Снег за стенами Храма лежал толстым слоем, нехарактерным даже для Зиона в октябре, и продолжал падать непрерывно и густо, только для того, чтобы быть взбитым в безумные вихри жгучим ветром, с рёвом налетающим со стороны озера Пэй. Этот ветер нагромождал толстые глыбы разбитого озёрного льда на пронизывающе холодном берегу, гонял танцующих снежных демонов по улицам, лепил острые, как ножи, сугробы на каждом встреченном препятствии, и грыз любую обнажённую кожу ледяными клыками. По всему городу беднейшие его жители жались к любому источнику тепла, который только могли найти, но у слишком многих из них практически не было возможности согреться, и родители дрожали, наблюдая полными беспокойства глазами за погодой — и своими детьми — и думая о бесконечных пятидневках, отделяющих их от полузабытой мечты о весеннем тепле.

Разумеется, внутри Храма холода не было. Несмотря на устремлённый ввысь свод его громадного купола, сюда не проникал ни малейший сквозняк. Сооружение, воздвигнутое самими архангелами на туманной заре Творения, поддерживало внутри себя идеальную температуру, и полностью игнорировало ущерб, что беспощадная непогода этого мира могла нанести его наружным стенам.

Помпезность личных покоев, отведённых членам Совета Викариев, выходила далеко за пределы мечтаний простых смертных, и некоторые из них были намного изысканнее других. Покои, выделенные Великому Инквизитору Жасперу Клинтану, были как раз таким случаем. Угловые апартаменты на пятом этаже Храма. Две стороны главной гостиной и столовой были стеклянными — дивными, неразрушимыми, почти полностью невидимыми окнами работы рук архангелов. Совершенно прозрачные изнутри, окна отражали солнечный свет снаружи, как зеркальные стены из тонко отполированного серебра, и были совершенно непроницаемы для тепла — или холода — которое проходило и струилось сквозь стёкла, сделанные смертными. Все картины и скульптуры, подобранные с изысканным вкусом ценителя, добавляли пышного роскошного благолепия интерьеру апартаментов, с его толстыми коврами, рассеянным, без явных источников, освещением и идеальной температурой.

Архиепископ Уиллим Рейно посещал личные комнаты Великого Инквизитора далеко не в первый раз. Рейно был архиепископом Цян-у в Империи Харчонг. Кроме того, он был Адъютантом ордена Шуляра, что делало его старшим административным офицером Клинтана в Управлении Инквизиции. В следствии этого, Рейно был посвящён в самые сокровенные мысли Клинтана больше, чем кто-либо другой, включая его коллег по «Группе Четырёх», однако у Великого инквизитора были глубины, в которые даже Рейно никогда не заглядывал. Бездны, которые архиепископ никогда не хотел бы увидеть.

— Входи, Уиллим… входи! — радушно сказал Клинтан, когда Храмовый гвардеец, всегда стоявший снаружи его комнаты, открыл для Рейно дверь.

— Благодарю Вас, Ваша Светлость, — пробормотал Рейно, проходя мимо стражника.

Клинтан протянул своё кольцо, и Рейно наклонился, чтобы поцеловать его, затем выпрямился и спрятал руки в объёмные рукава своей сутаны. Остатки поистине грандиозной трапезы были рассыпаны и разлиты по всей поверхности большого обеденного стола, и Рейно старательно делал вид, что не замечает, что сервировано было на две персоны. Большинство викариев проявляли как минимум толику благоразумия, когда дело доходило до развлечения своих любовниц в священных пределах Храма. Все знали, что такое случается, но были правила, которых нужно было придерживаться, и приличия, которые должны были быть соблюдены.

Но Жаспер Клинтан не был как «большинство викариев». Он был Великим Инквизитором, хранителем совести Матери-Церкви, и бывали времена, когда даже Рейно, служивший ему десятилетиями, задавался вопросом, что именно происходит в его голове. Как один и тот же человек может быть таким ревностным, когда дело доходит до искоренения грехов других, и в то же время потворствовать своим собственным.

«Будь честным, Уиллим», — сказал себе архиепископ. — «Он фанатик, и он совершенно точно потакает своим желаниям, но по крайней мере он не притворяется перед коллегами. И он проводит удивительно чёткую границу между корыстью и смертельными в глазах Шуляра и Бога грехами. Он может быть самым раздражающим ханжой, из всех, кого ты когда-либо видел, но ты никогда не слышал, чтобы он осуждал кого-либо из своих собратьев-викариев за слабости плоти. За духовные слабости, да; он может быть абсолютно безжалостным, когда дело касается их, но он проявляет исключительное… понимание, когда речь идёт о привилегиях высокого поста».

Он задался вопросом, кем бы могла быть сегодняшняя гостья. Аппетиты Клинтана были ненасытными, и он жаждал новизны. В самом деле, весьма немногие женщины могли надолго привлечь его внимание к себе, и как только его интерес к ним угасал, он тут же искал другую, что происходило резко и без предупреждения, однако его нельзя было назвать неблагодарным по отношению к предыдущим фавориткам.

Рейно, как адъютант Инквизиции, был хорошо осведомлён, что среди иерархов Храма были те, кто не одобрял — в некоторых случаях, категорически, но тихо — пристрастие Клинтана к удовольствиям плоти. И конечно никто не пытался говорить об этом открыто, но Рейно пришлось очень тихо придушить несколько докладов об осуждающих комментариях, прежде чем они достигли ушей Великого Инквизитора. Тем не менее, было вполне естественно, что в них было определённое… недовольство. Кое-что из этого, вероятно, можно было списать на искреннюю зависть, хотя он был готов признать, что за большей частью скрывалось подлинное неодобрение такой чувственности. Действительно, бывали времена, когда Рейно сам испытывал схожее неодобрение. Но архиепископ давным-давно, ещё до того, как Клинтан занял свой нынешний пост, пришёл к выводу, что у всех людей есть недостатки, и чем выше забрался человек, тем сильнее его недостатки будут проявляться. Если Клинтан ограничивал свои особые недостатки погоней за плотскими удовольствиями, то это, несомненно, было намного лучше, чем-то, что Рейно наблюдал у некоторых Инквизиторов, которые использовали прикрытие своего высокого поста, чтобы потворствовать своему вкусу к ненужной жестокости.

— Спасибо, что пришёл так быстро, Уиллим, — продолжил Клинтан, подведя архиепископа к одному из невероятно удобных Храмовых кресел. Он улыбнулся, усаживая Рейно и лично наливая ему бокал вина. Нормальные застольные манеры Великого Инквизитора обычно занимали второе — или даже третье — место по сравнению с тем удовольствием, которое он привносил в еду и вино, но он мог быть невероятно любезным и очаровательным хозяином, когда хотел. И это обаяние не было притворным. Ему просто никогда не приходило в голову распространить его на кого-то вне круга близких людей, на которых он полагался и которым полностью доверял. Или, по крайней мере, доверял так, как никогда не доверял никому другому.

— Я не видел в вашем послании, Ваша Светлость, указания насколько срочно я должен прибыть сюда. Однако у меня всё равно были дела в Храме, требующие моего внимания, так что я счёл за лучшее незамедлительно откликнуться на ваш зов.

— Хотел бы я, что у меня была дюжина архиепископов и епископов, которые были бы так же надёжны, как ты, — сказал ему Клинтан. — Лангхорн! Я бы согласился на шестерых!

Рейно улыбнулся и склонил голову в лёгком поклоне, принимая комплимент. Затем он откинулся на спинку стула, держа бокал обеими руками и внимательно глядя на своего начальника.

Клинтан смотрел в протянувшееся от пола до потолка окно на кружащийся снаружи снег и ветер. Выражение его лица было почти восторженным, когда он созерцал ледяной поток белого цвета в течение почти трёх минут. Наконец он повернулся к Рейно и тоже откинулся на спинку стула.

— Что ж! — сказал он с таким видом, словно наконец-то приступил к делу. — Я уверен, что ты прочитал все отчёты об арестах черисийских торговых судов в позапрошлом месяце.

Он слегка изогнул одну бровь, и Рейно кивнул.

— Хорошо! Я был уверен, что ты так и сделаешь. А раз так, то ты, несомненно, осведомлён, что там были определённые… трудности.

— Да, Ваша Светлость, — подтвердил Рейно, когда Клинтан сделал паузу.

Конечно, архиепископ был осведомлён, что там возникли «трудности». Все в Зионе был отлично осведомлены об этом! То, что предположительно должно было быть упорядоченным арестом невооружённых, или, по крайней мере, легковооружённых, торговых судов в качестве первого шага к закрытию всех портов материка для всепроникающего черисийского торгового флота, превратилось в нечто совершенно иное. Возможно, не везде, но то, что Великий Инквизитор с удовольствием называл «трудностями», черисийцы собирались назвать «резнёй», когда весть об августовских событиях в портовом городе Фирейд в королевстве Дельфирак дойдёт до них.

«На самом деле», — поправил себя Рейно, — «они, несомненно, уже называют это так, учитывая тот факт, что по крайней мере некоторые из их кораблей вырвались и наверняка направились прямо в Теллесберг». — Архиепископ содрогнулся при мысли о том, что черисийские раскольники-пропагандисты собираются делать с таким большим количеством жертв среди гражданских. — «Одно можно сказать наверняка», — мрачно подумал он, — «они не собираются преуменьшать то, что произошло».

И именно это, как понял Рейно, действительно было на уме у Клинтана. Великий Инквизитор говорил не столько о смертельных случаях, сколько о том, что ему нужно было найти надлежащий контекст той роли, которую сыграла Инквизиция в этих арестах. Немногие из этих арестов прошли так же плохо, как это случилось в Дельфираке… или, по крайней мере, не таким же образом. Лично Рейно, по многим причинам, находил последствия того, что произошло в Сиддар-Сити, куда более тревожащими. По словам тамошних агентов Инквизиции, всё происходило куда более гладко, чем в Фирейде… по крайней мере, до того момента, когда, по какой-то неведомой причине, все черисийские торговые суда одновременно приняли решение… ускорить своё отбытие. Несомненно, было простым совпадением, что они решили сделать это до того, как Лорд-Протектор Грейгор успел официально раздать приказы о выполнении инструкций Церкви по их захвату.

Конечно, это было совпадением.

Не было никаких сведений о том, кто предупредил черисийцев, но кто бы это ни был, это должен был быть кто-то глубоко доверенный Лорду-Протектору. Единственный реальный вопрос, который волновал Рейно, заключался в том, действовал ли информатор исключительно по собственной инициативе, или же Лорд-Протектор Грейгор сам принял решение предать доверие Церкви. Учитывая тот факт, что его сотрудники каким-то образом не смогли найти своего необъяснимо пропавшего главу государства и передать ему инструкции Клинтана в течение по меньшей мере двенадцати часов, Рейно подозревал, что он не стал бы интересоваться ответом на свой собственный вопрос, если бы кто-то дал его.

Кем бы ни был предатель, он действовал исключительно в одиночку, независимо от того, чья это была идея. Сиддар-Сити был не единственным сиддармаркским портом, откуда все черисийские торговые корабли таинственным образом ушли всего за несколько часов до того, как их предположительно должны были секвестировать власти Республики. Предполагаемые последствия были куда более неприятны, чем несколько десятков мёртвых черисийских моряков в Фирейде.

«Конечно мы не можем ожидать от кого-то ещё в Совете — или даже в Ордене! — смотреть на вещи таким образом», — сердито подумал Рейно. Имя Сэмила Уилсинна настойчиво всплыло в памяти, и адъютант едва успел напомнить себе, что сейчас не время морщиться. Не то чтобы Клинтан не согласился бы с нелюбезными мыслями своего подчинённого, когда дело касалось викария Сэмила. Однако если он решит, что выражение лица Рейно указывает на неодобрение архиепископом решения закрыть материковые порты для Черис, это может иметь печальные последствия.

— Что ж, — снова заговорил Клинтан, снова хватаясь за нить разговора, — как мы с тобой уже обсуждали, очень важно, чтобы Мать-Церковь передала истинную версию событий в руки верующих, прежде чем любая черисийская ложь сможет там укорениться. Я считаю, что в данном случае это может быть особенно важно.

— Конечно, Ваша Светлость. Как я могу помочь?

— Это заняло больше времени, чем я мог бы пожелать, — откровенно сказал ему Великий Инквизитор, — но Трайнейр и Дачарн только что согласовали текст прокламации, в которой говорится о том, что произошло, особенно в Фирейде, и о предоставлении статуса страстотерпца тем, кто был убит черисийцами. Он всё ещё слабее, чем мне бы хотелось. Например, он воздерживается от объявления Священной Войны. Я полагаю, что это заложило основу для окончательного заявления, но некоторые стороны всё ещё колеблются. Я думаю, что Дачарн действительно лелеет в себе веру — или, по крайней мере, надеется — что всё это можно как-то исправить. Но в глубине души, даже он должен знать, что ошибается. Это зашло слишком далеко. Инквизиция и Мать-Церковь просто не могут допустить, чтобы такой прямой вызов Божьей воле и Его плану в отношении человеческих душ остался безнаказанным. И наказание должно быть суровым, Уиллим. Достаточно суровым, чтобы помешать кому-либо даже подумать о том, чтобы когда-нибудь пойти по их стопам.

Рейно просто кивнул. В том, что только что сказал Клинтан, было очень мало нового… кроме подтверждения того, что прокламация, которую адъютант ожидал нескольких пятидневок, приближалась к завершению. С другой стороны, как бы Клинтан ни любил объяснять, вряд ли он пересказывал всю эту историю, не имея в уме определённой цели.

— Должен признаться, Уиллим, что сейчас больше всего мой ум терзает вовсе не открытое неповиновение этих проклятых черисийцев. О, очевидно, с этим придётся разобраться, но, по крайней мере, Кайлеб и Стейнейр были достаточно опрометчивы, чтобы выступить открыто. Они объявили о своей приверженности пагубным доктринам, которые Шань-вэй использует для раскола Матери-Церкви, отметили себя для правосудия Церкви и Божьего возмездия. Со временем, они тоже получат эту справедливость и это возмездие в полной мере.

— Но то, что случилось в Сиддармарке… это совсем другая история, Уиллим. Должно быть кто-то, очень высокопоставленный в правительстве Республики, предупредил черисийцев. И хотя я полностью осознаю все дипломатические тонкости, которые мешают Замсину выступить прямо и возложить на Грейгора ответственность, для меня нет большого вопроса в том, кто несёт ответственность. Даже если он сам не отдавал конкретного приказа — а я бы не поставил и кружки выдохшегося пива на такую возможность! — это должен быть кто-то очень близкий к нему, и нет никаких признаков, что он даже отдалённо близок к установлению личности преступника, не говоря уже о его наказании. Такая коварная гниль, что прячется за фасадом верности и почтения, смертельно опасна. Предоставленная сама себе, прячущаяся в тени, зараза будет только расти всё больше и больше, пока мы не окажемся со второй, или третьей, или даже четвёртой «Церковью Черис» у нас на руках.

— Я понимаю, Ваша Светлость, — пробормотал Рейно, когда Великий Инквизитор снова замолчал. И адъютант тоже начинал понимать. Если бы «преступник», о котором шла речь, был найден где-нибудь, кроме как во внутренних кругах сиддармаркского правительства, Клинтана не просто беспокоила бы любая будущая «гниль». Он потребовал бы голову того, кто это сделал. К сожалению, слишком сильно давить на Сиддармарк в данный конкретный момент было… противопоказано. Последнее, чего хотела Церковь — это устроить брак между пикинёрами Сиддармарка и флотом Кайлеба Черисийского.

— К сожалению, — продолжил Клинтан, словно читая мысли Рейно (возможность чего адъютант не был полностью готов исключить), — если Грейгор не может — или не хочет — идентифицировать ответственную сторону, мы очень мало что можем сделать с этим извне. По крайней мере, сейчас.

— Из того, что вы только что сказали, я могу заключить, что вы работаете над способом изменить это, Ваша Светлость?

Тон Рейно был просто вежливо-любопытным, и Клинтан фыркнул от хрюкающего смеха, когда адъютант изящно выгнул брови.

— Вообще-то да, работаю, — признался он, — и тот факт, что Сиддармарк так упорно придерживается своих «республиканских» традиций, является частью того, над чем я думаю.

— В самом деле, Ваша Светлость? — На этот раз Рейно склонил голову в сторону и скрестил ноги, ожидая объяснений Великого Инквизитора.

— Одна из причин, которая делает Грейгора таким чертовски упрямым и дерзким под его маской благочестия и послушания — это его вера в то, что голосующие граждане Сиддармарка поддерживают его политику. И, надо отдать Шань-вэй должное, в этом он в значительной степени прав. Это одно из тех соображений, которые помешали нам усилить давление на него, как мы действительно должны были сделать давным-давно. Но я весьма сомневаюсь, что общественное мнение в Сиддармарке столь же непоколебимо едино в поддержке раскола Черис, как это может показаться Грейгору. И если на самом деле его драгоценные избиратели не одобряют Черис и то, что он готов делать за кулисами для поддержки раскольников, то я подозреваю, что он изменит свою мелодию.

— Мне это кажется в высшей степени разумным, Ваша Светлость, — сказал Рейно, кивая головой. — И всё же, как именно мы можем… изменить общественное мнение в нашу пользу?

— В течение следующих нескольких дней, — сказал чуть рассеянным тоном Клинтан, чьи глаза снова устремились в белый водоворот октябрьской метели, — несколько черисийцев, захваченных, когда их суда были конфискованы, прибудут сюда, в Зион. На самом деле, они прибудут сюда, в сам Храм.

— В самом деле, Ваша Светлость?

— В самом деле, — подтвердил Клинтан. — Они будут доставлены прямо в Орден… к тебе, Уиллим. — Великий Инквизитор внезапно оторвался от созерцания окон, сверля взглядом Рейно. — Я не удосужился упомянуть об их предстоящем прибытии Канцлеру или Главному Казначею. Я не вижу необходимости беспокоить их тем, что, в конце концов, является внутренними делами Инквизиции. А ты?

— Явно, не в этот раз, Ваша Светлость, — ответил Рейно, и Клинтан снова тонко улыбнулся.

— Об этом я тоже думал, Уиллим. То, что нам нужно сделать, это… допросить этих черисийцев. Конечно, Шань-вэй — Мать Лжи. Без сомнения, она сделает всё, что в её чёртовых силах, чтобы защитить этих еретиков, дабы они не предали её, открыв её планы и извращения истинным детям Божьим. Но Управление Инквизиции знает, как сорвать маску Шань-вэй и раскрыть скрытую за ней правду. Это будет твоей задачей, Уиллим. Я хочу, чтобы ты лично занялись их допросами. Очень важно, чтобы они сознались в том, что произошло на самом деле, признались в преднамеренной провокации гражданских властей, которые просто пытались мирно выполнять указания Матери-Церкви и своих собственных светских властей. Мир должен ясно увидеть, на ком лежит истинная кровавая вина точно так же, как он должен узнать о порочных практиках и богохульствах, которые эта так называемая «Церковь Черис» приняла и стремится навязать всем детям Божьим во имя своей собственной тёмной госпожи. Искупление душ этих грешников зависит не только от их полного признания и раскаяния, но и от того что, как только истина будет открыта, она окажет мощное воздействие на «общественное мнение» повсюду… даже в Сиддармарке.

Его глаза продолжали сверлить Рейно, и адъютант глубоко вдохнул, успокаивая дыхание. Великий Инквизитор был прав насчёт необходимости исповеди и покаяния, если душа, сбившаяся с пути архангелов, когда-либо найдёт истинное искупление. А Инквизиция привыкла к своей суровой, часто душераздирающей ответственности. Он понимал, что истинная любовь за душу грешника иногда требует, чтобы с телом грешника поступали жестоко. К сожалению, часто бывало трудно проникнуть в эту крепость гордыни, высокомерия и непокорности и вновь привести заблудшую душу, скрывающуюся в ней, к очищающему свету Божьей любви. Но какой бы трудной ни была эта задача, Инквизиция давно научилась её выполнять.

— Как быстро вам нужно это сделать, Ваша Светлость? — спросил он, немного подумав.

— Как можно скорее, но не сию минуту, — пожав плечами, ответил Клинтан. — Пока мои… коллеги не будут готовы действовать открыто, я сомневаюсь, что даже признание самой Шань-вэй будет иметь большой вес для тех, кто уже готов поверить лжи раскольников. И, если быть совершенно откровенным, я жду, что Дачарн, как минимум, собирается выразить всевозможные благочестивые оговорки и протесты при мысли о том, что Инквизиция делает то, что необходимо в данном случае. Так что пока это нужно сделать очень тихо. Держи это внутри Ордена и будь уверен, что даже там ты полагаешься только на братьев, чья вера и верность, как мы знаем, заслуживают доверия. Я должен быть в состоянии представить это свидетельство, когда придёт время, но в то же время нам не нужны никакие благонамеренные слабаки, которые не понимают, что в этом случае слишком много доброты было бы худшей жестокостью из всех, и которые будут мешаться под ногами и препятствовать нашим усилиям.

— Конечно, я согласен с вами, Ваша Светлость, — сказал Рейно. — Однако у меня есть… тактическая оговорка, скажем так.

— Что за оговорка, Уиллим? — Глаза Клинтана слегка сузились, но Рейно, казалось, не заметил этого, продолжая говорить со всё тем же спокойным, слегка задумчивым тоном в голосе.

— Всё, что вы только что сказали о контроле времени, в течение которого эти показания будут обнародованы, кажется мне абсолютно достоверным. Но мы с вами привыкли иметь дело с прагматичными, часто неприятными обязанностями и ответственностью, присущими попыткам вернуть павших к Лангхорну и Богу. Если — когда — мы получим признания отступников, некоторые люди будут удивляться, почему мы не сделали эти признания публичными немедленно. Некоторые из этих вопросов будут совершенно искренними и законными, от людей вне Управления Инквизиции, которые просто не понимают, что иногда спасение грешника — это только первый шаг в борьбе с большим злом. Но будут и такие, Ваша Светлость, кто воспользуется любой задержкой, чтобы дискредитировать всё, что мы скажем. Они будут утверждать, что кающиеся были принуждены, что их признания ненадёжны.

— Без сомнения, ты прав, — согласился Клинтан. — На самом деле, та же мысль приходила и мне. Но как только я об этом подумал, то понял, что волновался напрасно.

— Волновались, Ваша Светлость?

— Да. — Клинтан кивнул. — Я не сомневаюсь, что как только ты доведёшь этих людей до состояния исповеди и раскаяния, мы обнаружим, что многие из извращений и мерзостей «Церкви Черис» ещё хуже — ужасающе хуже, в некоторых случаях — чем всё, что мы могли бы обоснованно заподозрить отсюда. Несомненно, как кропотливый и тщательный страж истины, каким я всегда тебя знал, ты будешь настаивать на том, чтобы подтвердить как можно больше этих возмутительных утверждений, прежде чем обнародовать их. Никогда не стоит предлагать такие шокирующие возможности, если впоследствии окажется, что еретики лгали вам. Так что, очевидно, пока мы не получим этого подтверждения, мы не сможем представить наши выводы Совету Викариев… или гражданам Сиддармарка, которые ошибочно полагают, что Кайлеб, Стейнейр и другие должны иметь по крайней мере какие-то веские основания на их стороне.

— Я понимаю, Ваша Светлость, — сказал Рейно, и это действительно было так.

— Хорошо, Уиллим. Отлично! Я знал, что могу доверять твоему усердию и осмотрительности в этом вопросе.

— Можете, Ваша Светлость. Определённо. Я полагаю, что единственный оставшийся у меня вопрос, это нужны ли вам отчёты о ходе работы.

— На данный момент, я думаю, никаких письменных отчётов мне не нужно, — сказал Клинтан, после секундного раздумья. — Письменные записи имеют неприятную привычку вырываться из контекста, особенно людьми, которые предпочитают пойти таким путём, чтобы удовлетворить свои собственные цели. Держи меня в курсе, но устно. Когда придёт время, я хочу получить так много еретиков, которые исповедовались, насколько это возможно. И, конечно же, мне так же понадобятся подробные, подписанные и засвидетельствованные письменные копии их признаний.

— Я понимаю, Ваша Светлость. — Рейно встал и склонился, чтобы ещё раз поцеловать кольцо Клинтана. — При всём моём уважении, Ваша Светлость, я думаю, что мне следует вернуться в свой кабинет. Мне нужно провести отбор людей и убедиться, что братья, которых я выберу, полностью понимают ваши страхи и опасения.

— Я думаю, это звучит, как отличная идея, Уиллим, — сказал Клинтан, провожая архиепископа обратно до двери своих комнат. — Действительно, отличная идея. И когда ты определишься со свои выбором, помни, что Шань-вэй хитра. Если в доспехах одного из твоих Инквизиторов есть хотя бы щёлочка, не сомневайся, она найдёт её и воспользуется ею. Эта ответственность слишком серьёзна, а потенциальные последствия слишком велики, чтобы позволить этому случиться. Убедись, что они полностью защищены доспехами Света и опоясаны силой воли, целеустремлённостью и верой, чтобы сделать то, что должно быть сделано, каким бы тяжким это ни казалось. Наша ответственность — перед Богом, Уиллим. Нельзя допустить, чтобы одобрение или неодобрение простых смертных, подверженных ошибкам людей заставило нас отказаться от выполнения этой ужасной обязанности, чего бы она от нас ни требовала. Как учил Шуляр и сам Лангхорн — «приверженность крайним взглядам в погоне за благочестием никогда не может быть грехом».

— Да, Ваша Светлость, — тихо ответил Уиллим Рейно. — Я позабочусь о том, чтобы я — все мы — помнили об этом в грядущие дни.

«По крайней мере, черисийцы оказывают все воинские почести своим побеждённым врагам».

Эта мысль промелькнула в мозгу сэра Вика Лакира, когда он взобрался по крутым ступенькам штормтрапа на высокий борт корабля, а затем шагнул через входной люк на палубу КЕВ «Разрушитель». Боцманские дудки, которые мучительно (и, как могло показаться, бесконечно) щебетали, пока он поднимался, благословенно смолкли, а молодой лейтенант с серьёзным лицом, ожидавший, чтобы приветствовать его, коснулся правым кулаком левого плеча в официальном приветствии.

— Адмирал выражает своё почтение и просит вас присоединиться к нему в его каюте, милорд, — сказал лейтенант.

«Боже мой, как вежливо», — подумал Лакир, остро ощущая отсутствие тяжести там, где на боку должен был висеть его меч. Конечно, он не видел этого меча последние два дня. С тех пор как он сдал его старшему офицеру морской пехоты адмирала Каменного Пика.

— Спасибо, лейтенант, — сказал он вслух, и лейтенант, склонив голову в лёгком поклоне, развернулся, чтобы показать путь вниз.

Лакир старался не таращиться по сторонам, пока они спускались с верхней палубы черисийского корабля — «спардека», как они её называли — на орудийную палубу. КЕВ «Разрушитель» был огромен, пожалуй, это был самый большой корабль, на борту которого он когда-либо был, хотя по крайней мере один или два его товарища, стоявшие на якоре у того места, которое когда-то было набережной города Фирейд, выглядели больше, чем он. Однако, намного более впечатляющим, чем его огромные размеры, было количество — и вес — его орудий. Короткие, приземистые «карронады» на спардеке были достаточно плохи; монстры, притаившиеся на орудийной палубе, были куда хуже. Их там было не меньше тридцати, и он уже видел разрушения, которые их тридцативосьмифунтовые ядра нанесли обороне порта.

«Какими они были, и что они наделали», — подумал Лакир.

Солнечный свет струился сквозь открытые орудийные порты, освещая то, что почти наверняка обычно было мрачной пещерой. — «Или, возможно, не совсем мрачной», — отметил он, когда они с лейтенантом проходили через ярко освещённый прямоугольный бассейн света, струящегося вниз через длинную узкую решётку главного люка спардека. Запах сгоревшего пороха слабо витал вокруг него, несмотря на тщательно вычищенную палубу, отдраенные переборки и парусиновые ветроулавливающие люки, приспособленные для вентиляции корабля. Запах был едва заметен, он витал где-то в глубине его ноздрей, словно что-то подозреваемое, а не ощущаемое на самом деле.

«А может, это был запах более прозаического дыма», — подумал он. В конце концов, над городом, который он был обязан защищать, парило достаточно большое чёрное и плотное облако из него. Хотя ветер дул в сторону берега, а не от него, запах горящего дерева сопровождал его даже на борту «Разрушителя». Без сомнения, он цеплялся за складки его собственной одежды.

Они подошли к закрытой двери в лёгкой переборке, которая явно была спроектирована для того, чтобы её сняли, когда корабль готовился к бою. Перед ней стоял на страже морской пехотинец в униформе с мушкетом, к которому был примкнут штык, и лейтенант, протянув руку мимо него, резко постучал в дверь костяшками пальцев.

— Да? — ответил глубокий голос.

— Здесь сэр Вик Лакир, милорд, — сказал лейтенант.

— Тогда, пожалуйста, попроси его войти, Стивин, — ответил глубокий голос.

— Конечно, милорд, — ответил лейтенант, затем открыл дверь и вежливо отступил в сторону.

— Милорд, — пробормотал он и грациозно махнул рукой в сторону двери.

— Спасибо, лейтенант, — ответил Лакир, и шагнул мимо него.

Лакир ожидал увидеть «хозяина» этого голоса прямо за дверью, но ожидание обмануло его. Лейтенант последовал за ним через дверь, каким-то образом ухитрившись — впоследствии Лакир так и не понял, как именно молодой человек это сделал — направить посетителя, продолжая почтительно следовать на полшага позади него.

Направленный таким образом, Лакир обнаружил себя следующим через каюту ко второй двери. Его глаза были заняты, поглощая обстановку вокруг: женский портрет, улыбающийся любому посетителю, который входил; кресла, короткий диван, вощёный и блестящий обеденный стол с полудюжиной стульев; красивые тикающие часы цвета слоновой кости; полированная винный стеллаж из какого-то тёмного, экзотического тропического дерева; застеклённый шкаф, заполненный хрустальными графинами и бокалами в форме тюльпанов. Всё это создавало уютное, гостеприимное пространство, вторжение в которое массивного, тщательно закреплённого тридцативосьмифунтового орудия, припавшего к палубе и соприкасающегося своим дулом закрытого орудийного порта, становилось ещё более контрастным.

Лейтенант проследовал за ним через вторую дверь, и Лакир замер сразу за порогом, так как увидел большие кормовые окна корабля. Он видел их с лодки, гребущей через гавань, так что уже знал — по крайней мере, умом — что они тянутся во всю ширину кормы «Разрушителя». Однако он обнаружил, что это не совсем то же самое, что видеть их изнутри. Стеклянные двери в центре этого огромного пространства окон открывали доступ к кормовому балкону, который, как и сами окна, проходил по всей ширине кормы военного корабля. В действительности, хотя он и не мог видеть его с того места, где стоял, кормовой балкон также огибал корму «Разрушителя» с боков.

Каюта, в которую он только что вошёл, была омыта светом, отражающимся от волнуемой ветром поверхности гавани и прошедшим сквозь эти окна, и человек, ожидавший его, казался чёрным силуэтом на фоне этого яркого света.

— Сэр Вик Лакир, милорд, — объявил лейтенант.

— Спасибо, Стивин, — сказал тёмный силуэт и шагнул вперёд. В его походке было что-то неловкое. Лакир не мог точно определить, что это было, до тех пор, пока этот человек не отошёл от сияющего окна, и он не увидел деревянный костыль, который заменил нижнюю часть правой ноги адмирала Каменного Пика.

— Сэр Вик, — сказал Каменный Пик.

— Милорд. — Лакир слегка поклонился, и что-то, похожее на тень улыбки, мелькнуло на губах Каменного Пика. Честно говоря, Лакир сомневался, что это была именно она. Не с учётом того рвения, с которым Каменный Пик выполнял приказы, отданные ему императором Кайлебом в отношении города Лакира.

— Я пригласил вас на борт для короткого разговора, прежде чем мы вернёмся в Черис, — сказал ему Каменный Пик.

— Вернётесь, милорд? — вежливо спросил Лакир.

— Да бросьте, сэр Вик. — Каменный Пик покачал головой, и на этот раз его улыбка была более очевидной. — Вы же знаете, у нас никогда не было намерения оставаться здесь. Или, — его улыбка исчезла, — здесь есть что-то, ради чего стоило бы остаться?

— Больше ничего, милорд. — Лакир не смог полностью скрыть мрачность — и гнев — в своём голосе, и Каменный Пик склонил голову набок.

— Я не удивлён, что вы находите последствия нашего небольшого визита менее чем удобоваримыми, сэр Вик. С другой стороны, учитывая то, что произошло здесь в августе, я бы сказал, что мой Император проявил значительную сдержанность, вам не кажется?

Горячее, гневное возражение завертелось на языке Лакира, но он проглотил его не озвучив. В конце концов, вряд ли он мог не согласиться.

Каменный Пик повернулся и посмотрел через кормовые окна на пелену дыма, клубящуюся над Фирейдом. Более трети городских зданий помогали питать эту маячащую грибовидную фигуру, но Каменный Пик позволил сдавшимся войскам Лакира проделать полукруглый противопожарный разрыв[1] вокруг той части Фирейда, которую ему было приказано уничтожить. Инструкции императора Кайлеба указывали, что в радиусе двух миль от набережной Фирейда не должно было остаться ни одного здания, и Каменный Пик выполнил отданные ему приказы с точностью.

А ещё, как неохотно признал Лакир, с состраданием. Он позволял гражданским лицам, чьи дома лежали в пределах установленного радиуса разрушения, забрать свои самые ценные вещи — при условии, что они были достаточно транспортабельны — перед тем, как поднести факел. Кроме того, черисийский адмирал не допускал никаких эксцессов со стороны своих войск. Что, учитывая то, что случилось с экипажами черисийских торговцев, которые были убиты здесь, в Фирейде, когда викарий Жаспер приказал захватить их корабли, было намного лучше, чем всё, на что Лакир осмеливался надеяться.

«Конечно», — подумал он, пристально глядя на Каменного Пика, — «всё ещё остаётся один маленький интересный вопрос о том, каковы могут быть приказы Каменного Пика относительно командира гарнизона, устроившего бойню».

