Ловушки расставлены, включен радар

Я живу в промышленном1 городе Восточного Казахстана, городе, уютно расположившемся у берега величественного Иртыша. Квартира моя имеет одно преимущество, окно, выходящее на городскую набережную, позволяющее ежедневно любоваться рассветами и закатами на реке. В этом году заканчиваю одиннадцатый класс школы-лицея. О выборе моей будущей профессии в нашей квартире идут баталии уже около года. Одноклассники мои давно определились с выбором, полный класс юристов и финансистов, четко знающих, но, к сожалению не понимающих чего хотят в жизни. Скукатень галимая. Забегу немного вперед, никто из «будущих юристов-финансистов» ни юристом, ни финансистом не станет. Я же не то, что затрудняюсь в выборе профессии, у меня попросту нет конкретного предпочтения. Не знаю что со мной, но недавно поймала себя на мысли о том, что мне как вероятно всем детям никогда не задавался вопрос: «кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Моя семья разбилась на два лагеря, мама, задолго до моего появления на свет решившая, что я должна посвятить себя медицине, в сторону которой у меня ни только мыслей не возникало, но от одного упоминания вызывало оскомину, ну и я, человек, не уделяющий должного внимания учебе (по мнению классного руководителя) и с головой поглощенный музыкой. Как ни старалась мама привить мне любовь к медицине, попытки ее были тщетны. Часто родители хотят направить детей на тот путь, который сами хотели бы пройти, воплотить в чаде свои детские нереализованные мечты.

В начале апреля, как полагается, всех выпускников начали таскать по выставкам профориентации. В наш лицей кто только не приходил да не приезжал. Освобожденных, обычно с последних уроков, нас под конвоем пары тройки учителей вели в актовый зал к гостям. Мне такие встречи казались бесполезной тратой времени, и мы с одной доброй душой разделяющей мои мнения активно их игнорировали. Но однажды мне все-таки пришлось посетить встречу с представителями одного ВУЗа. Уж не знаю, волей случая это произошло или то было предопределено свыше. В четверг после обеда был назначен генпрогон в группе, где я играла на гитаре, а нам как назло в расписание воткнули два урока алгебры, с которой не лишним будет отметить, я не дружила. Что делать? Без всякого сомнения, мной было принято решение на урок не идти. И вот иду я по коридору, в голове моей репетиция идет полным ходом вдруг, откуда не возьмись навстречу мне идет математичка. Ну что за невезение такое! Я резко переместила себя за угол, и, услышав ее приближающиеся шаги, наудачу открыла первую попавшуюся дверь, которая оказалась дверью актового зала, в котором шла презентация одного из университетов. Все же заманили птичку в клетку! Сделав непринужденный вид, я прошла в зал и заняла свободное место, заткнув наушниками уши. А свободных мест на удивление было много, уж не знаю по какой причине презентация этого университета обошла мимо наш класс. Все действо длилось чуть меньше часа под пристальным бдением директора нашего лицея, поэтому покинуть это интереснейшее представление не представлялось возможным. Дождавшись конца и получив брошюру с контактами университета, я пулей вылетела из зала. На репетицию в тот день я, конечно же, опоздала.

Не так давно наша семья обрела нового родственника в лице моей двоюродной тетушки по папиной линии. Во времена Отечественной их родители потеряли связь, отца тети Эммы отправили в концентрационный лагерь по 58 статье по национальному признаку как врага народа, а мою бабушку выслали с семьей из Поволжья в Казахстан по тем же политическим мотивам. Спустя больше полувека родственная связь восстановилась, но брат с сестрой так и не встретились, отец ушел из жизни незадолго до этого. Все были потрясены нашим с ней невообразимым сходством. Вот так живешь себе на белом свете, и не подозреваешь, что есть такой же на тебя похожий человек, конечно, есть типажи и прочее, но это совсем другое. Характер, повадки, движения, удивительная штука ген!

Собравшись на очередном семейном мероприятии в честь приезда из города Омска нашей тети Эммы, на повестку дня был поднят насущный вопрос о моей дальнейшей судьбе, в результате чего праздник плавно перешел в семейный совет. Все присутствовавшие на собрании выступали приверженцами классического советского образования, из раза в раз одно да потому. Материального вопроса никто не касался, любой медицинский ВУЗ на мой вкус.

Краткое содержание разговора:

– Медицинский! – воскликнула мама, что тут обсуждать? Ты должна стать врачом. У тебя есть все задатки для этого, а еще это очень престижно. И потом, одной музыкой сыт не будешь.

– Да уж, престижно. Был престиж да вышел весь! – заключила тетя Таня, мамина подруга, считавшаяся практически членом семьи, чистившая и жевавшая зерна граната. – Копейки им платят сейчас.

– Вон половина класса давно ходят на подготовительные курсы для поступления в российский университет, занимаются, – сказала мама. (Как потом выяснится, очередное разводилово).

– Надо людям помогать, считай, свой врач в доме будет! К тому же у вас вроде родственник, как его, Павел Дмитриевич кажется, в прошлом годе мне все зубы починил, – сказал муж тети Тани.

– Зубы тебе двоюродный брат Николай чинил, а Павел онколог, он у нас светило медицины.

Между прочим, единственным человеком, отговаривавшим меня от маминой паранойяльной идеи сделать из меня врача, оказался этот самый светило, мамин родной брат. Он прекрасно понимал мамин загон по медицине. Мама была единственным выпавшим звеном из династии врачей среди двоюродных братьев и сестер. Непрекращающееся «нездоровое» соперничество. В спорах с мамой он всегда говорил: «Не дай Бог моей дочери видеть то, что изо дня в день приходится видеть мне», на что мама всегда парировала: «Легко рассуждать человеку, у которого нет детей». Я в свою очередь прекрасно понимала дядю и видела тыльную сторону этого ремесла, по возможности стараясь избегать семейных раутов с участием «особой касты».

– А может инженерный? – предложила мамина подруга.

– Вы еще металлургический вспомните, – возражая, подключился к беседе мой старший брат, живущий в столице, в свое время, по наступлению совершеннолетия сбежавший от мамы. Саша будет учиться в столичном университете, я все устрою как надо.

После бурной, и утомительной дискуссии мне предоставили слово.

– Саша, ты сама-то чего хочешь? До конца учебного года остались считанные дни, пора определиться девочка, – сказала тетя Эмма.

– Все, чего я хочу, чтобы мне дали право выбирать самой. Я сама должна решить, как и кем, мне дальше быть, – устав все время повторять одно и то же, мягко сказала я

– Сама, нет, вы посмотрите-ка на нее, она сама, – возмутилась мама, всплеснув руками и громко ударив себя по бедрам. Это эта финтифлюшка Анька тебя с толку сбивает, у нее одни гулянки на уме. Ты не сможешь ничего решить сама!

Разумеется, о моем безобидном увлечении музыкой, никто ничего и слушать не хотел. Даже и заикаться было нечего. Какая это профессия? Детский вздор, пройдет. Право выбора грубо обошло меня стороной. Спор начал принимать большие размеры, чем заслуживал такой незначительный повод и дабы прекратить его, гордо встав из-за стола, я отправилась в свою комнату. Куда же я ее подевала? Перерыв все бумаги я наконец-то нашла ее. Вернувшись к гостям с поднятой в руке брошюрой, я решительно заявила: Вот!

– Ну и что это такое?

– А это университет, в котором я буду учиться, – сказала я.

– Дай-ка сюда глянуть. М-И-ФЭ-И-УП.– выговорила мама с трудом. Что это за набор букв?

Честно сказать, я сама была удивлена, после презентации я торопилась на репетицию, а на буклетик то на этот я даже не взглянула. Ну да ничего, все что угодно, только не медицинский. Пролистав буклет, мама с негодованием:

– Омск? Стоп, да ведь это даже не государственный университет, не пойму, Эмма, взгляни, – разгневанно сказала мама, передав буклет тете.

– Омский филиал московского негосударственного университета, – надев очки, прочитала тетя Эмма.

Обойдя всех, очередь посмотреть буклет дошла и до меня.

– И какой же факультет ты выбрала? – спросила мама, с широко открытыми глазами.

В этом университете было пять факультетов, четыре из которых не имели ни малейшего шанса, что я обращу на них свое внимание. Бегло пробежав взглядом буклет, я решила:

– Управления, я буду учиться на факультете управления.

– То, что нужно, – поддержал меня брат.

– Замечательно, участливо произнесла тетя Эмма, очень хорошо, будешь учиться под моим присмотром. Едем в Омск!

Предложение тети Эммы всем пришлось по душе. Она будто взмахнула волшебной палочкой так, что даже мама забыла о своей затее. Тяжелый груз, висевший надо мной долгое время, решился за три минуты. И отправилась я в Сибирь по приговору собственноручно подписанному.

В нашей школе, как, в общем, и по области, абитуриентов грезящих учебой в российских ВУЗах нельзя было сосчитать по пальцам, их было несметное количество. Не одно поколение выпускников нашего города отправлялось покорять в основном близлежащие сибирские города, такие как Барнаул, Красноярск, Новосибирск и Томск. Мне иногда казалось, что город Томск это филиал нашего городка. Омск почему-то в этот список попадал, но редко.

В атмосфере нашего класса царило ожидание чуда. Совсем скоро прозвенит долгожданный последний звонок, все экзамены будут на отлично сданы, начнется новая и что немаловажно самостоятельная жизнь в большом городе. Я же по этому поводу каких-то особых надежд не питала.

К нашему классу не подошло бы прилагательное «дружный». Одноклассник однокласснику – волк. В ожидании экзаменов это кредо набирало все большую силу. Меня абсолютно не волновала жизнь класса, у меня была своя компания – моя (как это было круто говорить в 2010 году) рок группа, участники которой, к слову сказать, досадовали по поводу моего ухода из группы, да и переезда в целом. Мы занимались в одной музыкальной студии, и я была самой мелкой в группе среди людей от 17 до 23 лет. В коллективе сложилось полнейшее взаимопонимание, бывало, что забывали о моем статусе школьницы. Ребята говорили, что я чуткая и отзывчивая, вот и мама твердит, что это необходимые качества для истинного врача. Но моими лучшими друзьями были, конечно же, книги. Маму частенько вызывали в школу на счет многочисленных прогулов с призывом обратить мое внимание в сторону занятий. А что касается меня, то мне было попросту неинтересно проводить свое время с не совсем адекватными людьми, называвшими себя учителями, не могущими не то что дать какие-то знания, но зачастую и не владеющими собой. Книги – вот что мне было важно.

Из нашего класса сдававших тестирование по типу российского единого государственного экзамена было три человека – то есть простолюдины, остальные – элита, будущие студенты лучших российских ВУЗов, и так уж случилось и я в их числе, сдавали устные экзамены. Я, в общем-то, сильно не распространялась о выборе университета своим одноклассникам, до тех пор, пока на уроке пресловутой математики меня не спросила об этом учительница, за очередной мой косяк по предмету.

– Александра, как ты тестирование будешь проходить, я не представляю, – сказала математичка с ноткой безнадежности в голосе.

– А не будет никакого тестирования, Зинаида Николаевна, – сообщила я.

– Что значит, не будет?

– А то и значит, я экзамены сдавать буду. В Россию еду.

По классу прошелся гул.

– Экзамены? Ты? Да тебе мой предмет в жизни не сдать! – с ухмылкой воскликнула математичка.

– Ха-а, смотрите-ка, немка в Россию едет, – изрек будущий россиянин, спровоцировав этим убогим стереотипом смех в классе, – не страшно?

Да, мне не хило доставалось из-за моей немецкой фамилии, причем не только от одноклассников. С первого дня школы меня заклеймили фашисткой. Переведясь в казахскую школу, я стала русской. Сменив ту школу на лицей, я вновь превратилась в фашистку. Штампы всюду окружали меня. Из этого же лицея в девяностые годы выпускался и мой старший брат, хлебнув свою порцию «прелестей» от ношения немецкой фамилии. В начале девяностых в период бума эмиграции казахстанских немцев на историческую родину, возле нашей квартиры выстраивался караван из пятнадцатилетних невест, прознавших про «наши сборы», мечтающих прикоснуться к красивой жизни за границей. Одни добровольно, другие за руку с мамой мол: «у нас товар, у вас купец»; невест, даже не подозревавших, что немцев переселенцев ожидает там незавидная судьба. Будь ты хоть дважды немец, всё одно – там ты будешь русский. Но это уже другая история.

Вот он момент, звенит последний звонок, понеслась череда экзаменов, череда волнений, переживаний и сильнодействующих успокоительных. Следующим этапом по традиции шел выпускной бал, бал конечно громко сказано потому как на торжественное вручение аттестата зрелости пришло четыре с половиной человека. Оказалось, аттестаты были втихаря получены каждым по отдельности, торопясь поскорей проститься с этим опостылевшим местом. Как-то это не по-человечески вышло. Все, со школой было покончено.

Безоблачное июньское небо будто напоминает о чистоте и ясности этого мира. До отъезда оставалось всего ничего, и мои хорошие друзья-музыканты решили устроить что-то типа проводов на их излюбленном месте у реки. Нежный летний вечер. Иртыш. Впереди, насколько только хватал глаз, простиралась вода. Всматриваясь в спокойное, упоительное течение реки, невольно забываешь обо всем. Добравшись до места, мы устроились на берегу у тенистого наряда ивы. После неоднократных приглашений я впервые здесь. Парни, Никита, Малик и Дима отправились добывать сухие ветки для будущего костра, а нас, девчонок, оставили хозяйничать.

