Левенди и Лела, обе в теплых пальто, хотя был еще сентябрь и ночи стояли не холодные. Сначала села в машину госпожа Левенди.

— Потом Лела. Но прежде, оглянувшись, она посмотрела на дом, словно прощалась с ним навсегда, — рассказывал утром дедушка.

Когда Петрос был еще совсем маленький, он очень любил Лелу. Она часто угощала его шоколадом и шутила с ним. Лела ходила тогда в черном школьном фартуке, с толстой светлой косой. И Шторм ее любил. В знак приветствия он терся мордой о ее ладони. «Вы все умрете от голода», — сказала она как-то Петросу и сунула ему в руку несколько кусочков сахара, а глаза у нее были при этом печальные-печальные. Лелу не станут жарить в печке — так решил Сотирис. Ее поставят к стене дома, и все соседи, проходя мимо, плюнут ей в лицо. Петросу стыдно было признаться даже себе самому, но он был рад, что Лела, уехав, избежала такого позора.

А Жаба пока что и не думал драпать! Каждый вечер заходил он в квартиру госпожи Левенди и выносил оттуда какие-то вещи. Однажды возле машины у него из рук выпал сверток, и по тротуару рассыпались вилки, ножи, покатилась большая суповая ложка.

Но немцы все же уезжали. Они освободили помещение старой школы Петроса, которую до них занимали карабинеры. Два дня увозили они оттуда на огромных грузовиках оружие — тяжелые деревянные и железные ящики.

— Тупак урелтиг! — вопил Сотирис, видя, как немецкая машина с колесами, оседающими под тяжелым грузом, заворачивает к шоссе.

Антигона говорила, что Афины можно будет назвать свободными только тогда, когда Жаба, прихватив последнюю серебряную ложечку, навсегда исчезнет из города. Ах, хоть бы это произошло поскорей!

Дедушке надоело, стоя на балконе, ждать приплытия английского флота, и теперь он с нетерпением ожидал прихода Петроса, приносившего последние новости.

— Такой-то квартал уже освобожден! Честное слово, дедушка! Немцы больше носа туда не сунут, — сообщил в последний раз Петрос, раскрасневшийся от возбуждения.

Это был тот квартал, где находилась прачечная, приспособленная под типографию. Два дня Петрос не мог пробраться туда. Шли бои. Погибло шесть человек, работавших вместе с Мильтосом, и три немецких солдата. Немцы легко не сдавались. Они ожесточенно отстаивали каждый дом, каждый порог. Теперь освобожденный квартал охраняли Мильтос и его товарищи, вооруженные автоматами. В дыры стен, оставшиеся от пуль — там, где убили шестерых храбрецов, — девушки воткнули гвоздики, и издали казалось, будто среди голых камней выросли цветы.

В типографии скопилось столько работы, что Мильтос и его друзья не спали по несколько суток. Их воспаленные глаза блестели, словно в лихорадке. Петрос клал в футляр от скрипки газеты, чтоб отнести их Маро.

— Возьми и эти. Развесите их на улицах, — сказал кто-то чуть хриплым голосом, сразу пробудившем в Петросе какие-то воспоминания.

Склонившись над футляром, он продолжал укладывать газеты. Когда он потянулся за новой пачкой, то вдруг увидел чью-то руку с большой отметиной, словно от прививки оспы, там, где носят обычно часы. Петрос поднял голову, и глаза его встретились с глазами Михалиса.

— Как ты вырос! Я не узнал тебя сразу. Молодцом стал! — И сумасшедший в пижаме крепко обнял Петроса.

Лицо у него было совсем черное, точно обгоревшее на солнце, и очень изможденное. «Вознаграждение в 700 миллиардов драхм за поимку…» Не нашлось ни одного предателя!

— Будь осторожен, — сказал сумасшедший в пижаме, когда Петрос закрывал футляр. — В последние дни не надо особенно рисковать.

Он сказал «в последние дни», а слова сумасшедшего в пижаме всегда сбывались!

— Дедушка, теперь уже последние дни! — поспешил сообщить, примчавшись домой, радостный Петрос.

А через несколько дней его вызвал Сотирис:

— Чеши вниз! Жаба смывается. Я видел, как он отдавал ключи от квартиры хозяину дома.

Они оба тут же кубарем скатились с лестницы. Жаба уже сел в машину и включил мотор. Сотирис припустился следом за ним.