— Я уверен, что большинство ваших горожан будут рады видеть нас в последний раз, — продолжил Каменный Пик. — Мне хотелось бы думать, что со временем они поймут, что мы, по крайней мере, старались убить как можно меньше из них. Однако мы никак не могли допустить, чтобы случившееся здесь осталось без ответа.

— Полагаю, что нет, милорд, — признался Лакир и взял себя в руки. Последняя фраза адмирала наводила на мысль, что он вот-вот точно узнает, что именно решили в Черис в отношении офицера, чьи войска совершили злодеяние, приведшее Каменного Пика в Фирейд.

— Настоящая причина, по которой я пригласил вас на борт «Разрушителя», сэр Вик, — сказал Каменный Пик, словно прочитал мысли дельфиракца, — заключалась в том, чтобы передать послание моего Императора вашему Королю. Это, — он указал рукой на задымлённую панораму, невидимую за кормовыми окнами, — конечно, часть послания, но едва ли всё оно.

Он замолчал, ожидая, и ноздри Лакира раздулись.

— А его оставшаяся часть, милорд? — наконец спросил он, повинуясь выжидательному молчанию адмирала.

— А оставшаяся часть, сэр Вик, заключается в том, что мы знаем, кто на самом деле отдал приказ о захвате наших кораблей. Мы знаем, чьи агенты… курировали этот захват. Однако, ни мой Император, ни Черис, не готовы считать Дельфирак невиновным в убийстве стольких черисийских подданных, отсюда и это. — Он снова махнул рукой в сторону поднимающегося дыма. — Если кто-нибудь ещё из наших подданных будет убит в другом месте, будьте уверены, Император Кайлеб ответит столь же решительно и там. Не будет мира и между теми, кто нападёт на Черис, или черисийцев, по приказу и распоряжению таких испорченных людей, как Клинтан и остальные члены «Группы Четырёх». Но настоящая наша вражда относится к людям в Зионе, которые решили извратить и отравить Церковь самого Бога. И это, сэр Вик, истинная причина, по которой я пригласил вас на борт. Чтобы сказать вам, что хотя мой Император должен считать вас, как любого военного командира, полностью ответственным за действия людей, находящихся под вашим командованием, он понимает, что то, что произошло здесь, в Фирейде, не было ни вашим стремлением, ни вашим намерением. Именно поэтому вы будете возвращены на берег после того, как наша встреча сегодня утром будет закончена, чтобы доставить письменное послание от императора Кайлеба королю Жамису.

— В самом деле, милорд? — Лакир не смог скрыть удивления — и облегчения — в своём голосе, и Каменный Пик весело фыркнул.

— Без сомнения, я ожидал бы гораздо более… неприятного исхода от этого разговора, если бы я был на вашем месте, — сказал он. Но затем выражение его лица стало жёстче. — Боюсь, однако, что неприятности ещё не совсем закончились. Пойдёмте со мной, сэр Вик.

От зловещего предупреждения Каменного Пика нервы Лакира снова напряглись. Он хотел спросить черисийского адмирала, что тот имел в виду, но резонно предположил, что в любом случае всё выяснится очень быстро, и поэтому ничего не говоря последовал за Каменным Пиком из каюты.

Адмирал взбирался по крутому трапу на верхнюю палубу с удивительной ловкостью, несмотря на свою деревянную ногу. — «Без сомнения, у него было много практики», — подумал Лакир, следуя за ним. Но тут командир разбитого гарнизона Фирейда обнаружил, что снова стоит на спардеке, и все мысли о ловкости Каменного Пика внезапно исчезли.

Пока они вдвоём находились внизу, в каюте Каменного Пика, команда «Разрушителя» прилаживала на корабельных реях верёвки с петлями. Всего их было шесть: с обоих концов самой нижней реи на каждой из трёх мачт корабля свисало по одной.

Пока Лакир с ошеломляющим недоверием наблюдал за происходящим, подобно отдалённому грому, эхом разносящемуся над горными вершинами, глубокими голосами загрохотали барабаны. Зашлёпали босые ноги, зацокали и забухали ботинки: матросы и морпехи высыпали на верхние палубы своих кораблей в ответ на этот раскатистый призыв, а затем шестерых мужчин в сутанах священников, отмеченных знаком ордена Шуляра с пурпурным мечом и пламенем, потащили через палубу к ожидающим петлям.

— Милорд…! — начал было Лакир, но Каменный Пик махнул правой рукой. Жест был острым, резким, первым по-настоящему гневным жестом, который Лакир увидел у черисийца, и он обезглавил его зарождающийся протест так же чисто, как любой меч.

— Нет, сэр Вик, — сурово ответил Каменный Пик. — Это остальная часть послания моего Императора — не только Королю Жамису, но и тем ублюдкам в Зионе. Мы знаем, кто спровоцировал эту бойню, и мы знаем, кто отдал приказ, зная, что его приспешники сделают именно то, что они на самом деле сделали. И те, кто убивает черисийских подданных, ответят перед черисийским правосудием… кем бы они ни были.

Лакир с трудом сглотнул, чувствуя, как пот внезапно выступил у него на лбу.

«Я никогда не мог представить себе такого даже в бреду», — подумал он. — «Мне бы это даже в голову прийти не могло! Эти люди — священники… рукоположенные священники, слуги Матери-Церкви! Они просто не могут…»

Но черисийцы не только могли, они действительно делали это. И, несмотря на весь свой ужас от нечестивости того, что происходило, часть сэра Вика Лакира обнаружила, что он не может винить их за это.

Среди заключённых он увидел отца Стивина Грейвира, интенданта епископа Эрниста Джинкинса, старшего священника Управления Инквизиции в Фирейде. Лицо Грейвира побелело, он выглядел ошеломлённым и… испуганным. Его руки были связаны за спиной, как и у остальных пяти инквизиторов, и его плечи были скручены от напряжения, так как запястья боролись с узами. Казалось, он почти не осознавал своей борьбы с верёвками, так как его взгляд прилип к ожидающей петле, и он двигался, словно человек, попавший в ловушку в недрах кошмара.

«Он никогда не думал, что может дойти до этого», — понял Лакир, и внутри него промелькнула ещё одна эмоция. Он всё ещё был слишком ошеломлён, чтобы ясно мыслить, но если бы это было не так, то он, возможно, был бы потрясён, осознав, что по крайней мере часть того, что он чувствовал, было именно… удовлетворением.

Грейвир был не единственным инквизитором, который, казалось, даже сейчас не мог поверить, что это могло произойти с ними. Один из них бормотал протесты и сопротивлялся куда более отчаянно, чем Грейвир, пытаясь вырваться из железной хватки морпехов, которые с каменными лицами тащили его к ожидающей верёвке. И пока Лакир смотрел на невероятные события, разворачивающиеся перед ним, он услышал грохот других барабанов, доносящихся с других кораблей.

Он оторвал взгляд от происходящего на палубе «Разрушителя», и его лицо напряглось, когда он увидел ещё больше верёвок, свисающих с рей других кораблей. Он даже не пытался их сосчитать. В любом случае, его потрясённый разум, вероятно, не справился бы с этой задачей.

— Мы опросили всех выживших, прежде чем мой Император отдал нам свои приказы, сэр Вик, — сказал Каменный Пик, и его резкий голос рывком вернул внимание Лакира обратно к нему. — Ещё до того, как мы отплыли в Фирейд, мы знали, чьи голоса кричали «Святой Лангхорн и никакой пощады!», когда ваши люди поднялись на борт кораблей, принадлежащие нашим людям. Но мы не полагались исключительно на эти показания, когда искали виновных. Грейвиру даже в голову не приходило, что кто-то ещё, кто-то за пределами самого Управления Инквизиции, может прочесть архив его секретных документов. К несчастью для него, он ошибался. Эти люди были осуждены не на основании показаний какого-либо черисийца, а на основании их собственных письменных заявлений и отчётов. Заявлений и отчётов, в которых они с гордостью сообщали и хвастались с каким рвением они призывали ваши войска «Убивать еретиков!».

Глаза черисийца были холоднее северного льда, и Лакир почти физически ощущал его ярость… и железную волю, которая эту ярость сдерживала и контролировала.

— Копии этих сообщений и отчётов будут предоставлены королю Жамису… и Совету Викариев в Зионе, — холодно продолжил Каменный Пик. — Оригиналы вернутся в Теллесберг вместе со мной, чтобы мы могли быть уверены, что они не исчезнут таинственным образом, но король Жамис получит копии личного архива документов Грейвира. Что он с ними сделает — опубликует ли для всеобщего ознакомления, уничтожит или передаст обратно Клинтану — это его дело, его решение. Но что бы он ни сделал, мы ничего не будем делать в темноте, в тайне от людских глаз. Мы, всенепременно, опубликуем доказательства, и в отличие от мужчин, женщин — и детей — которых они убили, сэр Вик, каждый из этих людей получил право обратиться к священнику после того, как был приговорён. И в отличие от детей, которые были зарублены здесь, на своих собственных кораблях, вместе со своими родителями, среди них нет ни одного, кто не понимал бы точно, почему его собираются повесить.

Лакир с трудом сглотнул, и Каменный Пик мотнул головой в направлении Грейвира.

— Веками Инквизиция отмеряла церковное наказание. Возможно, когда-то это наказание было истинным правосудием. Но это время прошло, сэр Вик. Богу не требуется дикость, чтобы показать Своему народу, чего Он хочет от него, и эти люди — и им подобные — слишком долго прятались за Его спиной. Использовали Его, чтобы оградить себя от последствий собственных чудовищных деяний. Они использовали свои посты и свою власть не для служения Богу, и даже не Божьей Церкви, а для служения таким мерзким и продажным людям, как викарий Жаспер. Теперь пришло время им, и всем им подобным, обнаружить, что облачениям, которые они запятнали, больше не будет позволено защищать убийц и мучителей от правосудия. Эти люди и представить не могли, что могут быть казнены за совершенные ими преступления. Скоро они это представят… и, возможно, по крайней мере некоторые из их коллег-инквизиторов будут достаточно мудры, чтобы научиться чему-то на их примере.

Лакир пристально посмотрел на него, а затем откашлялся.

— Милорд, — сказал он хрипло, — подумайте, прежде вы сделаете это!

— О, уверяю вас, я думал, долго и упорно, — сказал Каменный Пик, и его голос был таким же непреклонным, как и его титул. — И мой Император, и моя Императрица тоже.

— Но если вы сделаете это, Церковь…

— Сэр Вик, «Церковь» стояла в стороне и наблюдала, как «Группа Четырёх» планировала убийство всего моего королевства. «Церковь» позволила управлять собой таким людям, как Жаспер Клинтан. «Церковь» стала истинным слугой тьмы в этом мире, и где-то глубоко внутри, всё её духовенство должно это знать. Ну, как мы знаем это. В отличие от «Церкви», мы будем казнить только виновных, и в отличие от Инквизиции, мы отказываемся пытать во имя Бога, силой вырывая признания у невинных. Но виновных мы будем казнить, начиная отсюда. Начиная с этого момента.

Лакир начал говорить что-то ещё, но затем закрыл рот.

«Он не собирается менять своё мнение», — подумал дельфиракец. — «Не больше, чем я, если бы я получил приказ моего короля. И», — неохотно признал он, — «не то, чтобы Мать-Церковь уже не объявила себя врагом Черис. И он не ошибается насчёт вины этих людей».

Спазм чего-то очень похожего на ужас пронзил Лакира вслед за этой последней мыслью, но он не мог не думать об этом. Она эхом отозвалась где-то глубоко внутри него, резонируя с его собственным гневом, его собственным отвращением, когда Грейвир и его товарищи-шуляриты превратили то, что должно — могло — было быть бескровной конфискацией черисийских торговцев здесь, в Фирейде, в кровавую бойню.

«Возможно», — сказал тоненький голосок в затенённом безмолвии его сердца, — «действительно пришло время привлечь к ответственности тех, кто совершает убийства во имя Церкви».

Это была самая страшная мысль из всех, ибо она была чревата ужасными последствиями других мыслей, других решений, маячивших не только перед сэром Виком Лакиром, но и перед каждым живущим на свете мужчиной и женщиной. Когда он увидел, как петли были надеты на шеи сопротивляющихся людей, стоящих на верхней палубе КЕВ «Разрушитель», он понял, что видит семя, из которого могут прорасти все остальные мысли и решения. Эти казни были объявлением о том, что люди будут отвечать, как люди за свои действия, что тем, кто призывал к убийству, кто пытал и сжигал во «имя Бога», больше не будет позволено скрываться за своим статусом священника. Это и была настоящая латная перчатка, которую Черисийская Империя решила бросить к ногам Церкви Господа Ожидающего.

Последняя петля обвилась вокруг шеи последнего осуждённого и затянулась. Двое священников на палубе «Разрушителя» отчаянно метались из стороны в сторону, словно надеялись каким-то образом освободиться от своих грубых пеньковых удавок, и потребовалось по паре морских пехотинцев на каждого, чтобы удержать их на ногах, когда барабаны издали последний громовой рёв и наконец смолкли.

Лакир услышал, как один из осуждённых инквизиторов всё ещё что-то бормотал, умоляя, но большинство других стояли молча, как будто они больше не могли говорить, или как будто они наконец поняли, что ничто из того, что они могли бы сказать, не могло изменить того, что должно было произойти.

Барон Каменного Пика смотрел на них с кормовой палубы «Разрушителя», и его лицо было твёрдым, а глаза мрачными.

— Вы обвиняетесь на основании ваши собственных слов, ваших собственных письменных отчётов и сообщений, в подстрекательстве к убийству мужчин… женщин и детей. Бог знает, даже если мы не знаем, какие ещё злодеяния вы могли совершить, сколько ещё крови могло запятнать ваши руки, на службе этому человекообразному развращению, которое носит мантию Великого Инквизитора. Но вы сами признали себя виновными в тех убийствах, которые совершили здесь, и этого более чем достаточно.

— Богохульник! — закричал Грейвир, и в его голосе смешались ярость и страх. — Ты и вся твоя поганая «империя» будете вечно гореть в Аду за то, что пролили кровь священников самого Господа!

— Кто-то может гореть в Аду за пролитие невинной крови, — холодно сказал Каменный Пик. — Что касается меня, то я предстану перед Божьим судом, не боясь, что кровь на моих руках обличит меня в Его глазах. Можешь ли ты сказать то же самое, «священник»?

— Да! — «Голос Грейвира был полон страсти, но в нём, в тембре его голоса, было скрыто что-то ещё», — подумал Лакир. — «Нотка страха, дрожь перед чем-то большим, чем ужас надвигающейся смерти. По крайней мере, какой-то лёгкий проблеск… неуверенности, от того, что он оказался на пороге смерти. Что он и другие инквизиторы обнаружат, когда столкнутся лицом к лицу с жертвами Инквизиции»?

— Тогда желаю тебе получить удовольствие от твоей уверенности, — твёрдым как железо голосом сказал Грейвиру Каменный Пик и резко кивнул матросам, которые следили за концами верёвок.

— Привести приговор в исполнение, — сказал он.

«Сержант Сихемпер — прирождённый стрелок», — решил Мерлин Атравес, наблюдая как личный оруженосец императрицы Шарлиен тренируется в стрельбе из пистолета.

«Так же, как», — подумал он иронично, — «и сама Шарлиен! Что не очень-то по-женски с её стороны, я полагаю». — Он беззвучно рассмеялся. — «С другой стороны у этой леди есть свой собственный стиль, не так ли»?

Если бы кто-нибудь случайно заглянул в маленькую, тесную каюту Мерлина на борту КЕВ «Императрица Черисийская», он, несомненно, решил бы, что Мерлин спит. В конце концов, на борту флагмана флота прошло уже два часа после захода солнца, хотя дома, в Теллесберге, оставалось ещё несколько часов светлого времени суток. Возможно, это было немного рано, но капитан Атравес нёс утреннюю вахту за спиной императора Кайлеба, так что для него было разумным лечь спать как можно раньше, и в данный момент он лежал, вытянувшись в похожей на ящик койке, подвешенной к потолку, мягко покачиваясь в такт движению корабля, с закрытыми глазами, глубоко и ровно дыша. За исключением, конечно, того, что, как бы это ни выглядело, на самом деле он вообще не дышал. Личность, известная как Мерлин Атравес, не делала этого последние примерно девятьсот лет. Мёртвые женщины, в конце концов, так не делают, и ПИКА не нужно было делать ничего подобного.

«У меня нет реальной необходимости притворяться спящим — или дышать, если уж на то пошло», — подумал он. Вряд ли кто-то мог ворваться к личному оруженосцу императора Кайлеба в свободное от службы время, и даже если бы кто-то это сделал, рефлексы Мерлина были столь же нечеловечески быстрыми, как и его слух — нечеловечески острым. У того, чьи «нервные импульсы» двигались в сотни раз быстрее, чем у любого живого человека, было достаточно времени, чтобы закрыть глаза и снова начать «дышать». Но у Мерлина не было ни малейшего желания быть небрежным в мелочах. О сейджине Мерлине и его способностях и так уже ходило достаточно много странных историй.

Конечно, даже самая странная история была далека от реальности, и он планировал поддерживать это в таком виде как можно дольше. А это означало вечность, если бы только он смог это сделать. Именно по этой причине он с самого начала решил принять облик сейджина, одного из воинов-монахов, которые появлялись и исчезали на страницах легенд здесь, на планете Сэйфхолд. Считалось, что сейджины обладают столь многими чудесными способностями, что почти всё, что делал Мерлин, можно было объяснить правильным взмахом руки.

«Во всяком случае, при условии, что те, кто машут руками, смогут сохранять невозмутимое выражение лица в процессе этого», — напомнил он себе.

До сих пор крошечной горстке людей, знавших правду о Мерлине, удавалось делать именно это, чему… несомненно, способствовал тот факт, что правда была бы ещё более невероятной. Объяснять, что он сейджин, было намного проще, чем объяснять планете, систематически подвергаемой идеологическому навязыванию антитехнологического мышления, что он был Персонально-Интегрированным Кибернетическим Аватаром молодой женщины по имени Нимуэ Албан, которая родилась на планете под названием Земля… и была мертва вот уже почти тысячу лет. Слишком часто Мерлин обнаруживал, что ему достаточно трудно разобраться в этой конкретной концепции.

Его искусственное тело, со всеми этими волоконно-оптическими «нервами» и синтетическими «мышцами», теперь было домом для воспоминаний, надежд, мечтаний… и обязанностей Нимуэ. Поскольку эти «обязанности» включали в себя разрушение антитехнологической удавки, наброшенной Церковью Господа Ожидающего на Сэйфхолд, восстановление технологического общества, от которого отказались тысячу лет назад во имя выживания, и подготовку последней во всей Вселенной планеты человеческих созданий к неизбежному моменту, когда она вновь встретится с расой, которая была на волосок близка к уничтожению человечества, когда они встретились в первый раз, возможно, было к счастью, что ПИКА был практически неразрушимым и потенциально бессмертным.

«Так же, к счастью, не более двадцати пяти человек во всём мире знали всю правду о том, кем — и чем — был Мерлин и какова его истинная миссия здесь, на Сэйфхолде», — подумал он и мысленно нахмурился. Все эти двадцать пять человек оказались мужчинами, и, наблюдая за тем, как личный отряд императрицы Шарлиен из Черисийской Императорской Гвардии уверенно пробивает пулями свои мишени на дворцовом стрельбище, он ещё раз убедился в полном согласии с Кайлебом, что по крайней мере одна женщина должна была знать правду. К сожалению, решать, кто должен быть допущен к полной правде о присутствии человечества здесь, на Сэйфхолде — и о Мерлине — было не только их делом. Если бы это было так, Шарлиен пополнила бы ряды тех, кто знал оба этих секрета задолго до того, как Кайлеб отплыл из Черис с флотом вторжения, направлявшимся к Лиге Корисанда.

«Ты не можешь иметь всё, Мерлин», — снова напомнил он себе. — «И рано или поздно Мейкелу удастся убедить остальное Братство Святого Жерно. Конечно, кто только будет объясняться с ней, учитывая, что Кайлеб — и ты — находитесь почти за девять или десять тысяч миль оттуда — это интересный вопрос, не так ли?»

Сам Мерлин придерживался мнения, что архиепископу Мейкелу Стейнейру, духовному главе раскольнической Церкви Черис, вряд ли удастся убедить своих более упрямых братьев в ближайшее время. «Капитан Атравес» полностью разделял их опасения, но оставлять Шарлиен в неведении было, мягко говоря, недальновидно. На самом деле, слово «глупый» звучало для него довольно убедительно всякий раз, когда он размышлял о нерешительности братьев. Шарлиен была слишком умной и способной, чтобы оставаться в стороне. Даже не имея полной информации, она уже продемонстрировала насколько опасно эффективной она может быть против врагов Черис. С этими же знаниями она могла бы стать ещё более смертоносной.

«Что даже не учитывает тот незначительный факт, что она жена Кайлеба, не так ли?» — Мерлин поморщился за спокойным фасадом своего «спящего» лица. — «Неудивительно, что Кайлеб достаточно безумен, чтобы грызть железо и плеваться гвоздями! Было бы достаточно плохо, если бы он не любил её, но он её любит. И даже на самом прожжённом, прагматичном уровне он всё ещё прав. Она имеет право знать. На самом деле, учитывая риски и врагов, которых она получила в борьбе ради справедливости и правды, на всей этой планете нет никого — включая самого Кайлеба — кто не имел бы больше прав! И если бы я был ею, я бы разозлился, когда наконец узнал бы, что советники моего мужа скрывали от меня.»

К несчастью, подумал он, возвращая своё внимание к изображениям тренирующихся гвардейцев, передаваемым через одну из его тщательно спрятанных разведывательных платформ, это был единственный мост, с которым им не оставалось ничего другого, как пересечь, когда они доберутся до него. Всё, что он мог сейчас сделать, это надеяться на лучшее… и получить некоторое утешение от очевидной эффективности взвода её охраны. Они потеряли бы шанс объяснить ей что-либо, если кто-то из сумасшедших, которые уже пытались убить архиепископа Мейкела в его собственном соборе, сумеют убить её. А учитывая тот факт, что даже при всех преимуществах разведывательных возможностей Мерлина он всё ещё не мог определить, действовали ли эти убийцы сами по себе, или насколько большой могла быть любая поддерживающая их организация, капитан Атравес был восхищён доказательством компетентности сержанта Сихемпера. Он предпочёл бы находиться достаточно близко, чтобы защищать Шарлиен самому, но даже он не мог находиться в двух местах одновременно, а за Кайлебом тоже нужно было присматривать. И раз уж он не мог быть там лично, Сихемпер был, как минимум, удовлетворительной заменой.

Пока Мерлин наблюдал, сержант закончил перезаряжать свой двуствольный кремневый пистолет, взвёл и зарядил оба замка, встал в стойку с хватом оружия двумя руками, которую ввёл Мерлин, и добавил ещё два лепестка к неровному цветку пулевых отверстий, которые он проделал в голове силуэта цели. Он стрелял с расстояния в двадцать пять ярдов, и максимальный разброс выпущенных им выстрелов составлял не более шести дюймов. Для человека, который никогда не стрелял из пистолета меньше четырёх месяцев назад, это было замечательное достижение, особенно для оружия с кремневым замком, которое он должен был перезаряжать после каждой пары выстрелов. Конечно, Мерлин мог бы стрелять с гораздо меньшим разбросом выстрелов, но Нимуэ не была способна на это, пока была жива. Конечно, как Мерлин, он имел определённые преимущества, которых не хватало Сихемперу — или любому другому смертному человеку.

Сержант стрелял почти так же хорошо, как из ружья, хотя было совершенно очевидно, что с пистолетом он чувствует себя гораздо увереннее. И хотя остальные гвардейцы Шарлиен не дотягивали до уровня Сихемпера, все они стали отличными стрелками. Как и сама императрица.

Мерлин никогда не сомневался, что немало мужчин на Сэйфхолде сочли бы интерес Шарлиен к огнестрельному оружию явно неподобающим для должным образом воспитанной молодой женщины благородного происхождения. В конце концов, оно было шумным, дымным, грязным, вонючим и опасным. Как любое оружие, использующее дымный порох, оно производило огромное количество дыма, не говоря уже о том, как покрывало копотью руки — и лица — всех, кто находился поблизости. И, кроме того, стрельба по мишеням — или даже в других людей — была именной той вещью, для чего императрица имела гвардейцев.

К несчастью для этих шовинистических зануд, Шарлиен Тейт Армак любила оружие. Отдача у винтовок гвардейцев была, несомненно, жёсткой, а стандартные пистолеты были слишком большими и тяжёлыми для её тонких рук, чтобы ими было удобно управляться. Но Сихемпер и капитан Уиллис Гейрат, официальный командир её отряда гвардейцев, знали её с тех пор, как она была властительным ребёнком-королевой. Они точно знали, каким «стихийным бедствием» она была. Когда она выразила желание приобрести оружие большего размера для её не совсем миниатюрной фигуры, они быстро заказали именно то, что нужно. Кроме того, Мерлин подозревал, что мысль о том, что их подопечная стреляет значительно лучше, чем подавляющее большинство её гвардейцев, казалась им довольно утешительной.

Он определённо находил её таковой.

Поэтому он потратил ещё несколько минут, наблюдая через дистанционные камеры, как Шарлиен методично расстреливает свой собственный силуэт.

«Ей нужно будет принять ванну перед вечерним заседанием Совета», — подумал он, усмехнувшись про себя и наблюдая, как она вытирает пот, размазывая пороховую пыль себе по лбу. — «И когда она сядет рядом с советниками, ни один из них не поверит в то, что она может выглядеть так, как сейчас!»

Он улыбнулся, смотря, как её гвардейцы наблюдают, как точно она стреляет с очевидной, собственнической гордостью, а затем с сожалением переключил своё внимание на другие вещи. Он всё ещё немного удивлялся тому, как тоскует по Теллесбергу, хотя город был его домом менее трёх лет. На самом деле это было намного дольше, чем Нимуэ Албан жила в каком-либо одном месте с того дня, как она окончила Военно-Морскую Академию на старой Земле, и до дня её смерти. Кроме того, дом — это место, где живут люди, о которых кто-то заботится.

К несчастью, Мерлин уже обнаружил, что никто — даже ПИКА, который мог (по крайней мере, теоретически) бесконечно долго обходиться без сна — не мог уследить за всем, чем он должен был уследить. Ему нужно было знать, что происходит в Теллесберге, и, если говорить про него лично, он нуждался в том, чтобы время от времени присматривать за людьми, которых они с Кайлебом оставили после отплытия. И всё же он не мог позволить себе тратить на это слишком много времени, как бы соблазнительно это ни было.

— Сыч, у тебя есть сводка по Чизхольму? — спросил он через встроенный коммуникатор, даже не шевеля губами.

— Да, лейтенант-коммандер, — ответил искусственный интеллект, находящийся в «Пещере Нимуэ» — далёкой пещере, где ПИКА Нимуэ был спрятан много веков.

— Тогда, полагаю, мне стоит взглянуть на неё, не так ли? — вздохнул Мерлин.

— Да, лейтенант-коммандер, — послушно ответил Сыч.

— Ну, давай, начинай передачу.

— Да, лейтенант-коммандер.

— Кажется, все здесь, джентльмены. Садитесь, пожалуйста.

Полдюжины мужчин в небольшой столовой как один подняли головы, когда её хозяин вошёл через дорогую, обшитую панелями дверь, и улыбнулся им. Отсутствие ответных улыбок было примечательно.

Если безукоризненно ухоженный седовласый мужчина и был встревожен напряжённым выражением лиц своих гостей, он не позволил даже намёку на это отразиться у себя на лице. Он просто шагнул вперёд с уверенностью, которая соответствовала его возрасту и положению в деловом сообществе Сиддармарка.

Его звали Тиман Квентин, и он, вероятно, был самым богатым частным лицом во всей Республике Сиддармарк. В свои семьдесят три года (шестьдесят шесть по времени Старой Земли, хотя никто в Сиддармарке даже не подозревал, что место под названием «Старая Земля» вообще когда-то существовало) он оставался энергичным и деятельным. Говорили, и не без оснований, что во всём Сиддармарке не было ни одной деловой сделки, в которой не принимал бы участия Квентин, а Тиман был признанным патриархом фамильного дела, охватывающего весь мир. Он был одним из приближённых Лорда-Протектора и финансовым советником герцогов, князей, королей и викариев. Он знал всех и вся, и за всю жизнь приобрёл репутацию человека, чьему слову можно доверять и чьей вражды следует опасаться.

Когда Тиман Квентин прислал приглашение на ужин, оно было принято. Несмотря на то, что некоторые из тех, кто был в списке гостей, были в высшей степени обеспокоены тем, что он мог иметь в виду. Приглашённые на этот вечер имели веские подозрения о причине, по которой их собрали вместе, и всё то время, пока они ожидали когда станет ясно верны ли их подозрения, в воздухе витала общая нервозность.

— Спасибо вам всем за то, что пришли, — сказал Квентин так, словно существовала хоть малейшая вероятность того, что они могут не прийти. — Я уверен, что в наше время неопределённости, каждый из нас может оценить необходимость того, чтобы люди доброй воли протягивали друг другу руку дружбы, — продолжил он. — Особенно, когда благополучие стольких других людей зависит от решений, которые эти люди доброй воли принимают.

Уровень напряжение немного вырос, и он улыбнулся так, будто почувствовал их усиливающуюся тревогу и это его позабавило.

— Я совершенно уверен, что все мы знаем друг друга, — сказал он, усаживаясь во главе стола. — Поэтому, в данном случае, я не вижу особой необходимости в представлениях.

Одна или две головы кивнули, соглашаясь. Большинство из них действительно знали друг друга, но определённо были времена, когда официальная «анонимность» была весьма желательна.

— Я сразу перейду к делу, джентльмены, — продолжил Квентин. — Я пригласил вас сюда не только потому что являюсь старшим акционером дома Квентин, но и как заинтересованный гражданин Республики. У меня, конечно, есть свои собственные вопросы, вызывающие озабоченность, но я также получаю определённые тревожные заявления от других граждан, как внутри правительства, так и вне его. Очевидно, что эта обеспокоенность была выражена в разговоре одного частного лица с другим частным лицом, поэтому, пожалуйста, не совершайте ошибки, предполагая, что эта встреча опирается на… печать одобрения какого-либо конкретного должностного лица, так сказать.

На этот раз никто не потрудился кивнуть. Несмотря на любые оговорки, которые он мог бы озвучить для протокола, Тиман Квентин не упоминал о контактах с кем-либо «внутри и вне правительства», если только он, на самом деле, не выступал от имени этого правительства. Или, по крайней мере, тех, кто имеет в нём очень сильные интересы. А учитывая его тесные личные отношения с Лордом-Протектором, шансов на то, что он даже подумает о том, чтобы действовать вопреки явно выраженным желаниям Грейгора Стонера, практически не было.

Единственный вопрос, который занимал умы его гостей, заключался не в том, что Лорд-Протектор использовал его в качестве конфиденциального канала коммуникации, а скорее в том, что именно Стонер хотел им сказать.

— Недавние события, как здесь, в Республике, так и в других местах, — продолжил Квентин спустя мгновение, — привели к чрезвычайным потрясениям в бизнесе и финансах. Я уверен, что все вы ощутили некоторые из тех потрясений, о которых я говорю. И, уверен, как и я, вы глубоко огорчены открытым расколом между Королевством Черис — простите, Империей Черис — и Рыцарями Храмовых Земель. Во времена, изобилующие такой неопределённостью, неизбежно, что произойдёт падение рынков, торговля будет нарушена, а некоторые из предприятий потерпят крах, с катастрофическими последствиями не только для их владельцев и акционеров, но и для тех, кто зависит от них, как от средства к существованию.

— Хотя я уверен, что никто из нас не станет оспаривать право Рыцарей Храмовых Земель формулировать свою собственную внешнюю политику так, как они считают нужным, или оспаривать волю Великого Инквизитора, когда он действует, чтобы защитить всех нас от потенциальной ереси и духовной скверны, мы, возможно, осознаём определённые последствия тех решений, которые не приходили в голову тем, кому поручено их принимать. В частности, решение запретить всем торговым судам под черисийским флагом заходить в порты Республики — и, если уж на то пошло, в любой другой материковый порт — уже приводит к проблемам в бизнесе. На данный момент это в значительной степени связано с эффектом паники, но последствия — конечные последствия — будут чрезвычайно существенными. Волны от дополнительных проблем будет распространяться от них дальше и дальше, пересекаясь друг с другом, с потенциально катастрофическими последствиями, которые не будут знать преград в виде флагов или границ.

Он сделал паузу, в течение которой четверо его гостей очень осторожно не смотрели на двух других. Молчание длилось несколько минут, а затем один из мужчин, на которого никто больше не смотрел, прочистил горло.

— Без сомнения, ваш анализ так же точен и уместен, как и всегда, мастер Квентин, — сказал он с ярко выраженным черисийским акцентом. — И я надеюсь, вы простите меня, если вам покажется, что я забегаю вперёд событий, или даже вкладываю слова в ваши уста. Но можем мы предположить, что одна из причин вашего приглашения на сегодняшний вечер состоит в том, чтобы обсудить способы, как последствия этих злополучных волн могут быть… смягчены?

– В некотором смысле, так и есть, — ответил Квентин. Затем он откинулся на спинку стула, сложил руки перед собой на столе и почти капризно улыбнулся. — Очевидно, что духовное благополучие церковной паствы должно быть первейшей заботой и обязанностью Великого Инквизитора. Никто не может оспорить этого факта. Тем не менее, в истории Рыцарей Храмовых Земель… бывали случаи, когда их политика требовала интерполяции теми, кто находится за пределами Храмовых Земель, если их истинные цели должны быть достигнуты. Некоторые люди, с которыми я разговаривал за последние несколько пятидневок, придерживаются мнения, что, по крайней мере, возможно, это как раз один из таких случаев.

— В каком смысле, мастер Квентин? — настороженным тоном спросил один из его гостей.