– Сашка, ты только погляди красотища-то какая, – вдохнув полной грудью речного воздуха, сказала Анька.

– Да, живописно, – подтвердила я оглядываясь.

– Теперь ты видишь, от чего отказывалась?

– Прекрасно знаешь же, не по своей воле.

– Мама у тебя конечно хорошая, но с нами-то можно было отпустить! – припоминая предыдущие мои отсутствия, сказала Анька. (Знала бы она, чего мне это стоило отпроситься сегодня.)

– По всем вопросам обращаться к маме, – зная, как мама недолюбливала Аньку, ответила я, желая поскорее уйти от этой темы.

– Сашка, а ты знала, что у тебя волосы на солнце золотом отливают? – переведя разговор, с ноткой зависти в голосе спросила она, трогая меня за косу.

– Знала, – мне было не понятно, чему она так удивилась.

– Да? Я раньше не замечала, – пробормотала Анька.

О, а вон и парни наши идут! – воскликнула Аня после недолгой паузы.

– Слушай, а вы не слишком много выпивки взяли? Кто-то обещал, что мероприятие будет безалкогольное. Обманули, получается? – спросила я.

– Да, это сознательный обман. Скажи я тебе заранее, тебя бы тогда с нами точно не отпустили. Да и потом, я тебя умоляю, это разве много? – хохоча, ответила Аня. Не будь занудой.

Анька заканчивала ин.яз, в будущем училка английского языка. Занятие вокалом в студии было ее увлечением. Оторва я вам скажу та еще, но так девчонка очень даже не плохая.

– А все же, почему именно Омск? Мы думали, ты к брату поедешь, в столицу, – спросила меня Аня, он же у тебя важняк, по любому пристроил бы.

– Действительно, – подметил только что возвратившийся Малик, взяв с импровизированного стола только что приготовленную Анькой закуску в виде мясной нарезки, шла бы к нам на ин.яз, веселенькое я тебе скажу местечко.

– Поздно отступать, позади медицинский, – отшутившись, ответила я.

К Аньке со спины подкрался Дима, схватив со стола красное яблоко.

– Ник, а слабо сыграть в Вильгельма Телля? 2– подбрасывая яблоко в воздух, сказал Дима.

Ник без всякого стеснения показал Диме неприличный жест.

Естественно наши посиделки у костра не обошлись без музыкального сопровождения. Нет, это не было сборищем пьяных в хлам рокеров в косухах, цепях и с банданами на головах о чем может поведать амплуа рок групп тех лет. Это были простые люди с открытыми лицами и что важно душами, пока Малик, самый старший в нашей компании не взял в руки гитару принесенную Димой, которую весь вечер потом из рук не выпускал. Странно, но ни одной песни из репертуара нашего коллектива не прозвучало. Малик взял аккорды и захрипел:

«Не крутите глобус, атлас не листайте не спеша,

там хлеба не сеют, там кругом тайга в ней черемша,

не крутите, глобус и не тычьте пальцем наугад,

зон расположенье не узнать вам из обычных карт»3

– Фу, дурак какой! – сказала Аня.

Мы переглянулись между собой, все поняли, что эта песня адресована нашей Ане, мама которой была начальницей городской колонии. Таким вот чудаковатым образом Малик выражал ей свою симпатию, весь вечер, не сводя с нее глаз. Он продолжал отжигать на гитаре, кстати, у него тоже был знаменательный повод, вчера он стал дипломированным переводчиком английского языка.

Неожиданно быстро стемнело, что вовсе не характерно для этого времени года. Ребята пели песни, веселились. Сидя на бревне, рядом со старой проржавевшей лодкой, укутавшись в теплый плед, потягивая из стаканчика чай, налитый из термоса, я отрешенно смотрела на них сквозь ярко-красный цвет огня, испытывая тотальное одиночество. Какие же мы все разные люди, объединенные любовью к музыке, живущие сегодня, в этом городе и глядя на нас в данный момент времени откуда-нибудь со стороны можно с уверенностью сказать, что у каждого из нас все впереди.

– Друзья мои, я поднимаю этот пластиковый бокал за нашу дружбу, – заливаясь слезами начал Дима. Я всех вас так люблю, так люблю.

– Та-ак, Димасе больше не наливать! – заявила Аня.

Из всей компании трезвыми оставались только мы с Ником.

– Ребята, а пошли купаться! – внезапно осенило Диму, и, сложив губы трубочкой, он потянулся к Аньке.

– Ник, сделай с ним что-нибудь, – оттолкнув Диму, попросила Аня.

Улыбаясь на происходящую картину, устав сидеть на месте я оставила ребят и направилась к реке, мне захотелось пройтись вдоль берега. Луна бросала свой мягкий свет на воду. Полный штиль. Закрыв глаза, я мысленно задала вопрос: что ждет меня? Погрузившись в думы, я и не заметила, как подошел Никита, коснувшись моей руки.

– Первый раз вижу Диму таким, – не зная с чего начать, заговорил Никита.

– Бывает.

– В любом случае не обижайся на нас.

– Что ты, все в порядке, спасибо за вечер, – улыбнувшись, сказала я.

– Волнуешься?

– По поводу?

– По поводу экзаменов вступительных, переезда предстоящего, все-таки другая страна.

– Да не особо. Наверняка такой же обычный город, как и наш.

– Ну, ты это, не пропадай, приезжай, – несмело сказал Никита.

– Ник, я ведь не в Америку уезжаю, всего-то тысяча километров, – смеясь, ответила я. Что ты там прячешь? – спросила я, обратив внимание на руку Никиты.

– Вот, это тебе, – вытащив руку из-за спины, Никита протянул мне книгу.

– Ух, ты. Обалдеть, – восторженно сказала я. Это была книга, но книга непростая. Классики русской литературы. Федор Михайлович Достоевский – Преступление и наказание. Государственное Издательство, внимание – Петроград 1923 год. Где ты ее откапал?

– Да у нас на кафедре ими шкафы подпирают. А эту взял в библиотеке, выбросить хотели. Думал, что бы подарить тебе на память, вспомнил про твое увлечение букинистикой, мне кажется это символично Достоевский, Омск…

– Спасибо тебе, удивил.

Никита был студентом второго курса прикладной информатики, программист в будущем. Застенчивый, немного неуверенный в себе парень, но очень талантливый музыкант.

Двадцать первый век, люди книги выбрасывают. Грустно становится. В советское время наличие в квартире полок с книгами считалось чем-то вроде достопримечательности. Мама рассказывала, как приходилось выстаивать немалые очереди за книгами, в результате чего удалось собрать достойную библиотеку, за что ей низкий поклон. Люди, которые в разные времена были вхожи в наш дом, сходились во мнении что «ребенок растет в библиотеке». Да, они были правы. Такой вид «жадности» до книг мне не доводилось встречать ни у кого из знакомых. И читать-то я рано научилась, выработав свою систему чтения. Приблизительно к 14-ти годам за норму бралось сто страниц в день. Это вошло в ежедневную привычку. В год мною прочитывалось около восьмидесяти, восьмидесяти двух книг. Кстати, школьную программу по литературе я не воспринимала всерьез. Как тогда, так и сейчас считаю, что давно пора бы частично пересмотреть список литературы для школьной программы. Сделавшись настолько книгозависимой, день утрачивал свою насыщенность, не будь в нем ста страниц.

С любопытством рассматривая книгу, изумляясь, как хорошо она сохранилась, я и не заметила, как Никита положил свою руку ко мне на плечо, стараясь таким образом повернуть меня к себе. Ну, просто вечер неожиданных откровений. После двухлетнего музыкального сотрудничества настала пора открыть карты. Оказывается все это время, как бы выразиться, в общем, Никита был неравнодушен ко мне. Предприняв отчаянную попытку поцеловать меня, и почувствовав мое легкое смятение, он и вовсе разволновался и прошептал:

– Извини.

– Все хорошо, еще раз спасибо за книгу.

– Пошли к ребятам, не стоит надолго оставлять Аньку с этими двумя, – силясь улыбнуться, предложил Никита,

– Да, пойдем. Я сейчас.

– Догоняй.

Он развернулся и ушел. Я тяжело выдохнула, будто вместе с воздухом из легких вышла вся эта неловкая ситуация. Откровение Ника застало меня врасплох. Признаться, об этом я не думала серьезно никогда. Ну, играем вместе, и все, а тут такое, как гром среди ясного неба.

Продолжив прогулку вдоль берега, стараясь отделаться от этой мысли, я вплотную подошла к реке и ненамеренно бросила взгляд на тихую воду, моментально сделавшуюся буйной, что привлекло меня еще больше. Неистовый порыв ветра, вырвал из рук моих книгу, отбросив ее на мокрый песок, перелистывая страницы, словно читая ее. Меня что-то вело к воде, приближение было неосознанным, река звала меня. Мгновение спустя, уже стоя по щиколотку в холодной воде, на взбесившейся ее поверхности я вдруг увидела очертания лица, печального лица, смотрящего на меня точно из глубины Иртыша. Пальцами надавив на глаза убедиться что это не мираж, было понятно что это никакой не мираж и даже не галлюцинация. Наклонившись вперед стремясь поближе разглядеть лицо, стало ясно, что в отражении была не я. Неужто бы я себя не узнала!

А тем временем на заднем фоне происходило следующее: кричащая Анька, пытающаяся меня остановить и парни, бросившиеся вдогонку на спасение, только вот на все предостережения я загадочным образом не обращала внимания, попросту не слыша их. Мое смотрение в одну точку продолжалось примерно полминуты. Подбежавший Малик, жестко подхватив меня на руки, махом вытащил из воды, тем самым не позволив мне упасть в реку.

– Рехнулась что ли? – тряся меня, вытаращив глаза, кричал Малик.

– Ты за каким в воду полезла? – заорала подоспевшая Анька.

Здорово же они перепугались, а я, сидя на песке в мокрых кроссовках и уже по колено промокших джинсах сохраняла удивительное спокойствие, наверно потому что до сих пор находилась под впечатлением от увиденного.

– Не может этого быть, не может к человеку, будучи трезвым, прийти белочка, – затаив дыхание, быстро подумала я. Нет, это скорее всего от перевозбуждения.

Сказать, что я испытала страх и ужас? Нет. Мне было дико интересно. Никто ничего не мог понять.

После случившегося целесообразно было закруглить наши посиделки, что мы собственно и сделали. Сумбурно сгребли наши пожитки и отправились по домам. Придя домой за двадцать минут до полуночи, скинув с себя мокрую одежду и почувствовав слабость, я провалилась в сон. Пожалуй, достаточно.

Подавать документы в университет, да и в целом город посмотреть мы выдвинулись всей семьей на нашей хонде. Подумали, что добраться на машине до места получится чем-то вроде небольшого путешествия. Да и потом, при столь знаменательном событии подачи документов, сдачи экзаменов и если повезет (в чем сомнений ни у кого не было) самого поступления должна присутствовать группа поддержки в виде родных и близких. Поэтому при зачислении меня на факультет управления присутствовали все: мама с братом и тетя Эмма. Но об этом чуть позже.

В союзе популярностью пользовался водный маршрут по Иртышу от нашего региона до города Омска. По реке ходила довольно комфортабельная ракета. Устроившись, к примеру, у окна, люди имели возможность созерцать всю красоту и могущество реки. А я сижу в комфортном авто и любуюсь таинственным простором не менее могущественной степи казахской.

Поездка на автомобиле на дальние расстояния – что может быть увлекательней и романтичней? Природа нашего края богата горами, лесами, целебными озерами, не говоря уже о полезных ископаемых. Проводя в дороге тысячи километров, узнаешь много нового о своих родных. Задушевные беседы, разговоры о прошлом, разговоры о будущем, сдобренные добротной музыкой и чарующим пейзажем из лобового стекла, время разнообразных историй и светлых воспоминаний переносят тебя в другой мир, в мир спокойствия и единения с семьей. У мамы за свою жизнь накопилось тысяча и одна таких историй. Сколько очищающих мыслей, впечатлений за один короткий день, проведенный в дороге способна испытать душа. От такой дороги невозможно устать.

Преодолев путь в триста с лишним километров от дома, на горизонте замаячил сосновый лес. Верхушки сосен, царапая небо, будто бы бегут тебе на встречу. Самое время открыть окно и впустить вовнутрь салона волшебный хвойный аромат. Проезжая мимо стоянки утыканной табличками «сохраним родную природу» мы сделали привал. Вопрос, какого размера должны быть буквы, чтобы до людей доходил посыл – «Не губи»? Все бесполезно. А ведь какие правильные слова:

«Прекрасна и доверчива природа

пока она жива, наш долог век

она нас породила и согрела

будь милостив к природе, человек!»

Тетя Эмма была интеллигентной одинокой женщиной за пятьдесят. Всю свою жизнь посвятила гражданпроекту, в будущем году готовилась выйти на пенсию. Два месяца ждала она с искренним нетерпением моего приезда, без конца названивая и бархатным голосом говоря, как скучает по своей девочке. Она никогда не называла меня по имени, считая, что имя Саша исключительно грубое мальчишеское имя, и такой миленькой девочке как я, оно категорически не подходит. Прихватив с собой пару стопок книг на первое время, к отъезду все было готово. Попрощавшись с братом на перроне, я села в свое купе. Безвестная сторона не пугала меня.