— Тупак урелтиг! — завопил он во всю глотку, грозя Жабе обеими руками.

Машина резко затормозила, и из нее вылез Жаба. Наверно, забыл что-нибудь, решил Петрос. Сотирис тоже остановился. Оставив дверцу машины открытой, Жаба сделал два шага назад. Петрос не успел понять, как это случилось, — все произошло мгновенно. Немец вытащил пистолет, Сотирис вскрикнул и как подкошенный упал посреди улицы. Петрос подбежал к нему и, встав на колени, замер, глядя ему в глаза. Сотирис чуть приподнял голову.

— Ту-пак… — с трудом прошептал он, посмотрел на друга, и голова его бессильно упала на грудь.

«Нет! — мысленно твердил Петрос. — Не может быть! Последние дни! Так утверждал сумасшедший в пижаме. Сотирис не может «уехать туда» в последние дни! Нет!»

— Не трогайте его до прихода врача, — сказал кто-то.

Это был папа Петроса… Собрались все соседи. Мама Петроса, обливаясь слезами, вытирала белой салфеткой Сотирису лоб…

В школе особым успехом пользовался номер Сотириса, когда он изображал Неизвестного солдата. Он ложился посреди двора, окруженный восторженными зрителями, откидывал назад голову и упирался пятками в землю. Тело его изгибалось дугой. Точно в такой позе был изображен Неизвестный солдат на памятнике, стоящем на площади Конституции. Вместо щита Сотирис ставил возле себя крышку от мусорного бака…

Теперь он безжизненным комочком лежал здесь, на мостовой.

Его похоронили через день на том же кладбище, где они с Петросом оставили бабушку. Хотели устроить похороны раньше, но возле кладбища шли бои. Потом немцы убрались также из этого квартала, и Сотирис мог вступить на свободную землю. Приехала его мама, в трауре, в больших черных очках, и господин Кондояннис — «Сливочное, оливковое масло, зитамин», в черном галстуке, с крепом на рукаве. Так состоялось наконец знакомство отчима с его пасынком. В гробу лежал аккуратно причесанный на пробор мальчик, в длинных брюках, закрывавших расцарапанные волосатые ноги. Его вырядили в белую рубашку с галстуком, в большие мужские ботинки, почти совсем новые. Петросу казалось, что Сотирис сейчас скажет ему с лукавой усмешкой: «Погляди, какого щеголя из меня сделали!»

Как хотелось Петросу поговорить с ним, оставшись с глазу на глаз! Чтобы никого больше не было рядом.

— И кого это хоронят? Отчего собралось столько народу? — спросила церковная сторожиха.

Проститься с Сотирисом пришли не только соседи, но и Мильтос со своими товарищами и много не знакомых Петросу юношей и девушек с целыми охапками цветов. Пришли и три маленькие царицы. Старшая, Мура, принесла большой поднос с кутьей из белой муки, а посередине серебряными конфетами и другими, поменьше, было выложено «Сотирис».

«Мы зажарим маленьких цариц в печке…» Священник читал заупокойную молитву, а Петрос смотрел на банду Сотириса, которая стояла в стороне, не сводя глаз с кутьи. И вдруг, точно по знаку Сотириса, мальчишки бросились к подносу и, хватая кутью руками, стали поспешно запихивать ее в рот.

— Позор! — сказал господин «Сливочное, оливковое масло, зитамин».

— Порадуется душа Сотириса, — пробормотала мама Петроса.

Когда церковная служба кончилась, Мильтос и его товарищи запели песню, песню Дросулы:

Песню подхватили все. Веселую, живую, жизнерадостную песню, которая не замолкла и тогда, когда над Сотирисом насыпали холмик земли и Антигона вместе с другими девушками покрыла его цветами.

— Позор! Петь на похоронах?! — сказал господин «Масло» и, взяв маму Сотириса под руку, первый направился к воротам.

Петрос ушел с кладбища последним. Солнце грело, но уже не припекало. Оно золотило вокруг кресты и мраморные надгробия. Под ногами у Петроса лежали рассыпавшиеся серебряные конфеты. Он подобрал их и кинул подальше, как раньше они вместе с Сотирисом бросали гвозди под колеса грузовиков… еще тогда…

— Тупак урелтиг! — стиснув зубы, упрямо проговорил Петрос и вытер тыльной стороной ладони безудержно бежавшие слезы.