— Кажется очевидным, что цель Великого Инквизитора — свести к минимуму контакт между потенциальными вероотступниками-черисийцами и гражданами Республики, — спокойно сказал Квентин. — Вряд ли можно сделать какой-либо иной вывод из его директив, не говоря уже о его прямых указаниях Лорду-Протектору и другим главам основных материковых государств. Однако, возможность того, что последствия его директив вполне могут превзойти его намерения, явно существует. Мне пришло в голову, что, возможно, для тех из нас, кто глубоко вовлечён в международную торговлю и инвестиции, было бы уместно рассмотреть способы минимизации некоторых из этих непредвиденных последствий.

— Например, Великий Инквизитор специально распорядился, чтобы наши порты были закрыты для всех и любых судов под черисийским флагом. Я уверен, что никто из нас даже не подумал бы противопоставить свою волю приказам Великого Инквизитора. Однако его директивы касаются именно того государства, где зарегистрирован корабль; в них не было ничего, что относилось бы к тому, где корабль мог быть построен, или даже к тому, откуда мог быть взят его груз. — Он благожелательно улыбнулся своим слушателям. — Мой собственный Дом недавно подписал долгосрочный договор на аренду, по которому мы получили во владение несколько дюжин торговых судов черисийской постройки. Поскольку договор является арендой с правом выкупа[2], очевидно, что в наших интересах обезопасить наше право распоряжаться этими судами, особенно в наше неспокойное время. Поэтому, их регистрация была перенесена из тех королевств, в которых они были построены, в Республику, где находятся их нынешние владельцы.

Глаза сидевших вокруг стола сузились, пока они переваривали услышанное. Действительно, приказ Великого Инквизитора предусматривал конфискацию судов, принадлежащих черисийцам. Но если корабли больше не были зарегистрированы в Черис, и если их владельцы больше не были черисийскими подданными, тогда буква приказов викария Жаспера была больше не применима. Тем не менее…

— Вы обсуждали эту «аренду с выкупом» с канцелярией Канцлера? — медленно спросил гость с черисийским акцентом.

— Не было никакой необходимости вовлекать Канцлера в такие рутинные операции, — спокойно сказал Квентин. — Однако очевидно, что его ведомство осведомлено о них, поскольку оно самым благоприятным образом и оперативно откликнулось на наши просьбы ускорить регистрацию передачи права собственности.

— Понимаю.

Черисиец и прочие, сидевшие вокруг стола, некоторое время переваривали услышанное. Учитывая тот факт, что сами корабли были бы бесполезны без экипажей, а также тот факт, что торговый флот у Сиддармарка практически отсутствовал, возник довольно деликатный вопрос. Через несколько секунд ещё один из гостей кашлянул.

— Я вполне могу оценить, как далеко могут зайти описанные вами сделки в направлении удовлетворения желаний Великого Инквизитора, одновременно обеспечивая необходимую основу для поддержания необходимой торговли. Мои собственные акционеры вполне могли бы быть заинтересованы в участии в подобных сделках, но, увы, у нас нет запаса обученных моряков, из которых можно было бы обеспечить экипажи.

— По правде говоря, с этим и у нас возникли определённые трудности, — сказал Квентин, серьёзно кивая. — Мы решили, что самое простое решение — нанять дополнительных матросов, которые нам нужны. На самом деле продавцы были достаточно любезны, чтобы предоставить нам обученных моряков, в которых мы нуждались. Самым простым решением, на самом деле, было просто нанять перегонные экипажи, которые доставляли суда к нам. Очевидно, что они уже знакомы с этими кораблями, и большинство из них не возражало против плавания под флагами Сиддармарка. В конце концов, один корабль очень похож на другой.

У всех присутствующих брови поползли вверх. Было совершенно ясно, что юридический манёвр, описанный Квентином, был не более чем отпиской. И если это было ясно им, они чувствовали уверенность, что это могло быть ясно и другим. Вероятность того, что Жаспер Клинтан будет… недоволен, когда узнает об этом, казалась значительной, но было очевидно, что на самом деле, в данном случае, Квентин действовал как посланник Лорда-Протектора. И хотя, несомненно, было правдой, что гнев Великого Инквизитора и неодобрение «Рыцарей Храмовых Земель» не были чем-то таким, о чём можно было легко рассуждать, было также верно и то, что Лорд-Протектор был к ним гораздо ближе. С приближением зимы можно было даже предположить, что пройдёт несколько пятидневок, прежде чем кто-нибудь в Зионе узнает об этом конкретном манёвре. И если — или когда — викарий Жаспер узнает об этом, многолетняя политика Церкви не давить на Сиддармарк слишком сильно, несомненно, вступит в игру. Наиболее вероятным негативным исходом было бы вынужденное расторжение «аренды с покупкой», и было весьма вероятно, что дипломаты (и законники) Республики смогут в течение нескольких месяцев скрывать даже это. Месяцев, в течение которых официальные владельцы судов, о которых шла речь, могли бы грести деньги лопатой на рынках, где общее сокращение судоходства могло привести к дефициту и неуклонному росту цен. И если администрация Лорда-Протектора была готова следовать этому соглашению, кто знает, какие ещё соглашения она могла бы одобрить?

Несколько глаз скользнули в сторону, в частности, к одному из гостей. Он не был ни черисийцем, ни сиддармаркцем, а на рукаве его куртки была вышита корона, увенчанная скрещёнными ключами. Корона, о которой шла речь, была оранжевой, а не белой, что означало, что он был старшим судебным приставом у одного из членов Совета Викариев, а не у какого-то скромного архиепископа или епископа. Его присутствие было неожиданным, и далеко не один из присутствующих гостей ожидал услышать, как он денонсирует то, что только что сказал Квентин.

Вместо этого он просто задумчиво нахмурился. Если он и почувствовал направленный на него взгляд, то не подал виду, но через несколько мгновений кивнул.

— Как вы и сказали, мастер Квентин, последствия изгнания принадлежащего черисийцам судоходства уже весьма серьёзны. И, как и большинство людей в этом зале, я отвечаю за то, чтобы служить насущным интересам моих покровителей. Очевидно, что рост цен делает это значительно более сложным. Я совершенно уверен, что мои работодатели хотели бы, чтобы я изучил все возможные пути, с помощью которых можно было бы контролировать эти растущие цены. Я думаю, что ваше соглашение об аренде с выкупом имеет много оснований быть рекомендованным в качестве средства, с помощью которого директивы и намерения Великого Инквизитора могут быть осуществлены без полного краха нашей морской торговли или введения катастрофически высоких цен. На самом деле, мне кажется, что подход к покупке, который вы выбрали, является лишь одним из нескольких возможных вариантов. Например, если вы рассмотрите…

Атмосфера вокруг стола заметно изменилась, когда пристав наклонился вперёд, с сосредоточенным взглядом. Дело есть дело. Они почти физически слышали, как он произносит это, хотя все знали, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не признается в этом.

Договорённости, которые они обсуждали, вероятно, не продлятся долго, но они вполне могут продержаться ещё какое-то время. И если Лорд-Протектор останется столь же готовым к поиску… инновационных решений, каким он явно был в этот момент, какая-то новая договорённость, несомненно, будет ждать своего часа, когда Церковь, наконец, соберётся с силами, чтобы отменить это решение.

Что предполагало множество интересных возможностей в будущем…

— Простите, мил… сэр, — сказал довольно просто одетый молодой человек.

Почти столь же просто одетый пожилой человек взглянул на него с укоризненным взглядом, но позволил этой оговорке остаться незамеченной.

На этот раз.

— Да, Алвин? — спросил он вместо этого.

— Здесь посланник из Теллесберга, — сказал ему Алвин Шумей.

— В самом деле? — Пожилой человек, который очень старался напомнить себе, что он больше не епископ Милц Хэлком — по крайней мере, официально — откинулся на спинку стула и изогнул бровь.

— Да, сэр. От… нашего друга в Теллесберге.

Приподнятая бровь Хэлкома волшебным образом разгладилась. По правде говоря, он нашёл немало «друзей» в Теллесберге — даже больше, чем надеялся, после своего поспешного отъезда со своего престола в Ханте. Однако в данный момент существовал только один из них, ради чьих сообщений Шумей прервал бы его. И если его помощнику временами было трудно перебороть привычку обращаться к Хэлкому как к епископу, то он демонстрировал гораздо большую способность к запоминанию правила никогда не упоминать имён без крайней необходимости.

— Понимаю. — Несколько секунд Хэлком задумчиво смотрел на Шумея, потом слегка пожал плечами. — Есть ли что-нибудь, что я должен сделать немедленно, Алвин?

— По правде говоря, нет, сэр, — ответил Шумей. — Я просто подумал, что вы хотели бы знать, что он, кажется, не испытывал никаких чрезмерных трудностей при подготовке того, о чём вы просили его позаботиться.

— Спасибо, Алвин. Это очень хорошие новости.

— Конечно, сэр, — пробормотал Шумей и испарился.

Хэлком некоторое время смотрел ему вслед, затем повернулся к смуглому бородатому человеку в коричневой, отмеченной знаком белой лампы, рясе старшего священника ордена Бе́дард. Это одеяние дополнялось поясом из белой верёвки, который выдавал в нём главу монашеской общины, и этот факт имел большое отношение к присутствию Хэлкома в этом удивительно спартанском кабинете.

— Простите, что прерываю вас, отец Азвальд, — сказал он. — Боюсь, я слишком уж впечатлил Алвина необходимостью быстрой доставки сообщений.

— Пожалуйста, милорд. — Отец Азвальд покачал головой. — Не беспокойтесь об этом. Отец Алвин был с вами в пасти дракона. Если он считает, что вам нужно что-то знать, то я вполне согласен оставить это решение в его руках.

— Спасибо, — сказал Хэлком, стараясь не нахмуриться, когда другой человек использовал его священнический титул.

«На самом деле», — подумал он, — «в данном случае это не так уж и важно». — Отец Азвальд Банар возглавлял приорат Святого Хэмлина, расположенный в городе Серейн, более чем в двухстах пятидесяти милях от Теллесберга. Было маловероятно, что барон Волна Грома, главный шпион Короля — нет, Императора — внедрил кого-то из своих агентов в относительно небольшой приорат так далеко от столицы. И уж тем более не в приорат того же ордена, который «архиепископ Мейкел Стейнейр» называл своим.

Тем не менее, обеспечение надлежащей безопасности было вопросом развития правильных привычек, и, как только что отметил Банар, Хэлком пережил больше, чем несколько пятидневок в пасти дракона в Теллесберге. И как только его дела здесь, в графстве Ривермут, будут завершены, именно туда он и вернётся.

— Хорошо, — сказал он, — вернёмся к нашему прерванному разговору, отче. Я прекрасно понимаю, как вы жаждете нанести удар во имя Бога и Его Церкви, но я очень боюсь, что, как я уже сказал, ваша ценность для Его дела гораздо больше там, где вы уже находитесь.

— Милорд, при всём моём уважении, ни я, ни братья, на которых я обратил ваше внимание, не боимся того, что могут сделать нам отступники-еретики. И тот факт, что мы являемся членами того же ордена, из которого произошёл автор этой мерзости, налагает на нас особую ответственность сделать что-то с этим. Я на самом деле думаю…

— Отче, — прервал его Хэлком, стараясь говорить как можно терпеливее, — у нас есть десница, которая нам нужна. На самом деле, у нас в изобилии добрых и благочестивых людей, готовых исполнять волю Божью, противостоя тому, что вы так справедливо назвали «мерзостью». Что нам нужно больше, чем всё остальное — это сеть поддержки. Сообщество верующих — из тех, кого раскольники так презрительно называют «Храмовыми Лоялистами» — готовая собирать припасы, складировать оружие, предлагать убежище, доставлять сообщения, передавать средства по мере необходимости. Чтобы вы меня полностью поняли — такая сеть нам нужна гораздо больше, чем дополнительные бойцы.

Отец Азвальд не смог скрыть разочарования на своём лице, предполагая, что он действительно пытался это сделать.

«Что же, это очень плохо», — подумал Хэлком, — «потому что всё, что я только что сказал ему — абсолютная, буквальная правда. Хотя я очень надеюсь, что мы сможем привить отцу Азвальду хотя бы элементарное чувство осторожности! Я уверен, что Волна Грома пока не тратит время, глядя в его сторону, но это всегда может измениться, особенно когда мы начнём проводить наши операции используя его монашескую общину».

— Я понимаю, о чём вы говорите, милорд, — сказал Банар после короткой паузы. — И я полагаю, если честно, что не могу спорить с вашей логикой. И всё же я не могу отделаться от ощущения, что «коллега-бедардист» вполне может подобраться достаточно близко к Стейнейру, чтобы уладить дело.

— Дело не в том, чтобы подойти достаточно близко, отче, — ответил Хэлком, и его голос прозвучал намного мрачнее, чем несколько мгновений назад. — Поверьте мне, наши братья подобрались достаточно близко, чтобы выполнить работу достаточно легко. Или они были бы достаточно близко, но не для «сейджина Мерлина».

Епископ оскалил зубы с выражением, которое никто никогда не смог бы спутать с улыбкой.

— Мы в неоплатном долгу перед добрым сейджином, — продолжил он, вспоминая донесения о личном оруженосце императора Кайлеба, балансирующего на перилах королевской ложи в Теллесбергском Соборе, с дымящимися пистолетами в руках, после того как он застрелил трёх добровольцев, которые подобрались действительно близко, чтобы физически наложить руки на богопротивного «архиепископа». — Не будь его, Стейнейр был бы мёртв в эту самую минуту. Придёт время, когда мы и с ним разберёмся, отче.

— Даже до нас дошли слухи о нём, — сказал Банар с обеспокоенным выражением лица. — Кое-что из того, что он должен был сделать, звучит достаточно… невероятно. Невозможно.

— О, я ни на секунду в этом не сомневаюсь, — ответил Хэлком. — Он необычайно ловок с мечом — и, очевидно, с этими «пистолетами», которые изобрели Кайлеб и его дружки — и у него невероятно раздражающая способность находиться в совершенно неподходящем месте в совершенно неподходящее время.

— Возможно ли, что ему… помогают справляться с этим, милорд? — спросил Банар очень осторожным тоном.

— Вы хотите сказать, отче, что он получает помощь от демонов? — спросил Хэлком в ответ и усмехнулся. — Я полагаю, что всё возможно, но я склонен думать, что суеверные люди слишком многое ему приписывают. Большинство «невозможных» поступков, которые он якобы совершил, скорее всего являются плодом чрезмерно активного воображения, чем реальностью! Задушить кракенов голыми руками? В одиночку перебить двести, триста — или даже пятьсот? — корисандийских моряков и морских пехотинцев на борту «Королевской Черис»? — Епископ покачал головой. — Атравес определённо сейджин, отче, и похоже, что нелепые легенды о боевых способностях сейджинов в целом, в конце концов, имеют под собой твёрдую основу истины. Но рано или поздно, он куда-то опоздает, или кто-то сумеет пробить мечом — или арбалетным болтом, или стрелой, или пулей — его защиту, и это будет конец сейджина Мерлина.

— Я уверен, что вы правы, милорд, но всё же…

Банар позволил своему голосу затихнуть, и Хэлком фыркнул.

— В настоящий момент, отче, целям Стейнейра, Кайлеба и их дружков явно подходит… подчёркивать, скажем так, способности и достижения Атравеса. В конце концов, он личный оруженосец Кайлеба. Поощрение людей думать, что он какой-то непогрешимый суперчеловек, вероятно, будет препятствовать прямым покушениям на жизнь Императора. Да и наличие кого-то, способного «чудесным образом» вмешаться и спасти Кайлеба или Стейнейра, это ещё один способ для них притвориться, что Бог действительно благоволит к их отступничеству. В конце концов, разве послал бы Он такого защитника, как «сейджин Мерлин», чтобы присматривать за Кайлебом, или спасти Стейнейра от неминуемой смерти, если бы Он не благоволил им? Так что вряд ли в их интересах преуменьшать его заслуги, не так ли?

— Полагаю, что нет, — с некоторым сомнением произнёс Банар, и Хэлком подавил вздох. Зацикленность настоятеля на явно превосходящих человеческие возможности способностях капитана Мерлина Атравеса только подчёркивала то, что только что сказал Хэлком. Многие из тех, кто поддерживал Кайлеба в его безумном, высокомерном вызове авторитету самого Бога, видели в Атравесе имприматур[4] одобрения Божьего. Было заманчиво воспользоваться беспокойством Банара и ему подобных и назвать Атравеса слугой демонов — или даже самим демоном. Во многих отношениях, это могло быть эффективным инструментом, особенно среди наиболее легковерных и малообразованных людей. Но прошло уже больше семисот лет с тех пор, как кто-то в последний раз видел настоящего демона. Навешивание ярлыков на Атравеса теперь, вероятно, привело бы к потере поддержки среди более образованных и информированных, а, если они собирались успешно бороться с расколом, они не могли позволить себе потерять эту поддержку. Кроме того, необходимо было избежать предоставления пропагандистам отступников возможности для высмеивания «нелепых заявлений» Храмовых Лоялистов, которую предоставили бы такие действия.

«На самом деле, временами я испытываю сильное искушение подписаться под той же точкой зрения», — признался сам себе Хэлком. — «Например, я не собираюсь рассказывать Банару о том, как Мерлин «просто случайно» появился в самый последний момент, чтобы спасти этого ублюдка Маклина от костра, который мы ему устроили. Но если бы он действительно был демоном, то добрался бы туда вовремя, чтобы спасти оставшуюся часть их драгоценного Королевского Колледжа». — Епископ мысленно улыбнулся, вспомнив буквально десятилетия записей, которые сгорели в огне. — «Они никогда не смогут снова собрать всё это вместе, и настоящий демон распознал бы это и добрался бы туда на полчаса раньше или ещё быстрее. И настоящий демон просто устроил бы так, чтобы наших братьев арестовали — или убили — ещё до того, как они подобрались достаточно близко, чтобы нанести удар по Стейнейру. Убийство их тем способом, каким он на самом деле это сделал, было, конечно, впечатляющим, но предоставление нам возможности приблизиться к нему так близко, только доказало насколько глубоко — и целеустремлённо — противостояние их драгоценной «Церкви Черис» на самом деле».

— Поверьте мне, отче, — сказал он вслух, — Бог не допустит никакого вмешательства демонов. Во всяком случае, открытого. Стейнейр прав по крайней мере в одном отношении, гори он в Аду. Бог действительно создал Человека со свободной волей. Это проявление свободной воли людей, которые добровольно приняли зло, с которым мы сталкиваемся, но Бог не позволит демонам открыто вмешиваться на стороне богохульства и ереси. Если бы этот «Мерлин» действительно был демоном, мы бы увидели ангельское вмешательство, чтобы справиться с ним. Книга Чихиро говорит об этом совершенно ясно.

— Да. — Банар заметно оживился. — Да, милорд, это правда. Мне не следовало забывать об этом. Я полагаю, — он почти застенчиво улыбнулся, — что я был так потрясён тем, что происходит, что я начинаю бояться теней.

— Вряд ли вы одиноки в этом, отче, — сухо заметил Хэлком. — С другой стороны, в некотором смысле это только подчёркивает то, что я говорил ранее о нашей потребности в защищённой сети связи. И, честно говоря, в том, что, я полагаю, вы могли бы назвать «явочными домами», где те, кто открыто нападает на силы отступников, могли бы почувствовать себя в безопасности между атаками. Что-то такое, где они смогут собраться и восполнить свою веру и духовную целостность, прежде чем снова пойти на встречу с раскольниками.

— Да. — Банар кивнул, сначала медленно, но с нарастающим энтузиазмом. — Да, милорд, я понимаю. И как бы мне ни хотелось самому нанести один из этих ударов, совершенно очевидно, что мой долг — служить как можно более эффективно. Не говоря уже о том, что, насколько мне известно, вы единственный законный епископ, оставшийся во всём Королевстве. Таким образом, любой человек, истинно преданный Матери-Церкви должен, очевидно, поставить себя под ваше руководство.

— Я верю, что в этой проклятой «Церкви Черис» священнослужителей, которые в глубине души согласятся с вами в этом вопросе найдётся много больше, чем мечтают Кайлеб и Стейнейр, —— жёстко сказал Хэлком. — И то, что они хранят свою веру в тайне, надёжно спрятанной — это хорошо, по крайней мере сейчас.

Банар кивнул, и ноздри Хэлкома раздулись. Затем он слегка встряхнулся.

— Тогда так, отче, — сказал он более оживлённо. — Я не хочу сейчас вдаваться в подробности, но могу сказать вам, что у нас в Черис есть по крайней мере один или два довольно богатых сторонника. Некоторые из них готовы поставить это богатство на службу Храмовым Лоялистам. Очевидно, мы не можем допустить, чтобы кто-то из них внёс слишком большой вклад.

Банар выглядел немного смущённым, и Хэлком покачал головой.

— Подумайте об этом, отче, — терпеливо сказал он. — Маловероятно, что кто-то вроде Волны Грома не составляет список людей — особенно богатых или влиятельных — которых он мог бы заподозрить в симпатиях к Храму. Если значительный процент богатств одного из этих богатых подозреваемых внезапно исчезнет, это вызовет всевозможные тревожные звоночки в мозгу Волны Грома. Поэтому очень важно, чтобы любой вклад в наше дело был тщательно скрыт и не настолько велик, чтобы явно повлиять на богатство жертвователя.

Банар снова закивал, а Хэлком откинулся на спинку стула и поднял обе руки ладонями кверху.

— К счастью, мне удалось установить контакт с несколькими людьми — некоторые из них в Теллесберге, некоторые нет — которые готовы направлять «благотворительные пожертвования» через различные конвенты и монастыри в наши руки. Это, честно говоря, было бы величайшей услугой, которую Святой Хэмлин мог бы оказать нашему делу в настоящее время.

Никто на Сэйфхолде ещё не изобрёл заново термин «отмывание денег», но Хэлком знал основы этой практики назубок.

— Конечно! — быстро сказал Банар.

— Подумайте хорошо, отче, — предостерёг Хэлком. — Вероятность того, что рано или поздно Волна Грома или один из его шпионов найдёт что-то, что может привести его к вам, определённо существует. И несмотря на всё ханжеское отрицание Кайлебом «репрессивных мер», он также ясно дал понять, что любой, кто встанет на путь поддержки вооружённого сопротивления Короне или коррумпированному режиму Стейнейра в Церкви, столкнётся с самыми суровыми наказаниями.

— Я не в восторге от идеи мученичества, милорд, — мрачно ответил Банар. — Но, впрочем, и не боюсь этого. Если Бог пожелает, чтобы я умер, выполняя Его работу, тогда я буду благословлён больше всех других людей.

— Истинно так, отче, — тихо сказал Хэлком, его глаза потеплели. — Это истинная правда. На самом деле, именно вера в это позволяет мне вернуться в «пасть дракона», как вы выразились. И рано или поздно Кайлеб и Стейнейр — и, да, даже сейджин Мерлин — обнаружат, что никто не может окончательно победить людей, которые помнят об этом. И когда они обнаружат это, они также обнаружат, что отчитываются перед Богом и Лангхорном, и это, отец Азвальд, то, что им не понравится.

— Доброе пожаловать Черайас, Ваше Величество.

Когда Кайлеб Армак, Император Черис, сошёл с трапа на каменный причал и впервые ступил на землю Королевства Чизхольм, человек, ожидавший его, низко поклонился. Кайлеб никогда не встречал этого высокого, седовласого чизхольмца с глубоким сильным голосом, но он предвкушал знакомство с этим стариком. К сожалению, не без некоторого трепета. К счастью, приветствие чизхольмца казалось искренним, хотя в этом трудно было быть уверенным, так как в данных обстоятельствах даже просто услышать его было более чем затруднительно. Гавань за спиной Кайлеба была переполнена черисийскими военными кораблями и транспортами, забитыми до отказа черисийскими морпехами. Даже огромные воды Вишнёвой Бухты казались переполненными и забитыми намного больше что они могли вместить, а оборонительные береговые батареи были окутаны дымом. Но флот за спиной Кайлеба не был войском вторжения, пришедшим грабить Черайас, и пушечный дым, уносимый прочь пронизывающим ветром северной зимы (чьи зубы заставляли южную кровь Кайлеба искренне благодарить его за тяжёлый плащ), исходил от двадцатичетырёхпушечного салюта, который только что с рёвом разорвал тишину. И если пушки смолкли, то кричащие голоса чизхольмцев, сгрудившихся плотной чёрной массой на каждом наблюдательном пункте, который они могли найти — нет.

В большинстве этих криков слышался энтузиазм. Не во всех — этого Кайлеб и не ожидал — но в большинстве. Но какими бы радушными они не были, они всё-таки мешали слышать.

— Благодарю вас, милорд, — ответил Кайлеб, повышая свой голос на фоне общего шума и гвалта, затем шагнул вперёд и протянул правую руку. Марек Сандирс, барон Зелёной Горы и первый советник Королевства Чизхольм, казалось, был удивлён этим жестом. На долю секунды он заколебался, затем выпрямился и пожал руку человеку, который стал его императором.

Приветственные крики усилились вдвое, и Кайлеб улыбнулся, хотя и очень слабо. Он полагал, что есть правители, которые почувствовали бы необходимость требовать уважения к своему императорскому достоинству при первой встрече с кем-то, имевшим общественное положение, как у Зелёной Горы. Барон был наставником, защитником и, по сути, вторым отцом королевы Шарлиен Чизхольмской с тех пор, как Шарлиен, ещё ребёнком, взошла на трон, и, во многих отношениях, он был так же популярен среди её подданных — по крайней мере, среди подданных простого происхождения — как и она сама. Многие князья или короли, внезапно оказавшиеся на месте Кайлеба, могли бы почувствовать законное беспокойство по поводу абсолютной преданности человека, который был в таком положении и пользовался такой поддержкой и доверием. Одного факта, что Шарлиен стала женой Кайлеба и Императрицей Черис, соправительницей Кайлеба, могло быть и недостаточно, чтобы удержать какую-нибудь другую Зелёную Гору от попыток захватить контроль над Чизхольмом для себя — особенно с тех пор, как Шарлиен осталась в Черис вместо того, чтобы вернуться обратно с Кайлебом — и слишком близкое знакомство с человеком с такими амбициями могло очень легко оказаться фатальным.

И всё же Кайлеб не чувствовал никакого беспокойства по этому поводу. В основном потому, что этого не делала Шарлиен, а Кайлеб безоговорочно доверял её суждениям (и её твердолобому реализму). Почти столь же важно, однако, было и то, что капитан Мерлин Атравес разделял мнение Шарлиен, а капитан Атравес обладал определёнными… преимуществами, которые были недоступны другим людям, когда дело доходило до оценки действий и убеждений других людей. Если Мерлин Атравес сказал Кайлебу, что человеку можно было доверять, император был вполне готов поверить ему на слово. Слово, которое было полностью подтверждено отчётами Мерлина о том, как твёрдо и умело Зелёная Гора и королева-мать Элана следили за делами Шарлиен в Чизхольме во время её отсутствия.

Конечно, Зелёная Гора не мог знать ничего подобного, и точно так же, как Кайлеб никогда не встречался с Зелёной Горой, Зелёная Гора никогда не встречался с ним. Теперь Кайлеб ещё несколько мгновений держал барона за руку. Он спокойно посмотрел на него, позволив Зелёной Горе заглянуть ему в глаза, и первый советник Шарлиен принял это приглашение так же, как он принял протянутую руку императора. Он посмотрел вглубь, и Кайлеб встретил этот испытующий взгляд, не дрогнув, собственным спокойным взглядом, пока что-то в выражении лица Зелёной Горы — что-то, чего никто не мог понять или описать — казалось, как-то успокоилось.

— Ваше Величество, я…

— Один момент, милорд, — прервал его Кайлеб, понизив голос, чтобы создать своего рода уединённый альков в самом сердце громогласных приветствий, по-прежнему раздававшихся вокруг них. Брови Зелёной Горы изогнулись дугой, и император улыбнулся ему. — Есть множество вещей, которые я хотел бы сказать вам в данный момент, — продолжил Кайлеб. — К сожалению, я прекрасно осведомлён, что есть множество официальных вещей, которые нам нужно обсудить, не говоря уже о том, что нам обоим придётся смириться с этим. Уверяю вас, у меня есть свой публичный образ, который я готов надеть для всего этого. Но прежде всего императрица, моя жена, строго наказала мне, сразу по прибытии в Чизхольм, передать вам и её королеве-матери, что она очень любит вас.

— Я… — Зелёная Гора замолчал и откашлялся. — Благодарю вас за это, Ваше Величество, — сказал он через мгновение, и его голос был при этом немного хриплым. Его рука на секунду сжала предплечье императора. Затем он глубоко вдохнул, отчего его ноздри раздулись.

— А теперь, когда вы доставили её послание, Ваше Величество, боюсь, нам действительно придётся уладить все эти формальности. — Его голова слегка дёрнулась, указывая на пышно одетые ряды аристократов — некоторые из которых выглядели чуть менее приветливо, чем он сам — стоявших позади него на почтительном расстоянии на переполненном причале. — Не желаете ли пойти и познакомиться со своими чизхольмскими подданными?

Желанное тепло изливался из огромного камина слева от королевы-матери Эланы Тейт, которая сидела в конце стола, глядя поверх сверкающего серебра, полированного стекла и фарфора на темноволосого молодого человека, сидящего во главе стола. Последние несколько месяцев этот стул — стул, стоящий во главе стола — занимала Элана, и было странно видеть на нём кого-то ещё.

«Особенно, если это кто-то другой», — подумала она. — «Меня бы нисколько не беспокоило, если бы там снова сидела Шарли!»

Она увидела, как Император Кайлеб повернул голову, смеясь над чем-то, что сказал барон Зелёной Горы, и обнаружила, что её глаза внимательно изучают его профиль. Как будто глядя на него, она могла снова увидеть свою дочь. Затем, без предупреждения, Кайлеб перестал смеяться над комментарием Зелёной Горы и посмотрел прямо на неё, и она обнаружила, что её глаза смотрят прямо в его.

В свете ламп эти глаза казались тёмными. Тёмными, глубокими и удивительно тёплыми. Почти… нежными.

Странно. «Нежный» было единственным прилагательным, которое ей никогда бы не пришло в голову применить к победителю Каменного Пика, мыса Крюк и Залива Даркос. И всё же это было единственное, что действительно подходило. Молодой человек, сидевший в кресле её дочери, встретил её взгляд прямо, без вызова, но с пониманием. С сопереживанием.

При этой мысли где-то глубоко внутри неё заплясали странные маленькие мурашки. Казалось, в этот момент она наконец-то позволила себе осознать — или, по крайней мере, признать — то, с чем отказывалась встретиться лицом к лицу с того самого момента, как предложение Кайлеба о браке прибыло в Черайас. Страх. Страх, что человек, который одержал эти сокрушительные победы, который угрожал потопить все корабли графа Тирска без жалости и пощады, если его условия капитуляции не будут приняты, может быть таким же жёстким, как и его репутация. Таким же холодным, как и меч у него на боку. Страх, что её дочь вышла замуж за человека, по-своему столь же безжалостного, как кракен, который был эмблемой его рода. Не то чтобы она боялась, что Кайлеб может быть злым, развратным чудовищем, каким его изображала пропаганда «Группы Четырёх». Но человеку не обязательно быть злым, чтобы быть холодным. Чтобы понимать все способы, в силу которых политический расчёт должен превзойти простые человеческие эмоции, когда призом была жизнь или смерть целых королевств, и действовать соответственно.

Но она не видела этого человека. О, она не сомневалась, что человек с таким подбородком и глазами, которые уже видели столько крови и смерти, что их было бы достаточно и для человека вдвое старше его, может быть таким же твёрдым и холодным, как любой стальной клинок. Кем бы он ни был, Кайлеб Армак не был ни слабаком, ни пленником неуверенности или нерешительности. И всё же в этот момент она видела молодого человека — мужа — которого описывали письма Шарлиен. Не императора. Не непобедимого адмирала, или безжалостного диктатора условий, или лидера раскола против Божьей Церкви, но мужа своей дочери.

«О Боже мой», — тихо, почти молитвенно произнёс тихий голос в глубине её сознания. — «Шарли не пыталась просто успокоить меня. Она говорила мне правду. Она по-настоящему любит его… и, что ещё важнее, он по-настоящему любит её».

Элана Тейт видела, что её дочь уже слишком многое принесла в жертву на алтаре ответственности, слишком многое отдала под тяжестью короны, которую ей пришлось принять, когда другие девочки ещё играли в куклы, отказалась от слишком многих радостей, которые должны были быть её. Шарлиен никогда не жаловалась, никогда не тратила усилий на жалость к самой себе и не признавалась, что скучает по этим вещам, но Элана скучала по ним вместо неё. В одинокие ночные часы[5] она молилась о счастье своей дочери, умоляла Бога дать ей хоть маленький кусочек личной любви и радости в качестве частичной компенсации за весь холод, требующий напряжения сил престиж, власть и богатство её сана царствующей королевы. Конечно же, Бог не мог обречь её на жестокий, холодный брак после всего, что Он уже потребовал от неё! Но это было именно то, чего Элана боялась… и, хотя Шарлиен никогда не признавалась в этом, то её мать так же знала, что она боится этого.

В этот момент, на короткое мгновение, губы королевы-матери задрожали, а затем — к её удивлению и смущению — она разразилась совершенно неожиданными слезами. Зелёная Гора быстро поднялся, торопливо подошёл к ней, опустился на одно колено рядом с её креслом и взял её правую руку в обе свои, и она услышала его мягкие, встревоженные вопросы. Услышала, как он спрашивал её, почему она плачет. Но она не могла ему ответить. Она могла только смотреть через весь стол на молодого человека, который так неожиданно, не говоря ни слова, сказал ей, что её дочь нашла то, чего, по опасениям её матери, она никогда не сможет узнать.

Кайлеб Армак смотрел, как плачет королева-мать Элана, слушал, как Зелёная Гора тихо и встревоженно говорит с ней. Слёзы королевы-матери удивили его не меньше, чем первого советника Шарлиен, но лишь на мгновение. Только до тех пор, пока он не понял, как её глаза цепляются за него, даже сквозь слёзы, и не понял, что единственное, чего нет в её слезах — это печали.