На подъезде к городу стоя в тамбуре и глядя в окно мной овладело странное ощущение, ощущение, что после долгого отсутствия я наконец-то возвращаюсь домой. Это было ощущение свежего глотка свободы. Больше никто ненароком не скажет при мне ненавистного слова – Мед. Поезд остановился, выйдя из него, моему взору предстал вокзал с его беспрестанным шумом и криками. Закинув на плечо здоровенную сумку, взяв в обе руки связки с книгами, я спустилась по ступенькам вниз во встречающий меня город.

Такси, такси…, девушка, такси, – на всю привокзальную площадь заорал таксист завидя меня. Тяжесть моего багажа не позволяла долго выбирать машину. Уложила сумку и книги на заднее сиденье, а сама уселась на пассажирское. Водитель суматошно сел за руль, обвел меня лукавым взглядом, а потом спросил:

– Куда поедем красавица?

– СИЗО номер один, – смело сказала я.

Всю дорогу водитель не издал ни звука.

Сентябрь наступил.

Утром первого сентября шел моросящий дождь. Воздух пропах сыростью. До университета добиралась по старой схеме. Опоздав самую малость, зайдя в аудиторию, где проходил сбор нашей группы, обнаружила, что для меня осталось место только за первой партой. После знакомства с группой выяснилось, что шестнадцать из двадцати человек не имеют представления о месте, откуда я прибыла. Печально. Меня незамедлительно нарекли казашкой. Причем по инициативе куратора. Вот это поворот.

Через некоторое время в соцсетях ко мне начали приходить запросы в друзья от моих бывших одноклассников, тех самых, что так рвались туда, где и я сейчас. Вывешенные российские флаги в статусах «новых россиян» стали сменяться флагом родины. Подозрительно скоро их посетила ностальгия. Суровая российская действительность быстро остудила их пыл. Мне было потешно наблюдать за ними.

Я вынуждала себя привыкать к учебному процессу. Я наблюдала за одногруппниками и видела, что я здесь чужая, тут живут другие люди, которых я пока не понимаю. Хотя одно сходство с моими одноклассниками все же было – безудержное желание уехать прочь из своего города, но на этот раз все уже стремились в Москву. Не группа, а клуб ежедневных сетований на судьбу злодейку, ошибочно закинувших этих благородных господ на окраины цивилизации, в Богом забытое место. Непостижимое существо человек, чтобы стать счастливым, готов бежать очертя голову на край света; все ему не то, все ему не так, сменить работу, поменять город, променять страну, удрать от обстоятельств, не понимая одной простой истины, что куда бы ты ни бежал, ты везде берешь с собой себя. Да, довольно избитая истина известная каждому, но не каждый желает воспринимать ее лично. Я не имею ничего против стремления, оно в сущности своей правильно. Стремление достигать, стремление преодолевать. Оно не правильно тогда когда причиняет человеку мучения, дразня его призрачными далями, омрачая его существование, заставляя отказываться от настоящего, от СЕЙЧАС. Неужели сложно понять, что счастье в тебе самом? Это я пойму позднее, а пока дни шли за днями, не принося за собой ровным счетом ничего кроме уныния.

Это была чистая rara avis5 в этих краях. Ольга болтала без умолку, знакомя меня со своей средой обитания. Делала она это с таким задором и увлеченностью, будто все это время до нашего с ней знакомства ее насильно заставляли молчать. Её манера одеваться не поддается описанию, что-то среднее от скрещения бохо с психоделикой, в умелом сочетании этих двух стилей. Занятия в нашей группе проходили, словно в кадрах фильма «Плезантвиль».6 Её естественность и непринужденность, с которою она вела себя, взывала к самым потаенным уголкам моего «Я». У нее была своя философия. С одной стороны легкость, а с другой невообразимая глубина. Я с любопытством наблюдала за ней, каждое утро, добровольно бежав на учебу.

Она продолжала читать книги на лекциях, и это ее беспечное поведение начинало беспокоить меня.

– Послушай, а ты не хочешь немного поучиться? – не выдержав выпалила я. Спокойно переводя взгляд с текста на меня, прозвучало – Чему? Я растерялась. Она снова уткнулась в книгу.

– Как сессию сдавать будешь? – упорствовала я.

– Чтение – вот лучшее учение. Все что человеку важно и необходимо знать, заключено здесь, – подняв перед собой книгу, как будто не услышав моего вопроса, отвечала она. Стыдно признаться, но я так и не распаковала книги со дня приезда. Как поставила в угол, так они там и стояли, покрываясь тонкими слоями пыли.

– Зачем тогда поступала сюда? – продолжала настаивать я.

– Спроси меня лучше, какой бы профессии я отдала свое предпочтение. И я отвечу тебе, что ни какой. Потому как не смогу сделать ничего, что сможет сделать из меня раба другого человека. Факультет управления, звучит еще, куда ни шло. Ну а если серьезно, то не взяли никуда. Год отучусь, там видно будет, – подмигнула она, улыбаясь.

Я отстала от нее. Задай, кто мне такой вопрос, думаю, в ответ прозвучало бы то же самое.

Я где-то слышала, что книги пишут одни одинокие люди, чтобы другие одинокие люди потом их читали. Таким путем они сообщаются друг с другом. Ощущая на себе всю полноту и точность этой мысли, мне стало ясно, что Ольга испытывает то же самое, по крайней мере, мне хотелось, чтобы это было так. Ольга заполняла собой все мое пространство, точнее ту его часть, где раньше размещались мои лучшие друзья-книги. Однажды она пришла на лекции без книги, я поняла, что это знак, в ее мире освободилось место для меня.

Она вливала в мои бесцветные отягощенные со всех сторон будни яркие краски, краски небывалой прежде свободы. Чувство свободы прекрасно. Она была свободна от штампов и условностей, свободна от глупых стереотипов.

В недолгих перерывах между дождями мы гуляли по городу. На омские улочки выходило солнце, озаряя собой все вокруг. Этим солнцем была Ольга.

– Что-то не радует сентябрь нас погожими деньками, – жаловалась я.

– А по-моему прикольно, – говорила Ольга. Можно представить себе, что Омск-это маленький Питер. Мы с тобой две лужи, в которых отражается небо.

– Ага, или маленький Усть-Каменогорск, – сказала я. (И одно большое солнце, в котором отражается одна лужа, – подумала я.)

– Почему Усть-Каменогорск? – спросила она.

– Много одинаковых строений, – отвечала я. Вот например, видишь, дом со шпилем, ты не поверишь, но в моем городе есть здание точь-в-точь.

– Ну, надо же! – восклицала она, перепрыгивая через лужу.

– Скажи, а ты бы хотела отсюда уехать? – спросила я.

– Зачем?

– Ну не знаю. За счастьем. За чем еще люди куда-то едут.

– Вот и спроси себя, за чем ты уехала из своего города? – сказала она.

– Я не уехала, а сбежала. Назло матери поступила в наш универ, доказала блин, что сама могу принимать решения. Одним словом, это чистая случайность, – рассказывала я.

– Ничего в нашей жизни случайно не делается, что-то привело тебя сюда. Тебе нужно просто этому довериться, – сказала Ольга.

– Как это? – спросила я.

– Слушай свое сердце, и оно подскажет тебе, – одарив меня своей улыбкой, сказала она.

Мы болтали часами, обо всём и ни о чем. Она звонила мне на домашний, мы могли проговорить так до самой ночи, обсуждая с ней все то, что так долго мне не с кем было обсудить. Литература, музыка, кино, искусство. Оставалось только поражаться стопроцентному совпадению в пересечении общих интересов. Ей нравилась поздняя латинская поэзия, и мне нравилась поздняя латинская поэзия; она слушала Джима Моррисона7, и я тоже слушала Джима Моррисона; она восхищалась самоиронией Тулуз-Лотрека8, а я понятия не имела кто это, но мне нравилось слушать ее. Она взяла с меня обещание показать ей аккорды на гитаре. Мы буквально врастали друг в друга, но иногда из-за ее неуловимых настроений, я не до конца понимала, как она на самом деле воспринимает меня.

– Ребзя! Две последние пары отменили! Маркетинга не будет. Валите по своим делам, – залетев в аудиторию порывистым ветром, просвистела Ольга. Как в документальных фильмах о диких животных, студенты, словно стадо слонов бегущих на водопой гремя партами и стульями, понеслись к выходу. В аудитории наступила гробовая тишина.

– А ты чего сидишь? – уставившись на меня, спросила Ольга. Пойдем, я покажу тебе Омскую крепость.

– Супер! Я как знала, взяла камеру с собой, – быстро засобиравшись, обрадовалась я.

По дороге к крепости Ольга изображая из себя экскурсовода, на полном серьезе рассказывала о громадном бастионе, казематах, мортирах и чугунных пушках, развесив уши, я внимала каждому слову. Придя на место, Ольга издала оглушительный смех.

– Очень смешно, – с иронией сказала я, поджав губы.

На эспланаде аккуратно уложенной брусчаткой, обтянутые потемкинской деревней стояли три полуразвалившихся сарайчика, что называются омской крепостью, рядом с ними стояли тобольские ворота.

– Развалюхи кирпичные, это у вас фишка такая да? Спросила я. Ольга еще пуще залилась смехом.

– В этот омский острог сто шестьдесят, – замедлила она, закатив глаза вспоминая, сто шестьдесят один год назад заточили Федора Михайловича Достоевского.

Нельзя было предугадать, что она выкинет в следующий момент. В ней кипела живая энергия, казалось вот-вот и она вырвется наружу, так тесно было ей в этой маленькой девочке. Яркая, непосредственная, одногруппницы с плохо скрываемой завистью крутили у виска, тыча в нее пальцем, а с ее лица не сходила улыбка. Пока я мешкала, расчехляя камеру, она уже мчалась вниз по ступенькам к реке. На берегу разостлался степной ковыль, свысока похожий на морскую пену.

– Эй, чего ты там застыла, – крикнула Ольга, замахав руками.

Осторожно спустившись вниз, не успев навести на нее камеру, чтобы сделать фото, она уже бежала дальше.

– Люблю это место, место слияния двух рек Оми и Иртыша, – пятясь назад, говорила она.

– Оль, а расскажи о себе, о семье своей – попросила я, остановившись и фотографируя ее. Мне было интересно узнать о ней все.

– По сравнению с твоими дворцовыми интригами мне и рассказывать то нечего. Ольга замедлила шаг и начала:

– Разрешите представиться, наследница австрийского престола Ольга третья.

– А если серьезно?

– Мама преподает, – коротко отвечала она.

– А отец?

– Про отца сказать не могу, потому, как не знаю о нем ничего.

Я смекнула, что это больная тема для нее, хотела, было перевести разговор, но она продолжала:

– Сколько мать не пытала, не колется. Подозреваю, что до сих пор любит его. Да, такие вещи утаить невозможно, – говорила она, пиная мокрую землю носком своего ботинка. Ухажеров выше крыши, куры строят, а она ноль внимания на них. Давай лучше я щелкну тебя на память на фоне крепости, – вдруг предложила она.

– О, давай! – сказала я, выбирая позу. Интересно, сколько человек могла вместить в себя эта крепость? – вслух подумала я.

– Сколько человек? Человек и есть крепость. Ты крепость, я крепость, – сказала она.

– Крепостью духа? – продолжала я размышление.

– Нет, ты не поняла. Крепость от слова крепостной, – сказала она, наводя камеру на меня.

– Так человек крепость или все же крепостной? – запутавшись, спросила я.

– Если ты крепостной в своей собственной крепости, у меня для тебя плохие новости, – заключила она.

Баржа неслышно прошла по реке к своей пристани.

Я постепенно погружалась в ее мир. В один из дней идя на учебу привычным маршрутом слушая в наушниках ту музыку, что Ольга записала для меня, я задумалась и не заметила, как передо мной точно из-под земли вырос Влад, подкарауливая меня.

Влад всегда умышленно старался сесть за парту впереди нас. Самопровозглашенный староста группы, с головы до ног вымазанный гелем, в бессменном, идеально выглаженном сером костюмчике, со значком университета прицепленном к борту пиджака. Он всецело домогался симпатии одногруппников. Его бесило наше с Ольгой безразличие к жизни группы и к его персоне в частности.

– Опаздываем, Александра, – сказал он спесиво, скрестив руки на груди.

Сняв один наушник, не отводя с него взгляда, я вынула правую руку из кармана и, посмотрев на часы сказала:

– Я смотрю, ты тоже не особо спешишь. И продолжила свой путь, обойдя его.

– Могу дать математику списать, – растерянно крикнул он. Знал гад, на что давить.

– Сегодня нет математики, – отрезала я.

Исчерпав все аргументы, он спросил напрямую:

– Я же вижу что ты наш человек, зачем с неудачниками водишься?

Оторопев от его самоуверенности, я остановилась, вытащив второй наушник:

– Чё?

– Ольга. Чего ты с ней возишься?

– Чей я человек, повтори? – закипала я.

– Наш. Такая же, как я.

– Я сама своя. Понял? А если говорить об Ольге, так ты и в подметки ей не годишься, – развернулась я и пошла дальше.

– Александра, но.., постой, – обгоняя, звал он. А может у вас любовь?

– Отстань грязь от подошвы.

Он невесть что говорил об Ольге, смешивая ее с грязью, подбивая остальных делать тоже самое. Дескать, если молодая девушка носит короткую стрижку, то она непременно является представительницей «планеты лесбиян». Еще один экспонат в копилку зашкварных стереотипов. А она не только не обращала на их слова ни малейшего внимания, у меня даже складывалось впечатление, что она жалела их.

Последний осенний лист упал на подмерзшую покрытую тонким льдом землю. Так прощалась с нами осень. А я прощалась с единственным другом. В сопровождении тети, я пришла только к выносу. Не стану скрывать, мне было страшно. Обрести близкого человека и тотчас потерять. Человека, которому ты был не безразличен. Мне было больно. Конец света, который сулили нам Майя, случился для меня годом ранее. У подъезда собирались люди, принося с собой цветы и венки. Струсив, я стояла на углу дома, не выпуская из своей руки руку тети Эммы. Это может показаться неправильным и странным, но у меня не было слез. Совсем. Я слышала от дяди немало историй о чудовищно разрушительной стерве из трех букв11, повидала много смертей, но это были всего лишь чужие истории и чужие смерти никаким боком меня не касающиеся. Внезапная смерть Ольги стала настоящей поворотной точкой в моей дальнейшей судьбе. А пока, слыша плач прощавшихся с Ольгой людей я не испытывала ничего кроме страха и боли смотря в след увозящей ее машине. Ольги больше нет.

– Пойдем потихоньку девочка, – сказала тетя, обнимая меня. И мы развернулись в сторону дома.

– Привет Саш, – оглушило меня.

– Ты зачем сюда пришел? – устало сказала я.

– Пришел тебя поддержать. Здравствуйте, я Чингиз, мы с Сашей учимся вместе, – подойдя к нам, сказал он, обращаясь к тете Эмме. Он наблюдал за нами, от подъезда соседнего дома. Давайте я вас подвезу.

– Себя подвези, – ответила я резко.

– Зачем ты так, я же от чистого сердца предложил, – говорил он виновато.

– Ну, просто превращение Савла в Павла12 какое-то, или забыл уже, какую дичь вы в группе про нас с Ольгой болтали? – сказала я.

– Саш, это все Влад придурошный, мы сами никогда так не думали.

– В самом деле? Охотно верю. Где тогда все остальные?

Он опустил голову.

– Саш, ты простишь меня? – кричал он мне в след.

– Сдался ты мне, еще обижаться на тебя, – обернувшись, сказала я. Было видно, как у него будто камень с души свалился.

– Кстати, Влад хочет заяву на тебя накатать, типа за причинение вреда здоровью и все такое, но ты знай, что мы все на твоей стороне. Круто ты его на место поставила, – кричал Чингиз.

– Флаг в руки, – пробубнила я себе под нос, накинув на голову капюшон. Мы молча пошли с тетей Эммой домой.

Бесшумно войдя в свою комнату, я впервые осмысленно посмотрела на вид из окна, сквозь запачканное от прошедших дождей стекло. Зона. Серые бетонные стены, по периметру отороченные колючей проволокой. Серое небо безжалостно обрушалось на город. Кто-нибудь ведет счет по количеству упоминания в тексте слова «серый»? Я потеряла счет дням. Недели шли за неделями. Забив на учебу, целыми днями неподвижно просиживая на подоконнике у окна, я в размагничено-обесточенном состоянии смотрела на зону. Я потеряла себя. Тетя, уходя рано утром на работу и возвращаясь поздним вечером, видела одну и ту же картину. Она ничего не могла поделать со мной. Мой телефон молчал, и я перестала его заряжать. Тетя отмазывала меня перед мамой, как только могла. Я задавала вопросы в пустоту, не укладывающиеся в моей квадратной голове: «Как это могло произойти?», «Как это могло произойти с ней?», «За что это произошло с ней?», «Почему это произошло именно с ней?», «Как такое возможно вообще?», «Почему эта дрянь каждый день забирает молодых людей?», «Почему ее не спасли?», «Почему она не рассказывала мне о своей беде?», «Почему я не догадалась сама?», Почему? Почему? Почему? Слыша в ответ лишь холодное молчание стен.

– Mein Madchen, komm an den Tisch zum Essen. Ich habe hab dein Lieblingsessen vorbereitet Apfelstrudel mit Zimt.13, – уговаривала меня тетя.

– Danke Tante, ich war nicht hungrig14, – не отводя взгляда от окна, слабым голосом отвечала я.

Снег предпринимал робкие попытки основательно лечь на землю. Сосед выгуливал себя и своего бешеного Стаффорда на привычное место на забор тюрьмы, с надписью: «столовая» каждый раз показывая неприличные жесты руками в сторону сизо. По его ритуалу можно было сверять время. В продолжительном смотрении на зону до меня все больше доходило понимание сказанных Ольгой тогда на прогулке слов: «Человек крепостной в своей крепости». Похоже, она, наконец, нашла выход из нее. Зеркало платяного шкафа стоящего у стены напротив окна во весь рост отражало его страшный вид. Странно, что месяц, не покидая пределов комнаты, я заметила это только сейчас. Антисвобода. Я слезла с подоконника. Взяв в одну руку ножницы со стола, в другую свою косу, поближе подойдя к зеркалу, я ровными движениями состригала себе волосы под самый корень. После сделанного я по-настоящему заплакала с того дня. Что-то новое, неизвестное в образе ярких вспышек пробуждалось внутри меня. Моя жизнь никогда уже не сможет стать прежней. Я не смогу стать прежней. Мне хотелось знать все до мельчайших подробностей об этой болезни; откуда берется эта болезнь, как от нее избавиться, и кто дал ей такое идиотское название – рак?

Возвратившаяся домой с работы тетя застала меня на перепутье.

– Саша! Ты что с собой сотворила? – воскликнула она, впервые назвав меня по имени. Меня мать твоя с потрохами…,– сказала она, уронив на пол сумки с продуктами.

– Со мной все в порядке, – безжизненным голосом отвечала я.

– Какой же в порядке? Это ты называешь в порядке? По путе не ешь, худая как плеть стала; на улицу не выходишь, сидишь в своей комнате как заключенная. Подружка умерла, я все понимаю. Но надо же, как то дальше жить, надо взять себя в руки, – выговаривала она накипевшее прямо с порога. Мой поступок стал последней каплей в чаше ее терпения.

– Меня хоть пожалей. Это хорошо еще мать ничего не знает, – продолжала она.

– Я же говорю, со мной все в порядке, – упрямствовала я.

– Ты определись, по кому ты скорбишь. По подруге или по своим разрушенным иллюзиям. А то получается не депрессия, а эгоизм чистой воды, – не в силах остановиться, говорила тетя.

– Я потеряла друга, – говорила я, смотря в пол.

– В институте уже, небось, и забыли, как ты выглядишь. Придешь, и не узнают тебя, – говорила она, снимая с себя пальто.

– Ну и пусть не узнают. Я туда больше не вернусь, – сказала я, поднимая с пола сумки.

– Что значит, не вернешься? – с недоумением спрашивала тетя, вешая свое пальто на плечик. – Объясни, пожалуйста.

Тетя Эмма относилась ко мне как к родной дочери. Я со спокойной душой могла довериться ей, зная, что в ответ не прозвучит укора. Она считала своим долгом привить мне и таким образом сохранить в моем поколении традиции и язык предков, временами разговаривая со мной на родном языке.

– Тетя, скажи, почему это случилось? – спрашивала я, смягчившись, положив свою голову к ней на плечо. Она же такая светлая вся.

– Не знаю девочка, не знаю, – говорила тетя, гладя меня рукой по голове.

– Я думаю забрать свои документы из университета, – сказала я.

– И что потом будешь делать? – спокойно выслушав, говорила тетя.

– Буду готовиться к вступительным экзаменам в медицинский, – отвечала я.

– КУДА? – громко переспросила тетя, отодвинув меня от себя.

– Не смотрите на меня так. Я все хорошо обдумала. Я хочу быть врачом.

– Пойми девочка, подруге твоей уже ничем не поможешь. А тебе нужно подумать о себе, продолжать учиться, получить диплом, человеком стать.

– Я и продолжу учиться, но только в медицинском. Ольгу уже не спасти, это понятно, вы только представьте, зато скольким людям я смогу помочь став врачом, – мечтательно говорила я.

– Да, девочка, круто же тебя эта Ольга изменила. А как теперь быть с твоими принципами? – удивляясь моим переменам, говорила тетя.

– Выходит мама оказалась права, когда говорила, что я не могу ничего решить сама, – сказала я грустно.

– А кто сейчас за тебя решение принимал? А? – подбадривающе сказала тетя? Ты сама приняла это решение, – поцеловав меня в макушку и крепко обняв, сказала тетя. Мы просидели на пуфике в коридоре так около получаса.

Я ощутила невероятное облегчение после нашей с ней беседы. Этот разговор словно стал логическим завершением моей месячной самоизоляции. Все становилось на свои места. Я полностью доверилась этому неизвестному. Ольга как-то сказала, что высшее понимание к человеку способно прийти только через глобальное внутреннее опустошение. Если тебе посчастливилось испытать его на себе, всё, дело сделано, ты на правильном пути. Она сыграла в моем сознании роль стрелочника, переключившего мой состав на нужный путь.

– Ты вот что, девочка, утро вечера мудренее, давай, неси продукты на кухню, ставь чайник, будем ужинать; а завтра на свежую голову еще хорошенечко все обдумаем, – утирая слезу, сказала она.

– Хорошо тетя, сейчас.

– Чуть не забыла, на стоянке напротив первого подъезда стоит машина, который день уже.

– Какая еще машина? – спросила я, вернувшись с кухни с сумками.

– Молодого человека, который подходил к нам на похоронах.

– Вы уверенны?

– Не думаю, чтобы я обозналась. Сходи, проверь.

Чуть меньше месяца, а если быть точной двадцать пять дней, я не выходила из дома. Спускаясь по лестнице с третьего этажа, в мышцах чувствовалась легкая слабость. – Египетская тьма, опять лампочку скрутили, – ворчала я. Наощупь открыв подъездную дверь, мое лицо сходу обдало морозной свежестью. На плохо освещаемой стоянке стояла девятка ядовитого цвета. Да, это была машина Чингиза. Незаметно подобравшись к машине, я постучала в стекло водительской двери. Он поспешно открыл окно.

– Салем, – сказала я громко. Поговорим?

– П-привет, – заикаясь, ответил он.

Я села в машину. Молчали с минуту.

– Как дела? – спросил он.

– Получше, – сказала я, сняв капюшон.

– Отпад, – произнес он, широко раскрыв глаза.

– Как узнал, где я живу? – спросила я.

– Тебе идет так Саша. Помнишь, когда я предлагал подвезти тебя, ты отказалась, я поехал за вами, вот так и узнал.

– Да тебе надо было в сыщики идти, с твоими талантами людей выслеживать, – пошутила я, смутив его.

– Почему в универ не приходишь?

– Пусто там, – сказала я, посмотрев в пол.

– У тебя телефон выключен.

– Да, я в курсе, – сказала я. У меня не получалось переключиться на серьезный лад. В моей памяти оставались живы все те издёвки, что были адресованы бедной Ольге.

– И в сети не появляешься, – продолжал он.

– Короче, говори, зачем у подъезда моего околачиваешься. По просьбе куратора?

– Не, он вообще про тебя не вспоминает, и не заходит к нам почти. Я сам приехал, подумал, что мы, казахи, должны держаться вместе, – обозначив рукой себя и меня, гордо сказал он.

– Слышь, какой ты казах, ты ни слова по-казахски не знаешь, казах тоже мне выискался, – засмеявшись, сказала я. Он поменялся в лице.

– Ну, знаю немного, – стушевался он.

– Сенің машинаңын тусі қандай?15 – издеваясь над ним, спросила я. Он молчал, потупив голову.

– Вот видишь!

– Да это капец! – воскликнул он, ударив рукой по рулю. Мало того, что родственники, которые в Казахстане живут, за русского принимают, так теперь еще и ваши казахом не считают!

– Кто это – наши? – удивленно, спросила я.

– Русские.

– Вообще-то я немка.

– Да ладно?

– Прохладно. В понедельник приду, – сказала я, выходя из машины. Зима наступила неимоверно снежная.

Я войду в этот мир, я зажгу здесь огонь

Мы подружились с Чингизом. Он помогал мне с учебой, больше конечно с математикой, потому что с другими предметами у меня было все на мази, а я в свою очередь рассказывала ему о жизни в Казахстане, попутно практикуя с ним казахский язык. Он безуспешно пытался выговорить самое длинное казахское слово из тридцати трех букв16, бесконечно спрашивая меня: «Саша, а теперь я казах?». Нет, отвечала я в шутку, пока не выговоришь – не казах. Он чуть ли не слезно умолял меня не забирать документы и не бросать его одного, на что я отвечала ему: «Двум казахам слишком тесно в одной маленькой группе». Чингиз и вся его многочисленная семья – этнические казахи, по праву считающие своей родиной город Омск. Однако с этим фактом не мог примериться один наш старый знакомый, как-то раз приклеив наклейку на капот машины Чингиза с надписью: «Россия для русских». Немалые усилия были приложены, отдирая ее. Влад обходил меня стороной. Все его запугивания расправиться со мной оказались пустым звуком. Да и группу нашу тоже можно похвалить. Внезапная смерть Ольги заставила большинство одногруппников задуматься над своим поведением.