Он промокнул рот белоснежной салфеткой, отложил её в сторону и отодвинул свой стул. По его настоятельной просьбе он, Элана и Зелёная Гора обедали без свидетелей. Даже слуги удалились, ожидая, что их позовут звоном колокольчика королевы-матери Эланы, если они понадобятся. Даже Мерлин Атравес стоял за дверью маленькой столовой, охраняя уединение всех её обитателей, и сейчас Кайлеб опустился на одно колено по другую сторону кресла Эланы. Он взял её свободную руку в свою, поднёс к губам и нежно поцеловал тыльную сторону ладони, затем поднял на неё взгляд — или, скорее, посмотрел, потому что от того, что она сидела, а он стоял на колене, их глаза были почти на одной высоте.

— Ваша Светлость, — пробормотал он, — я и сам, во многом, боялся того же.

— «Боялись», Ваше Величество? — переспросила Элана, и он кивнул, затем протянул левую руку. Нежный палец смахнул слёзы с её щеки, и он мягко, почти печально улыбнулся.

— Вы боялись, что ваша дочь попадёт в ловушку, — сказал он ей. — Вы боялись государственного брака без любви, основанного на холодном расчёте и честолюбии. Из того, что сказала мне Шарлиен, я полагаю, что вы поняли причины этого расчёта, поняли необходимость, стоящую за амбициями, но всё же вы боялись их. Так же, как и я. У меня были отчёты о вашей дочери, описания. Я знал её прошлое. Но я не знал её и боялся — очень боялся — что, если она примет моё предложение, я обрекаю нас обоих на необходимый, но лишённый любви союз. Что, подобно многим другим принцам и принцессам, королям и королевам, мы будем вынуждены пожертвовать наши собственные надежды на счастье на алтарь долга перед нашими коронами.

— Шарлиен изменила это во мне. Она изменила это, став тем, кого я мог бы любить, и тем, кто мог бы любить меня. Став такой же храброй, такой же тёплой и любящей, какой она была умной. Такой же сострадательной, как и прагматичной. Такой же нежной, насколько она могла быть безжалостной при необходимости. Я бы предложил ей этот брак, каким бы ни был её характер, и женился бы на ней со всей честью, даже если бы между нами не было никакой любви, точно так же, как она вышла бы за меня. Но Бог был добр к нам. Нам не нужно было делать этот выбор, потому что мы действительно любим друг друга. Я желаю, больше, чем я мог бы сказать, чтобы она была здесь, чтобы сказать вам это сама. Но она не может сделать этого сейчас. Бог, по Своей милости, может быть, и избавил нас от холодного, бесчувственного брака, но другие наши обязательства, другие наши обязанности остаются. И для Шарлиен было бы невозможно, как я знаю, мне нет нужды говорить вам, оставить эти обязанности невыполненными, а эти обязательства неудовлетворёнными. Вы — и барон Зелёной Горы — научили её этому, так же как мой отец научил меня, и никто из нас не будет недостоин наших учителей.

— Я знаю, — полушёпотом ответила Элана. — Я знаю, Ваше Величество, правда. И теперь я понимаю, что письма Шарли не говорили мне ничего, кроме простой правды, тогда как я боялся, что она отчаянно пытается предложить мне ложное утешение. Простите меня, Ваше Величество, но я наполовину подозревала — по крайней мере, боялась — что истинная причина, по которой она не сопровождала вас домой в Черайас, заключалась в том, что это был брак без любви, и вы боялись, что я пойму это, когда наконец увижу вас двоих вместе.

— Ваша Светлость, я же говорил вам, что Шарлиен никогда бы не стала лгать вам о чём-то подобном, — тихо сказал Зелёная Гора, и она слабо улыбнулась ему.

— Дорогой Марек! — Она выдернула руку из его ладони и легонько коснулась его щеки. — Конечно же, ты говорил это. Я знаю это. Так же, как я полностью осознаю, что ты бы солгал Шань-вэй в Аду, если бы это было необходимо, чтобы защитить Шарлиен или меня.

— Ваша Светлость, я никогда… — начал он, но она прервала его тихим журчащим смехом.

— Конечно, ты бы так и сделал! И не усугубляй ситуацию, пытаясь убедить меня в обратном.

Он посмотрел на неё со странно-безнадёжным выражением лица, и она снова рассмеялась, а затем снова обратила своё внимание на Кайлеба.

— Вставайте, Ваше Величество! Это не уместно, что вы стоите на колене передо мной.

Её голос, как заметил Кайлеб, стал гораздо строже, чем раньше, и в нём слышались упрекающие нотки, которых он раньше от неё не слышал. И всё же, он их узнал. В последний раз он слышал их — от кого-то, кроме Шарлиен, по крайней мере — от своей собственной матери, и он почувствовал что-то тёплое в своём сердце.

— Да, Ваша Светлость. Немедленно, Ваша Светлость. Слушать — значит повиноваться, Ваша Светлость, — смиренно сказал он, его карие глаза сверкнули дьявольским очарованием, и она снова рассмеялась.

— Этого тоже достаточно, Ваше Величество, — сказала она ему. — Вы не смягчите меня с помощью нескольких слов и лёгкой улыбки! Возможно, это сработало бы с моей юной и впечатлительной дочерью, сир, но со мной это не сработает!

— Ваша Светлость, я потрясён — потрясён, я говорю — что вы можете приписывать мне такие низменные мотивы!

— Конечно же, они у вас были, — суховато ответила она, а затем решительно указала свободной рукой на стул, который он покинул. Он ещё мгновение держал её левую руку, продолжая улыбаясь ей, затем встал и послушно обошёл вокруг стола, чтобы снова сесть на указанный ему стул.

— При всём моём уважении, Ваше Величество, — продолжила она, — надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что вы очаровательный, совершенно беспринципный молодой негодник. Без сомнения, вы уже поняли, что раньше ваша улыбка всегда выручала вас из беды. Однако я подозреваю, что в моём случае вы найдёте её гораздо менее эффективной!

— Ну вот, вот и пошли прахом все мои надежды и планы использовать моё неотразимое обаяние для того, чтобы… побудить вас поступать по-моему.

— Почему-то, — сказал Зелёная Гора ещё более сухим тоном, чем королева-мать, — я сомневаюсь, что вы прибегали в последнее время к чему-то столь неопределённому, как «неотразимое обаяние», Ваше Величество.

— Конечно, нет, — согласилась Элана, прищурившись и рассматривая экзотически одетого молодого человека, сидящего в дальнем конце стола. — Заметьте, Ваше Величество, мне уже ясно, что вы можете быть весьма очаровательны, когда вам это удобно. И откровенно говоря, будь я лет на двадцать моложе, я, несомненно, нашла бы это обаяние почти таким же «неотразимым», как Шарлиен. Однако в моём случае у вас есть нечто гораздо более ценное и убедительное.

— У меня? — Кайлеб выгнул бровь и вежливо склонил голову набок, и она фыркнула.

— Конечно, у вас, — сказала она уже более серьёзным тоном. — Вы знаете правду. И между вами и Шарлиен явно установилась связь. Я уже прекрасно знала это из её писем.

— А остальные жители Чизхольма разделяют с вами эту веру, Ваша Светлость? — тихо спросил Кайлеб.

— Не все, Ваше Величество, — ответил Зелёная Гора за королеву-мать. — Не все. Но у большинства ваших людей, большинства подданных королевы Шарлиен, есть более чем достаточно доверия — к ней и к её суждениям — чтобы компенсировать страхи тех, кто не согласен. По крайней мере, сейчас.

— Именно такое впечатление сложилось у нас обоих из ваших писем к ней, милорд, — сказал Кайлеб, старательно избегая упоминаний о отчётах, полученных им от некоего Мерлина Атравеса. — Я надеюсь, что этот визит поможет убедить хотя бы некоторых из этих упрямых несогласных, что их страхи беспочвенны.

— Если вы имеете в виду, что нашим собственным Храмовым Лоялистам будет трудно продолжать описывать вас как Шань-вэй, вернувшуюся на Сэйфхолд, с рогами, раздвоенными копытами и волосатым хвостом, то вы, вероятно, правы, — сухо ответил Зелёная Гора. — С другой стороны, я уверен, что вам не нужно напоминать мне, что там, где речь идёт о власти и политике, большинству мужчин действительно не нужна Мать-Церковь, чтобы внушать им «недоверие». Особенно если они учуют возможность перекачки части этой власти в свои собственные руки.

— То, что вы оставили Шарли дома, в Теллесберге, доверив ей прикрывать вашу спину, со всеми рычагами власти от вашего собственного королевства, в значительной степени поспособствует успокоению тех, чьи опасения были искренними, Ваше Величество, — сказала Элана. — И, откровенно говоря, то, что мы с Мареком признаём вашу власть, не говоря уже о том, что поверили вам с Шарли на слово, когда вы заявили, что являетесь истинными и равноправными партнёрами, будет столь же обнадёживающим. К сожалению, простое заверение не вдохновит честолюбцев внезапно отказаться от своих собственных замыслов. Кроме того, — её глаза потемнели, — это магическим образом не убедит тех Храмовых Лоялистов, о которых только что упомянул Марек, согласиться с вашим «богохульным» вызовом Матери-Церкви.

— Возможно, и нет, — спокойно согласился Кайлеб, откидываясь на спинку кресла — отделанного мягкой обивкой, украшенного искусной резьбой кресла, в котором Шарлиен просидела столько ночей — перед тихо потрескивающим огнём. Бесценные изумруды, вставленные в золотую цепь на его шее, заплясали зелёными огоньками, когда он дотронулся до них, и он улыбнулся. — Возможно, и нет. С другой стороны, когда все те черисийские моряки и морские пехотинцы, которых я привёл с собой, сойдут на берег и начнут рассказывать людям Шарлиен, что каждый из моих подданных уже ест из её рук, я подозреваю, что ваши Храмовые Лоялисты найдут немного более трудным разжечь недоверие. И я полагаю, что все те марки, которые они собираются потратить в ваших тавернах и пивных — не говоря уже о ваших борделях, если вы простите меня за то, что я упомянул их — сделают их ещё более желанными гостями. И это, конечно, — его улыбка стала тоньше, обнажая зубы, и на этот раз королева-мать Элана почувствовала глубокое удовлетворение, увидев во всём этом холодную сталь и безжалостность, которых она так боялась увидеть совсем недавно, — полностью оставляет в стороне тот факт, что если кто-то из ваших Храмовых Лоялистов — или честолюбивых аристократов — лелеял какие-либо идеи о том, чтобы бросить вызов решению Шарлиен связать судьбу Чизхольма с судьбой Черис, то весьма отдалённо возможно, что обнаружение сорока или пятидесяти тысяч черисийских морпехов по соседству заставит их… переосмыслить свои возможности, скажем так?

— О, я полагаю, что вполне возможно, что вы правы насчёт этого, Ваше Величество, — сказал Зелёная Гора с удовлетворением, которое соответствовало удовлетворению самой Эланы. — А тем временем, — продолжил он с улыбкой, — могу ли я соблазнить вас попробовать ещё немного этого поистине превосходного цыплёнка?

— Благодарю Вас, коммандер Азминд, — сказал капитан Андрей Жирард, когда чизхольмский офицер, сидевший за столом, подписал заказ на запасной рангоут. Собственно говоря, Жирарду следовало бы оставить эту беседу своему казначею. Полный капитан, командир одного из самых мощных галеонов Имперского Черисийского Флота, имел гораздо больше дел, чем проводить время, панибратствуя с офицерами с верфи только потому, что ему потребовалось несколько запасных мачт, прежде чем отправиться на вторжение. И если это было верно в отношении большинства шкиперов галеонов, то в отношении человека, командовавшего флагманом императора Кайлеба — это было верно в особенности. Капитаны не должны были заниматься выполнением повседневной текучки, подобной этой, и именно это, в первую очередь, было причиной, по которой во Флоте были казначеи.

— Всегда пожалуйста, капитан Жирард, — сказал чизхольмец, возвращая ручку в держатель на столе и с улыбкой поднимая глаза от документа. — По крайней мере, я могу быть уверен, что эта заявка окажется там, где и должна быть, а не где-нибудь на чёрном рынке!

Жирард усмехнулся, хотя, по правде говоря, он не был уверен, действительно ли коммандер Азминд пошутил. До того, как Чизхольм невольно принял участие в нападении «Группы Четырёх» на Черис, Чизхольмский Королевский Флот вёл безнадёжную борьбу с коррупцией и спекуляциями. Некоторые из его офицеров, надёжно укрытые покровительством высокопоставленных покровителей-аристократов, были гораздо больше заинтересованы в поиске способов, как набить собственные карманы, чем в обеспечении боеготовности своего флота. Всевозможные жизненно-важные припасы «таинственным образом исчезали», и слишком часто офицеры, пытавшиеся что-то с этим сделать, платили высокую цену, приобретая врагов в лице высокопоставленных аристократов.

Так что вполне возможно, что именно этот чизхольмец имел в виду радикальные реформы, которые были проведены в его собственном флоте графом Шарпфилдом, его старшим офицером, в рамках мобилизации флота перед его отбытием в Изумруд и Битвой в Заливе Даркос. В конце концов, любой действительно компетентный офицер должен был приветствовать эти реформы.

Однако существовала и другая возможность, и эта вторая возможность помогла объяснить, почему Жирард пришёл лично разобраться с этим вопросом. Большая часть Сэйфхолда приняла стереотип о Королевстве Черис как о «королевстве ростовщиков и лавочников», населённом жадными, коварными черисийцами, постоянно ищущими способы выжать марку из любой возможности, которая попадалась им на пути. Конечно, в этом стереотипе было огромное количество невысказанной зависти, но от этого он не становился менее реальным. И на Сэйфхолде было немало людей, которые добавили бы «бессовестный, нечестный и изворотливый» ко всем остальным прилагательным. В конце концов, если бы они не были бессовестными, нечестными и изворотливыми, то они не были бы так богаты, как те гораздо более достойные души, которые лелеяли этот стереотип в первую очередь!

С тех пор как флот вторжения прибыл в Вишнёвую Бухту, его черисийские офицеры встретили немало людей, которые, явно, разделяли этот стереотипный взгляд на них.

— Серьёзно, сэр, — сказал Азминд, — для меня большая честь быть в состоянии удовлетворить ваши требования. И, — его глаза слегка посуровели, — я, например, был рад возможности сделать это. Особенно здесь.

Эти больше-неулыбающиеся глаза встретились с глазами Жирарда, и флаг-капитан Кайлеба почувствовал, что внутренне расслабился. Не все в том месте, что называлось Королевским Чизхольмским Флотом до его слияния с новым Имперским Черисийским Флотом, разделяли мнение Киная Азминда по этому конкретному вопросу. Решение флота вторжения обойти Залив Кракена, где почти столетие назад, специально для того, чтобы служить главной базой флота, был построен Королевский Порт, и бросить якорь в Вишнёвой Бухте, гораздо дальше к северу, возможно, и не было самым тонким способом доставить сообщение, но оно, безусловно, было эффективным. Невероятная масса галеонов, вставших на якоре у столицы Чизхольма — и особенно пятьдесят тысяч имперских черисийских морских пехотинцев, находившихся на борту транспортов — была тем, чего не мог не заметить даже самый амбициозный чизхольмский аристократ. Как и предполагалось, этот намёк был более остроумным, чем большинство других. И те, кто обрёл огромную личную выгоду при старой системе, должны были точно понять, кто должен был усвоить его смысл.

— Я рад, что вы чувствуете это, коммандер, — сказал Жирард. — И я был впечатлён профессионализмом, который продемонстрировали вы и большинство других офицеров верфи.

— Было облегчением иметь возможность продемонстрировать его, — сказал Азминд с большей откровенностью, чем ожидал Жирард, даже сейчас. — Я не стану притворяться, что кто-то во Флоте был доволен тем, что вы, черисийцы, сделали с нами в Заливе Даркос. — Его губы на мгновение сжались, а глаза потемнели, но потом он встряхнулся, и его рот расслабился. — С другой стороны, не сказать, что у вас был большой выбор, не так ли? Большинство из нас тоже это понимали. Те из нас, кто мог думать, по крайней мере. И, — он оскалил зубы в натянутой улыбке, — с тех пор, как граф Шарпсет вернулся домой, те из нас, кому было трудно это понять, похоже, обнаружили, что у них появилось довольно много… хм, свободного времени.

Сухой, как пыль, тон чизхольмца был настолько едким, что Жирард фыркнул от удовольствия. Шарпсет вернулся в Чизхольм вместе со сдавшимися галерами, которые император Кайлеб — хотя, в то время, конечно, он был королём Кайлебом — «по собственно инициативе» вернул Чизхольму ещё до того, как сделал предложение о браке королеве Шарлиен. После возвращения графа и особенно после того, как королева Шарлиен приняла предложение Кайлеба, Шарпсет энергично взялся решать двойную проблему — давнишнюю коррупцию в его собственном флоте и необходимость подготовки к слиянию флотов Чизхольма и Черис. В процессе этого довольно много чизхольмских офицеров обнаружили, что внезапно оказались лишёнными своих удобных и прибыльных назначений. В то же время те из них, кто, по-видимому, был готов противостоять слиянию, также обнаружили себя в кратчайшие сроки освобождёнными от своих обязанностей.

— Это по справедливости, коммандер, — ответил флаг-капитан через мгновение. — Большинство черисийцев понимают, как мало выбора было у Чизхольма в том, чтобы подчиняться приказам «Группы Четырёх». Мы знаем, что это была не ваша идея напасть на нас, и большинство из нас глубоко сожалеет о том, сколько ваших людей было убито или ранено в чужой войне. В то же время, я не буду притворяться, что нет и черисийцев, которые не готовы просто простить и забыть. И, по странной случайности, те офицеры, которые разделяют эту позицию, похоже, обнаруживают, что у них есть довольно много непредвиденного «свободного времени».

— Я думаю, что это, вероятно, так, сэр. — Вращающееся кресло Азминда слегка скрипнуло, когда он слегка откинулся назад. — На самом деле, я не вижу, как это могло быть иначе, если честно.

— Нет, по-другому и не может быть, — согласился Жирард. — Люди есть люди. Некоторые из них не способны оставить прошлое позади, несмотря ни на что. Иногда, это даже не значит, что они не пытаются. Просто так оно и есть. Так что нетрудно понять, почему некоторые офицеры чувствуют себя… неуютно из-за всех изменений, происходящих с ними, даже полностью игнорируя все религиозные последствия.

Говоря это, он смотрел в глаза Азминда, но чизхольмец только кивнул.

— Тут вы правы, сэр. — Он пожал плечами. — Я не думаю, что кто-нибудь в Чизхольме, за исключением, может быть, Её Величества и барона Зелёной Горы, вообще ожидал, что дела с «Группой Четырёх» пойдут таким образом. Это действительно не помогло сгладить путь объединения нашего флота с вашим.

Он умолк и на мгновение нахмурился, а затем покачал головой.

— На самом деле это не совсем так, — сказал он. — Конечно, это создало проблемы для многих людей — я думаю, что, по многим причинам, у нас в Чизхольме, вероятно, больше «храмовых лоялистов», чем у вас в Черис — но другим людям это действительно помогло. — Он снова посмотрел в глаза Жирарду. — Черисийцы — не единственные, кто мог понять, что происходит в Зионе, вы знаете.

— Да, я знаю. — Жирард кивнул.

— Ну, сэр, я не скажу, что кто-то здесь, в Чизхольме, радуется перспективе открытой войны с Матерью-Церковью, но вы можете быть удивлены, что многие из нас уже согласились с вами, «раскольными» черисийцами, по крайней мере в принципе. И как только Её Величество решила выйти замуж за Императора, то…

Он прервался ещё одним, гораздо более красноречивым пожатием плеч, и Жирард снова кивнул. Дворяне Шарлиен могли быть — или, по крайней мере, хотели быть — более капризными, чем дворяне Кайлеба, но флаг-капитан пришёл к выводу, что она была ещё более любима простолюдинами Чизхольма, чем король Хааральд был любим их черисийскими коллегами перед его смертью. Это говорило о многом, и этот глубокий запас доверия и преданности объединял её людей с ней. Это также помогло объяснить, почему демонстрация Кайлебом того, что она действительно была его соправителем, а не просто его супругой-консортом, узаконила его собственную власть в их глазах, что, вероятно, не могло быть достигнуто ничем другим.

— Скажите мне, коммандер Азминд, — сказал Жирард, задавая вопрос, который он не собирался открыто озвучивать, когда сошёл на берег для этой встречи, — как вы думаете, что ваши собратья-чизхольмцы чувствуют сейчас по отношению к черисийцам?

— Сейчас, сэр? — Азминд усмехнулся. — Они по-прежнему думают, что каждый из вас стремится заработать шальных марок, и, честно говоря, я думаю, что многие из нас довольно сильно обеспокоены всеми этими изменениями — всем этим новым оружием и способами ведения дел — которые вы, кажется, намерены ввести. Конечно, когда вы впервые прибыли сюда, большинство людей здесь, в Черайасе, немного напряглись. Они ожидали натиска менял, хищных как кракены ростовщиков и политических дармоедов, жаждущих нажиться на Чизхольме. Я думаю, что, несмотря ни на что, были люди, которые верили, что предложение руки и сердца Императора было всего лишь уловкой, чтобы позволить Черис прибрать к рукам всё, что можно здесь, в Чизхольме.

— По крайней мере, это многое меняет. Во всяком случае, так мне кажется. Я могу ошибаться, конечно. — Он снова коротко дёрнул плечами. — С того места, где я сижу, я думаю, что то, что Император сказал до сих пор, вкупе с тем фактом, что он не произвёл абсолютно никаких политических изменений здесь, в Черайасе, не привёз из дома никого из своих политических фаворитов и не дал им сладких назначений, и тем фактом, что он, барон Зелёной Горы и королева-мать, явно находятся в совершенно прекрасных отношениях, действительно перевернуло большую часть этих подозрений. Тот факт, что ваши моряки и морпехи так щедро тратят свои деньги, тоже не повредил. Во всяком случае, я не слышал ни одной жалобы от владельцев таверн в порту! Имейте в виду, я могу вспомнить довольно много лордов и леди, которым, вероятно, немного не понравится новые договорённости, но это более чем компенсируется тем — по крайней мере, я думаю — насколько успокоены простые люди. Они всегда принимали Королеву — я имею в виду Императрицу — за одного из своих, за кого-то, кому они могут доверить присматривать за ними. Теперь большинство из них, похоже, готовы хотя бы условно признать, что Император производит такое же впечатление, что и она. И я думаю, что мы, по крайней мере, достигли той точки, когда все, кроме самых закоренелых Храмовых Лоялистов, готовы подождать, дабы услышать его обращение к Парламенту, прежде чем они действительно решат, что они думают о нём. И если он скажет то, что я, скорее всего, подозреваю, он собирается сказать, то доверие к Её Величеству распространится и на него — по крайней мере, временно — и они решат, что тоже могут ему доверять.

— Я очень надеюсь, что вы правы, коммандер, — тихо сказал Жирард. — И это правда, вы же знаете. Его Величество чувствует то же самое, что и Её Величество, хотя, честно говоря, линия фронта между простолюдинами и знатью в Черис очерчена менее чётко.

— В самом деле? — Азминд склонил голову набок, поджав губы. — Я слышал, что-то подобное, сэр, — продолжил он после небольшой паузы. — Хотя, с моей точки зрения, по-настоящему это немного трудно принять. Это так отличается от всего, как всё было здесь, в Чизхольме, сколько кто-либо может припомнить.

— Ну что ж, коммандер, — сказал Андрей Жирард, откидываясь на спинку стула с такой же натянутой улыбкой, как и все, какие продемонстрировал Азминд, — посмотрим, что мы можем сделать, чтобы изменить это, не так ли? У Императора есть поговорка: «Если что-то не сломано, не чините это». Я бы сказал, что это, вероятно, одна из главных причин, по которой Он и Её Величество не собираются проводить какие-либо политические изменения здесь, в Черайасе. Барон Зелёной Горы и королева-мать Элана прекрасно справляются. Но если кто-то думает, что Его Величество будет более терпимым, чем Её Величество, когда речь идёт о вельможах с… скажем так, манией величия, то он глубоко ошибается.

— Неужели? — повторил Азминд, затем снова улыбнулся своему черисийскому гостю. — Почему-то, сэр, я не могу найти в своём сердце сожаления об этом. Странно, не правда ли?

«Хорошо, что Шарлиен предупредила меня», — мрачновато подумал Кайлеб, когда он и его конный телохранитель прибыли к Зданию Парламента.

Чизхольмский Парламент занимал гораздо более величественное здание, чем его черисийский эквивалент. К сожалению, это было связано скорее с манией величия (и жаждой власти) чизхольмской знати, чем с каким-либо почитанием к участию народа в управлении Королевством.

Окна огромного строения отбрасывали блики холодного северного солнца, а его белый мрамор сверкал, как застывший алебастр под бледно-голубым небом, отполированным несколькими высокими клубами облаков. Знамя Королевства рвалось и хлопало на одном из двух флагштоков над ним, сбоку от самого высокого центрального флагштока, на котором было поднято знамя новой Черисийской Империи: традиционное чёрное поле и золотой кракен Черис, разделённое на четыре части сине-белой шахматной клеткой Чизхольма. Образ Архангела Лангхорна в его роли Законодателя венчал крышу над портиком здания, его скипетр был воздет в суровом благословении и увещевании; золотое перо блестело; а высокие, детализированные скульптуры барельефа украшали огромные бронзовые двери Здания. Двери, в скульптурах которых, куда не кинь взгляд, героически позирующие аристократы на своих вставших на дыбы боевых конях странным образом доминировали над немногочисленными крестьянами, торговцами, моряками, механиками или владельцами мануфактур.

«Чем больше я смотрю, тем большее впечатление на меня производит то, что ей удалось выжить, а тем более сохранить свой трон», — подумал Кайлеб гораздо более рассудительно, рассмотрев памятник традиционному господству аристократии над политической властью в Чизхольме.

Он всегда знал, что политическое равенство[6] в Чизхольме коренным образом отличается от политического равенства в Черис. До того, как он стал посвящён в тайное влияние Братства Святого Жерно, он не понимал, почему Черис так сильно отличается от многих других королевств и княжеств, но он всегда понимал, что просторожденные черисийцы имеют гораздо больше прав, чем простолюдины в других землях, когда дело доходит до того, как ими правят.

Чизхольм был одной из этих «других земель», по крайней мере до тех пор, пока отец Шарлиен не занял трон. Чизхольмская аристократия крепко ухватилась за рычаги власти, когда «не совсем мятежный» союз из его самых могущественных аристократов вынудил прадеда Шарлиен, Ирвейна II, «милостиво даровать» Хартию Терайаса. По словам Мерлина, условия, налагаемые на Корону в Терайасе, были похожи на условия так называемой «Великой хартии вольностей[7]» на Старой Земле, за исключением того, что они были существенно более ограничивающими в отношении прерогатив Короны.

Ситуация, вероятно, всё ещё не была бы непоправимой, если бы не печальный (по крайней мере, с точки зрения Короны) факт, что её дед, Ирвейн III, был благонамеренным, но слабым монархом. Шарлиен как-то сказала Кайлебу, что её дед мог бы стать действительно превосходным мелким бароном где-нибудь в холмах, но он был настоящим бедствием в качестве правящего короля. Вместо того чтобы вернуть себе утраченные отцом позиции, Ирвейн III искал компромисса, а не конфликта. Его ужасала мысль о том, во что обойдётся открытая война его подданным, и отказывался навязывать её им в защиту королевских прерогатив… и поэтому он увидел, как аристократия ещё больше вторгается во власть короля. К тому времени, как он умер, вельможи низвели его до положения не более чем говорящей головы.

Однако, к сожалению (по крайней мере, с точки зрения крупных магнатов), они не совсем завершили этот процесс к моменту его смерти… а отец Шарлиен, король Сейлис, оказался сделан из более прочного материала. Тот факт, что он дорос до юношеского возраста, наблюдая за унижением собственного отца, продолжающего постепенно терять почву под ногами, вероятно, имел какое-то отношение к этому, но он также знал, что фракционность среди «его» знати грозила расколоть Чизхольм на враждующие фрагменты. Эта гражданская война могла быстро вызвать все те кровопролития и ужасы, которые его отец променял на власть Короны, отчаянно пытаясь их избежать… если бы только он не поставил себе задачу предотвратить её. Что он и сделал, найдя двух мужчин, в чьей поддержке нуждался для выполнения этой, казалось бы, безнадёжной задачи. Марек Сандирс был главным советником и доверенным лицом Сейлиса, но королю так же умело помогал его будущий шурин, герцог Халбрукской Лощины.

Ирвейна III лишили всего, что дворяне считали источником власти, но он сохранил свой статус главы государства… а Корона сохранила право созывать — и распускать — Парламент. Когда старый король умер, и кронпринц Сейлис вступил на престол, закон Королевства потребовал созыва Парламента для утверждения нового монарха и принесения ему клятвы верности.

Конечно, каждый знал, что это всего лишь формальность, но они ошибались. Никто из аристократических хозяев Ирвейна III не понимал, что Сейлис и его друг Марек Сандирс потратили последние десять лет жизни короля Ирвейна, планируя тот день, когда состоится этот созыв. Вместе с несколькими очень тщательно отобранными и завербованными членами Палаты Лордов они направили новый Парламент в направлении, которого никто другой не ожидал, и сделали это так тихо и так умело, что намеченные ими жертвы даже не подозревали о том, что их ожидает.

Этот первый Парламент короля Сейлиса теперь именовался в большинстве чизхольмских историй «Парламентом Любви». По всей видимости, это произошло потому, что все были настолько увлечены их энтузиазмом по поводу харизматичного нового короля, что с радостью согласились на «скромные изменения», о которых он попросил. Главным из этих «скромных изменений», хотя Сейлис и Зелёная Гора старались спрятать его как можно глубже в кустах, было формирование ядра небольшой постоянной армии. Это конкретное предложение было обосновано растущей угрозой со стороны Корисанда, и — согласно тем же официальным историям — Парламент с радостью поддержал такую дальновидную просьбу. На самом деле, члены Палаты Лордов видели в ничтожной санкционированной численности новой «королевской армии» лишь то, что они давали своему юному монарху блестящую новую игрушку, с помощью которой он мог развлекать себя вместо того, чтобы вмешиваться в серьёзные дела управления Королевством.

Однако некоторые игрушки бывают более опасны, чем другие, и, прежде чем вельможи осознали их опасность, король и горстка его доверенных советников создали настоящую королевскую армию, которая была гораздо больше, чем ожидала знать, и подчинялась непосредственно и исключительно Короне. А кроме того, была независима от феодальных поборов, на которые были вынуждены полагаться прежние монархи.

«Им следовало бы назвать его «Парламентом Идиотов»», — едко подумал Кайлеб. — «Не то, чтобы я возражал против того, что они были идиотами, но как, во имя Господа, они могли позволить ему выйти сухим из воды?»

На самом деле, у него было довольно ясное представление о том, как именно это могло произойти. Военные традиции Чизхольма были настолько отсталыми по стандартам великих королевств материка, что всё ещё полагались на феодальных рекрутов в тех редких случаях, когда требовалась армия. Так было всегда, и дворяне Сейлиса настолько привыкли мыслить в терминах тех же самых феодальных рекрутов — которых контролировали они, а не Корона — что им никогда не приходило в голову, что постоянная профессиональная армия может представлять реальную угрозу.

К несчастью для них, они ошиблись. Королевская Чизхольмская Армия, возможно, и не была особенно большой по меркам материковых государств, но всё же она была большой в достаточной мере. И все её солдаты были добровольцами, вышедшими из рядов простолюдинов. Это делало их драконом другого цвета по сравнению с мобилизуемыми крестьянами, которые заполняли ряды традиционных рекрутов. Помимо всего прочего, у них была сплочённость, осознание себя слугами Короны и добровольными членами чего-то гораздо большего, чем когда-либо достигали обычные дворянские рекруты. Более того, у них было очень хорошее представление о том, кто скорее всего будет стёрт в пыль в ходе любой борьбы между конкурирующими фракциями их лучших друзей, что, вероятно, помогало объяснить, почему они были так невосприимчивы к льстивым аристократическим уговорам или угрозам, когда дворянство, наконец, проснулось и поняло, что происходит.

С помощью хитроумной комбинации Сейлиса, настроившей дворянские фракции друг против друга и помешавшей им объединиться против него, в то время как Зелёная Гора ловко управлял финансовыми делами Королевства, а Халбрукская Лощина командовал Армией, король разбил три самые могущественные из этих фракций, одну за другой, в течение шести лет после вступления на трон. Другие фракции, ставшие мудрыми благодаря несчастью своих товарищей, в конце концов объединились против него и попытались перекрыть финансирование Армии используя свой контроль над Парламентом, вместо того чтобы столкнуться с ним в бою. Но пока они смотрели на полевые кампании Халбрукской Лощины, они проглядели довольно тихие, но в конечном счёте более смертоносные действия Зелёной Горы в Здании Парламента. До тех пор, пока традиционно запуганная Палата Общин внезапно не бросила вызов своим законным лордам и хозяевам и не встала на сторону Короны под предводительством Зелёной Горы. Хуже того, союз Сейлиса и Зелёной Горы был тихо заключён с немалой частью мелкого дворянства (которое возмущалось самовозвеличивающей монополией вельмож на власть точно так же, как и Корона), объединившейся с Палатой Общин. Вместо того, чтобы лишить Армию финансирования, Парламент фактически проголосовал за увеличение её численности!

Через десять лет после возложения Короны король Сейлис сделал себя хозяином в своём собственном доме. В ходе этого процесса он создал прецедент союза Короны с Палатой Общин, который поддерживался во время правления Шарлиен. Чизхольмская аристократия была далека от того, чтобы смириться с постоянным сокращением своей власти, но она, по крайней мере, научилась зачаткам благоразумия. Тот факт, что при Сейлисе Чизхольм постепенно становился всё более могущественным и процветающим, вероятно, помог ей проглотить болезненное лекарство, которое он, Зелёная Гора и Халбрукская Лощина впихнули в её коллективное горло. К сожалению, эта власть и процветание также представляли угрозу для планов князя Гектора Корисандийского, что объясняло субсидирование Гектором «пиратов», которым в конечном итоге удалось убить Сейлиса.