Я скучала по Ольге. Мне не хватало ее смеха, ее советов на все случаи жизни. Пустоту, которую она оставила своим уходом, невозможно было заполнить ничем.

В конце марта зарядили дожди. Никому не доложив, вооружившись зонтом и решительным настроем, я отправилась на разведку. Кто мог подумать, что ветер перемен забросит меня в этот город. Кто мог сказать год назад, что в один из дней я добровольно переступлю порог медицинского университета? Жизнь полна противоречий. Мысли о призвании спасать жизни неотступно роились в моей голове, пробуждая желание к действию.

Побывав в приемной комиссии, с целью получить информацию о поступлении, мне без долгих объяснений дали понять, что мои шансы на поступление равны нулю. Болтаясь в просторных коридорах здания университета, я обернулась, услышав протяжное эхо с тяжелым скрипом открывшейся двери. Один из членов приемной комиссии выглянула из двери как суслик из норки. Убедившись в том, что я ее заметила, она на цыпочках подбежала ко мне:

– Послушайте, как вас?

– Александра, – ответила я.

– Послушайте Александра, я могу помочь вам с поступлением в колледж при нашем университете, – полушепотом начала она. Сразу же, без вступительных экзаменов, даю стопроцентную гарантию, – разводя руками, сказала она.

– Как это, без экзаменов? – спросила я, заподозрив неладное.

– Ну, есть способ. Понимаете, о чем я говорю?

– Какой еще способ? – догадавшись, что она имела в виду, я нарочно спрашивала ее.

– Что же вы такая непонятливая, – теряя терпение, говорила она.

– Всего доброго, – бросила я, попрощалась и пошла к выходу.

Я не собиралась сдаваться. С расстроенным видом спускаясь по главной лестнице, обдумывая дальнейшие действия, меня окликнул женский голос: Саша!

– Ну что еще? – повернувшись, сказала я, подумав, что это тетка из приемной комиссии пытается меня догнать.

– Саша, Шнайдер… хорошо, что я тебя встретила. Не ожидала тебя увидеть здесь. Меня зовут Алла Николаевна Портнова17. Ты меня наверно не знаешь, а вот я тебя узнала сразу. Твое фото стоит на книжной полке в ее комнате.

После этих слов у меня мороз пробежал по коже. Мы еще не успели познакомиться с ней. Это была мама Ольги. Так вот где она преподает… В медицинском университете!

– Почему не заходишь к нам? – спросила она, посмотрев прямо мне в глаза. В этом ее «к нам» прозвучало глубокое одиночество.

– Я не…,

Перебив меня, она продолжала:

– Через месяц Ольге будет годовщина, полгода как… Приходи, посидим, помянем, – не торопясь сказала она.

– Хорошо, я при....

– Приходи обязательно, я буду тебя очень ждать, опять не дав мне договорить, сказала она, держа меня за локоть.

В назначенный день я стояла у подъезда Ольгиного дома, не осмеливаясь набрать на домофоне номер ее квартиры. Стоя у двери подъезда, я корила себя за то, что не сделала этого раньше. Мне было жутко неловко и стыдно за свой эгоизм. Я подхватила открывшуюся выходящей из подъезда старушкой дверь. Сегодня ровно полгода как Ольги не стало, но поднимаясь по лестнице, я кожей ощущала ее присутствие. Я зашла на ее территорию. Поднявшись на седьмой этаж, я наткнулась на приоткрытую дверь квартиры, из которой доносился едкий запах горелых блинов. Алла Николаевна ждала моего прихода. Чтобы не показаться невоспитанной, не успев дотянуться рукой до звонка, как из глубины квартиры донеслось гулкое:

– Санечка, заходи.

Как она догадалась, что это я?

– Добрый день, можно? – зайдя в квартиру, спросила я.

– Разувайся и проходи на кухню. Ай, тьфу ты, – видимо обжегшись о горячую сковороду, сказала Алла Николаевна. Скинув кеды и рюкзак, глазея по сторонам, я в прямом смысле слова впала в ступор. Я вошла в свою квартиру, да-да, в свою квартиру в Усть-Каменогорске. Типовой проект планировки Ольгиной квартиры один в один совпадал с планировкой моей квартиры. Ирония Судьбы. Двери во всех трех комнатах были заперты, кроме одной кухонной, откуда на паркет в коридоре ложилась тонкая полоска дневного света. Я на секунду предположила, что комната Ольги могла располагаться там же, где и моя комната, как тут с кухни позвала Алла Николаевна:

– Где ты там потерялась?

– Здравствуйте, – сказала я, показавшись в проеме кухонной двери.

– Здравствуй Санечка. Могу я так называть тебя? – спросила она под звуки шипения сырого блина, разливающегося по раскаленной сковороде.

– Ну, если хотите. Меня так дядя называет, – сказала я.

Высокая, приятная, на редкость стройная для своего возраста женщина в очках прямоугольной оправы в фартуке с крупными цветками ромашек надетом поверх брючного костюма оттенка аспарагуса. Она вернулась домой с занятий немногим раньше меня. Строгая на вид, со мной она держалась мягко, невольно заставляя меня чувствовать смущение. Алла Николаевна неумело обращалась с блинами, она взялась за это дело только потому, что так было положено.

– Давайте я попробую, – предложила я помощь.

– Ты гость, что ты. Хотя, если умеешь, то давай, – сказала она, по-быстрому сняв фартук. Ополоснув руки, я преступила к печению блинов.

– Хм, ловко у тебя получается. Говорят, они там все чувствуют, – подойдя к окну, щемяще сказала она. Особенно, когда их блинами поминают.

Заметив, как она с тоской смотрит в окно, я спросила:

– Кто-то должен еще подойти?

– Никто не должен. Я пригласила только близких.

Подо мной от стыда загорелся пол. – Все готово, – сказала я.

– Умничка, давай, садись к столу, будем обедать.

Мы сели за стол.

– Царствие небесное Олечке, – на выдохе сказала она.

– Простите меня, – с горечью в голосе сказала я, возюкая ложкой в тарелке с лапшой.

– За что простить, не поняла тебя.

– Простите, что не навестила вас за все это время, – говорила я, пряча глаза. Наверно подумаете, что была такая подруга и забыла. Но, я очень была рада встретить вас в медицинском.

– Да, я тоже. Только на фотографии у тебя коса длинная, а сейчас ее нет. Что произошло?

– Это в память об Ольге, – сказала я, поставив локоть на стол, подперев кулаком щеку.

– А говоришь, забыла, – сказала Алла Николаевна, улыбнувшись так, как умела улыбаться только Ольга.

Меня отпустило. Я осознавала всю неправильность своего поступка. Алла Николаевна нисколько не сердилась на меня за это, а даже подбодрила.

– Простите меня за наглость, – сказала я после недолгой паузы, я ведь так ничего и не знаю.

– Знаешь что, Санечка, – понимая мою растерянность, сказала она. Пойдем-ка с тобой в ее комнату. Встав из-за стола, я пошла за Аллой Николаевной затаив дыхание. О, Боже, она открыла дверь той комнаты, о которой я думала. Войдя в комнату, меня словно окатили ледяной водой. Окно в комнате Ольги выходило на набережную реки Иртыш, вид из окна был аналогичен виду из окна моей комнаты; набережная, те же деревья, тот же мост слева от дома, соединяющий правый берег реки с левым, даже номер дома и тот совпадает.

– Да ты вся бледная, тебе нехорошо? – сказала Алла Николаевна, спешно усадив меня на софу, побежав на кухню за водой.

На полке книжного шкафа в толстой деревянной коричневой рамке стояла моя фотография, сделанная во время прогулки по крепости. Я сама дала ей это фото. Я всегда печатаю фотографии, считая, что цифровую память нельзя потрогать руками. На столе у светильника лежали те самые добытые в бою билеты с автографом.

– Скорее всего, тебе просто стало душно. Я не впускаю в эту комнату свежего воздуха, чтобы сохранить здесь все так, как было при ней, – сказала она, вернувшись с кухни со стаканом воды, – выпей.

Вот уж, – подумала я, и врачи, оказывается, могут быть сентиментальными.

– Как это несчастье произошло с ней? Почему она не поделилась со мной своей проблемой? Ведь мы же подруги, – задавала я вопросы, особо мучавшие меня, поставив стакан на пол.

– Почему тебе не рассказала? – задумчиво сказала Алла Николаевна, сев рядом со мной, – думаю потому, что не хотела потерять единственную подругу.

– То есть потерять? – спрашивала я, запутавшись окончательно. Эта история начинала приобретать для меня мистические очертания. Мы сидели на софе, я крепко зажала коленями кисти рук, наклонив голову внимательно слушая ее, боясь пошевелиться.

– Оля общительная всегда была, отзывчивая, уж, в чем в чем, а в друзьях дефицита у нее не было, – начала Алла Николаевна, – чуть что, все за помощью бегут к ней: Оля помогай, Оля выручай; а она – душа нараспашку, никогда никому не откажет. Всегда веселая, активная, жизнерадостная. И на здоровье не жаловалась никогда. Мы её вдвоем с бабушкой воспитывали; мама моя была властная женщина, врач гематолог, доктор медицинских наук, я сама по стопам матери пошла, вольно думать никто не давал, время другое было, поэтому врача из меня хорошего и не вышло. Я со своей стороны никакого давления на дочь не оказывала, позволяя ей думать своей головой. Я не хотела, чтобы она повторяла мою судьбу. Однако бабушка молча делала свое дело, со временем добившись своего. Буду, говорит мама врачом онкологом и всё тут. Обложилась учебниками, литературой специальной. Я край как не желала этого, но не показывала ей своего неодобрения. Раз решила, будь, твоя жизнь. Бабушка ушла на тот свет со спокойной душой, преемница выросла, нечета мне, непутевой. Спустя год после смерти бабушки в ноябре две тысячи девятого затемпературила наша Олечка ни с того ни с сего. Я на простуду поначалу списывала, симптоматика схожая, время года как раз подходящее, сразу не различишь. Да не тут то было. Помню, среда была, я задержалась на работе, подрабатывала репетиторством, пришла домой, а Оля, не изобразив никаких эмоций, выдала мне: «Мама, у меня лейкоз».18 Спрашиваю ее: «Кто тебе сказал такую глупость?», а она мне невозмутимо: «Анализ крови показал». Представляешь, она втайне от меня сдала кровь на анализ, чтобы не паниковать раньше времени. Как узнали, тут же сориентировались, начали предпринимать все необходимые действия. Олю положили в больницу. Однажды зайдя к ней в палату, я остолбенела, увидев, как она состригала с головы свои волосы, а она посмотрела на меня и спокойно сказала: «Чего тянуть». Можно было позавидовать её стойкости и терпеливости. «Мама, не волнуйся, мы справимся», – утешала она меня. Понимаешь, я должна была говорить ей эти слова, а не она мне. Во многом она оказалась, куда мудрей и подкованней меня.

Немного помолчав, Алла Николаевна продолжала: Одноклассники благополучно забыли о ней, в заботах о своем ближайшем будущем, заживо похоронив ее. Выпускной класс, экзамены, навестили один единственный раз. Зачем навещать человека, который одной ногой стоит в могиле? Она не реагировала на внешний мир, целиком и полностью сосредоточившись на себе. Лечащий врач говорила, что во многом ее уравновешенность помогла отступить болезни. За полтора года, она стала другим человеком. Не в физическом плане, хотя это тоже конечно, а в духовном. Знаешь, бывает, посмотрит на тебя, и ты понимаешь, что у этой девочки взгляд зрелого, взрослого человека. После трех курсов химиотерапии, давшей неожиданно хорошие результаты, наступила стабильная ремиссия. Никто не мог в это поверить. Больше не было необходимости находиться в больнице и нас отпустили домой, прописав постоянно принимать таблетки. Дома Оля быстро пошла на поправку. Болезнь напрочь отбила у нее всю охоту соприкасаться не только с онкологией, но и вообще с медициной. Она как говорится, решила начать жизнь с чистого листа. Самостоятельно поступила в ваш университет, но адаптация ей давалась нелегко. Хорошо помню тот день, когда она первый раз пришла из университета с хорошим настроением. Я поинтересовалась у нее, и она рассказала, что теперь у нее есть подруга. Приглашай в гости свою новую подругу, говорила я ей, и тут она мне рассказала про девушку Сашу, которая бегством спаслась от своей матери из-за разногласий на почве медицины, и что при любом упоминании об этом, она рискует впасть в коматозное состояние, – мельком улыбнувшись, сказала Алла Николаевна. Когда Олю бросили ее друзья, в поддержке которых нуждается каждый человек, тем более, когда с ним случается беда, она разочаровалась в людях. А теперь за долгое время у нее появилась подруга. Она не рассказала тебе о себе всю правду, просто боясь, что ты также можешь отвернуться от нее, – закончила Алла Николаевна, положив свою руку ко мне на колено.

– Нет, я ни за что на свете не отвернулась бы от нее, как она могла такое обо мне подумать? – быстро сказала я.

– Она пожалела тебя, чтобы лишний раз не напоминать тебе и самой поскорей забыть.

– Какой кошмар, – сказала я, закрыв руками лицо, и Вы наверно подумали, что поэтому я и не пришла раньше?