Наиболее недовольные из знати Сейлиса публично оплакивали смерть своего короля, одновременно строя тихие планы о том, как разобраться со своей новой королевой-ребёнком, как их собственные прапрадеды разобрались с королевой Исбель. Но если Сейлис был убит, то Зелёная Гора и Халбрукская Лощина всё ещё были живы, а дочь Сейлиса оказалась даже более способной — и, когда это было необходимо, безжалостной — чем он сам… как вскоре обнаружили герцог Трёх Холмов и его союзники.

Не было сомнений, что аристократия сохранила в Чизхольме большую долю политической власти, чем её черисийские коллеги в Теллесберге, но эта власть была резко ограничена. И она была лишь тенью того, чем продолжало наслаждаться дворянство в большинстве других государств Сэйфхолда. Тем не менее атрибуты его господства, бывшего четыре поколения назад, сохранились в украшениях Здания Парламента и процедурах, и Кайлеб постоянно напоминал себе, что чизхольмская традиция королевской власти была моложе — и, вероятно, слабее — чем черисийская.

«С другой стороны, мы создаём всевозможные новые традиции, не так ли?» — подумал Кайлеб. — «И — пока, по крайней мере — Элана и Зелёная Гора держат ситуацию в своих руках. Возможно,» — его губы непроизвольно скривились в улыбке, — «по крайней мере, отчасти потому, что эти люди действительно не хотят видеть, как Шарлиен возвращается домой, чтобы самой разобраться с какой-нибудь… непокорностью!»

Как всегда, мысль о доказанных способностях его жены была глубоко утешительной и… пробила его дрожью одиночества. Для него всё ещё было чудом, что кто-то стал для него настолько глубоко, почти болезненно, жизненно важным за столь короткое время. И не только на прагматическом уровне. На самом деле, если он собирался быть честным с самим собой, уже в основном не на прагматическом уровне, совсем уже нет.

Он оглянулся через плечо туда, где за его спиной ехал Мерлин в мундире новой Имперской Черисийской Гвардии. Воронёные доспехи остались на месте, так же, как и чёрная форменная куртка, но золотой кракен на нагруднике Мерлина теперь плавал по сине-белому щиту дома Тейт в форме воздушного змея. Подразделение личной охраны Шарлиен носило такую же униформу, за исключением того, что на их мундирах вместо кракена красовался думвал Чизхольма.

— Впечатляет, не правда ли? — тихо сказал император, кивнув головой в сторону здания, маячившего перед ними, и Мерлин фыркнул.

— Как и Храм, — столь же спокойно заметил он. — Обёртки не так важны, как их содержимое.

— Это одна из тех мудрых сейджинских поговорок? — с усмешкой спросил Кайлеб.

— Нет, но, возможно, должно быть так. — Мерлин склонил голову набок, изучая внушительный фасад Здания. — Я бы хотел, чтобы Её Величество была здесь и сыграла роль экскурсовода, — добавил он.

— Я тоже, — признался Кайлеб и замолчал, так как они добрались до места назначения и остановились на площадке перед Зданием Парламента, которая была оцеплена кордоном вооружённых алебардами пехотинцев Королевской Армии.

Император спрыгнул с седла в сопровождении глазастых, тщательно подобранных солдат Имперской Гвардии из отряда Мерлина. Как заметил Кайлеб, эти гвардейцы были даже более бдительными, чем обычно. Никто из них не забывал о том, как удобно будет некоторым партиям, если с неким Кайлебом Армаком случится что-то фатальное.

Несмотря на низкую температуру, которая показалась Кайлебу и большинству его рождённых в Черис телохранителей откровенно леденящей, перед Зданием Парламента собралась внушительная толпа. Подавляющее большинство зрителей, стоявших там среди дымящихся клубов выдыхаемого воздуха, были простолюдинами, вероятно потому, что большинство столичных аристократов уже уютно устроились на своих местах внутри Здания, подумал Кайлеб с лёгкой завистью, когда аплодисменты начали нарастать. Энтузиазм толпы означал, что он должен был идти медленно, благосклонно, отвечая на их приветствия, вместо того чтобы спешить к ожидающему теплу Здания.

Его гвардейцы почти наверняка разделяли его желание как можно быстрее попасть внутрь и скрыться от ветра, но они не позволили ни одному признаку этого нетерпения отвлечь их от выполнения своих обязанностей. Они образовали вокруг него свободное кольцо, достаточно широкое, чтобы любой, кто мог прорваться через армейский кордон, не смог добраться до него с ножом. Конечно, дальнобойное оружие было более проблематичным, но Кайлеб испытывал некоторое удовлетворение от того, что Мерлин и Сыч, компьютерный подручный сейджина, снабдили его одеждой из той же самой «умной противопульной ткани» (что бы это ни было), из которой они сделали облачение архиепископа Мейкела. Даже если какая-нибудь недружелюбная душа с арбалетом или ружьём спряталась за одним из окон, смотрящих на Здание Парламента, ничто из того, что она могла сделать, не оставило бы на Кайлебе ничего, кроме одного-двух болезненных синяков.

«Ну, их и необходимости некоторых довольно изобретательных объяснений, я полагаю».

Его губы дёрнулись при этой мысли, а затем он испустил тихий вздох облегчения, когда ему наконец удалось проникнуть в успокаивающее тепло строения.

Внутри Здания Парламента было гораздо тише, чем снаружи, хотя он и не был уверен, что это было настолько уж большим улучшением. Как бы ни были счастливы члены Палаты Общин, сидевшие в западной части большого зала заседаний Здания, увидев его, члены Палаты Лордов, сидевшие на его восточной стороне, казалось, находили удивительно лёгким сдерживать любой неподобающий энтузиазм, который они могли испытывать.

«Я полагаю, их трудно винить за это», — подумал Кайлеб, когда к нему направился Спикер, чтобы официально поприветствовать. — «Они, должно быть, были уже достаточно несчастны, когда беспокоились лишь об одной Шарлиен. А теперь есть ещё и я… и любой из них, кто достаточно проснулся, чтобы почувствовать запах шоколада, должен знать, как работает Парламент Черис. Чего бы ещё они от меня ни ждали, это не будет тем, что улучшит их положение здесь, в Чизхольме».

— Почему-то, — услышал он тихий-тихий шёпот Мерлина себе на ухо, — Я не чувствую, что все проявляют интерес и любовь.

— Не чувствуешь? — фыркнул в ответ Кайлеб, а затем придал своему лицу выражение надлежащей формальности, так как Спикер поклонился ему в знак приветствия.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, Ваше Величество!

— Благодарю вас, милорд Спикер, — любезно ответил Кайлеб.

— Обе Палаты с нетерпением ждут вашего появления, — продолжил Спикер скорее более дипломатично, в чём Кайлеб был уверен, чем точно, по крайней мере там, где речь шла о Палате Лордов.

— Тогда не будем заставлять их ждать, — сказал Кайлеб.

«Он выглядит как император», — подумал Марек Сандирс со своего места среди коллег-аристократов, когда Спикер подвёл Кайлеба к кафедре, которая, в ожидании него, была задрапирована новым имперским флагом. Сам Сандирс предпочёл бы сидеть в западной части зала, среди простолюдинов, которые были его самыми верными союзниками. К несчастью, он был пэром королевства, а традиция требовала, чтобы он сидел среди своих собратьев-аристократов.

«Кроме того, это даёт им всем возможность напомнить себе — и мне, конечно — что, хотя я и Первый Советник, я также всё ещё простой барон».

Шарлиен несколько раз предлагала что-нибудь предпринять насчёт этого, но Зелёная Гора всегда отказывался. Он мог целый день мириться с претензиями снобистских графов и герцогов, если это было необходимо, а его решение остаться «простым бароном» было важно для его союзников-простолюдинов. Они понимали, что старший министр королевы должен быть дворянином, но находили «простого барона» гораздо более приемлемым, чем графа или герцога. Теперь он посмотрел на молодого человека в расшитой до бёдер куртке и свободных бриджах, которые всё ещё выглядели несомненно экзотическими для большинства чизхольмцев, стоящего там, где так часто стояла Шарлиен, с отделанной изумрудами цепью черисийского короля, сверкающей вокруг его шеи, и удобно откинулся на спинку своего кресла. Он почти ожидал, что Кайлеб явится в полном императорском облачении, и всё ещё не был уверен, что решение молодого человека не делать этого не было ошибкой, но барон вынужден был признать, что никогда в жизни не видел более царственного молодого человека.

«Одежда не делает человека человеком, а корона — королём», — напомнил он себе. — «Не по-настоящему, что бы там ни думали себе некоторые другие люди. Это должно исходить изнутри, из собственной силы, уверенности и силы воли человека, и у этого молодого человека этих качеств в избытке».

Он почему-то ожидал, что следующие полчаса доставят ему гораздо больше удовольствия, чем тем графам или герцогам, к которым он не принадлежал.

— Милорды и миледи, — сказал Кайлеб после того, как пышное, цветистое представление Спикера наконец закончилось, — я приветствую вас от имени Черис, и я привёз вам послание от вашей Королевы и Императрицы.

Он на мгновенье замолчал, позволив своему взгляду скользнуть по собравшимся членам палат Парламента. Даже те, кто, несомненно, меньше всего хотел услышать то, что он собирался сказать, внимательно слушали его, и он улыбнулся, когда его голос донёсся до каждого из этих ушей.

— Ваша Императрица — моя жена — попросила меня сказать вам, что она хотела бы быть здесь и поговорить с вами лично. К сожалению, большие проблемы и задачи, стоящие перед нашей новой Империей, не всегда позволяют нам делать то, что мы хотели бы делать. Королева Шарлиен — Императрица Шарлиен — осталась в Теллесберге, потому что она, и только она, имеет власть и полномочия принимать юридически обязательные решения от нашего с ней имени. В то время как я выступил в поход против наших общих врагов в Корисанде, она взяла на себя тяжёлое бремя управления обоими нашими королевствами, и мне нет нужды говорить вам, что эти государства не могут оказаться в более лучших руках.

Он снова помолчал, ожидая пока то, что он уже сказал, дойдёт до сознания присутствующих. В сказанном не было ничего нового, по правде говоря. И всё же это был первый раз, когда он официально объявил чизхольмскому Парламенту о своём признании Шарлиен в качестве полностью равного соправителя.

— Сейчас, когда мы стоим лицом к лицу с «Группой Четырёх» и материковыми государствами, находящимися под её властью, раскинувшейся от Наковальни до Залива Таро, Её Величество сталкивается лицом к лицу не только с политическими и финансовыми, но и с военными решениями, необходимыми для защиты нашего народа от наших врагов. Прямо сейчас наши войска должны завершить свои операции против Дельфирака в наказание за Фирейдскую Резню, и именно её обязанностью будет решить, какие ещё действия могут быть необходимы. Это не та задача, которую мог бы взять на себя кто-то другой, и я безоговорочно доверяю ей успешно выполнить её, но мы не должны обманывать себя, считая, что она найдёт её лёгкой.

— Милорды и миледи, опасности, с которыми мы сталкиваемся, решения, которые мы должны принять, цены, которые мы должны заплатить — уникальны. — Он медленно обвёл взглядом сидящих пэров и членов Палаты Общин. — Никто другой в истории Сэйфхолда не сталкивался с таким врагом, с каким столкнулись мы. Ни одно другое государство, ни один другой народ не оказывались в состоянии войны с Церковью, которая должна быть матерью для всех нас. Мы, объединённые народы королевств Черис и Чизхольм, знаем своего врага. В Черис мы были вынуждены защищаться от совершенно неоправданного — и необоснованного — нападения, организованного продажными людьми из Зиона, которые извратили всё, чем когда-либо должна была быть Мать-Церковь. Тысячи подданных моего отца — и сам мой отец — отдали свои жизни, чтобы остановить это нападение, защищая свои дома, и семьи, и веру в то, что мужчины и женщины должны поклоняться Богу, а не склонять головы к ногам четырёх развращённых, продажных, высокомерных, богохульных людей, чьи действия оскверняют облачение, которое они носят, и сам воздух, которым они дышат.

Он снова сделал паузу, всего на мгновение, а затем продолжил более мягким голосом, ясным и всё же достаточно тихим, чтобы его слушатели были вынуждены слушать очень внимательно.

— О да, милорды и миледи. Тысячи черисийцев погибли. Но также погибли и тысячи чизхольмцев. Чизхольмцев, чьё единственное «преступление» состояло в том, что «Группа Четырёх» приказала королеве Шарлиен присоединиться к злейшему врагу её собственного королевства в атаке на друга, который никогда не причинял Чизхольму никакого вреда. У неё не было выбора. Они говорили, обращаясь к авторитету Бога — по крайней мере, так они утверждали — и всему непререкаемому авторитету Инквизиции и Матери-Церкви. И потому она была вынуждена подчиниться их воле, и сколько ваших отцов, сыновей, мужей и братьев погибло вместе с моим отцом, потому что у неё не было выбора?

В Здании Парламента воцарилась мёртвая тишина, и он позволил ей затянуться. Затем он медленно выпрямился во весь рост.

— Милорды и миледи, даже не сомневайтесь в храбрости, которую продемонстрировала ваша Королева, приняв моё предложение о браке. Это было не то решение, к которому она пришла легко, но оно было правильным. Это было решение королевы, которая не хочет, чтобы жизнь её народа была принесена в жертву, выброшена, как будто это не более важно, чем решить, какую обувь надеть сегодня, по прихоти четырёх продажных и злых людей. Решение королевы, которая знала, что если бы честолюбие «Группы Четырёх» не было сдержано, если бы их разложение Матери-Церкви не было излечено, то Королевство Черис было бы лишь первой из многих жертв, а хранитель человеческих душ стал бы средством их уничтожения.

— Я знаю, что здесь, в Чизхольме, так же, как и в Черис, есть люди, которые боятся того курса, по которому мы обнаружили себя вынужденными плыть. Не думайте, что ваша Королева и я не понимаем этих страхов. Что мы их не разделяем. Чтобы противопоставить нашу собственную смертную волю, наши собственные смертные руки могуществу и величию Матери-Церкви? Чтобы противопоставить наше понимание Божьей воли тем, кто носит оранжевое? Чтобы мы бросили вызов тем, кто держит в железном кулаке свой власти восемь из десяти всех сэйфхолдцев? Конечно, мы тоже попробовали на вкус свой собственный страх. Конечно, мы пришли к этому моменту пребывая в потрясении, и только потому, что эти мерзкие люди в Зионе не оставили нам выбора… и потому, что другие люди в Зионе не остановили их. Только потому, что мы будем жить и умирать как мужчины и женщины, которые радостно поклоняются Богу, а не как раболепствующие рабы развращённой клики, которые поставили свою собственную власть, свою собственную жадность на место Божьей воли. Не сомневайтесь, мы никогда не преклоним колена перед Жаспером Клинтаном и его подельниками!

Спины по всему Зданию Парламента напряглись, и Кайлеб медленно кивнул им.

— Именно это было причиной, по которой ваша Королева согласилась стать моей женой. Причиной, по которой она согласилась объединить наши государства в единое великое целое. Причиной, по которой она тоже обнажила меч сопротивления. Это не война Черис. Это не война Чизхольма, не война Кайлеба, не война Шарлиен. Это всеобщая война. Это война всех детей Божьих, всех мужчин и женщин, которые верят в справедливость. Это война, в которую ваша королева отважилась вступить, хотя могла бы попытаться закрыть глаза на правду и избежать этого ужасного решения.

Даже некоторые пэры, казалось, сели выше на своих местах, а глаза их засияли ярче, но именно в глазах членов Палаты Общин Кайлеб увидел настоящий огонь.

— Ни в Теллесберге, ни где-либо ещё в королевстве Черис нет ни одной души, которая не поняла решения, принятого королевой Шарлиен, — тихо сказал он этим горящим глазам. — Никого, кто не понимает, какую опасность она предпочла встретить с широко раскрытыми глазами и высоко поднятой головой. И именно поэтому, милорды и миледи, королевство Черис приняло её в своё сердце. Они, как и вы, познали её, и, познав её, стали доверять ей. Любить её. Возможно, подданные другого государства могли бы усомниться в этом или нет. Возможно, они не захотели бы — или не смогли — поверить, что кто-то может так быстро завоевать сердце незнакомого и нового королевства. Но вы уже знаете её, видели, как девушка, которая была вынуждена преждевременно занять трон своего отца, росла перед лицом вызовов, с которыми она сталкивалась. Видели, как она выросла из скорбящего ребёнка в королеву, которая является Королевой во всей полноте власти и величия своего царствования. Вы знаете, что люди Черис увидели в ней — то, что я вижу в ней каждый раз, когда смотрю на неё — и потому вы знаете её, вы знаете, как она смогла так быстро завоевать своих новых подданных в Теллесберге.

По всему Зданию Парламента на лицах читалось трезвое согласие и удовлетворение, а также кивки и — тут и там — улыбки от воспоминаний и гордости. Кайлеб увидел их и улыбнулся им в ответ.

— Нам пока не дали времени выполнить соглашения, реорганизацию, которая была частью брачного соглашения между королевой Шарлиен и мной — между Черис и Чизхольмом. Давление событий, угроза наших врагов заставили нас двигаться даже быстрее, чем мы ожидали. Но эти договорённости слишком важны, слишком фундаментальны, чтобы их можно было отложить в сторону, и поэтому я поручаю вам, милорды и миледи, выбрать из вашего числа тех, кто будет представлять вас в нашем новом, имперском парламенте. Вы должны выбрать их в течение следующего месяца, и вы должны отправить их в Теллесберг, где они будут сидеть с мужчинами и женщинами, выбранными Парламентом Черис, под личным руководством Императрицы Шарлиен, и выковать этот новый имперский парламент. Я вручаю эту жизненно важную задачу в ваши руки, руки королевы-матери Эланы и барона Зелёной Горы. Я не боюсь, что вы подведёте меня, или Её Величество, в этом важном деле.

Он увидел изумление на лицах многих присутствующих и недоверие в глазах многих из них, когда они поняли, о чём он говорит. Когда они осознали, что он позволит Шарлиен создавать новые институты имперского правительства, даже не стоя за её плечом всё это время. Что он действительно настолько ей доверяет.

— По крайней мере, в ближайшем будущем, милорды и миледи, — сказал он им с кривой улыбкой, — моё собственное расписание обещает быть более занятым ратными задачами, чем делами зала для совещаний. Я хотел бы, чтобы это было не так, но то, что я хочу, не может изменить того, что есть. Но никогда не сомневайтесь, что чтобы ни сделала Императрица Шарлиен, какое бы решение она ни приняла, это будет также и моё решение, и, если я не могу присоединиться к ней в зале совета, я могу — и буду — поддерживать её вне его.

Когда он произнёс последнюю фразу, его голос стал жёстким, мрачным, почти грубым, а его карие глаза потемнели. Он обратил свой взор на собравшихся пэров Чизхольма, и никто из мужчин или женщин в Здании Парламента не понял превратно то, что он подразумевал… или его предупреждения. То тут, то там один или два из аристократов Шарлиен пытался с вызовом встретиться с ним взглядом. Но им это не удалось.

— Перед нами стоит грандиозный вызов и непосильная задача, милорды и миледи, — тихо сказал он в напряжённой тишине, — и я не верю, что Бог посылает великие испытания недостойным, или что Он выбирает слабаков для бремени, которое Он возлагает на мужчин и женщин. Он ожидает, что мы справимся с этими вызовами, распрямим наши спины под этим бременем, и так оно и будет. Мы стоим перед самым суровым испытанием, с которым кто-либо сталкивался со времён самих Архангелов, и мы будем достойны того вызова, который Он послал нам, того доверия, которое Он проявил к нам. Вот так обстоят дела. Мы не можем поступить иначе, и мы не отступим и не сдадимся. Мы победим, как бы ни был долог путь, как бы велика ни была цена, и да поможет нам Бог.

Кайлеб Армак снова стоял у подножия трапа своего флагмана. Сегодня погода была другой — ещё холоднее, но с тяжёлыми тучами и сильной влажностью. Барон Зелёной Горы заверил его, что к вечеру пойдёт снег, и какая-то часть его с тоской желала, чтобы снегопад начался прямо сейчас. В конце концов, это не то, что кто-либо часто видел в Теллесберге.

К сожалению, он действительно не мог остаться, чтобы смотреть на снежинки. На самом деле, он провёл в Черайасе на полторы пятидневки дольше, чем позволяло его изначальное расписание. Гавань в этот момент была менее переполненной, так как Брайан Остров Замка́ захватил большую часть флота вторжения — и галеры Чизхольма, которые были добавлены к нему в качестве эскорта — и ушёл вперёд. «Императрица Черисийская» и остальная часть её эскадры должны были без труда догнать неуклюжий основной флот. Тем не менее было странно смотреть на воду Вишнёвой Бухты и не видеть черисийских транспортов, стоящих на якорях, и он не мог не чувствовать нетерпение. Лишняя задержка с его стороны, возможно, и не имела никакого значения по времени вторжения в Корисанд — на самом деле, он знал, что это не так — но это таким не казалось.

Не то чтобы он мог жалеть о лишних днях, проведённых здесь, в столице Шарлиен. Он провёл большую часть времени, совещаясь с Мареком Сандирсом, королевой-матерью Эланой и их ближайшими союзниками из королевского совета Шарлиен, и почувствовал постепенное расслабление мышц и позвоночника… особенно после своего обращения к Парламенту. Даже те, кто был ближе к Шарлиен, питали неизбежные сомнения относительно своего нового «императора». Кайлеб вряд ли мог винить их в этом. На самом деле, он был рад — и более чем немного удивлён, если честно — тому, как быстро им удалось выйти за пределы этого. Потратив на это время, он мог бы полностью оправдать свои собственные заслуги, но это было не всё, что ему удалось сделать с помощью Зелёной Горы и Эланы.

«Конечно, не все были в таком восторге от моего визита, не так ли?» — размышлял он с некоторым ликованием.

Несмотря на их внешнее проявление энтузиазма после его появления в Здании Парламента, его речь более или менее подтвердила худшие подозрения чизхольмской знати. Но если они и были встревожены, обнаружив, насколько полно их новый император разделяет точку зрения их королевы на правильный баланс между королевской (или имперской) властью и властью аристократии, они были осторожны, чтобы не показывать это слишком открыто. Палата Общин, с другой стороны, в тоже самое время, была прямо-таки буйной — можно сказать даже ликующей. И большая часть неуверенности и даже страха, которые многие чизхольмцы питали в отношении религиозных взглядов самого Кайлеба, была смягчена, если не полностью отвергнута, мессами, которые он посещал в соборе Черайаса вместе с королевой-матерью. Наиболее упрямым Храмовым Лоялистам было всё равно, что он делает, но его очевидное благочестие сильно успокоило тех, кто был обеспокоен рассказами о ереси, отступничестве и поклонении Шань-вэй, распространяемыми «Группой Четырёх» и их приверженцами.

«Как мало они знают», — подумал он, довольно резко, когда взглянул вверх на тёмно-серые облака, парящие над стальными зимними водами Вишнёвой Бухты. — «Как мало они знают».

С тех пор, как он прочитал дневник Святого Жерно, какая-то его часть обнаружила, что ему стало всё труднее соблюдать формальности церковной литургии. На самом деле, как он часто думал, церковные пропагандисты были гораздо ближе к истине, чем они когда-либо подозревали, когда обвиняли его в поклонении Шань-вэй. Если и был кто-то из так называемых «архангелов», достойных почтения, то это была она и члены первого командного состава колонии, которые стояли рядом с ней, бросая вызов мании величия «Архангела Лангхорна». Конечно, именно поэтому Лангхорн и убил их всех. Понимание того, что вся Церковь Господа Ожидающего, была одним огромным извращением, чудовищной ложью, намеренно рассчитанной на то, чтобы привязать всю планету к антитехнологическому мышлению и основанной на убийстве любого, кто с самого начала выступал против неё, делало сложным даже неискреннее выражение приверженности её доктринам.

«Но Мейкел был прав и в этом», — отметил про себя император. — «Люди могут сколько угодно лгать о Боге, но это не меняет правды. И поклонение тех, кому лгала Церковь, не менее реально не менее искренне, просто потому, что они не знают истины».

«И братья были правы насчёт «нетерпения юности», когда я касался по крайней мере одного аспекта», — мрачно признал он. — «Я действительно хочу сорвать маску, рассказать всем на Сэйфхолде правду. Мне противно этого не делать».

Возможно, так оно и было, размышлял он, глядя на переполненную людьми гавань. И всё же, как бы ему ни было тошно, он также знал, что Мейкел Стейнейр был прав и в том, что они не осмеливались открыть правду о божественности «Архангела Лангхорна». Не сейчас. По правде говоря, в этом вопросе архиепископ Теллесбергский и Братство Святого Жерно были настроены столь же решительно, как и сам Кайлеб. Но пока это нельзя было рассказать. Тираническая власть Церкви Господа Ожидающего должна быть сломлена прежде, чем ложь, на которой зиждилась эта власть, будет разоблачена. Каждый отдельный человек на планете Сэйфхолд был воспитан в Церкви, с детства приучен верить в ложь, и они верили. Попытка разоблачить эту ложь только даст «Группе Четырёх» и Совету Викариев бесценное — и почти наверняка смертельное — оружие.

Положение Церкви Черис в Чизхольме было несколько более шатким, чем её положение в самой Черис. Это было не слишком удивительно, учитывая тот факт, что у Чизхольма не было эквивалента Братства Святого Жерно. Некому было заняться подготовкой почвы, как это делали в Черис Стейнейр и его предшественники из братства. Тем не менее, Павел Брейнейр, ставший архиепископом Черайаса, когда Шарлиен приняла решение бросить вызов «Группе Четырёх», не произвёл на Кайлеба такого же сильно впечатления, как Мейкел Стейнейр. Конечно, Стейнейр являл собой трудный для подражания пример, и тот факт, что Кайлеб знал его буквально всю свою жизнь, только делал это ещё более правдивым.

Брейнэр казался чуть более робким, чуть менее готовым к лобовому столкновению с оппозицией и менее гибким. Кайлеб никогда не сомневался в искренности этого человека, но архиепископу Павлу недоставало той яркой, почти лучезарной заботливой ауры, которая окутывала любого, кто приближался к Мейкелу Стейнейру на десять шагов.

«Ну, конечно же, ему этого не хватает!» — выбранил себя Кайлеб. — «Как ты думаешь, Кайлеб, сколько всего Мейкелов Стейнейров в одном поколении? Проводи своё время, благодаря Бога за то, что у тебя есть, а не жалуясь о том, что ты не получил! И не держись того факта, что Брейнейр не выдерживает веса Мейкела против него самого».

По крайней мере, у него не было сомнений — или, если уж на то пошло, их не было у Мерлина — что поддержка Брейнейром доктрины Церкви Черис и осуждение извращения Церкви «Группой Четырёх» были неподдельными и искренними. Может быть, он и не был ещё одним Стейнейром, но, похоже, обладал собственной упрямой, непоколебимой внутренней силой. Если он и не высечет никогда искры той спонтанной любви, которую Стейнейр так легко вызывал в своей собственной пастве, то всё равно пойдёт до самого конца, сгорбившись под ударами, встречая все те шторма, которые попадутся ему на его пути. — «И это», — сказал сам себе Кайлеб, — «было всё, о чём любой император имел право просить любого человека».

Никто не мог сказать наверняка как бы отреагировал такой человек, как Брейнейр, на дневник Святого Жерно, если бы ему когда-нибудь представилась возможность прочитать его. Что только подчёркивало силу аргументов Стейнейра против того, чтобы слишком быстро донести истину до Сэйфхолда. Нет. Они должны были позволить этой лжи остаться, по крайней мере, ещё немного, пока Церковь Черис не станет думать, что она более не скованна тяжёлой рукой инквизиции.

«Но этот день настанет, Лангхорн», — пообещал Кайлеб призраку Эрика Лангхорна, в какой бы уголок Ада он ни был изгнан. — «Этот день обязательно настанет. Никогда не сомневайся в этом. Мы с Мерлином позаботимся об этом».

Он искоса взглянул туда, где стоял и терпеливо ждал капитан Атравес, чьи «неземные голубые глаза сейджина» настороженно выискивали любой признак угрозы, даже когда его невидимые воздушные сенсорные платформы делали то же самое, и почувствовал знакомый прилив изумления и уверенности. Разум, мысли и душа, скрывавшиеся за этими сапфировыми глазами, были даже старше самой лжи. Нимуэ Албан уже сознательно пожертвовала своей жизнью, чтобы победить её; Кайлеб Армак не сомневался, что сейджин, которым она стала после смерти, добьётся успеха, сколько бы времени это ни заняло и чего бы это ни стоило.

Мерлин взглянул на него, слегка приподняв одну бровь, как будто почувствовал давление взгляда Кайлеба. А, возможно, так оно и было. Кайлеб определённо не был готов сказать, где проходит предел эзотерических чувств ПИКА! Хотя теперь, когда император подумал об этом, более вероятно было, что Мерлин просто видел, как он смотрит через один из своих невидимых «сенсоров».

Эта мысль тронула его губы мимолётной улыбкой, и Мерлин улыбнулся в ответ, а затем снова сосредоточился на задаче сохранения жизни Кайлеба.

«А я должен перестать тратить время на то, чтобы оттягивать неизбежное, и заняться своей собственной работой», — твёрдо сказал себе Кайлеб. — «Просто всё дело в том, что… я не хочу».

Он признался себе в этом, а затем обратился к главной причине, по которой не хотел этого делать.

Королева-мать Элана прибыла вместе с бароном Зелёной Горы в доки, чтобы попрощаться со своим зятем. Теперь, когда он посмотрел ей в глаза — северные, такие же серые и чистые, как само Чизхольмское Море, глаза — он увидел то же самое осознание.

— Я не хочу уходить, — тихо сказал он ей, его голос почти потерялся в шуме ветра и воды, а также в журчании голосов наблюдающей толпы.

— Я знаю, Ваше Величество… Кайлеб. — Она улыбнулась ему, её серые глаза затуманились, а губы слегка задрожали, когда она улыбнулась. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходил. Но если бы мы могли упорядочить мир так, как хотели бы, ничего этого не случилось бы, и мы с тобой могли бы никогда не встретится, не так ли?

— Писание говорит, что мир устроен так, как того хочет Господь, — ответил Кайлеб. — «И, по крайней мере, в этом оно не лжёт», — подумал он. — Я думаю, мы бы всё равно встретились.

— Может быть, и так, — сказала Элана. — Может быть, и так.

Она протянула руку, чтобы нежно коснуться его щеки, и он увидел, что её глаза смотрят глубоко в его собственные, ища эхо, отражение, её дочери. И он увидел, как её лицо просветлело, когда она обнаружила его… так же как он нашёл его двойника в её глазах.

— Позаботьтесь о ней, милорд, — сказал он, переводя взгляд на внимательное лицо Зелёной Горы.

— Конечно, Ваше Величество. — Зелёная Гора слегка поклонился, а затем выпрямился с хитрой и ехидной улыбкой на лице. — Можно сказать, что у меня имеется некоторый опыт в этом направлении.

— Имеется, даже так? — Кайлеб улыбнулся в ответ, а затем глубоко вздохнул. — А вот теперь, мне действительно пора идти. Если мы пропустим прилив, то, вероятно, не успеем на запланированное рандеву с основным флотом. И если мы этого не сделаем, капитан Жирард и адмирал Остров Замка́ никогда мне этого не простят!

— Ну, мы же не можем этого допустить, правда? — сказала Элана. Кайлеб посмотрел на неё в ответ, и она покачала головой. А потом, совершенно неожиданно, она обняла его и крепко прижала к себе.

Как и её дочь, она была стройной женщиной небольшого роста, а Кайлеб — мускулистым широкоплечим мужчиной. Эти плечи могли стать ещё немного шире, но её руки не могли полностью обхватить его уже сейчас. Но даже если эти руки были тонкими, почти хрупкими, он всё равно чувствовал в них силу самого Чизхольма. Его глаза расширились от удивления. Затем его собственные руки обняли её, и он почувствовал, что её голова покоится у него на плече.

Толпа зрителей издала громовой рёв одобрения, и Кайлеб задумался, поверит ли хоть один представитель аристократии, что это объятие было спонтанным и незапланированным. Он сомневался, что они это сделают, и ему было всё равно.

— Моя дочь сделала правильный выбор, — тихо сказала она ему, поднимая голову и снова встречаясь с ним взглядом. Блеснули слёзы, и он ослабил их объятия, чтобы вытереть их указательным пальцем правой руки. Она снова улыбнулась и покачала головой. — У меня никогда раньше не было сына, — сказала она.

— Всё меняется, — сказал он ей.

— Да. Да, вещи меняются. — Её ноздри раздулись, когда она глубоко вдохнула, а затем она отпустила его и снова отступила назад. — Но мы же не можем позволить вашему капитану и адмиралу расстроиться из-за вас, правда? Не из-за императора Черис!

— Нет, я полагаю, что не можем.

Он ещё раз коснулся её лица, кивнул Зелёной Горе, а затем повернулся и зашагал по трапу на свой флагманский корабль сквозь сырой северный холод и рёв одобрения зрителей.

Викарий Жаспер Клинтан, Великий Инквизитор Церкви Господа Ожидающего и Отец-Генерал ордена Шуляра, оторвал глаза от бумаг на своём столе и гневно нахмурил брови, когда дверь в его роскошный кабинет в Храме резко открылась. Старший священник, открывший её так бесцеремонно, резко поклонился, и глаза Клинтана опасно сверкнули. Отец Данилд Фармир был одним из его доверенных секретарей уже почти восемь лет. Он знал, что к своему патрону лучше не врываться, предварительно даже не постучав.

— Какого...? — громоподобно начал Клинтан, но старший священник имел неосторожность (или безрассудство) прервать его.