– Я так не думала. Я видела, что ты приходила попрощаться с Олечкой, – сказала она, похлопав меня по колену.

Встав с места, я подошла к окну. Как же мне хотелось, чтобы это все оказалось ночным кошмаром, как же мне хотелось услышать раздражающий звонок будильника, но нет, это была реальность, реальность, кажущаяся сюром.

– Как к здоровому, ни на что не жалующемуся человеку могла пристать эта зараза?

– Появление лейкоза точно нельзя объяснить, – вздыхала она.

– Если болезнь отступила, тогда почему это случилось? Как это тогда объяснить? – с возмущением спросила я.

– Лечащий врач изначально не давала утешительных прогнозов на успех химиотерапии. После заметных улучшений, нашим врачам оставалось только руками разводить и дивиться на произошедшее чудо. Даже я как врач не могу дать объяснения этому.

– Как Ольга умерла? – спрашивала я, продолжая смотреть в окно.

– В ночь с субботы на воскресенье, она разбудила меня в два тридцать с жалобой на режущую боль в голове. Мы вызвали скорую и нас увезли в больницу. Случился ранний рецидив, в таком случае шансы на спасение не велики. Болезнь внесла в ее жизнь определенные ограничения. Она слишком рано почувствовала себя свободной. Понадобилась операция по трансплантации костного мозга, но было уже поздно.

В моей памяти, всплывала отрывками, теперь дополненная картина последнего дня проведенного с ней.

– Спасибо Санечка тебе, – подойдя ко мне, сказала она, – за твое доброе отношение, общение, за те дни, что ты была рядом с Олей, делая ее счастливей. Я недоверчиво взглянула на Аллу Николаевну, а она, указав на мою фотографию на полке сказала, – это лишнее тому подтверждение.

– Ну, не плачь, – сказала она, прижав мою голову к своей груди.

– Это я хочу сказать вам спасибо, – вытирая глаза платком, говорила я. С появлением в моей жизни Ольги, я на многие вещи посмотрела под другим углом. Какой внутренней силой надо было обладать, чтобы, невзирая на боль любить жизнь, которая не любит тебя. Важно успеть понять смысл жизни не доходя до черты, не найти, а понять. Он не скрыт за сложными формулами, он очевиден как белый день, смысл жизни и есть сама жизнь. Я смотрела в окно, закатное солнце уже садилось на реку.

Мы вернулись на кухню.

– Кстати, а что ты делала в меде? Не ожидала увидеть тебя там, – спросила Алла Николаевна, суетясь, заваривая чай.

– Приходила, чтобы узнать о переводе.

– О переводе? Каком переводе?

– Не поверите, о моем переводе в мед.

Алла Николаевна с громом бросила поднос с чайным прибором на стол. Она не стала спрашивать, с чем связано мое спонтанное решение, по ее довольному лицу можно было понять, что она рада услышанному:

– Когда из меда студенты переводятся в другие ВУЗы, это понятно, есть такая практика, но чтобы наоборот?

– Я мучаюсь, находясь не на своем месте.

– А где оно, твое место?

– Рядом с людьми, нуждающимися в помощи.

– Помогай на здоровье, кто тебе мешает, в мед то зачем идти?

– Вы не поняли, это не сиюминутная прихоть, это не дурь и не блажь. Я каждый день засыпаю и просыпаюсь с тяжелым грузом невыносимости от неправильно принятого год назад решения, с ощущением, что проживаю не свою жизнь. Я должна стать врачом и точка.

– Вначале все так думают, идя в мед, вот отучусь и буду мир спасать, а потом бегут кто со второго, а кто и c третьего курсов, да так, что пятки сверкают.

– Отговариваете?

– Кто я тебе чтобы отговаривать или уговаривать. Ребенок ты еще, Санечка, – с умилением сказала она, единственное, что я могу посоветовать тебе, постарайся подольше сохранить его в себе. А вообще знаешь, из тебя получился бы хороший доктор.

– Да видно не судьба, – сказала я, свернув платок и убрав его в карман джинсов. Я рассказала о своем неудачном походе в приемную комиссию, чем развеселила ее. Алле Николаевне было известно обо всех подводных камнях и течениях, поэтому она ничуть не удивилась.

– Если уж на то пошло, я помогу тебе, – сказала она с чувством азарта. Я возьму на себя все вопросы с приемной комиссией. Считай что это судьба. Меня вообще не должно было быть в тот день в главном корпусе университета.

Безоблачное июньское небо по-прежнему напоминает о чистоте и ясности мира. Лето возвращает нашей старой земле молодость. С новой попыткой я начинала сначала.

Мама прилетела на крыльях счастья, после моего сообщения о зачислении меня на первый курс факультета лечебного дела. Я по-настоящему осчастливила маму этим событием, исполнив мечту ее жизни. О подробностях я умолчала. Мне не просто было говорить об этом. Да она и не интересовалась, главное, что я образумилась. Алла Николаевна, как и обещала, помогла в урегулировании вопроса с приемной комиссией, ее задача заключалась в устранении помех с их стороны в отношении меня. Со вступительными экзаменами я справилась без труда. Помимо меня в другие университеты из группы перекачивало еще пять человек.

Дожди прекратили свои изливания на город. Может в небе над Омском отключили воду? Как знать. У тети Эммы подошло время выхода на заслуженный отдых. А что непременно должен сделать каждый уважающий себя новоиспеченный пенсионер? Правильно. Купить дачный участок. Как гласит народное предание: «Чтобы наконец-то отдохнуть». Ох уж эти родимые пятна капитализма. Пока я вела войны с бюрократией, тетя тайком присмотрела участок в дачном поселке под названием «Сады». Отложенных за трудовые годы сбережений на мечту едва хватило, но я узнала об этом позднее, попросив брата о помощи в осуществлении тетиной мечты.

Я часто навещала Аллу Николаевну, но не из чувства долга, как многие могли подумать, а потому что я привязалась к ней. И она привязалась ко мне. Мы нуждались друг в друге. Придя в очередной раз проведать ее, я не поверила своим глазам, она нашла в себе силы разобрать комнату Ольги.

– Вот, Санечка, возьми, пусть тебе теперь послужат, – сказала Алла Николаевна, вынося из ольгиной комнаты два нагруженных огромных пакета.

– Что там? – озадаченно спросила я.

– Учебники, справочники различные, еще от мамы остались, Оле они уже не пригодятся, она их сжечь собираясь, да я вовремя припрятала, сказала, что на кафедру снесла.

– Большое спасибо, буду ознакамливаться.

Сложно представить себе масштаб ее потери, может это звучит и банально, но время все лечит.

Тетя Эмма шантажируя тем, что не переживет расставания, просила меня на лето остаться с ней. Я обещалась съездить домой на недельку и как можно скорее вернуться обратно. Больше всего мне не терпелось увидеться с дядей Пашей, рассчитывая получить от него ответы на накопившиеся для него вопросы касательно Ольгиной ситуации, но он как назло уехал на курсы повышения квалификации на целый месяц. Врачи обязаны учиться постоянно! На встрече с друзьями-музыкантами не нашлось общих тем. Молча посидев в кафе, мы разошлись по своим делам как в море корабли. По знакомым, когда-то до боли родным улочкам прогуливались новые люди, не признавая меня за своего. Мой город отталкивал меня. Мой город изменился, стал другим, а может, изменилась я? Поразительно, что может сотворить с человеком год жизни. Разве унесешь Родину на подошвах сапог? Как ни крути, связь человека с Родиной крепка, и не разорвать ее ни временем, ни расстоянием. В каких бы райских уголках он не обитал, его в течении всей его жизни будет манить на этот несчастный клочок родной земли. И пускай он чужак на той земле, земля не станет для него чужой. В дороге, в бесконечных размышлениях я с ужасом представляла, что не приведи меня мое упрямство в этот город, мы могли никогда не встретиться с Ольгой. Если бы я знала заранее о том, что меня ожидает, какой бы выбор я сделала?

Душный дачный автобус увозил нас ранним субботним утром из пыльного города в лето. Автобус, окна которого предназначены для чего угодно, только не для проветривания. Пассажиры, люди сплошь пожилого возраста, выглядели точно беженцы; до отказа набитые китайские клетчатые сумки, ведра, чайники, ящики с помидорной рассадой и прочая дачная атрибутика. Дачные романтики. Ни тетя, ни я определенно не вписывались в образ заядлого дачника. В нашу первую совместную поездку мы отправились налегке, не имея при себе ничего кроме провизии, сменной одежды и моей вечной спутницы – камеры в рюкзаке. Ну, надо же с чего то начинать! Миновав железнодорожный переезд, наш автобус уперся в березовое редколесье. Высадившись на остановке «Сады», навьюченные дачники, переваливаясь от ноши, потопали по своим коротким тропинкам, а мы пошли напрямик через березовый лесок. Обильная доза трав и деревьев на заточенного в городские оковы человека, действует как нечаянно разлитый большой флакон зелёнки, медленно растекающейся по уставшим от серости глазам. Мои легкие аплодировали мне, вдыхая свежесть разряженного воздуха. Очарованная птичьим гомоном я остановилась. На поляне переливались серебристые нити. Замечали, как геометрически выверено соткана паутина? Природа это и есть initium sapientice.19 Тетя намеренно вела меня лесными закоулками, презентуя самые лучшие виды этой местности. По узкой, уже успевшей зарасти высоким разнотравьем березовой аллее мы вышли к нашему участку. За поржавевшим невысоким железным забором торчал белый фасад треугольной крыши типичного кирпичного советского дачного домика, заметно выделяясь на фоне заброшенных соседних участков. Разросшиеся кусты малины вываливались из-за деревянного штакетника. Со скрипом отперев калитку забора, я обомлела от увиденного.

– Тетя, у меня к вам только один вопрос, как Вы могли скрывать от меня такую красоту? – спрашивала я завороженная. Когда Вы все успели? Домик с навесом, ухоженный двор, ведущий по бетонной усаженной белыми розами дорожке за дом к саду.

– Тебе некогда было, я не хотела беспокоить тебя. Девочка, тебе правда нравится здесь?

– Не то слово!

– Значит остаемся?

– Конечно, остаемся! – воскликнула я, подпрыгнув на месте, бросив рюкзак в траву и побежав в сад. Сад изобиловал ягодными кустами и плодовыми деревьями: малиной, крыжовником, смородиной, клубникой; вишней, грушей, яблоней, сливой, облепихой, жимолостью, иргой. Название поселка полностью оправдывало себя.

– А куда девались те дачники, что ехали вместе с нами сюда? Соседние дачи вроде заброшены все почти, – спросила я, прибежав обратно к тете.

– Это огородники. Их участки в открытом поле в конце поселка находятся.

– Я думала, что у вас тоже огород.

– Зачем он нужен? Картошку я могу и в магазине купить, если надо, – сказала тетя, дергая замок на железной двери домика, затрудняясь открыть его, – дача в первую очередь должна приносить эстетическое наслаждение, а уже потом все остальное. Как говорил Антон Павлович20, «Ни пахать, ни сеять, а жить в свое удовольствие»? Будем называть это загородным домом, а не дачей. А раз уж так огород хотела, я там за грушей посадила зелень и огурчики, можешь поливать.

– Простите меня тетя, мне так стыдно перед вами за свои выкрутасы и невнимание к вам. Вы считаете меня эгоисткой, да? – спрашивала я, смотря на нее исподлобья, стоя на крылечке дома.

– Настоящий эгоист никогда не признает себя эгоистом. Признание человеком своих недостатков обнажает его достоинства, – сказала тетя, подмигнув мне, снимая замок с двери, – надо будет замок сменить, проходи!

Приоткрыв дверь, в нос ударил затхлый запах. В мое отсутствие тетя не заходила в дом. Первое, что бросалось в глаза это широкая деревянная лестница без перил, ведущая к квадратной дыре в потолке, очевидно на второй этаж. На первом этаже располагались две маленькие захламленные комнатки. Тетя рассказала, как теперь уже наш участок простоял без хозяина около десяти лет. Бывшие владельцы еще в начале двухтысячных бросили дачу, оставив все как есть, и уехали из страны. Коллега тети по гражданпроекту, какая-то там их дальняя родственница, узнав о тетиных поисках, предложила этот замечательный вариант. Помните как у Тарковского: «Все меньше тех вещей, среди которых, я в детстве жил на свете остается». «Где лампы молнии, где черный порох…» «Где остров мертвых в декадентской раме…, пахучие калоши треугольник». Только не в этом доме.

Типичное дачное постсоветское убранство. Старенький перекошенный советский сервант с отсутствующими стеклянными дверками, заставленный невзрачной подпиской «Роман газеты» и «Садоводство», среди них, отличаясь пестрой обложкой, лежала маленькая книжечка «Сквозная линия».21 Лакированные оленьи рога, висевшие на фотообоях с видами Кавказа над диван-кроватью; старые рамочные стулья, застеленные круглыми красными вязаными ковриками; пылесос Витязь, стоявший в коробке рядом со свернутыми в рулон коврами. Прячущийся за лестницей хорошо сохранившийся холодильник Бирюса; допотопный посудный шкаф со стоящими внутри жестяными красными в горошек банками и наконец, то, без чего не пустовала ни одна советская стена – «Неизвестная» Крамского, в народе прозванная Незнакомкой. Копии этой картины печатались и расходились нешуточными тиражами по всей стране, и у нас в квартире висела такая, но мама быстро от нее избавилась, услышав легенду о приносящей беды и несчастья в дом картине. Время будто замерло здесь.