— Покорнейше прошу прощения за столь внезапное вторжение, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Фармир, произнося слова так быстро, что они прозвучали почти как лепет. — Я бы никогда так не поступил, если бы это не было… то есть… я имею в виду…

— О, выкладывай уже, Данилд! — рявкнул Клинтан, и старший священник тяжело сглотнул.

— Ваше Высокопреосвященство, викарий Замсин здесь!

Нахмуренные брови Клинтана удивлённо взлетели вверх.

— Здесь? — повторил он, и его тон был настолько близок к недоверчивому, насколько это вообще возможно. — В моём офисе?

— Да, Ваше Высокопреосвященство! — отец Данилд почти судорожно кивнул, но в его голосе так же послышалось облегчение. Словно он был поражён тем, что ему удалось передать своё послание, не будучи испепелённым на месте молниями хорошо известного нрава Клинтана.

Генерал-Инквизитор откинулся на спинку своего кресла, пытаясь скрыть выражение изумления, пока его мозг лихорадочно работал.

Неудивительно, что Фармир казался таким ошеломлённым. Канцлер Церкви Господа Ожидающего отнюдь не случайно «заглянул» к Великому Инквизитору, заблаговременно не договорившись о встрече. На самом деле, никто не «заглядывал» к Великому Инквизитору без предварительной договорённости.

Клинтан потратил несколько секунд, пытаясь придумать хоть какую-нибудь причину, по которой Замсин Трайнейр вдруг появилась днём в приёмной его кабинета, но никаких предположений ему в голову не пришло. Во всяком случае, никаких предположений, которые он хотел бы обдумать.

— Я полагаю, раз уж ты не сказал мне, почему он здесь, то и тебе он тоже ничего не сказал, — сказал он тоном, который предполагал, что лучше бы именно это было той причиной, по которой Фармир ничего ему не сказал, и старший священник резко закивал головой.

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. — В глазах Фармира отразилось собственное сильное беспокойство по поводу столь радикального нарушения протокола, но голос уже начал приходить в норму. — Он просто… вошёл в дверь и «попросил уделить ему минутку вашего времени».

— Он так и сделал, да? — Клинтан фыркнул, как разъярённый кабан, после чего пожал плечами. — Ну, в таком случае, я полагаю, тебе лучше проводить Канцлера сюда, не так ли?

— Да, Ваше Высокопреосвященство. Сейчас же!

Фармир исчез, подобно облачку дыма. Через мгновение он вернулся, а за ним следовал Замсин Трайнейр. Выражение лица канцлера было отточено десятилетиями опыта — сначала как священника, затем как дипломата и, наконец, как истинного правителя Совета Викариев — показывать то, что он позволял ему показать. На этот раз, однако, в его глазах читался блеск, а губы были плотно сжаты. Те, кто не знал его достаточно хорошо, возможно, не заметили бы этого, но Клинтан его знал, и он почувствовал, как напряглись мышцы его живота.

— Доброе утро, Замсин, — сказал он.

— Доброе утро. — Ответ Трайнейра прозвучал довольно резко, и Клинтан посмотрел через плечо канцлера на Фармира.

— Это всё, отче, — сказал он, и Фармир исчез с ещё большей поспешностью. Какое бы любопытство он ни испытывал — а Клинтан подозревал, что он испытывает его довольно сильно — старший священник не хотел находиться поблизости. Очевидно, он тоже разглядел признаки приближающейся бури на лице Трайнейра.

«Конечно, только слепой мог не заметить их», — сухо подумал Великий Инквизитор.

— И чем же я обязан такому удовольствию? — спросил он, поскольку не было никакого смысла предаваться вежливым экивокам.

— Этому, Жаспер. — Трайнейр сунул руку за отворот своей оранжевой сутаны и вытащил оттуда пачку бумаг.

— И что конкретно «это»? — Голос Клинтана тоже стал резким, когда он ощерился в ответ на явный гнев собеседника. Гнев, который, казалось, был направлен на самого Клинтана. Великий Инквизитор не привык сталкиваться с кем-либо, у кого хватило бы смелости — или глупости — открыто проявлять гнев в отношении него, и он обнаружил, что этот опыт ему не очень нравится.

— Это семафорное сообщение, Жаспер. Сообщение от короля Жамиса в Талкире. Или, точнее, от епископа-исполнителя Фрейда от имени короля Жамиса. И от себя, конечно.

Клинтан никогда не слышал подобных нот в голосе Замсина Трайнейра. В голосе Канцлера звучал кованный металл, а эмоции в его глазах горели жарче, чем когда-либо.

— Очевидно, что-то во всём этом тебя расстроило, — сказал Клинтан, стараясь, чтобы его собственный голос звучал более естественно. Он не привык пытаться смягчить чей-то гнев, но выглядело это так, словно Трайнейр с каждым своим словом приходил в ещё большую ярость. — И, по-видимому, поскольку ты ворвался в мой кабинет, даже не предупредив никого о своём приходе, то, что тебя расстроило, касается меня или Управления Инквизиции.

— О да, — согласилась Трайнейр. — Конечно, да, Жаспер! Я думаю, что это был бы очень хороший способ выразить это.

— Тогда скажи мне, что это такое, и давай покончим с этим, — решительно сказал Клинтан.

— Хорошо, Жаспер, я тебе всё расскажу. — Трайнейр бросил сложенные листы бумаги на стол Клинтана. — Король Жамис и епископ-исполнитель Фрейд сообщили, что черисийцы дотла сожгли половину, а может и две трети Фирейда. Ты помнишь Фирейд, не так ли, Жаспер? Место, где все эти черисийцы так «глупо сопротивлялись» войскам Дельфирака, пытавшимся секвестировать их корабли по твоему приказу?

Лицевые мускулы Клинтана слегка напряглись, но он не поддался на словесную приманку Трайнейра — если это была она — и просто кивнул.

— Ну, Кайлеб и Шарлиен, похоже, решили, как они намерены реагировать на подобные инциденты в будущем. Они послали двадцать или тридцать своих галеонов в Залив Фирейд, разнесли в щебень оборонительные батареи — а затем взорвали их, когда те сдались — и сожгли все строения на расстоянии двух миль от набережной Фирейда.

Гнев вспыхнул в глазах самого Клинтана, когда Трайнейр перечислил список черисийских карательных мер. Он было начал открывать рот, но Трайнейр оборвал его быстрым и резким взмахом руки.

— Я ещё не совсем закончил, Жаспер. — На этот раз голос Канцлера был ледяным, а не огненно-горячим, и глаза его сверлили Клинтана. — Несмотря на тот факт, что они сожгли большую часть города, черисийцы были чрезвычайно осторожны, чтобы в итоге среди дельфиракцев было как можно меньше жертв. Они даже разрешили гражданскому населению Фирейда вывезти ценности, которые можно было вывезти из домов в пределах района, который они намеревались сжечь. Не совсем тот ответ, который можно было бы ожидать от еретиков и богохульников после того, как дельфиракские солдаты уничтожили их собратьев-еретиков и богохульников, как ты считаешь?

Челюсти Клинтана сжались, но он ничего не сказал, и ноздри Трайнейра раздулись.

— Вообще-то, я думаю, что они проявили со своей стороны поразительную сдержанность, — продолжил Канцлер. — Конечно, причина этого была в том, что они в действительности намеревались наказать тех, кто на самом деле виновен в этих смертях. Вот почему, Жаспер, Адмирал Имперского Черисийского Флота Каменный Пик повесил шестнадцать — шестнадцать, Жаспер — рукоположенных священников Матери-Церкви.

Глаза Клинтана широко распахнулись. Несмотря на очевидный гнев Трайнейра, несмотря на его понимание того, что содержание семафорного сообщения должно было быть шокирующим, он никогда не ожидал такого! В течение нескольких секунд он мог только сидеть, уставившись на Трайнейра. Затем он встряхнулся и начал подниматься со своего кресла, его скуластое лицо потемнело от ярости.

— Вот ублюдки! Эти проклятые богом, кровожадные…!

— Я ещё не закончил, Жаспер! — Голос Трайнейра прозвучал, как мушкетный выстрел, и раскалённая добела ярость в его глазах ошеломила Клинтана. Никто не смотрел на Великого Инквизитора подобным образом… никто!

— Что? — он заставил себя выдавить из себя это единственное слово, и губы Трайнейра скривились.

— Каждый из этих священников, — продолжил он, и теперь его голос звучал убийственно, а каждое слово было точно выверено и отрезано, словно ножом, — был членом Ордена Шуляра. На самом деле, по странному стечению обстоятельств, все они служили в Управлении Инквизиции. — Он наблюдал, как выражение лица Клинтана стало ещё темнее, а в его глазах было что-то похожее на… удовлетворение, смешанное с гневом. — А причина, по которой они были повешены, Жаспер — причина, по которой черисийский адмирал казнил шестнадцать рукоположенных священников Матери-Церкви, как будто они были обычными преступниками — заключается в том, что хотя резня черисийцев в Фирейде, возможно, и была осуществлена дельфиракскими войсками, но не Дельфирак приказал это сделать. Это было сделано, как я уверен, ты прекрасно знаешь, под фактическим командованием отца Стивина Грейвира, интенданта епископа Эрниста, и пятнадцати других членов Ордена Шуляра.

Клинтан снова открыл рот. Затем он сделал паузу, и Трайнейр пристально посмотрел на него.

— Ты солгал нам, Жаспер. Солгал всем нам.

В сознании Клинтана не возникло ни малейшего сомнения в том, кем могли быть эти «все», о ком говорил Трайнейр. В конце концов, все члены «Группы Четырёх»… творчески реконструировали некоторые события для остального викариата.

— И что же заставило вас сразу же прийти к такому выводу? — потребовал он ответа, вместо того чтобы прямо отвергнуть обвинения. — Неужели вы готовы поверить на слово раскольникам-еретикам? Вам никогда не приходило в голову, что у них могут быть все основания лгать о том, что произошло, и обвинять в этом Мать-Церковь, чтобы оправдать свои собственные убийства?

— Конечно, такая возможность приходила мне в голову. К несчастью, они послали королю Жамису, если можно так выразиться… документальные доказательства. Я уверен, что в твоих бумагах уже есть копии большинства из них, Жаспер.

— Что ты имеешь в виду? — Тонкая нотка осторожности проскользнула в голосе Клинтана, и губы Трайнейра сжались.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! Они захватили бумаги Грейвира, Жаспер! Оригиналы докладов, которые он и его коллеги-инквизиторы присылали тебе, подробно описывая ту роль, которую они играли. На самом деле я был весьма удивлён тем, как открыто и честно Грейвир признался в своей переписке с тобой, что первый выстрел был сделан одним из дельфиракцев, а не черисийцами. Или тот факт, что как только прозвучал первый выстрел, выбранные им шуляриты немедленно приняли командование отрядами, к которым они были приписаны, и приказали — приказали Жаспер — расправиться с черисийскими женщинами и детьми! Боже мой! Этот идиот хвастался этим, а ты знал, что он это сделал, и не подумал предупредить нас!

— Он не «хвастался» этим! — огрызнулся Клинтан в ответ.

— Да нет, именно хвастался! — возразил Трайнейр. — Я уже прочитал эти отчёты, Жаспер. Он был горд тем, что сделал!

— Ну конечно же, был! — Глаза Клинтана вспыхнули презрением. — Они были еретиками, Замсин. Еретиками, ты понимаешь? Они были врагами самого Бога, и они заслужили именно то, что получили!

— Некоторым из них было всего по восемь лет, Жаспер! — Впервые на памяти Клинтана кто-то перегнулся через стол и закричал на него. — Как, во имя Шань-вэй, ты собираешься убедить кого-либо, у кого есть работающий мозг, что восьмилетний ребёнок был еретиком? Не сходи с ума!

— Они были детьми еретиков, — проскрежетал Клинтан. — Это их родители ответственны за то, что поставили их в такое положение, а не я! Если ты хочешь обвинить кого-то за их кровь, обвиняй Кайлеба и Стейнейра!

— Черисийцы собираются опубликовать эти отчёты, Жаспер. Ты понимаешь, что это значит? Они собираются опубликовать документы, как раз те самые записи, которые Грейвир и его… его сообщники записали для протокола, своими собственными словами, в чём именно их и обвинили черисийцы! — Трайнейр сердито посмотрел на своего коллегу. — Я не могу придумать более эффективного пропагандистского материала, который мы могли бы им дать, даже если бы попытались!

— А я говорю — пусть публикуют! — огрызнулся Клинтан в ответ. — Я уже получил признания некоторых из этих ублюдков!

— Да? — Глаза Трайнейра внезапно стали намного холоднее. — Может быть, это те признания, которые Рейно выбил у черисийских пленников, которых ты тайно перевёз в Зион, не сказав об этом остальным?

Клинтан дёрнулся, и Канцлер покачал головой, с выражением отвращения на лице.

— Я знаю, что ты Великий Инквизитор, Жаспер. Я знаю, что у тебя повсюду есть агенты, даже в большем количестве, чем у меня. Но не делай ошибки, думая, что я глуп или что у меня нет своих собственных агентов. Конечно, я знал о том, что ты приказал Рейно!

— Тогда, если уж ты был не согласен с тем, что я делал, ты должен был сказать об этом вовремя! — Даже сам Клинтан, казалось, понял, что его ответ прозвучал на удивление неубедительно, и Трайнейр фыркнул.

— Я не Великий Инквизитор, — заметил он. — Что касается меня, если бы тебе удалось вытянуть признание у некоторых из них, то это, по крайней мере, могло бы смягчить ту катастрофу, в которую, как я уже опасался, может превратиться Фирейд. Но, конечно, даже у меня не было никаких оснований подозревать всю полноту катастрофы, которую вы с Грейвиром подготовили для нас, не так ли?

Клинтан снова сел, откинулся на спинку стула и мрачно нахмурился.

— Как ты сам сказал, не ты Великий Инквизитор, а я. А суть в том, Замсин, что я сделаю всё, что Бог потребует от меня как от своего Великого Инквизитора. Если это означает, что несколько невинных будут втянуты в кровопролитие, которое было спровоцировано их собственными родителями, то это произойдёт. И прежде, чем ты расскажешь мне что-нибудь ещё о Грейвире или других инквизиторах в Фирейде, позволь мне указать тебе, что без богохульства, без раскола, начатого этими богом проклятыми черисийцами, ничего этого не произошло бы! Прости меня, если я кажусь немного более озабоченным будущим Божьей Церкви и защитой душ Божьего народа, чем благополучием нескольких десятков черисийских еретиков или их жалких отпрысков!

Мгновение Трайнейр выглядел так, словно он в буквальном смысле собирался взорваться. Казалось, всё тело Канцлера дрожало, и сторонний наблюдатель мог бы быть прощён за то, что подумал, что увидел, как молния мерцает на кончиках его волос. Но потом он явно попытался успокоиться.

«Это так похоже на тебя — винить во всём черисийцев, Жаспер», — холодно подумал он. — «Всё это началось из-за тебя и твоего «окончательного решения черисийской проблемы»! Мне никогда не следовало позволять тебе подталкивать всех нас к принятию твоих предложений»!

Но даже когда он думал об этом, тихий голосок где-то глубоко внутри напомнил ему, что он позволил Клинтану подтолкнуть — или, по крайней мере, втянуть — остальных членов «Группы Четырёх» сделать всё предложенным им способом. И он позволил Клинтану сделать это, потому что это не казалось ему достаточно важным настолько, чтобы не позволить ему это сделать. А это означало, как бы он ни старался не признавать этого, но катастрофа, которая произошла в результате, была его виной так же, так и виной Клинтана.

«Конечно, в отличие от Жаспера, я, по крайней мере, с тех пор стараюсь исправить ситуацию»!

Тем не менее, он не мог честно притворяться, что по крайней мере часть этой крови была не на его собственных руках. И как бы он сейчас не злился на Клинтана, факт оставался фактом: было опасно — даже смерти подобно — заходить так далеко с Великим Инквизитором и Орденом Шуляра. Внешне, а возможно, и на самом деле, власть и авторитет Трайнейра как Канцлера были больше, чем у Клинтана. В конце концов, юридически даже Управление Инквизиции было обязано подчиняться указаниям Великого Викария, а Великий Викарий Эрик мог бы приказать Инквизиции делать всё, что Трайнейр сочтёт нужным сделать. Но если дело дойдёт до открытого противостояния между ним и Клинтаном, то было далеко не очевидно, что Орден Шуляра потрудится вспомнить, кому он обязан формально подчиняться.

— Послушай меня, Жаспер, — наконец произнёс он более спокойным голосом, чем когда-либо с самого начала разговора. — Весь этот эпизод в Фирейде потенциально может причинить нам огромный ущерб. С этого момента с ним нужно обращаться очень осторожно.

— Чёрта с два это так! — Врождённая воинственность Клинтана пробудилась, когда удивление начало немного ослабевать. — Они убили священников, Замсин. Они могут называть это как угодно, но факт остаётся фактом: они убили людей, посвятивших себя служению Богу! Да, очень жаль, что в первом столкновении погибли дети. И да, здесь были замешаны слуги Управления Инквизиции. Но мы находимся в самом разгаре борьбы за само выживание Матери-Церкви. Сейчас не время обращаться с вещами «очень осторожно»! Сейчас самое время контратаковать. У них нет никаких доказательств подлинности документов, о которых они заявляют. Подвергни их сомнению. Обличи их заявления как ложь и обвини их в убийстве священников! После чего иди дальше и призывай к Джихаду — провозгласи Священную Войну и выжги язвы мятежа, вероотступничества и ереси в Черис раз и навсегда!

— Нет. — Трайнейр произнёс это единственное слово тихо, но в его жёстких, как кремень, глазах не было ни капли снисхождения.

— Чёрт побери, чего ты ждёшь?! — требовательно спросил Клинтан. — Что эти долбанные черисийцы вторгнутся в Храмовые Земли?!

— Если бы не то, что только что произошло в Фирейде, я бы с гораздо большей охотой провозгласил Священную Войну, — едко заметил Трайнейр. — К сожалению, сейчас у нас небольшая проблема.

— Какая проблема? — Клинтан слегка усмехнулся.

— Проблема в том, что, хотя у них и нет «доказательств» подлинности документов, находящихся в их распоряжении, у них ведь есть сами документы, не так ли? Поверь мне, когда они опубликуют эти документы, будет достаточно людей — особенно восседающих на всякого рода тронах, разбросанных по всей планете — которые распознают правду, когда услышат её. Мой офис — это те, кто отвечают за дипломатию Матери-Церкви, Жаспер. Поверь мне, я знаю, что будет происходить в головах всех этих восседающих на тронах людей, и нам это не очень понравится. Потому что, Жаспер, они также поймут, что случилось с Фирейдом после того, как король Жамис сделал именно то, что мы велели ему сделать. Они будут считать эти повешения полностью оправданными, что бы мы ни говорили, или что бы они ни говорили открыто.

— И...?

— И скольких же Грейгоров Стонеров ты хочешь создать, Жаспер?

Вопрос Трайнейра прозвучал остро, и Клинтан резко замолчал. Грейгор Стонер, Лорд-Протектор Республики Сиддармарк, и его предшественники были самым страшным кошмаром «Группы Четырёх» и их ближайших предшественников в течение многих лет. В голове Жаспера Клинтана не было никаких сомнений, что Стонер с радостью низвергнул бы Церковь Господа Ожидающего в подвластных ему землях, если бы он хоть на мгновение представил, что может сделать эту попытку и выжить. Со своей стороны, Трайнейр никогда не разделял подозрений Клинтана, что Стонер активно ищет предлог порвать с Матерью-Церковью. Он просто боялся, что когда-нибудь какая-то разница во мнениях между Сиддармарком и Церковью выльется в открытую конфронтацию, хочет того каждая из сторон или нет. Но, по-своему, это различие между его собственным взглядом на Стонера и взглядом Клинтана лишь придавало его вопросу ещё большую остроту.

— Что ты имеешь в виду? — требовательно спросил Клинтан через мгновение, и Трайнейр сардонически улыбнулся.

«Обманывай себя, если хочешь, Жаспер», — подумал он, — «но не жди, что я сделаю то же самое. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду».

Конечно, на самом деле, он не мог сказать этого вслух.

— Я хочу сказать, — сказал он вместо этого, — что мы уже видели, как Нарман переметнулся на другую сторону, а Шарлиен вышла замуж за Кайлеба. Судя по всем отчётам, которые я видел, похоже, что герцог Зебедайи собирается сделать то же самое, что сделал Нарман… и даже Гектор может сделать тоже самое, если он хоть на мгновение будет уверен, что Кайлеб согласится на что-то, кроме его головы. Теперь все остальные князья и короли на лице мира посмотрят на то, что произошло в Фирейде, и поймут, что на месте Кайлеба они поступили бы точно так же.

— Чёрта с два они бы так поступили!

— Я сказал, что они поймут, что на месте Кайлеба поступили бы точно так же, — сказал Трайнейр. — Хотя, честно говоря, возможно, мне следовало бы сказать, что они поступили бы так же, если бы у них хватило смелости. Но самое главное заключается вот в чём. Учитывая то, как Черис собирается представить случившееся, нам не на что опереться. Нет, — он повысил голос и ткнул указательным пальцем в воздух, когда Клинтан попытался прервать его, — мы так не сделаем, особенно после того, как мы уже рассказали всему миру то, что ты сказал остальным, — что это начали черисийцы. Но, теперь у них есть доказательства, что это начали не черисийцы, Жаспер. Они будут думать об этом, если Церковь вдруг объявит Священную Войну и призовёт их на битву. Ты видел, что произошло, когда Чизхольм был вынужден вести войну, в которую он не верил. Ты хочешь, чтобы то же самое произошло, скажем, с Деснерийской Империей? Не хочешь же ты дать Стонеру предлог, который он может использовать как «дело принципа», чтобы отказаться отвечать на этот вызов? И прежде, чем ты скажешь мне, что не доверяешь Стонеру, позволь мне напомнить тебе, что, что бы ни думали остальные люди, наши ресурсы на самом деле не безграничны. Есть предел количеству фронтов, на которых мы можем позволить себе сражаться одновременно, Жаспер.

— Но в конце концов это неизбежно приведёт к Священной Войне, что бы мы ни делали, — заметил Клинтан. — Должно привести. Если только ты действительно не веришь, что есть какой-то способ, насчёт которого Кайлеб мог бы решить, что он может уладить дела с Матерью-Церковью после убийства её собственных священников?

— В конце концов — это не то же самое, что прямо сейчас, — ответил Трайнейр, и его голос был таким же морозным, как зимний снег за стенами Храма. — Конечно, рано или поздно дело дойдёт до Священной Войны. Единственный из нас, кто ещё не понимает этого, — это Робейр, но даже он должен подозревать, что другого исхода быть не может. И я согласен с тобой, что то, что сделал Каменный Пик, в конечном счёте делает это ещё более неизбежным. Но мы должны знать не только о том, что думают другие светские правители, Жаспер. Мы должны знать, о чём думают другие члены Викариата.

Клинтан начал что-то возражать в ответ, затем замолк, его глаза сузились в раздумьях, когда он понял, что на самом деле сказал Трайнейр. В конце концов, то, что могла пережить Церковь, и то, что могла пережить «Группа Четырёх», не обязательно было одним и тем же.

— Возможно, этих других викариев, о которых нужно беспокоится, будет меньше, чем ты думаешь, Замсин, — сказал он через несколько мгновений, и в его глазах мелькнуло коварство, которое показалось Трайнейру более чем тревожным. — Доверься мне. Может статься, что количество наших… критиков довольно резко сократится.

Теперь настала очередь Трайнейра задуматься, нахмурив брови. Было очевидно, что он мысленно перебирает список нынешних и потенциальных противников «Группы Четырёх», но затем он покачал головой.

— Мы не можем позволить себе забегать слишком далеко вперёд, Жаспер, — сказал он гораздо спокойнее. — Эта… ситуация в Фирейде и так вызовет достаточно сложностей. Если мы одновременно убедим других викариев в том, что мы планируем провести чистку среди наших противников, то эти противники, скорее всего, смогут создать какой-то оппозиционный блок в Совете. На самом деле, они, вероятно, могли бы использовать то, что произошло в Фирейде, как публичную основу для своего противостояния нам.

— Мы также не можем позволить себе слишком долго колебаться, — возразил Клинтан. — Если те противники, о которых ты говоришь, решат, что мы слабы, или колеблемся, это только придаст им смелости.

— Может быть, и так. — Кивок Трайнейра подтвердил предупреждение Клинтана, но выражение его лица не дрогнуло. — Проблема в том, что мы не можем отделить Фирейд от кого-то вроде Уилсиннов — не сейчас, когда Черис планирует взорвать всё это у нас под носом. Возможно, мы сумеем выдержать Фирейд и Уилсиннов, но вероятность того, что мы выдержим сразу и то и другое, гораздо меньше.

— И что же ты будешь делать? — вызывающе бросил Клинтан.

— Тебе это не понравится. — В голосе Трайнейра послышались предостерегающие нотки, и Клинтан фыркнул.

— А ты думаешь, что мне понравилось ещё что-нибудь из того, что ты сказал сегодня?

— Скорее всего, нет, — ответил Трайнейр. — Но, как я вижу, у нас нет иного выбора, кроме как серьёзно отнестись к черисийским обвинениям против Грейвира и прочих.

— Что?! — Челюсти Клинтана яростно сжались.

— Жаспер, хотим мы это признавать или нет, но правда заключается в том, что в Фирейде произошло именно то, о чём говорят черисийцы. Как мы там оказались, были ли правомерно осуждены Грейвир и другие или нет, в большинстве случаев это действительно не имеет значения. Это, конечно, не меняет физических фактов того, кто на кого напал, и кто был во главе дельфиракских войск, когда это произошло. Черисийцы собираются сказать, что их подданные подверглись нападению со стороны толпы линчевателей, возглавляемой священниками из Управления Инквизиции. Они собираются указать на то, что многие из погибших были женщинами, а ещё больше — детьми, и что столь малолетние дети едва ли могли быть еретиками. Если уж на то пошло, Жаспер, то ты не хуже меня знаешь, что по крайней мере некоторые из этих черисийцев могли быть еретиками не больше, чем мы с тобой! Есть, знаешь ли, набожные черисийцы, которых ужасает весь этот раскол. Вполне вероятно, что некоторые из убитых в Фирейде попадут под это определение, и не думай, что такие люди, как Уилсинн, не укажут на это, если мы этого не сделаем.

— А если мы этого не сделаем? — Глаза Клинтана сверкнули внезапным подозрением.

— Я знаю, что тебе это не понравится — я уже говорил, что тебе это не понравится, — но это единственный ответ, который я вижу, — упрямо сказал Трайнейр. — И это единственный ответ, на который согласится Робейр, что само по себе не является второстепенным соображением. Если, конечно, ты не хочешь подумать о том, что произойдёт, если Робейр решит объединить свои усилия с Уилсиннами?

Очевидно, Клинтан не хотел делать ничего подобного, и Трайнейр тонко улыбнулся.

— Я и не думал, что ты это сделаешь.

— И как именно нам этого избежать? — спросил Клинтан, лицо которого всё ещё было тёмным, а глаза ещё более подозрительными, чем прежде.

— Мы проведём собственное расследование и придём к выводу, что черисийцы были правы, — решительно заявил Трайнейр.

— Никогда!

Трайнейр даже не вздрогнул. Было похоже, что мгновенная взрывная реакция Клинтана не была чем-то, чего он не ожидал всё это время.

— У нас нет другого выбора, Жаспер. Либо мы проведём расследование, и в его итоге осудим действия Грейвира, либо Уилсинн и другие колеблющиеся в Совете — не говоря уже о светских правителях вроде Стонера — поймут, что мы их обеляем. Мы не можем себе этого позволить, Жаспер. Особенно в свете доказательств, которые готовы представить Кайлеб и его черисийцы. Кроме того, не похоже, чтобы Грейвир был всё ещё жив, не так ли? Он мёртв. Ничто из того, что мы говорим или делаем, никоим образом не повлияет на него, и даже если мы в конечном итоге осудим его действия, мы не будем обязаны наказывать его; Кайлеб уже позаботился об этом маленьком дельце для нас. Кроме того, подумай, сколько очков мы получим. Столкнувшись с доказательствами неподобающего поведения тех, кто поклялся Матери-Церкви, даже если это доказательство исходило от еретиков и отступников, мы будем принимать меры.

Клинтан нахмурился, но, по крайней мере, больше не кричал, и Трайнейр попробовал воспользоваться своим преимуществом.

— Давай сейчас проясним одну вещь, Жаспер. Я понимаю, что в деле Фирейда были особые обстоятельства, но ты, как и я, понимаешь, что священники, действительно виновные в «преступлениях», в которых их обвинила Черис, в соответствии с законами Церкви подвергаются именно тому наказанию, которое они получили. На самом деле, согласно Книге Шуляра, они были обречены на гораздо худшее наказание. Я знаю, знаю! — взмахнул он руками, когда Клинтан начал возражать, — Это должно было быть сделано настоящим Церковным трибуналом, и во внимание должны были быть приняты смягчающие обстоятельства. Но факт остаётся фактом: помимо того, что были попраны законы Церкви, когда светские власти осудили и казнили рукоположенных священников, то, что случилось с Грейвиром и остальными, полностью соответствует обвинениям, сформулированным так, как Кайлеб сформулировал эти обвинения. Мы не смогли бы отрицать это, даже если бы хотели, но, честно говоря, мы не хотим. Не в этот момент.

Судя по выражению глаз Клинтана, он явно не был согласен с этим последним утверждением. Во всяком случае, не глубоко внутри. Но он стиснул челюсти, не желая возражать, и Трайнейр продолжил:

— Мы не будем готовы принять на себя эту войну с Черис, пока наш новый флот не будет построен и укомплектован людьми, — заметил он. — Если бы мы объявили Священную Войну завтра, это бы ни на час не приблизило тот день, когда мы действительно сможем начать боевые действия. Но что мы можем сделать с этим временем — так это использовать его для улучшения нашего собственного положения до того дня, когда мы сможем объявить Священную Войну. Собери специальную комиссию для расследования того, что произошло в Фирейде, Жаспер. Пусть она рассмотрит все доказательства, включая всё, что представлено Черис. И если эта специальная комиссия придёт к выводу, что Грейвир сделал то, в чём его обвиняет Черис — а мы с тобой оба знаем, что он действительно это сделал — так и скажи. Публично признай случившееся, вырази раскаяние от имени Управления Инквизиции, возможно, даже наложи на себя епитимью — даже на меня и двоих остальных — за то, что мы позволили этому случиться. В конце концов, мы выйдем из этого с ещё большим моральным авторитетом, потому что осмелились признать неправоту внутри Церкви в такое время, как это.

— Мне это не нравится. — Клинтан, казалось, не обращал внимания на то, что он повторяет то, что уже несколько раз сказал Трайнейр. — Мне это совсем не нравится. Сейчас время для силы, а не для слабости!

— Сейчас время для коварства, а также для открытой конфронтации, — возразил Трайнейр.

— Это отсрочит окончательную конфронтацию.

— Необязательно. Или, по крайней мере, ненадолго. Припомни, что нам всё равно нужно построить флот, прежде чем мы сможем сделать хоть что-то эффективное в отношение Черис.

Клинтан несколько секунд молча кипел от злости, потом глубоко вздохнул.

— Ты действительно думаешь, что это необходимо?

— Возможно, в этом нет абсолютной необходимости, — признал Трайнейр, — но это лучший способ, который я могу придумать, чтобы ослабить атаку Черис. Если уж на то пошло, ты же знаешь, что я всегда считал ошибкой объявлять Священную Войну намного раньше, чем мы сможем перенести эту войну в Черис. Я знаю, что ты и Аллайн не совсем согласны со мной в этом вопросе. И я знаю, что Робейр находит пугающим само понятие Священной Войны. Это лучший способ, который я могу придумать, чтобы контролировать, когда и где будет сделано это заявление. Это оставляет в наших руках инициативу, и это позволяет нам застолбить претензию на моральную высоту. В конце концов, мы покажем миру, что готовы рассматривать подлинные обвинения о том, что служители Матери-Церкви — отдельные личности, Жаспер, а не сама Мать-Церковь — способны на преступные деяния. И когда мы осудим Грейвира и остальных, это будет один из тех случаев, когда «больше скорби, чем гнева». В конце концов, мы действительно сможем обратить некоторые из них, по крайней мере частично, в свою пользу.

— Если это можно назвать пользой, — пробормотал Клинтан. Он сидел молча больше минуты, невидящим взглядом уставившись на свой собственный бювар, затем пожал плечами.

— Очень хорошо, Замсин, — сказал он. — Мы попробуем сделать это по-твоему. Как ты говоришь, — он обнажил зубы в белозубой улыбке, в которой было очень мало юмора, — мы докажем нашу готовность пройти лишнюю милю, чтобы быть уверенными в своей правоте, прежде чем выдвигать обвинения или голословные заявления.

— Вот именно, — согласился Трайнейр, не особенно стараясь скрыть своё облегчение от согласия Клинтана. — Поверь мне, если мы сумеем этого добиться, донести до сознания каждого, то получим огромное преимущество в борьбе между нашими и их пропагандистами.

— Ну, в таком случае, — сказал Клинтан, — я полагаю, что пришло время отцу Данилду начать собирать копии отчётов Грейвира. Они ведь понадобятся мне для расследования, не так ли?

Когда колонна галеонов плелась мимо Травяного Острова, Кайлеб Армак снова стоял на шканцах КЕВ «Императрица Черисийская». Остров Банки лежал почти в тридцати милях к северу, и перед ними простирались широкие воды Травяного Плёса. До гавани города Кармин оставалось ещё почти девяносто миль, и он изо всех сил старался не чувствовать себя окружённым близлежащей землёй.

Это было не особенно легко, хотя его интеллект упрямо настаивал, что это должно быть именно так.

Его флагманский корабль и эскадра, с которой он воссоединился, находились чуть более чем в двух тысячах шестистах милях юго-юго-западнее Вишнёвой Бухты. Это означало, что здешний климат был гораздо ближе к тому, что привык Кайлеб. Во всяком случае, было очень жарко несмотря на то, что формально это была зима, поскольку в данный момент они всё ещё находились — чуть-чуть — к северу от экватора, но не это было причиной его беспокойства.