– Неплохо было бы порядок навести, – говорила я, осматривая владения.

– Хозяйничай, девочка! – с облегчением сказала тетя.

О, эти забытые вещи, когда-то кому-то принадлежавшие. Получается, теперь вы принадлежите мне? Что же прикажете мне с вами сделать? Отдернув пожелтевшую тюль, распахнув окно с голубой рамой, я увидела решетку. Из-за густого куста рябины, создававшего постоянную тень в комнате, я не сразу разглядела ее.

За делом время пролетает незаметно. Сил на уборку хватило только для первого этажа, второй этаж остался не обследован. Тетя позвала меня обедать в сад. Салат из свежих огурчиков, лучка и редиски прямиком с грядки, ароматный чай, заваренный с добавлением листьев мелисы и смородины, свежий воздух и физические нагрузки способствовали улучшению моего аппетита. Вокруг такая тишина, что если прислушаться, можно услышать чужие мысли. Недаром буддисты, отшельники и разного рода просветленные удаляются от бренного и суетного мира, ища тишины и покоя для медитаций и ощущений связи с космосом, или чем они там обычно занимаются?

– Ах, какая помощница у меня хорошая, по-молодецки раз, два и все готово. Я бы с уборкой дома долго провозилась, – сказала тетя, нахваливая меня.

– Осталась пара штрихов и можно жить, – сказала я. Удивительно, что никто не обчистил дом за столько времени.

– Коллега моя, Тамара Александровна присматривала за домом, заодно пользуясь дарами сада. Ее участок находится на въезде в поселок, – сказала тетя, составляя посуду со стола в таз для мытья.

Практически закончив с наведением порядка, тишину разрезал звук скрипнувшей калитки.

– Тетя, куда Вы? – спросила я, выбежав на крыльцо с влажной тряпкой в руках.

– Вода питьевая закончилась, пойду на колонку схожу, – сказала она, держа в руках две пустые пятилитровые баклажки.

– Постойте, давайте я схожу.

– Ты можешь заблудиться, – жалея меня, сказала тетя.

– Идемте вместе тогда, – сказала я, бросив тряпку и подперев дверь кирпичом.

Мы пошли по тенистой заросшей чистотелом и крапивой алее в другом направлении от нашего участка, вдоль причудливо-красивых и заброшенных домиков. Солнце еле пробивалось сквозь рощу высоких берез. Единственная колонка во всем поселке находилась около дома председателя садового товарищества. Бедная тетя, думала я, ей совсем некому помочь. Аллея расширялась, и мы вышли на дорогу к большому водоему. Мужичок, на дальнем берегу водоема на зеленой резиновой лодке и в морской фуражке удил рыбу.

– Доброго дня Эмма Рудольфовна!

– Здравствуйте Чингиз. Что-то вы давно не заходили к нам, – сказала тетя, поставив на скамейку у подъезда тяжелый баул. Чингиз посмотрел на меня растерянно. Он вызвался помочь нам с нашим мини-переездом. По полной загрузив машину Чингиза всем необходимым для проживания на даче, кроме всего прочего я взяла с собой один из тех пакетов с учебниками, что дала мне Алла Николаевна. В тихой безлюдной обстановке я надеялась прийти в себя после выпавших на мою долю испытаний за прошедший год и хотя бы немного подготовиться к предстоящей учебе.

Оставив машину неподалеку от водоема, нам пришлось перетаскивать вещи в несколько заходов. Мужичок на резиновой лодке все также удил рыбу.

– Красивая природа, я бы наверно тоже захотел остаться тут, – говорил Чингиз.

– Гостите, сколько хотите, – сказала тетя, замыкая собой колонну.

– Саша, и ты не против? – спросил он, обогнав меня.

– Да ради Бога, в нашем теремке места всем найдется, – сказала я, закатив глаза.

– Я если что, какая помощь нужна, все делать умею, – говорил ликовавший Чингиз.

– Вот и чудненько, поможете баньку растопить, у меня с ней дело не ладиться, – сказала тетя, доставая из моего рюкзака ключи от домика.

Занеся в дом сумки, я попросила Чингиза поднять часть вещей на второй этаж, на котором я планировала поселиться. Лестница второго этажа наподобие лестницы, ведущей из темного сырого погреба наверх.

– Давай руку, – сказал он, поднявшись.

– Держи, аж голова закружилась, – сказала я, отряхаясь от пыли летящей сверху.

– У вас внизу две комнаты же есть, зачем по крутой лестнице взбираться каждый раз?

– Здесь нет решеток на окнах, – сказала я, открывая пыльные бамбуковые жалюзи.

Треугольная, обклеенная газетными листами комната в стиле минимализм: стол, окно да табуретка.

– Аскетично. А что, мне нравится, – сказала я.

– Катаев. Сын по́лка, – сказал Чингиз, рассматривая книгу, лежавшую на столе.

– Полка́, тундра! – воскликнула я, поправив его.

– Возьму почитать, – сказал он, покраснев. Саш, я тут подумал, – начал он, но тетя перебила его, позвав нас: «Ребята, ну где вы там?»

Я по-быстрому навела порядок в своих апартаментах, учитывая отсутствие захламленности, много времени это не отняло, и занялась обедом. Мы устроили летнюю кухню под навесом во дворе. Привезенная электроплитка пришлась кстати. Торопиться было некуда, впереди ждало семьдесят летних дней и ночей. Тем временем Чингиз давал тете Эмме уроки по растопке бани. Мой день проходил в приятных заботах. Среди найденного в шкафу вороха старой, но пригодной для дачной жизни одежды, я достала и выстирала старую тюль, быстро высохшую на солнце, чтобы можно было спасаться ею от назойливых мух. Чингиз помог повесить тюль на входной двери, посадив ее на кнопки на косяк дверного проема.

– Улыбочку, – сказала я Чингизу, наводя на него объектив. Выберусь отсюда, напечатаю для тебя фотографию.

Печной дымок оповестил о готовности бани.

Хлюпая мокрыми сланцами, я бежала от бани до домика по кирпичной дорожке освещенной солнечными фонариками, заглушая хор сверчков. Только из нашего окна лился свет.

– Тетя, ступайте, в бане уже не жарко, – говорила я, войдя в комнату, снимая полотенце с головы.

– С легким паром, девочка. Грейте ужин ребятушки, скоро буду! – сказала тетя, улыбаясь нам.

– Тетя у тебя конечно мировая, – сказал Чингиз, дождавшись, когда она выйдет. У вас внешность очень похожая. Я если бы не знал, то подумал, что она мама твоя.

– Мне тоже иногда так кажется, – сказала я, посмотревшись в зеркало, висевшее на стене.

– Саш, мы днем не договорили с тобой, – сказал он, встав с дивана и подойдя ко мне.

– О чем? – спросила я, вытирая полотенцем мокрые волосы.

– О нас, – сказал он, смотря в мое отражение.

– (О нет, пожалуйста, только не это), – думала я. – Что, о чем ты, я не поняла.

– Кто мы с тобой? Друзья, или может, попробуем…

– Ну, конечно же, мы друзья, – не дав ему закончить, задорно сказала я, повернувшись к нему, на самом деле понимая, какой смысл он вкладывал в свои слова.

– Я наверно поеду, – сказал он, заметавшись по комнате.

– Спасибо тебе, ты нам очень помог сегодня, мы без твоей помощи не справились бы, – говорила я, сама не зная что.

– Эмма Рудольфовна, большое спасибо вам, за ваше приятное общество, сожалею, но я должен ехать, пора мне, – сказал Чингиз, целуя руку вернувшейся тете.

– Как пора? Куда? Вы что, не останетесь ночевать? – сказала тетя, искренне расстроившись. Нет, без ужина мы вас не отпустим.

– Действительно Чина, поужинай с нами.

– Мне, правда пора, я выберу время и приеду к вам еще, – сказал он, еще раз поцеловав ее руку, игнорируя меня.

– Что ж, жаль, – сказала тетя, – девочка, проводи гостя.

– Я сам, не нужно, до свидания.

Он ушел, скрипнув калиткой.

– Зачем ты его обидела? – грозно посмотрев на меня, сказала тетя. В ответ, сжав губы, я пожала плечами.

– Думаешь, я не вижу в чем дело? Измываешься над парнем почем зря. Сколько будешь его мучать? – запричитала тетя. Бегает за тобой как собачонка, глаз не сводит. Красавец; высокий, обходительный еще и хозяйственный в придачу, а ты что?

– Сердцу не прикажешь. Тетя, у меня настроение сегодня весь день хорошее, давайте не будем его портить такими пустяками.

Лето достигло своей середины. В саду закраснела малина. Зелень воспрянула от умывших землю дождей, идущих который день. Я стала бояться дождя, как плохой приметы, как предвестника надвигающейся беды. Тетя зачастила гостить у коллеги-соседки, оставляя меня в одиночестве. Алла Николаевна звонила напомнить о приближающемся дне рождении дочери, приглашая меня на обед. Я обещала быть.

Ближе к вечеру по обыкновению я ходила на колонку за водой мимо темного заросшего водоема. Мужичок недвижимо сидел в резиновой лодке, удя рыбу. В период дождей самый лучший клев, хотя, откуда в этом болоте может водиться рыба. Накачав воды в бутылки (попутно качая мышцы рук), я свернула к водоему убедиться в том, что мужик на лодке – не муляж и не местная достопримечательность. С полными пятилитровыми бутылками в руках, я спускалась к воде маленькими шажочками, намочив ноги в мокрой от дождя траве. Тишина в воздухе такая, хоть ножом на куски нарезай. Поставив одну бутылку на землю, я сделала из большого и указательного пальцев кружок, сузив его и подогнав под свое зрение, объект был взят на прицел. Живой! Этот способ всегда приходит ко мне на выручку, забудь я взять с собой очки.

Из разросшегося по берегу камыша в воду с плеском как чертик из табакерки вывалилось тело, до жути испугав меня. Бросив бутылку я, не колеблясь, побежала на помощь, поскальзываясь на мокрой земле.

– Э-эй, женщина, – закричала я, зайдя в воду.

Ухватив лежащую ничком женщину за подмышки, я вытаскивала ее из воды. Тяжелая зараза! Мы завалились вместе с ней на землю, и я больно ушиблась копчиком. И только выбираясь из-под придавившего меня груза, я увидела, что это была не женщина, а прилично одетый обросший недельной щетиной молодой мужчина. Его черные густые ниже плеч собранные резинкой волосы ввели меня в заблуждение. Я вовремя подоспела, он не успел сильно нахлебаться воды, но еще пара секунд и было бы поздно. Правду говорят, что пьяных Бог бережет.

– Мужчина, вы меня слышите? – спрашивала я, склонившись над ним, хлестав его по щекам, приводя в чувства. Жить, что ли надоело?

– Отвали пацан, – зарычал он, прокашлявшись и оттолкнув меня в сторону так, что я вновь упала на землю.

– Эй, вы что делаете? Я вам тут жизнь спасаю, а вы меня толкаете, – сказала я с обидой в голосе.

– Я не просил себя спасать, – лежа на спине в мокрой траве и возводя к серому небу глаза, рыдая, говорил он.

Он не на шутку разозлил меня.

– Да что вам сделала эта жизнь, что вы так бездарно хотели с ней расстаться? – отчитывала я его.

– Я сказал, отвали, – он отвернулся набок и захрапел.

Я подползла к нему на коленях.

– Что у вас случилось, я могу вам помочь? – спрашивала я, слыша храп в ответ.

Мои совесть и воспитание не позволяли мне оставить человека в таком состоянии. Мало ли что ему пьяному еще в голову взбредет. Мужичок на резиновой лодке даже не пошевелился.

Темнота сгущалась.

– Мужчина, – дергая его за руку, говорила я. Где вы живете, какой номер вашего участка?

– Зеленый забор, – еле ворочая языком, сказал он.

Вывозившись по уши в грязи, я растолкала пьяное тело, заставив принять вертикальное положение. От вымокшей одежды у меня зуб на зуб не попадал, а ему хоть бы хны. Зеленый забор, и где его сейчас искать? Я вспомнила про большой дом с мезонином за высоким тёмно-зелёным забором из металлочерепицы в пяти домах вверх от нашего участка, не сродни нашим нарошечным домишкам. Я видела тот дом в свой первый приезд на дачу. Конечно, маловероятно, что он может жить в том доме, ну а вдруг. Облокотив на себя тяжелую тушу, я потащила его в обход нашего участка, чтобы не попасться тете на глаза.

– Пацан, слышь, пацан, закурить дай, а пацан, – бормотал он, заплетаясь ногами и языком.       Коротким путем я дотащила его на себе до дома. Ворота зеленого забора были открыты настежь.

– Э́то ваш дом? – спрашивала я, снимая его тяжелую руку со своей шеи.

– Зеленый забор, – отвечал он, склоняясь к земле.

Вырвавшись из моих рук, он упал на колени и пополз к крыльцу. Закрыв за ним ворота, я мчалась за оставленными у водоема бутылками с водой. На мое счастье тетя еще не вернулась из гостей. Пулей умывшись в бане ледяной водой и переодевшись в сухую одежду я посмотрелась в зеркало висевшее в предбаннике. На моем левом ухе недоставало золотой сережки. – Посеяла. Сняв вторую сережку, я убрала ее в карман. Добежав до домика, я села в кресло отдышаться от марш броска.