Бухта Ханны простиралась почти на двести сорок миль с востока на запад. Это была большая акватория, особенно когда Имперский Черисийский флот был фактически единственным военно-морским флотом в этих водах. Тем не менее, от Кармина до устья Залива Талисмана было четыреста семьдесят миль. Четыреста семьдесят миль между столицей Зебедайи и открытыми водами Океана Картера.

Четыреста семьдесят миль всё глубже и глубже уходящие в объятия огромного острова Зебедайя.

Ему не нравилось находиться так далеко от открытого моря. Для него, как почти для любого черисийца, море означало безопасность. Оно означало пространство для манёвра, уклонения, и было той стихией, в которой Черис была хозяйкой… и местом, куда вторгались на свой страх и риск менее авторитетные моряки из других стран.

«Перестань вести себя как старуха, Кайлеб»! — обругал он себя. — ««Открытое море», надо же. А как ты назовёшь тысячи квадратных миль морской поверхности, если она не «открыта»? И это не совсем то, как если бы кто-то мог подкрасться к тебе, даже если бы кто-нибудь имел дело с подлостью»!

Он на мгновение взглянул на Мерлина Атравеса, который даже здесь стоял на стороже у его правого плеча. Кайлеб знал, что именно в этот конкретный момент Мерлин вёл наблюдение через свои СНАРКи. Император был уверен, что у него всё ещё есть только самое общее представление о том, что такое «СНАРК», но ему не нужно было точно знать, что это такое, пока знал Мерлин. Всё, что Кайлеб должен был знать — это то, что невидимый взгляд Мерлина, подобно глазам виверны, охватывал не только всю Бухту Ханны, но также и Залив Талисмана — и все остальные воды, простиравшиеся вокруг Зебедайи, словно всеохватывающие руки. Если бы там был хоть один военный корабль, способный угрожать величавому продвижению его флота, Мерлин знал бы об этом.

«На самом деле», — размышлял Кайлеб, — «реальная опасность, вероятно, заключается в том, что мы слишком сильно полагаемся на «особые способности» Мерлина. Они могут быть доступны не всегда. Если уж на то пошло, то они точно не будут доступны никому, кроме меня, потому что он мой телохранитель. Так что, может быть, это и к лучшему, что я продолжаю нервничать, даже зная, что Мерлин следит за всем, пока я не позволяю этой нервозности отвлекать меня от того, что должно быть сделано. В конце концов, я также должен иметь в виду тот факт, что он не будет доступен другим командирам, когда я назначу им их миссии. Замечательно. Я просто нашёл ещё что-то, о чём нужно беспокоиться!»

Его губы дрогнули, когда он подумал о своей собственной извращённости. Просто удивительно, как это улучшило его настроение, и он повернулся вполоборота к невысокому, пухлому князю, стоявшему рядом с ним.

— Какие-нибудь последние советы, Ваше Высочество?

— Не совсем так, Ваше Величество. — Князь Нарман пожал плечами. — Вам просто нужно продолжать думать о Великом Герцоге так же, как, я уверен, думали обо мне, пока росли. Никогда не забывайте, что он от природы коварный, скользкий тип, с пристрастием к убийцам и личным обаянием и радушием песчаного червя, и тогда вы не сможете слишком сильно ошибиться. Я не скажу, что у него сильная аллергия на правду, заметьте. Хотя, во зрелом размышлении, я чувствую себя относительно уверенным, что любое совершенно правдивое утверждение, случайно попавшее ему в рот, вызовет у него, по меньшей мере, острое несварение желудка.

— Это… интересная характеристика, — заметил Кайлеб с чем-то, что прозвучало подозрительно похожим на смешок.

— Но, по-моему, очень точная. — Нарман поднял глаза на более высокого и молодого императора, и выражение его лица стало очень серьёзным. — В данный конкретный момент, Ваше Величество, Великий Герцог Зебедайи находится в ловушке между кракеном и думвалом, и он это знает.

— Но кто есть кто?

— С учётом всего вышесказанного? Я бы сказал, что Империя — это определённо думвал, но Гектор Корисандийский является очень респектабельным кракеном. И потом, Зебедайя, так же хорошо, как и мы, знает, что истинная борьба в конечном счёте лежит не между вами и Гектором, а между вами и Храмом. Он полностью осознаёт, что в данный момент у вас есть сила раздавить его, как яичную скорлупу, если он не будет любезен с вами, но он также осознаёт, что Гектор не просто всё простит и забудет, если он переметнётся на другую сторону, чтобы поддержать Черис. Маловероятно, что Гектор выживет, но Зебедайя не будет готов полностью исключить эту возможность. И, выживет Гектор или нет, «Группа Четырёх» определённо всё ещё будет ждать, когда дым в Лиге рассеется.

— А это значит, что он будет чрезвычайно любезен… пока я крепко держу свой кинжал у его горла, — сказал Кайлеб.

— Совершенно верно, Ваше Величество. — Нарман слегка склонил голову. — Знаете, меня всегда невероятно раздражала упрямая способность вашего Дома к выживанию и его общая всесторонняя компетентность. Удивительно, как изменилось моё отношение к этому вопросу за последние несколько месяцев.

— Лесть, Ваше Высочество? — Брови Кайлеба изогнулись дугой, а карие глаза весело блеснули.

— О, конечно! — улыбнулся Нарман. — В конце концов, теперь я один из ваших придворных, не так ли? — Он отвесил императору глубокий поклон, удивительно изящный для его телосложения, и Кайлеб улыбнулся ему в ответ. Но тут князь Изумруда снова стал серьёзным.

— Шутки в сторону, Ваше Величество. Я должен признаться, что я одновременно удивлён и впечатлён зрелостью суждений, которые вы постоянно демонстрируете. Откровенно говоря, вы необычайно молоды для любого правителя, и уж тем более для правителя империи размером с ту, которую вы с Императрицей деловито сколачиваете вместе. Этого достаточно, чтобы заставить мужчину нервничать, по крайней мере, до тех пор, пока он не узнает вас обоих.

— В самом деле? — Кайлеб склонил голову набок, и Нарман кивнул.

— Вообще-то, вы продемонстрировали поразительную палитру способностей, — сказал он почти бесстрастным, аналитическим тоном. — Военный потенциал, искусная дипломатия, стойкость, которая весьма примечательна в таком молодом человеке, как вы, честность — которая, как я обнаружил, может быть чрезвычайно опасным оружием, когда речь заходит о дипломатии; вероятно, потому что мы сталкиваемся с ней слишком редко, чтобы построить защиту против неё — и разумная безжалостность в сочетании с тем, что я могу назвать только прагматическим состраданием. — Он покачал головой. — Такая коллекция способностей была бы редкостью для человека вдвое старше вас. Ваш отец, очевидно, был ещё лучшим учителем, чем я когда-либо предполагал.

— Я тоже так думаю, — тихо согласился Кайлеб.

— А ещё есть Императрица, — продолжал Нарман со своеобразной улыбкой. — По-своему, я подозреваю, что она даже более опасна, чем вы. Она определённо одна из двух самых умных женщин, которых я когда-либо встречал в своей жизни, и тот факт, что ей удалось не просто выжить, но и фактически укрепить власть чизхольмской Короны, несмотря на все усилия стаи дворян, которые в четыре или пять раз старше неё, только подчёркивает её собственные возможности. Откровенно говоря, вы оба вместе просто пугаете меня, если вы простите мне мою откровенность.

— Я не только прощу это, но и приму это как комплимент.

— Наверное, так и должно быть. И, — Нарман задумчиво поджал губы, — здесь есть ещё один аспект. Он не приходил мне в голову до тех пор, пока я не познакомился с вами обоими и не получил о вас первое впечатление.

— И что же это за аспект? — спросил Кайлеб, когда изумрудец сделал паузу.

— По крайней мере, на какое-то время я был склонен думать, что ваши противники будут недооценивать вас просто потому, что вы молоды. Они будут предполагать, что каким бы умным вы не были, вы всё равно станете жертвой импульсивности вашей юности. На самом деле, я должен признаться, что это была моя первая мысль, когда я услышал подробности ультиматума, который вы предъявили графу Тирску после Скального Плёса. Судя по тому, что мне о них доложили, вы были вполне… кровожадны в описании последствий, с которыми он столкнётся, если отвергнет ваши условия капитуляции. Они поразили меня своими, скажем так, экстравагантными намерениями, которые можно было бы ожидать от юношеской неопытности.

— Хорошо. — Кайлеб усмехнулся. — Они такими и предполагались.

— В самом деле, Ваше Величество?

— О, не поймите меня превратно, Нарман. Если бы он отверг мои условия, я бы возобновил действия… и никто больше не предложил бы ему пощады, пока все его корабли не сгорели бы или не пошли ко дну. Никогда не думайте, что я бы этого не сделал.

Нарман Бейтц посмотрел в карие глаза, которые уже не блестели и стали твёрдыми, как замороженные агаты, и распознал правду, когда услышал её.

— И я также признаю, что хотел сделать последствия нападения на моё королевство кристально ясными не только для графа, но и для всего мира. Следующий правитель, которого «Группа Четырёх» подкупит или заставит атаковать, никогда не сможет притвориться, что заранее не знал, как именно Черис отреагирует. И если кто-то пропустил это после моего разговора с Тирском, я весьма подозреваю, что они поймут мою точку зрения после нашего сообщения королю Жамису.

— Но, я также подумал, что таким людям, как Клинтан и Трайнейр, не повредит думать, что они слышат лишь высокомерную болтовню молодого человека. Мой отец как-то сказал мне, что быть любимым друзьями — это чудесная и всегда желанная вещь, но очень важно, чтобы тебя боялись враги. А после страха самое важное, что касается ваших врагов, — это то, что они недооценивают вас. Лучше вообще никогда не подвергаться нападению, но если вы собираетесь подвергнуться нападению, то чем более самоуверен ваш враг, тем лучше.

Нарман несколько секунд пристально смотрел на молодого человека, ставшего его императором, а затем склонил голову в знак уважения.

— Я чувствую себя всё лучше и лучше с каждым днём из-за того, что в итоге проиграл вам и вашему отцу, Ваше Величество.

— Неужели? Это потому, что я такой замечательный и милый парень?

— Нет, не совсем так — сухо ответил Нарман, и Кайлеб весело фыркнул. Затем изумрудец продолжил: — Причина, по которой я решил, что чувствую себя не так уж плохо, заключается в том, что, по крайней мере, я не проиграл кому-то, кто просто наткнулся на возможность пнуть мою хорошо набитую задницу между моими коварными ушами.

Когда «Императрица Черисийская» вынырнула из-за волнореза города Кармин, палящее солнце висело высоко над головой.

По мнению Кайлеба, столица Зебедайи не выглядела особенно впечатляющей для того, кто вырос в Теллесберге, но он должен был признать, что якорная стоянка была великолепна. Защищённая по всей протяжённости Заливом Талисмана и Бухтой Ханны — не говоря уже о защищающих её земельных массах Травяного Острова и Островом Банки — она предлагала превосходную защиту от стихий, что было немаловажным преимуществом в этих широтах, особенно в сезон ураганов. Подходы к порту были столь же хороши, с большими глубинами и небольшим количеством навигационных помех пока не окажешься совсем близко от города.

Конечно, тот факт, что она находилась всего лишь в пятидесяти милях к северу от экватора, создавал климат, в котором даже черисийцу казалось, что его поджаривают на вертеле всякий раз, когда он выходил под лучи полуденного солнечного света.

Набережная гавани была достаточно хорошо защищена береговыми батареями, но Великий Герцог Зебедайи, к сожалению, пренебрёг укреплениями островов, усеивающих подступы к его столице. Было несколько мест, где батареи могли бы по крайней мере серьёзно навредить атакующему флоту, но никаких орудий в этих местах установлено не было.

«Теперь, когда я думаю об этом, возможно, это вовсе не обязано пренебрежению Зебедайи», — подумал он. — «В конце концов, Гектор знает Великого Герцога даже лучше, чем Нарман. Вероятно, он был чертовски уверен, что его флоту не придётся пробиваться мимо этих батарей, если возникнут какие-нибудь мелкие неприятности. И похоже, для меня не так уж плохо помнить это».

Остальные десять галеонов, которые Кайлеб привёл с собой, образовали защитный порядок вокруг «Императрицы Черисийской», с их заряженными орудиями и готовыми расчётами. Возможно, это и не была самая дипломатичная позиция из всех возможных, но Кайлеба это совсем не волновало. У орудий его собственного флагмана канониры в данный момент не стояли, и это были все уступки международным приличиям, которые он намеревался сделать.

Он смотрел, как богато украшенный адмиральский катер выходит из гавани по направлению к «Императрице Черисийской», а затем взглянул на Мерлина, который рассматривал тот же самый катер в подзорную трубу. Император подавил искушение улыбнуться, про себя держа пари, что глаз Мерлина в действительности закрыт. В конце концов, простая подзорная труба только мешала бы человеку с «естественным» зрением Мерлина. Но она давала ему повод задать «сейджину» вопрос. Так или иначе.

— Я так понимаю, что этот гребной катер со всей этой золотой краской — наш друг Великий Герцог?

— Я полагаю, что это так, Ваше Величество, — серьёзно ответил Мерлин, не опуская подзорную трубу. — Во всяком случае, на кормовой решётке сидит человек, который, судя по всему, почти готов к тепловому удару, учитывая всё то золото и шитье, что на нём надето.

— Это, должно быть, Зебедайя, — согласился Нарман, стоящий у другого локтя Мерлина. — Он всегда настаивал на том, чтобы поддерживать «надлежащий внешний вид».

Изумрудцы носили со вкусом вышитые и сшитые на заказ одежды, но, как и Кайлеб, они были столь же практичны, сколь и элегантны, а их хлопковый шёлк и шёлк из стального чертополоха были настолько лёгкими и прохладными, насколько это было вообще возможно. Несмотря на лишний вес, который был у Нармана, он смотрелся гораздо более комфортно, чем мог чувствовать себя приближающийся Великий Герцог.

— В таком случае, может быть, мы должны задержать его здесь, на палубе, пока будем разговаривать? — предположил Кайлеб, зло улыбаясь. — Если он вот-вот растает и превратится в лужицу жира, то вряд ли будет в своём наилучшем естественном вероломном состоянии.

— Заманчиво, Ваше Величество, — согласился Нарман, улыбаясь в ответ. — Но боюсь, что это не очень практично. Я уверен, что он уже выучил наизусть всё, что собирается сказать, и я был бы чрезвычайно удивлён, если бы такая глупость, как рациональное мышление или диспут, могли хоть что-то изменить. В этом случае, я думаю, что ваши мысли о том, как попасть в тень, перевешивают малую вероятность того, что он может пострадать от теплового удара сейджина.

— Это не мой тепловой удар, Ваше Высочество, — мягко заметил Мерлин, опустив наконец подзорную трубу и повернувшись к Нарману. — Я просто предложил аналитическую справку, не выражая никакого личного желания.

— Ох, конечно же, нет, — согласился Нарман.

— Прекратите это, вы оба, — почти выругался Кайлеб.

«Просто удивительно, как хорошо поладили Мерлин и Нарман», — подумал он. На самом деле, было очевидно, что они действительно нравятся друг другу, но Кайлеб не был готов делать на это какие-либо ставки. И, признался он самому себе, тот факт, что Нарман действительно нравится Мерлину, удивительно его успокаивал.

— Прекратить что, Ваше Величество? — невинно осведомился Мерлин. — Всё, что я сказал, это…

— Я точно слышал, что ты сказал, — сурово сказал Кайлеб. — И позволь мне напомнить тебе, что черисийскому имперскому гвардейцу совершенно не подобает думать, что это хорошая идея для дворянина, наносящего визит, страдать от смертельного теплового удара. По крайней мере, до тех пор, пока он не подпишет условия капитуляции.

— Условия капитуляции, Ваше Величество? — Брови Нармана взлетели. — Почему-то я не припомню, чтобы конкретно эта фраза употреблялась в тех письмах, которыми вы обменивались с Великим Герцогом Зебедайи. Или, по крайней мере, в тех из них, которым вы поделились со своими советниками.

— Это потому, что она и не употреблялась, — сказал Кайлеб с ещё одной тонкой улыбкой. — Но поверьте мне, Ваше Высочество. Прежде чем Великий Герцог вернётся в свой катер сегодня днём, у него не будет особых сомнений относительно того, что он только что подписал. Он может называть всё это как ему угодно, но я не думаю, что у него останется какая-то неопределённость относительно того, что всё это на самом деле собой представляет… или что с ним может случиться, если ему выпадет случай нарушить своё слово.

— Мне это не кажется особенно дипломатичным, Ваше Величество, — заметил Мерлин. Император посмотрел на него, и сейджин пожал плечами. — Не то, чтобы у меня были какие-то проблемы с желаемым результатом, — добавил он. — Лично я считаю, что разумный диалог и честные переговоры порой переоцениваются. Я имею в виду, что да, у них есть своё место, и они могут работать. Но иногда хороший, жёсткий удар в челюсть оказывается более эффективным, чем любое количество дипломатических нот. Ну или, во всяком случае, более приятным. И из всего того, что я слышал, мне кажется, что это один из таких случаев.

— Хорошо.

Князь Нарман, решил Кайлеб, обменявшись поклонами с Томасом Симминсом, Великим Герцогом Зебедайи, на квартердеке «Императрицы Черисийской», обладает ярко выраженным даром точного описания миниатюр. Если бы Зебедайю можно было растопить, получившемся из него жиром, можно бы заправлять каждую лампу в дворце Теллесберга по меньшей мере год.

Что, вероятно, было бы лучшим вариантом, каким его можно было использовать.

Великий Герцог был человеком среднего роста и среднего телосложения, с выдающимся носом, редеющими тёмными волосами, и глазами, которые, казалось, были только около четверти дюйма глубиной. Они встречали взгляды других людей с похвальной невозмутимостью, но в их глубине была некая мутность, броня, которая напоминала Кайлебу об отдельных видах живущих в растительности ядовитых ящериц.

— Очень любезно с вашей стороны было проделать весь этот путь, чтобы встретить меня, Ваша Светлость, — сказал Кайлеб, выпрямляясь после своего собственного поклона.

— Вы император, Ваше Величество, — сказал Зебедайя, обнажая крупные, ровные, белые зубы в любезной улыбке. — Императоры, подобно королям, имеют право на свои маленькие причуды и слабости. И, если быть до конца честным, — он позволил своей улыбке постепенно превратиться в рассудительное выражение, — в данных обстоятельствах я был бы удивлён, если бы ваши советники допустили хотя бы мысль о том, чтобы позволить вам поставить свой флагман на якорь в пределах досягаемости портовых батарей того, с кем ваше королевство всё ещё официально находится в состоянии войны.

— Вы правы. — сказал Кайлеб, изобразив на лице что-то, почти похожее на недовольную гримасу, и искоса взглянул на бесстрастного телохранителя, возвышавшегося за его плечом в ливрее Дома Армак. Затем Император снова обратил своё внимание на Великого Герцога. — Бывают моменты, когда эти мои «советники» могут быть немного… чрезмерно заботливыми. После смерти отца всё стало ещё хуже. Иногда мне кажется, что я никогда больше не смогу позволить себе ничего спонтанного.

— Боюсь, высокое положение и большая ответственность привносят с собой собственные ограничения, Ваше Величество, — сочувственно сказал Зебедайя.

— Я знаю, — вздохнул Кайлеб, затем глубоко вдохнул и расправил плечи.

— Простите мне мои манеры, Ваша Светлость, — сказал он. — Я стою здесь, заставляя вас беседовать на палубе, вместо того чтобы отвести вас в тень и предложить немного освежиться. Не хотите ли присоединиться ко мне в моей каюте?

— Это было бы честью для меня, — заверил его Зебедайя.

— Ну, я думаю, что всё прошло довольно хорошо — заметил Кайлеб несколько часов спустя, снова стоя на квартердеке «Императрицы Черисийской» и наблюдая, как богато украшенный катер Зебедайи отчаливает в сторону города.

— Ты так думаешь, да? — спросил глубокий голос, и Кайлеб улыбнулся Мерлину. Они стояли вдвоём у поручней, по разным сторонам одной из карронад квартердека, и их никто не мог услышать, пока они говорили тихо.

— Конечно, я так думаю, — ответил император, возвращая своё внимание к отплывающему катеру. — А ты разве нет?

— Я думаю, Великий Герцог Зебедайи думает, что ты всё ещё слюнявый подросток, по крайней мере, когда рядом нет твоих «советников», — сказал Мерлин.

— Я тоже так думаю, — сказал Кайлеб с видимым удовлетворением, и Мерлин фыркнул.

— Всё это хорошо и здорово, когда тебя «недооценивают», Кайлеб. До тех пор, пока кто-то вроде Зебедайи не начинает недооценивать тебя настолько сильно, что он делает какую-то глупость. Что-то такое, из-за чего погибнет множество людей.

— Согласен. — Кайлеб снова посмотрел на Мерлина с серьёзным выражением. — Но, я думаю, однако, в данном случае Нарман, вероятно, был прав. Зебедайя знает, что у него нет другого выбора, кроме как предоставить нам право базирования, которое я от него требовал. И конечно же, он проявил больше, чем просто проблеск интереса к идее о том, чтобы остаться аристократом высшего ранга Зебедайи, когда мы официально добавим остров к Империи. И он в полной мере намерен поддерживать меня и быть верным союзником и вассалом вплоть до первой же увиденной им возможности, когда он сможет всадить мне кинжал между лопатками.

— Именно поэтому ему, возможно, не стоит слишком сильно недооценивать тебя.

— Ты упустил мою мысль, Мерлин. Вопрос не в том, увидит ли он возможность предать меня; вопрос лишь в том — когда. А раз так, я бы на самом деле предпочёл, чтобы он чувствовал себя излишне самоуверенно, а не неуверенно. Я не хочу, чтобы он боялся меня настолько, что он и правда примет эффективные меры предосторожности. Собственно говоря, я бы предпочёл, чтобы он сделал свою попытку до того, как мы непосредственно вступим в бой против собственных сил Церкви. Лучше пусть он вынашивает какую-нибудь измену, когда нас не отвлекает более серьёзная угроза, ты не думаешь?

— Возможно, ты и прав, — медленно произнёс Мерлин. — Я не уверен, что согласен с твоей логикой, но должен признать, что она вполне последовательна. Хотя, она кажется немного… замысловатой.

— Бывают моменты, Мерлин, когда мне легче, чем обычно, поверить, что ты действительно вырос в этой своей «Земной Федерации».

— Прошу прощения? — Левая бровь Мерлина изогнулась дугой, и Кайлеб хрипло усмехнулся.

— В более добром и прямолинейном мире — таком, как тот, в котором ты вырос, по крайней мере в том, что касалось политики — я бы просто пошёл дальше и тихо убрал Зебедайю. Я бы «уволил его» с поста Великого Герцога, и нашёл бы кого-нибудь другого для этой работы. Предпочтительно одного из моих черисийцев, такого, что предан мне и заслуживает достойной награды за свои заслуги. К сожалению, я не могу так сделать. Или, скорее, я мог бы, но только с учётом того, что это заставит следующего дворянина, у которого может возникнуть искушение заключить со мной соглашение, задаться вопросом, не собираюсь ли я лишить его титулов в качестве подарка для одного из моих фаворитов, как только мне это станет удобно.

— Я встретил Нармана с распростёртыми объятиями не только из-за его дипломатических связей, или неоспоримой ценности в качестве советника, Мерлин. И, хотя мне повезло, что он на самом деле довольно симпатичный старый мерзавец — когда он не пытается убить меня, конечно — я планировал относиться к нему так, как будто он мне нравится, даже если бы он оказался настоящей занозой в заднице. Но я не приветствовал его так тепло и не устроил помолвку Жана с Марией на основании этого. Я сделал это потому, что это послание другим князьям, другим герцогам и графам. И это послание заключался в том, что я готов быть разумным и прагматичным, а не настаивать на мести. Что до тех пор, пока человек выполняет свои обещания мне, я буду выполнять свои обещания ему… включая обещание, что ему будет позволено сохранить свои титулы и передать их своим наследникам по прошествии времени. Если, конечно, он не сделает чего-то такого, что даст мне законные основания обвинить его в измене. Если он это сделает — если он явно нарушит свои клятвы, прямо поддержит моих врагов — тогда у меня будет абсолютное основание лишить его титулов и раздавить как таракана. Но мне нужно, чтобы он дал мне это явное основание, если я не хочу, чтобы другие считали меня капризным и не заслуживающим доверия.

Мерлин задумчиво пригладил свои навощённые усы, затем медленно кивнул.

— Ты прав, этот аспект мне и в голову не приходил, — признался он.

— Именно это я и имел в виду, когда говорил, что ты вырос где-то в другом месте. Для таких правителей как я или Нарман — это прирождённое состояние думать подобным образом. Или, по крайней мере, мы должны так думать, если хотим, чтобы нас считали разумными правителями. Что возвращает меня к моему первоначальному вопросу о преимуществах того, что Зебедайя недооценивает, насколько я умён на самом деле.

— Ты знаешь, Кайлеб, это довольно неспортивно с твоей стороны — вызывать на дуэль безоружного человека.

— Да? Это то, что я только что сделал?

— Нет, это просто самая близкая аналогия, которую я могу придумать… по крайней мере, до тех пор, пока я не придумаю что-нибудь ещё более мерзкое.

— Я и представить не могла, что адмирал Каменный Пик найдёт такого рода доказательства, — сказала Шарлиен Армак, закончив просматривать последнюю страницу адмиральского отчёта и положив его на стол для совещаний перед собой.

— Так же как Клинтан… или Грейвир, Ваше Величество, — согласился барон Волна Грома. Старый глава разведки Кайлеба, который по-прежнему был ответственен за шпионаж и безопасность в Королевстве Черис — которое быстро стало известно как «Старая Черис», чтобы отличать его от новой империи, которой оно дало своё имя — кивком указал на лист бумаги, только что отложенный императрицей. — Поверьте мне, им даже в голову не могло прийти, что такого рода документальные свидетельства могут попасть в чьи-то руки, и уж тем более в наши!

В тоне Волны Грома было явное удовлетворение, и он злобно улыбнулся.

— Мало того, — продолжил он, — но их сообщения о Резне — лишь верхушка айсберга, Ваше Величество. Мы получили все церковные досье из Фирейда, и они были настолько уверены в себе, что не приняли даже самых элементарных предосторожностей. Теперь у нас есть полные схемы полудюжины их самых надёжных шифров. Безусловно, они изменят их так быстро, как только смогут, но на это потребуется время. И даже после того, как они изменят их, никто не знает, какие ещё старые документы могут оказаться у нас в руках. А мы ещё даже не начали изучать все остальные документы и картотеки, которые адмирал отправил домой.

Он покачал головой, с почти благоговейным выражением на лице.

— Нам понадобятся месяцы, чтобы всё это разобрать и каталогизировать это. Однако я уже сейчас могу сказать вам, что там содержится невероятное количество потенциально… обескураживающей информации.

— Я понимаю это, милорд, — сказала Шарлиен. — В настоящий момент, однако, я боюсь, что моё собственное внимание сосредоточено на отчётах о Резне. И о последствиях для авторов этих отчётов.

— Адмирал Каменный Пик выполнил все инструкции, полученные от вас и Его Величества, до последней буквы, Ваше Величество, — заметил Рейджис Йеванс. Граф Серой Гавани был первым советником «Старой Черис» и явно собирался стать первым советником Империи Черис. Некоторые люди могли бы подумать, что всё это означает, что Кайлеб оставил его дома, чтобы быть уверенным, что Шарлиен не увлеклась чрезмерно раздутым представлением о том, какой властью она в действительности обладает. Однако вряд ли кто-то из сидящих в этой переговорной мог допустить подобную ошибку, и голос Серой Гавани прозвучал одновременно почтительно и, возможно, чуть-чуть настороженно.

— Не беспокойтесь, милорд. — Шарлиен улыбнулась ему, и улыбка эта была холодной. — Я согласна, что адмирал сделал именно то, что ему было приказано. И я полностью одобряю его действия. Я могу понять, почему Кайлеб и прочие в Черис так сильно доверяют его суждениям. Я просто никогда не предполагала, что у него будут такие чёткие доказательства, на основании которых можно будет действовать. Или, если уж на то пошло, что так много инквизиторов Клинтана сами себя изобличат.

— При всём моём уважении, Ваше Величество, я думаю, что если бы кто-то ожидал такого, то эти инструкции были бы несколько более ограниченными, — раздался другой голос, и она повернула голову, чтобы посмотреть на говорившего.

Голос Пейтира Селлирса, барона Белой Церкви, прозвучал обеспокоенно, почти недовольно. — «На самом деле», — кисло подумала Шарлиен с ничего не выражающим лицом, — «он прозвучал прямо-таки плаксиво». — Белая Церковь был Хранителем Печати Старой Черис, и у него было немало полезных политических союзников здесь, в Теллесберге, что, как она подозревала, помогало объяснить, как он добился своего нынешнего поста. Однако, если бы ей было что сказать об этом (и она бы это сделала), он бы не был Хранителем Печати Империи.

— Я не согласна, милорд, — сказала она затем спокойно, но совершенно без колебаний. — Если бы виновными были сто человек — или тысяча — а не шестнадцать, приговор был бы не менее справедливым, и их казнь была бы не менее оправданной. Я удивлена, милорд. Но не обескуражена.

— Ваше Величество, — сказал Белая Церковь, — я вовсе не считаю, что вы должны быть обескуражены. Я также не утверждаю, что эти люди, священники они или нет, не заслужили такого наказания. Я только говорю, что де-факто швыряние голов шестнадцати рукоположенных священников к ногам «Группы Четырёх», возможно, было не самой продуктивной вещью, которую мы могли бы сделать.

Серая Гавань начал было что-то говорить, но затем остановился, так как императрица приветливо улыбнулась Белой Церкви. Учитывая эту улыбку и то, что он к этому моменту увидел в этой молодой женщине, он сильно сомневался, что его вмешательство было необходимо или желательно.

Шарлиен рассматривала Белую Церковь, слегка склонив голову набок, в течение двух или трёх ударов сердца. Дело было не столько в том, что он сказал, сколько в том, как он это сказал. Она уже слышала этот терпеливый тон раньше, хотя и не в последнее время; выжившие среди её советников научились лучше понимать злосчастную судьбу тех, кто применял его. Она наблюдала за ним, узнавая покровительственный оттенок его улыбки, и задавалась вопросом, имеет ли он хоть малейшее представление о том, что она может это видеть. Наверное, нет, решила она. В конце концов, он был не настолько глуп, чтобы намеренно провоцировать её. Но это, к сожалению, не совсем то же самое, что сказать, что он умный.

«Он Хранитель Печати Кайлеба, Шарли», — напомнила она себе. — «Ты не знаешь всех причин, по которым Кайлеб мог выбрать именно его. И даже если бы это сделала ты, ты не та, кто назначил его в Совет. Так ты действительно хочешь это сделать?»

Но даже задавая себе этот вопрос, она знала ответ. Это был тот же самый ответ, которому Марек Сандирс научил испуганную девочку много лет назад. Она могла бать правителем, а могла и просто символом. Она сделала этот выбор, когда ей едва исполнилось двенадцать, и Кайлеб Армак женился на ней не потому, что она была слаба.

— Позвольте мне объяснить вам, милорд, — сказала она холодно и чётко, — почему ваше беспокойство беспочвенно.

Белая Церковь, казалось, напрягся в своём кресле, услышав её тон, но она продолжила, как будто ничего не заметила.

— Как вы, наверное, помните, мы уже сообщили «Группе Четырёх» и Совету Викариев, что отвергаем их авторитет. Что мы знаем их такими, какие они есть, и что мы намерены привлечь их к ответственности за их преступления не только против народа Сэйфхолда, но и против Матери-Церкви и даже против самого Бога. Неужели вы полагаете, что, сообщив им об этом, мы не должны вершить над ними правосудие, когда люди с доказанной виной — люди, чьи письменные отчёты, чьи собственные показания свидетельствуют о гордости и удовлетворении, которые они получили, отдав приказ об убийстве детей — попадают в наши руки?

— Ваше Величество, я только…

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, милорд. — Голос Шарлиен стал заметно холоднее. — Разве сейчас время демонстрировать свою слабость? Чтобы внушить этим не только «Группе Четырёх», но и всему Сэйфхолду, что мы на самом деле не обладаем силой наших собственных убеждений? Уверенностью в наших собственных принципах?

Выражение лица Белой Церкви было крайне несчастным, и его глаза бегали вокруг стола совета, как будто ища кого-то, кто мог бы спасти его от гнева императрицы. Но он видел только очень много глаз, которые явно соглашались с ней, и его кадык подпрыгнул, когда он сглотнул.

— Нет, Ваше Величество. Конечно же, нет! — сказал он.

— Я рада, что мы пришли к согласию по такому фундаментальному вопросу, милорд, — сказала она ему, не сводя с него сурового взгляда карих глаз. — Я люблю кровопролитие не больше, чем любой другой мужчина или женщина, — продолжила она. — Более того, мы с Императором ясно дали понять, что Империя Черис не будет убивать людей, просто потому что они не согласны с нами или потому что они против Церкви Черис и нашего конфликта с «Группой Четырёх». Но вывод из этого должен быть столь же ясен. — Она наконец оторвала от него свой пристальный взгляд, чтобы позволить своим глазам обежать остальную часть стола. — Мы накажем виновных, когда их вина будет доказана, и одеяния, которых они недостойны и предали, не защитят их. В отличие от них, мы не будем проливать кровь невинных, но мы будем считать их ответственными за всю пролитую ими кровь. Есть ли какая-то причина, по которой кто-то из сидящих за этим столом не может понять этот существенный пункт нашей политики?

Никто не произнёс ни слова. На самом деле, подумал Серая Гавань, велика вероятность, что очень немногие из них вообще дышат в данный момент, и он был почти уверен, что Белая Церковь точно не дышит. Императрица никогда даже не повысила голос, но Хранитель Печати выглядел удивительно похожим на человека, который хотел бы растаять и просочиться под стол совета.

«Идиот», — без особой жалости подумал первый советник.