– Тетя? Вы уже вернулись? Как сходили?

– Хорошо сходила, – сказала тетя, положив на стол сверток со свежей рыбой.

– Откуда рыба?

– У дороги за участком Тамары Александровны продают. Карпики свежие.

– Здорово. Я не услышала, как вы вошли, – сказала я, не услышав привычного скрипа калитки.

– Калитка открыта была. Ты чего взъерошенная вся?

– Я?

– Ты. Мне мама твоя звонила сейчас, говорит, ты на звонки не отвечаешь весь вечер.

– Телефон наверху остался, а я в саду на качели читала, – выкрутилась я. Два пропущенных от мамы, четыре от Чингиза.

По крыше всю ночь стучал дождь. Промочив ноги, я сидела в своей комнате, закутавшись с головой в одеяло, трясясь от холода. Я сидела и покусывала нижнюю губу, переживая о том мужчине. Лишь бы глупостей не натворил. А что, если он один в доме, и ему никто не поможет? Ничего, пусть проспится, нашел пацана, тоже мне, – сказала я вслух, сменив милость на гнев.

Утром меня разбудил все тот же стук по крыше. Походу надорвалась, подумала я, ощущая ноющую боль в спине и руках. Вдобавок ко всему еще и сережку потеряла, а это подарок брата на совершеннолетие.

– Девочка, ты уже проснулась? – нежным голосом спрашивала тетя. Спускайся, умывайся и будем завтракать.

– Guten Morgen, tante, – сказала я, высунув ноги на лестницу, постепенно показавшись полностью. На сковороде шкворчала яичница.

– Guten Morgen, Madchen, как спалось? Ты кашляла ночью.

– Да, холодно было, не обращайте внимания, – шмыгнув носом, сказала я.

На подоконнике, настаиваясь, бурлили две банки кваса для окрошки.

– Чем планируешь сегодня заняться? – спрашивала тетя, наливая чай.

– Читать буду, осваивать материал. Видали, сколько учебников привезла с собой.

– Тебе не скучно здесь?

– Что вы.

– Хочешь, вместе пойдем в гости к Тамаре Александровне, она тебя приглашала. Она женщина интересная, пасьянсы раскладывает.

– Спасибо тетя, я не хочу никуда идти.

– Девочка, а тогда ты не будешь против, если я Тамару Александровну приглашу к нам?

– Делайте что пожелаете, тетя, – сказала я, мысленно находясь у водоема.

Целый день напропалую сеялся противный мелкий дождь. Перво-наперво мне нужно было отыскать сережку. Прибежав после завтрака на водоем, я вскинула голову кверху, смотря на кроны берез.

– Что березы расшумелись? – сказала я, поставив руки на бок. Помогли бы лучше серьгу найти. Безрезультатно вдоль и поперек облазив берег, я, поникнув, побрела домой, кленовой палкой избивая подросшую от дождей траву.

Тетя Эмма редко поднималась ко мне на этаж, поэтому была уверена, что я занимаюсь. А я провалялась весь день, слушая любимую ольгину музыку. Вздрогнув от пронизывающего скрипа калитки, я подскочила к окну. К нам во двор зашла крупная немолодая черноволосая с седой прядью женщина, промокшая от дождя до нитки. Тетя открыла ей дверь. Я высунула голову в дырку в полу, посмотреть на гостью.

– Добрый вечер девочки, – сказала женщина. А вот и я.

– Здравствуйте, – сказала я, тут же спрятавшись, чтобы не мешать их общению. К нам пришла та самая коллега-соседка Тамара Александровна.

Что день, что вечер, не понять, все однотонное. Я спустилась вниз за водичкой. Они перетащили стол с кухни в другую комнату, чтобы разговорами и горящим в комнате светом не мешать мне.

– А, девочка, присоединяйся к нам, – сказала тетя, держа в руках игральные карты. На столе стояла початая сливовая наливка принесенная соседкой.

– Еще раз добрый вечер, Александра, – сказала соседка, проницательно смотря мне в глаза, сидя в тетином летнем халатике.

– Добрый, – сказала я, убрав руки в карманы. Во что играете?

– В тыщу.23 Распишем на троих?

– Я не умею. Просто посижу с вами.

– Ну, посиди, посмотри, как старушки рубятся, – сказала соседка, засмеявшись своим грубоватым голосом.

Я, зевая, принесла табурет с кухни и подсела к ним за столик. Ветер за окном давал концерт. Моя стихия.

– Наливочки? – предложила мне соседка.

– Не спаивай мне ребенка, – сказала тетя.

– Так до бесконечности можно играть, – кинув на стол карты, сказала соседка.

– Да, жаль, что ты не умеешь, – сказала тетя, обращаясь ко мне. За столом собрались два маститых игрока.

– Ну что, теперь погадаем? – сказала соседка, потирая ладони.

– Я пас, без меня, – сказала я, вставая из-за стола.

– Все девочки любят гадать, не обманывайте себя Саша, – сказала Тамара Александровна, перетасовывая колоду.

– Ладно, давайте, – сказала я, с серьезным лицом вернувшись за стол, подключив весь свой скептицизм.

– Левой рукой от себя, – сказала она.

Я сдвинула колоду, смотря ей в глаза. Она начала тасовать карты и раскладывать комбинации.

– Не закрывайся, руки на стол положи, – буркнула она.

Я повиновалась.

– Агрессии много в тебе излишней. Судьба непростая, – начала она, вытаскивая по одной карте. Зеркальная судьба. Скоро все на свои места встанет, все проясниться.

– Чего вы все вокруг да около ходите, общими фразами сыплете, – ухмылялась я, переглядываясь с тетей взглядами. Расскажите лучше о суженом, кто он будет?

– От тебя зависит, кто он будет. Сестра твоя умерла, за большой грех бабки своей расплатившись. Кара Божья постигла ее, – говорила она, вытащив из колоды еще одну карту.

– Вы че несете? – вспылила я.

– Через тебя исправление пойдет, – продолжала она. Ты конструктор всей ситуации.

– Так, девочки, пора закругляться, – хлопнув руками по столу, сказала я, встав с места.

– Зря вы так, Саша.

– Как так? Чего вы мне тут чешете про грехи чьи-то, сестру какую-то выдумали, у меня сестер отродясь не было.

– Карты врать не умеют, – спокойно отвечала она.

– Вы только что этими картами играли, а теперь гадаете на них же, да еще и подвыпивши, – сказала я, щелкнув себя пальцами по шее.

– Девочка, не груби гостье, – одернула меня тетя.

– Ничего Эмма, все правильно. Я пойду, проводи меня, – сказала Тамара Александровна. А вам Саша, удачи и терпения.

– Спасибо, и вам всего, – сказала я, возмущаясь, поднимаясь по лестнице.

Я ждала вечера следующего дня, чтобы вновь пойти за водой, лелея надежду на случайную встречу, пока не понимая зачем. Задумчиво помешивая ложечкой чай, я неотрывно смотрела в точку на картине Крамского. Загадочная русская душа. Кто он, этот молодой человек, что четыре дня тому назад жаждал распрощаться с жизнью. Уверенность, что мы встретимся снова, выдавали мои глаза, которые были замечены настороженной тетей Эммой.

– Девочка, пей чай, остынет, – обеспокоенно сказала тетя, намазывая маслом ломтик пористого батона.

– Да, тетя.

– До чего варенье вкусное получилось, – выводя меня на разговор, говорила она.

– Да, тетя, вкусное, – в раздумьях, отвечала я.

– А что, скажи мне, нужно было от тебя тому бродяге? Он приставал к тебе? Или может денег просил? – протянув мне бутерброд, спросила тетя.

– Что, каких денег?

– На опохмелиться, – гордо заявила тетя, вернув меня своими умозаключениями в реальный мир.

– Этот как вы выразились бродяга, попал в тяжелую жизненную ситуацию (наверное, подумала я). И никакой он не бродяга, а весьма интеллигентный молодой человек, – защищая Михаила, сказала я.

– Мы с Тамарой Александровной на днях, видели твоего интеллигента на пару с бутылкой, и что-то мне подсказывает, что, по тому, как он еле на ногах держался, в бутылке у него была не питьевая вода. Вот я и спрашиваю, что он хотел от моей девочки.

– Прошу вас, не надо стереотипов. Если мужчина несет в руках бутылку, это не означает, что он пьяница или забулдыга какой.

– Все равно, девочка, будь осторожна.

– Тетя, вы все преувеличиваете.

До вечера надо было как-то скоротать время. Объевшись клубники, я угнездилась на садовой качели под высокой яблоней в компании учебника по фармакологии. Каждую минуту я отрывалась от чтения глядя через забор. Тетины предостережения на счет Михаила не пугали меня. Мне он не показался забулдыгой и уж тем более самоубийцей. Меня больше волновало то неведомое внутреннее ощущение, вызванное от общения с ним, когда окна и двери в твоей комнате с сифонящим сквозняком внезапно закрыли и теперь тебе нечем дышать, а ты не можешь понять, как открыть окно.

– Девочка, – строго позвала меня тетя, показывая в воздухе указательным пальцем круговое движение, чтобы я перевернула книгу. Я не заметила, как читала книгу, перевернутую вверх ногами. Да что со мной такое происходит, – захлопнув книгу и встав с качели, подумала я.

– Девочка, – крикнула мне тетя, ты розы сейчас зальешь. Бросив в размытую клумбу шланг, я спешно перекрыла воду.

– Простите. Я все исправлю, – виновато сказала я. Тетя, покрутив головой, зашла в дом.

Время похода за водой настало. Надев свой лучший из имеющейся дачной одежды темно синий в мелкий белый горох сарафан, я окрыленная открыла калитку.

– Девочка, – окликнула меня тетя, ты куда собралась?

– Как куда? За водой.

– В доме воды предостаточно. Отдохни, не ходи сегодня.

– Тогда вместо двух бутылок наберу одну.

– Смотри, мимо колонки не пройди, – улыбнувшись, сказала она. Я улыбнулась ей в ответ.

Выйдя за ворота, я вприпрыжку поскакала по тропинке, размахивая пустой баклажкой в разные стороны, крапивой царапая оголенные ноги. В наушниках играла «эдж оф илюжн» Джона Сермана.25 Аллея расширялась, и я в предчувствии сбавила темп. У водоема пусто. Никого. Выглядело глупо с моей стороны надеяться, вновь с ним увидеться. Как же это неприятно выпадывать из гнезда, свитого из собственных иллюзий. Может я пришла слишком поздно, а может наоборот рано? – думала я, одной рукой накачивая воду, другой отбиваясь от комаров. Зато теперь мне известно имя рыбака Антоныча, олицетворения российского менталитета; вокруг страсти кипят, а он все сидит в своей лодке и устремленно следит за поплавком.

Обогнув поворот, я приближалась к тому самому тополю, сбавляя шаг.

–Здравствуйте, милая девушка, – от знакомого голоса, внутри вспыхнул пожар.

– Вы меня напугали, – сказала я, обернувшись и запустив в волосы пятерню. Этот жест появился у меня с приобретением на голове коротких волос.

– Что же вы Саша, так поздно гуляете? – спросил он, подойдя ко мне и забрав из моих рук бутылку с водой.

– Кого мне бояться в этой глухомани? Председателя, Антоныча? А может мне стоит бояться вас?

– Да, Саша, вы бесстрашная девушка, заключил он. Торопитесь? – внушительно спокойным голосом спросил он.

– Почему же, нет, не тороплюсь – сказала я, а у самой от «укусов» крапивы зудели голяшки, и глаза слезами наливались.

– Угощайтесь.

– Что это?

– Шоколад, печаль лечить.

Он ждал меня каждый вечер на привычном месте у тополя, помогая нести наполненные бутылки заодно провожая до дома. Мы безмолвно прогуливались под деревьями в свете угасающего дня, не решаясь что-либо спрашивать друг у друга. А если и обращались друг к другу, то строго на «вы». Мы разговаривали взглядами. Искалеченная проксемика. Он перестал бриться, приняв во внимание мое замечание. Мне было приятно.

– Поражаюсь, как такая хрупкая девушка как вы, умудрились вытащить из воды такого не хрупкого меня, – однажды заметил Михаил.

– Родная река помогла. Я ведь на Иртыше выросла. Поэтому приручить воду было несложно, – рассуждала я.

– Выходит, что и я на Иртыше вырос.

– Да, но с одной поправкой. Я росла в другой стране.

Тетя Эмма была крайне недовольна моим общением с Михаилом. Из ее уст больше не звучало ласкового словосочетания «моя девочка». Ей казалось, что я отдаляюсь от нее. Взрослые всегда сердятся, если дети идут наперекор их желаниям, не беря в расчет их личные мнения и чувства. Я разрывалась между тетей и новым другом. Она с трудом верила в его порядочность и безобидные намерения.

– Александра, ты помнишь, что тебе завтра надо ехать в город? – спросила тетя под вечер.

– Ой! – схватившись за обе щеки, сказала я.

– Эх ты. Гостинцы приготовила?

– Забыла совсем, сейчас соберу, – сказала я, забыв о данном Мише обещании быть вечером у тополя.