В некотором смысле сочувствовать Белой Церкви было не так уж трудно. Часть его тревог было достаточно легко понять в терминах простого человеческого эгоизма. Белая Церковь был богатым человеком, но большая часть его личного и семейного состояния была связана с торговлей, а также со значительным торговым флотом, которым они все вместе владели. Несомненно, он был в восторге от того, что Каменный Пик сумел вернуть все корабли, кроме двух, первоначально захваченных в Дельфираке, но какая-то его часть, казалось, не могла понять, что противостояние между Черис и Храмом переместилось в область, которая сделала даже торговлю, жизненно важную для существования Империи, второстепенной проблемой. Возможно, в этом не было ничего удивительного, поскольку любой черисиец почти инстинктивно понимал, насколько жизненно важна эта торговля. К сожалению, где-то глубоко внутри Белая Церковь, очевидно, был не в состоянии признать необходимость установления реальных приоритетов. Или, по крайней мере, поставить свои собственные, личные интересы ниже приоритетов Черис в целом. Всё, что могло помешать торговле Империи, закрыть порты для его кораблей, угрожало будущему его семьи, и он с самого начала был настойчивым предостерегающим голосом.

Но были и другие причины его положения, и большинство из них были значительно менее эгоистичны. Это не означало, что Серая Гавань согласился с ними, но, по крайней мере, он понимал их мотивы.

В обязанности этого человека входило официальное составление и получение дипломатической корреспонденции Королевства. Он привык мыслить не в терминах великой и масштабной борьбы, а в терминах общения между относительно небольшим числом людей, чьи решения определяли судьбы миров. Он ещё не успел осознать, что силы, высвобождаемые здесь, в Черис, выходят далеко за пределы советов при королях и князьях или даже священников и викариев. Эти лица, принимающие решения, оставались жизненно важными, но приливы и отливы, с которыми им приходилось бороться, коренным образом изменились.

К сожалению, если Белая Церковь этого ещё не понял, вряд ли он когда-либо это сделает. И был ли у него острый ум, чтобы сделать это или нет, он был явно глух, когда речь шла о реалиях нового черисийского политического уравнения.

«Он, наверное, думает, что Шарлиен приписана к королевской спальне, чтобы беременеть и штамповать наследников престола», — с горечью подумал Серая Гавань. — «Как будто Кайлеб мог жениться на простой кобыле! Или как будто она могла мириться с таким дерьмом кракена»!

— Я испытываю облегчение и удовлетворение, обнаружив, что мы все согласны в этом вопросе, милорды, — заметила императрица, и её улыбка слегка потеплела. — Надеюсь, нам не потребуется… повторить это в будущем.

Белая Церковь, казалось, слегка съёжился, хотя она даже не смотрела в его сторону, когда говорила. Затем она откинулась на спинку кресла во главе стола.

— Очевидно, Рейджис, — обратилась она к Серой Гавани, намеренно называя его по имени, — мы должны принять во внимание тот факт, что казнь стольких священников-убийц будет иметь последствия как в Зионе, так и в других местах. Я была бы очень признательна, если бы вы с бароном Волны Грома — и Вы, Ваше Высокопреосвященство, — добавила она, взглянув на Мейкела Стейнейра, — подумали над этим вопросом. Я бы хотела, чтобы вы проанализировали, как наиболее значимые правители, скорее всего, отреагируют на это.

— Конечно, Ваше Величество, — пробормотал Серая Гавань. — У вас есть какие-то особые соображения, которые вы хотели бы, чтобы мы рассмотрели?

— Очевидно, во многих отношениях меня больше всего интересует, как отреагирует «Группа Четырёх». Однако я понимаю, что любой совет, который вы могли бы дать мне на эту тему, был бы не более чем предположением. Во всяком случае, продолжайте строить догадки — я очень уважаю ваше суждение и хотела бы услышать всё, что вы скажете по этому поводу. Однако меня больше волнуют такие люди, как Лорд-Протектор Грейгор и, возможно, король Горжа.

— Горжа, Ваше Величество? — удивлённо спросил Серая Гавань, и Шарлиен усмехнулась.

— Я так понимаю, милорд, что здесь, в Теллесберге, о короле Горже не слишком хорошо… отзываются?

На этот раз несколько человек, сидевших вокруг стола, хихикнули. Королевство Таро было союзником черисийцев в течение многих десятилетий, и король Горжа Таротский был обязан по договору прийти на помощь Черис в случае нападения. Вместо этого он присоединился к «альянсу», который «Группа Четырёх» сколотила для уничтожения Черис. И, в отличие от Шарлиен и Чизхольма, было очень мало свидетельств того, что Горжа колебался хотя бы мгновение.

— Тем не менее, — продолжила Шарлиен, её голос и выражение лица стали более серьёзными и решительными, — о князе Нармане тоже не очень хорошо думали, и к тому же он имел гораздо более длительную историю вражды. В конце концов, так или иначе, нам придётся иметь дело с Таро. Они просто слишком близко к самой Черис, чтобы не иметь с ними дел, и они тоже — остров.

Она снова обвела взглядом зал заседаний Совета.

— Нам не хватает ресурсов и рабочей силы, чтобы закрепиться на материке. О, — она взмахнула тонкой рукой, — я не сомневаюсь, что мы могли бы захватить один-единственный порт — скажем, Фирейд — и даже удерживать его в течение длительного периода времени. Учитывая наш контроль над морем, мы могли бы поддерживать такой гарнизон бесконечно долго, и, если бы пришло время, когда эта поддержка показалась бы нам слишком дорогостоящей, мы были бы вполне готовы отступить. Но у нас нет ни времени, ни рабочей силы, ни денег, чтобы тратить их на подобные авантюры.

— Тем не менее, мы действительно контролируем море, и если мы потеряем этот контроль, то всё равно обречены. Поэтому я думаю, что мы должны строить наши планы на основе того, что мы не потеряем контроль. Разве вы не согласны с этим, милорды?

Несмотря на многолетний опыт работы на самых высоких политических уровнях, Серая Гавань был вынужден поднять руку, чтобы скрыть улыбку, которую он не мог сдержать, когда советники императрицы Шарлиен оглянулись на неё и закивали, как марионетки.

— Отлично, милорды! — Белые зубы императрицы блеснули в её собственной широкой улыбке. — Но если мы согласны в этом вопросе, то из этого, как мне кажется, следует, что мы должны искать любую возможность использовать наши морские силы. Конечно, мы должны быть осторожны, чтобы не перегнуть палку, но где бы ни была полоска морской воды, эта вода принадлежит не «Группа Четырёх», а Черис.

Спины сидящих вокруг стола выпрямились, и искушение улыбнуться у Серой Гавани переросло в трезвую оценку мастерства императрицы, её понимания психологии слушателей.

— Мы уже присоединили Изумруд и Чизхольм, — она позволила себе ещё более печальную улыбку, — к Империи. Я уверена, что к этому времени Его Величество уже проделал то же самое с Зебедаей, и что он вскоре сделает тоже самое с Корисандом.

Её улыбка полностью исчезла с последним словом, а ноздри слегка раздулись, когда она покачала головой.

— За исключением Корисанда, все остальные присоединения были выполнены достаточно мирно, практически без дополнительных жертв. И все эти земли будут оставаться в безопасности до тех пор, пока черисийцы остаются хозяевами морей Сэйфхолда. Как и Таро. Таро неизбежно будет добавлено к Империи. По многим причинам у нас в этом отношении нет выбора, и я сильно подозреваю, что король Горжа понимает это. Кроме того, учитывая существование канала Таро и Залива Таро, мы будем вполне в состоянии удержать Таро, не прикладывая усилия большие, чем мы уже вынуждены тратить на обеспечение безопасности самой Черис. И в то же время, хотя я никогда не хотела бы показаться слишком холодной и расчётливой, давайте не будем упускать из виду тот факт, что близость Таро к материку почти наверняка сделает его завоевание привлекательным для «Группы Четырёх» в качестве плацдарма для любого будущего вторжения в Черис. Короче говоря, это будет приманка, приз, висящий перед ними, чтобы выманить их в воды канала и Залива, где мы сможем сократить их морскую мощь, не рискуя вторжением в саму Черис, если им каким-то образом удастся проскользнуть мимо нас.

Серая Гавань почувствовал, как его собственные глаза сузились, оценивая анализ императрицы. Чизхольм стал значительной морской державой только во времена правления короля Сейлиса, однако Шарлиен ясно понимала, что, владение морем, должным образом применённое, может держать под контролем даже самую мощную сухопутную державу. «Она понимает», — думал он, — «преимущества мобильности, оборонительных возможностей, то, как морская мощь позволяет наиболее экономно использовать имеющуюся рабочую силу на практике».

— В сложившихся обстоятельствах, — продолжила императрица, — я полагаю, что нам следует подумать о том, чтобы побудить Горжу согласиться на мирное слияние его королевства с Империей. Я надеюсь, что тот факт, что Кайлеб счёл нужным жениться на одной из своих соперниц и соединить наш дом браком с домом ещё одной из своих соперниц, уже подсказал бы Горже, что решение, которое оставляет ему не только голову, но также корону в качестве нашего вассала, находится в пределах возможного. Если мы сумеем предложить ему дополнительную мотивацию для рассмотрения такого исхода, я думаю, что мы, безусловно, должны сделать именно это. Разве вы не согласны, милорд Серая Гавань?

— Совершенно верно, Ваше Величество. — Серая Гавань привстал со стула и поклонился ей через стол совета. — Мне просто не пришло в голову рассматривать всё в тех терминах, которые вы только что использовали. Откровенно говоря, мне и в голову не пришло бы задуматься, повлияет ли то, что произошло в Фирейде, на ход его мыслей.

— И мне тоже, признаюсь, Ваше Величество, — сказал архиепископ Мейкел с кривой усмешкой. — И всё же теперь, когда вы упомянули об этом, я должен признать, что ваша точка зрения была бы очень хорошо понята. С одной стороны, то, что Доминик сделал с Фирейдом, должно угомонить в мыслях любого, кто окажется противником Черис, особенно если у него есть города в пределах досягаемости моря. В конце концов, никто не захочет, чтобы то же самое случилось с одним из его морских портов.

— В то же время, однако, нужно учитывать и моральный аспект, и, несмотря на своё полное согласие с планами «Группы Четырёх», король Горжа никогда не казался мне намеренно морально слепым. Доказательства прямого и преднамеренного соучастия Инквизиции в резне в Фирейде, а также наша гораздо более взвешенная реакция на это не могут быть не замечены им. В сочетании с вашим собственным браком с Его Величеством и щедрыми условиями, предоставленными Изумруду, весьма вероятно, что он поверит, с одной стороны, что любые условия, которые вы и Его Величество решите предложить ему, будут почётными, а с другой стороны, что Фирейд доказывает, что вы на самом деле не слюнявые монстры, которых «Группа Четырёх» пыталась изобразить в своей пропаганде. И если уж на то пошло, я не сомневаюсь, что Горжа лично будет возмущён серьёзностью и злорадной гордостью Грейвира и его товарищей за их участие в массовых убийствах. Я не говорю, что он будет воодушевлён спонтанно предложить свою преданность Черис, но я думаю, что вполне возможно, что его разум будет склонен принять верховенство Черис, когда придёт время.

— Надеюсь, вы правы, Ваше Высокопреосвященство, — сказала ему Шарлиен. — Я просто хочу сказать, что если это так, то сейчас самое время начать готовить почву.

— Как скажите, Ваше Величество, — ответил Серая Гавань.

— Отлично. А теперь, — продолжила она чуть более оживлённо, — учитывая возвращение адмирала Каменного Пика, мы имеем значительно большую военно-морскую мощь в родных водах. Мне кажется, что было бы неразумно использовать эту силу, чтобы позволить ей сидеть сложа руки. Я понимаю, что сейчас зима, и что черисийцы, похоже, не имеют вкуса чизхольмцев к зимней погоде, — она улыбнулась, и на этот раз один или два советника громко рассмеялись, — но мне кажется, что мы могли бы найти работу для некоторых наших крейсеров, завершающих охоту за дельфиракскими судами, где бы они ни находилось. Кроме того, я не вижу причин не использовать некоторые из них, чтобы сделать жизнь «Группы Четырёх» как можно более неприятной в Марковском море и северном Заливе Таро. Я не вижу никакой необходимости забрасывать нашу сеть на сиддармаркских купцов или — и особенно — для тех черисийских кораблей, которые, кажется, сейчас ходят под флагами Сиддармарка. Тем не менее, все отчёты нашей разведки указывают на то, что военно-морские программы «Группы Четырёх» продолжают ускоряться. Я думаю, что это была бы отличная идея — нарушить поток стратегически важных материалов.

Она повернула голову и посмотрела на Алвино Павелсина, барона Железного Холма. Железный Холм был «Хранителем Кошелька», то есть, фактическим казначеем Черис.

— Из отчёта, который вы вручили нам вчера, милорд, я вижу, что хотя недоверие Клинтана к Сиддармарку исключает Республику из их строительных программ, они, похоже, покупают очень много припасов для флота, которые им нужны у сиддармаркских поставщиков?

— Совершенно верно, Ваше Величество, — подтвердил Железный Холм. — И ещё больше в Фаллосе.

— Ну, в таком случае, я думаю, мы должны что-то предпринять. Я не думаю, что какие-то из этих военно-морских припасов перемещаются на черисийских кораблях, ходящих под флагами Сиддармарка?

— О, нет, Ваше Величество, — криво усмехнувшись, ответил Волна Грома. — Я думаю, что «владельцы» этих конкретных кораблей считают, что это может быть так… неразумно. Если уж на то пошло, то недоверие Клинтана к Сиддармарку распространяется и на то, чтобы держать сиддармаркцев как группу как можно дальше от их судостроительных проектов. Во всяком случае, Мейгвайр использует почти исключительно не сиддармаркские корабли для перемещения своих наиболее важных военно-морских запасов. На самом деле его квартирмейстеры избегают кораблей, принадлежащих Сиддармарку, даже когда эта политика приводит к значительным задержкам в сроках доставки.

— Как это заботливо с его стороны, — пробормотала Шарлиен с затаённой улыбкой. Затем она выпрямилась в кресле и вновь посмотрела на Серую Гавань.

— Милорд, — сказала она, — я понимаю, что в этих водах уже действуют капёры. Тем не менее я хочу, чтобы вы проинструктировали адмирала Каменного Пика направить в те же самые воды столько своих крейсеров, сколько он сочтёт необходимым, с приказом захватить, сжечь и уничтожить любое судно, нанятое викарием Аллайном и его помощниками для осуществления своих военно-морских проектов.

— Как вам будет угодно, Ваше Величество. — Склонённая голова Серой Гавани свидетельствовала о том, что он одобряет её указания и повинуется им, и она мимолётно улыбнулась ему.

— И, если мы собираемся использовать наш флот с наибольшей выгодой, милорд Железный Холм, — сказала она, снова поворачиваясь к Хранителю Кошелька, — нам придётся придумать, как за это заплатить. — Я просмотрела ваши последние предложения по доходам и считаю, что большинство из них свёрстаны хорошо. Однако, я хотела бы, чтобы вы несколько глубже рассмотрели возможное влияние на нашу собственную экспортную торговлю новых экспортных пошлин, которые вы набросали. Меня беспокоит то, что, хотя их ставки не кажутся чрезмерными, это, тем не менее, приведёт к росту цен, которые наши мануфактуры вынуждены взимать с иностранных клиентов. В настоящий момент, учитывая усилия «Группы Четырёх» по закрытию для нас всех материковых портов, я не хочу принимать никаких собственных мер, которые могли бы «охладить» наши собственные рынки. И, честно говоря, я бы предпочла не создавать прецедента введения экспортных пошлин раньше, чем это будет необходимо. Может быть, вместо этого вы бы подумали о том, чтобы увеличить ещё больше импортные пошлины? Я подозреваю, что мы были бы в лучшем положении, пережив даже значительное повышение цен на предметы роскоши и более умеренное повышение стоимости сырья и продовольствия, чем мы могли бы перетерпеть падение иностранного спроса на наши собственные товары.

Брови Железного Холма выгнулись от смешанного удивления от её проницательности и уважения к теме, которую она подняла, и Серая Гавань откинулся на спинку своего кресла со слабой улыбкой. Алвино Павелсин был одним из его ближайших друзей, и он уважал ум барона. Однако в данный момент удивление Хранителя Кошелька расстроило Первого Советника почти так же сильно, как и позабавило.

«Ну же, Алвино», — язвительно подумал он. — «Ты гораздо умнее. Видит Бог, ты в любом случае в десять раз умнее Белой Церкви! Я знаю, что она молода, я знаю, что она иностранка, и я знаю, что она женщина. Но тебе — и остальным членам Совета — лучше начать понимать, что вполне возможно, она даже умнее Кайлеба и по крайней мере столь же сильна. Потому что, поверь мне, любой, кто не понимает этого, на самом деле не будет рад тому, что она сделает с ним».

Граф положил локти на подлокотники своего удобного кресла, скрестил ноги и наблюдал, как молодая женщина, сидевшая во главе стола, без особых усилий управляла почти двадцатью мужчинами, самый молодой из которых был, вероятно, по меньшей мере вдвое старше её.

«Эти идиоты в Зионе не имеют ни малейшего представления о том, как они навредили себе, когда разозлили её», — подумал он с благодарностью и, возможно, даже чуть-чуть самодовольно. — «Они могут подумать, что уже видели что-то плохое. Но тут они ошибаются. Они ещё даже не начали видеть плохое… но оно уже близко».

— Вы не находите, Ваше Высокопреосвященство, что я слишком сильно давила? — спросила Шарлиен Армак много позже тем же вечером, когда архиепископ Мейкел присоединился к ней за ужином.

— На заседании Совета, Ваше Величество? — Стейнейр усмехнулся и с лёгкой улыбкой покачал головой. — Я бы об этом не беспокоился. Я уверен, что вы наступили на несколько мужских пальцев здесь и там, но я не думаю, что вы наступили на то, на что не нужно было наступать. И даже те, кто всё ещё склонен отвергать ваши идеи из-за вашей молодости и пола, похоже, в конечном итоге принимают их логику.

— Дома, в Черайасе, я бы так не волновалась, — призналась она, наклоняясь вперёд, чтобы взять свой бокал, а затем снова откинувшись на спинку кресла. — Когда-то давно я бы так и сделала, но у меня были годы, чтобы навести… блеск на мои отношения с моими чизхольмскими советниками.

— «Блеск»? — Стейнейр повторил с глубоким смешком. — Разве вы не имеете в виду подчинение?

— О, Лангхорн, нет! — Шарлиен округлила глаза и покачала головой. — «Бить до полного подчинения» — это было бы так не по-женски!

— Я думаю, что в вашей личности есть очень неженственный элемент, Ваше Величество, — ответил Стейнейр. — И слава Богу за это!

— Значит, вы не думаете, что я слишком сильно гоню, чтобы утвердить свою власть? — спросила она уже более серьёзно. Он изогнул бровь, глядя на неё, и она пожала плечами. — Меня не волнует моя собственная способность контролировать ситуацию, Ваше Высокопреосвященство. Я думаю, что на самом деле меня беспокоит то, не пытаюсь ли я подорвать авторитет Кайлеба. Или, что ещё хуже, не окажется ли так, что я, сама того не желая, фактически подрываю его авторитет.

— Власть Императора Кайлеба не так уж и хрупка, Ваше Величество, — сухо заметил Стейнейр. — Я думаю, что он выдержит любые непреднамеренные уколы или царапины, которые вы можете нанести ему, тем более что мне совершенно очевидно, что вы не намерены «узурпировать» его власть. И, откровенно говоря, я полагаю, что возможность того, что вы можете посягнуть на его прерогативы — а теперь, когда я думаю об этом, вам было бы трудно это сделать, поскольку они также являются вашими прерогативами, — гораздо менее опасна для нас, чем если бы вы начали раздумывать или колебаться, опасаясь посягательства. Черис — Империя, а не просто «Старая Черис» — нуждаются в сильной, твёрдой руке на румпеле, особенно сейчас. И в этот момент эта рука — должна быть вашей.

— Я знаю, — призналась она, затем отпила немного вина, словно выигрывая время, чтобы разобраться в собственных мыслях. — Я знаю, — продолжила она, — и если уж быть честной, то должна признать, что есть часть меня, которая по-настоящему оживает только тогда, когда я принимаю важные решения. Я часто задавалась вопросом, не является ли это грехом гордыни?

— А вы обсуждали свои проблемы с отцом Карлсином? — Спросил Стейнейр чуть более нейтральным тоном. Карлсин Рэйз был личным духовником Шарлиен с тех пор, как она взошла на трон Чизхольма, но Стейнейр, по вполне понятным причинам, никогда не встречался с этим человеком до того, как он прибыл в Теллесберг вместе с Шарлиен.

— Обсуждала. — Она криво улыбнулась. — К сожалению, это он мой духовник, а я не его. Он несколько раз успокаивал меня и накладывал епитимью или две в тех редких случаях — ну, возможно, не так уж и редко — когда чувствовал, что я явно нажала на кого-то сильнее, чем следовало бы. Уверенность, как говорит он — хорошая вещь для правителя. А капризность — нет.

— Здравая доктрина, — сказал Стейнейр с ответной улыбкой. — И хорошая философия при этом. И, если позволите, Ваше Величество, могу ли я также спросить Вас, обсуждали ли вы с ним раскол?

— Не так, как мы обсуждали другие проблемы, — призналась Шарлиен, и её глаза потемнели. — Он не настаивал на этом, что, вероятно, говорит о многом. Но правда в том, что я почти боюсь спросить его, как он к этому относится. Если он готов принять мои решения, не осуждая их открыто, то это лучше, чем уже сделали некоторые другие.

Её голос звучал гораздо более мрачно, и выражение лица Стейнейра сочувственно смягчилось.

— Ваш дядя, Ваше Величество? — мягко спросил он.

Голова Шарлиен поднялась. Она пристально смотрела на него через обеденный стол в течение нескольких секунд, а затем её твёрдо сжатые губы на мгновение задрожали.

— Да, — тихо согласилась она, и архиепископ кивнул.

Очень немногие люди в Черис были хоть сколько-то хорошо знакомы с внутренней политической динамикой Чизхольма до брака Шарлиен с Кайлебом. Стейнейр, конечно же, не был им, но с тех пор он считал своим приоритетом узнать всё, что можно, об этой динамике. И ему стало совершенно ясно одно: герцог Халбрукской Лощины был гораздо больше, чем просто один из старших дворян Шарлиен. На самом деле он был больше, чем просто дядя. Как командующий Королевской армией, он был её мечом, так же как Зелёная Гора был её щитом. А сейчас…

— Ваше Величество, — сказал Стейнейр через мгновение, — легче командовать флотом и армией, чем человеческими сердцами. Ваш дядя уже понял это, и если случится так, что вы ещё не усвоили этот урок, то, боюсь, у вас нет другого выбора, кроме как усвоить его сейчас. Я верю, что ваш дядя вас любит. Я не претендую на то, что хорошо его знаю, особенно с тех пор, как он держит меня — как и всю «Церковь Черис» — на расстоянии вытянутой руки или за её пределами, но я верю, что он действительно любит вас. И всё же вы попросили его принять то, что он принять не может. Когда я смотрю на него, я вижу человека, скорбящего о решениях своей племянницы, и одна из причин, по которой он скорбит, заключается в том, что он её любит.

— Полагаю, это обнадёживает, — сказала Шарлиен. Затем она отрицательно покачала головой. — Нет, я не «полагаю», что это так; это так и есть. Но это не меняет того факта, что… отчуждение между нами из-за Церкви становится всё более очевидным. Или того факта, что здесь, в Теллесбергском дворце, есть те, кто считает опасным иметь кого-то с такими явными симпатиями к Храмовым Лоялистам так близко к трону.

— Возможно, они и правы, Ваше Величество. — Выражение лица Стейнейра было безмятежным. — В конце концов, ваши отношения с ним — какими они станут — это вопрос вашего решения, а не чьего-то ещё. Мне кажется, что он тот, кто он есть, и чего ещё можно от кого-то честно требовать?

— Я королева, Ваше Преосвященство… императрица. Могу ли я позволить себе быть «честной» с таким близким мне человеком, как он?

— Возможно, он действительно представляет опасность для этого, — ответил Стейнейр. — Возможно, вы даже скажете, что это ваша обязанность как королевы и императрицы убрать его с дороги, чтобы он не смог причинить никакого вреда. И, возможно, если вы этого не сделаете, то со временем столкнётесь с серьёзными последствиями. Всё это может быть правдой, Ваше Величество. Но я точно знаю, что вы тоже должен быть тем, кто вы есть. Слишком много опасностей, слишком много угроз со стороны других людей уже стоят перед вами. Я считаю, что единственное, чего вы не смеете делать, — это позволить себе подрывать то, чем вы являетесь, кем вы всегда были, сомнениями изнутри. Если вы любите его так глубоко, как это видится, вы должны прислушиваться к этой любви так же, как к прагматической осторожности правителя, которым вы являетесь. Для Черис было бы лучше рискнуть тем, что он может причинить вам вред, чем калечить свой собственный дух, свою уверенность и всё то хорошее, что вам ещё предстоит сделать, ожесточая своё сердце и отрицая эту любовь.

— Но я уже приняла меры, чтобы защитить себя от него, — призналась она. — Именно поэтому я и не оставила его в Чизхольме с Мареком. Я не могла оставить его командовать армией, когда он так явно не соглашался с тем, что я должна была сделать.

— Я так и думал, что это так. — Стейнейр пожал плечами. — И там, я подозреваю, вы видите самое ясное доказательство того, насколько маловероятно, что ваша любовь к нему отвлечёт вас от ваших обязанностей.

Императрица медленно кивнула, и Стейнейр отхлебнул из своего бокала, наблюдая за ней и ещё сильнее желая, чтобы ему, Кайлебу и Мерлину удалось убедить остальное Братство Святого Жерно позволить Кайлебу сказать ей правду. Если бы она знала, как и Стейнейр, как капитан Атравес мог следить даже за самыми искусными заговорщиками, это могло бы успокоить её.

«И облегчение её разума везде и всегда — это самое малое, что мы можем для неё сделать», — сочувственно подумал он за безмятежностью своих глаз. — «Она этого заслуживает. И даже если бы это было не так, простой здравый смысл потребовал бы, чтобы мы всё равно это сделали. Мы нуждаемся в ней — нуждаемся в том, чтобы она функционировала в своих лучших проявлениях, используя весь этот интеллект и силу воли, а не тратя их на то, чтобы вознаградить себя проблемами, которые она, в любом случае, никогда не сможет решить».

— Ваш дядя во многих отношениях является зеркалом самого Сэйфхолда, Ваше Величество — сказал он вслух. — Борьба в его сердце и уме — это та же самая борьба, которая происходит в сердцах, умах и душах каждого мужчины и каждой женщины в этом мире. Каждый из нас должен, в конце концов, принять свои собственные решения, свой собственный выбор, и боль, которая при этом возникнет у многих из нас, будет ужасной. И всё же мы должны сделать выбор. Самый страшный грех из всех, один непростительный грех — это отказ от выбора. И что бы мы ни думали или во что бы ни верили сами, мы не можем отказать в этом выборе другим только потому, что верим, что они будут выбирать не так, как мы.

— Вы понимаете, что ваш дядя не может с вами согласиться. Теперь вы должны принять его право не соглашаться с вами. Не судите его за это несогласие. Да, примите меры, чтобы защитить себя от возможных последствий, но помните, что он остаётся дядей, которого вы любите с детства, и командующим армией, который так хорошо и так долго служил вам. Если он решит, если захочет, позволить разрыву между вами повредить или уничтожить его любовь к вам, или даже побудить его присоединиться к вашим врагам, это тоже его решение. Но никогда не забывайте, что действительно можно глубоко любить того, с кем вы принципиально не согласны, Ваше Величество. Я — Бе́дардист, и это один из основных принципов моего орденского учения. И ещё один принцип заключается в том, что очень трудно любить того, с кем ты принципиально не согласен. Трудно, и тяжело вам обоим. Не усложняй это раньше, чем нужно.

Шарлиен с минуту смотрела на него, потом глубоко вздохнула и кивнула.

— Вы правы, Ваше Высокопреосвященство, — тихо сказала она. — Это очень трудно. Но я постараюсь не усложнять ситуацию больше, чем это необходимо.

Серо-стальная вода вздымалась под серо-стальным небом под напором ветра словно в огромной чаше. Этот же ветер гудел и завывал в снастях, пока бриг «Верный сын» шёл по бескрайней пустоши Марковского моря. Симин Фитцхью, владелец и капитан «Верного сына», стоял на крошечных шканцах брига, широко расставив ноги против движения корабля, и дрожал, несмотря на толстый тёплый бушлат.

Фитцхью было чуть меньше тридцати лет, и он до сих пор не имел детей. С другой стороны, у его старшего брата, было уже пятеро, включая не одну, а две пары близнецов. Старшему из них было всего семь лет, и никто из них никогда не был за пределами Теллесберга. Они очень потешались над толстым зимним бушлатом дяди Симина, когда «помогали» ему поковать его вещи, но в данным момент Фитцхью не видел в его толщине ни капли юмора. На самом деле он страстно желал, чтобы он был ещё толще и теплее.

До весны оставался ещё месяц, а зима в Марковском море могла быть такой же холодной и горькой, как и всё, что находилось к югу от Моря Ледяного Ветра, что, казалось, и требовалось доказать нынешней погоде. — «По крайней мере», — с благодарностью подумал он, — «с неба больше ничего не падает». — Шедший вчера дождь превратился в ледяной мокрый снег, и стоячий такелаж был покрыт льдом, словно ветви деревьев в зимнем лесу. Температура ещё не поднялась достаточно высоко, чтобы он растаял (предполагая, что она вообще когда-нибудь поднимется так высоко), но его куски время от времени гремели и стучали по палубе. Карронады поблескивали под собственным тонким слоем стекловидного льда, и ещё больше льда падало на палубу хрустальными осколками с бегущего такелажа всякий раз, когда подтягивали паруса.

«Интересно, почему это показалось мне хорошей идеей до того, как мы покинули порт?» — задал себе риторический вопрос Фитцхью, глядя на северное небо.

На самом деле он прекрасно знал ответ. Воды к югу от Марковского моря были тщательно протралены другими каперами. Залив Таро, Канал Таро, Транджирский Пролив и Море Правосудия были тщательно прочёсаны, и если бы в мире оставалось ещё хоть двадцать торговых судов, плавающих под Таросским флагом, Фитцхью был бы ошарашен. За последние несколько месяцев прошедших после Фирейдской Резни, в водах Дельфирака велась ещё более тщательная охота, в ходе которой черисийские корабли кишмя кишели у дельфиракского побережья и проходили через прибрежные воды королевства, как кормящиеся думвалы, а ведь Черисийская Империя (пока) не была в состоянии войны с Деснерийской Империей. По сути, оставалось только Море Харфлена и Харчонгский Залив, далеко на западе, а это было слишком далеко для судна размером с «Верного сына».

Впрочем, Симин Фитцхью стал капёром не только из-за денег. Конечно, он не имел ничего против того, чтобы накапливать удовлетворительную кучу марок, но на самом деле он хотел причинить этим ублюдкам в Зионе боль любым доступным ему способом.

И это была истинная причина, по которой он был там, где он был в этот холодный, ветреный, совершенно отвратительный день. Он не мог сравниться размерами со многими другими капёрскими судами, и он не мог сравниться с богатством многих других судовладельцев, но у него всё ещё была сеть контактов его отца, включая несколько в независимом Герцогстве Фаллос.

Хотя остров Фаллос простирался почти на девятьсот миль от его крайней северной оконечности до крайней южной оконечности, его общее население было меньше, чем население одного только Теллесберга. По большому счёту, никто не обращал особого внимания на Фаллос, но у герцогства был один чрезвычайно ценный природный ресурс: деревья. Много-много деревьев. Деревья, из которых получался один из лучших в мире кораблестроительный лес. Большинство фаллосцев — те, кто не были фермерами или рыбаками — были лесорубами, и они получали приличную прибыль, продавая древесину различным материковым королевствам. Черис не была одним из обычных рынков Фаллоса, учитывая, что в лесах, которые до сих пор покрывали значительную часть Черис и почти весь огромный остров Серебряная Жила, было ещё больше (и, по мнению некоторых, лучшей) древесины, которую можно было купить гораздо ближе к дому. Но гораздо большая часть материка была вырублена, и второсортный лес не мог сравниться с великолепными брёвнами для мачт и рангоута, которые появились из девственных лесов Фаллоса. Скипидар был ещё одним из основных продуктом фаллосцев, так же как и смола.

В обычных обстоятельствах Фаллос вполне безбедно жил за счёт своей лесной продукции, но герцогству едва ли грозила опасность разбогатеть. Однако после Битвы в Заливе Даркос обстоятельства были далеки от «нормальных». Решение «Группы Четырёх» построить огромный новый флот вызвало спрос на древесину и всевозможные военно-морские припасы, какой мир никогда прежде не видел. Внезапно фаллосцы стали делать деньги с такой скоростью, что даже черисийцы могли бы позавидовать… и воды между Фаллосом и материком кишели грузовыми судами.

Учитывая растущие потребности черисийского Флота и буйный черисийский капёрский флот, торговый корабль, нагруженный уже срубленной корабельной древесиной, мог принести разумную прибыль даже в богатой лесом Черис. Это была бы не особенно хорошая прибыль, и по этой причине большинство капёров стремились охотиться в другом месте, но это, безусловно, покрыло бы операционные расходы Фитцхью, а отнять эти самые брёвна у Церкви было определённо привлекательно само по себе. Однако это была не настоящая причина, по которой он и его ворчащая команда корабля были здесь в данный момент. Он был совершенно точно готов прибрать к рукам любой лесовоз, который попадётся ему на пути (фактически, он уже захватил два таких), но это была задача, более подходящая для крейсеров регулярного Флота, которые не должны были представлять отчёты о прибылях и убытках акционерам или деловым партнёрам. Всё, о чём они должны были беспокоиться — это причинять ущерб реальным возможностям противника; капёр также должен был беспокоиться об оплате счетов. Вот почему Фитцхью на самом деле искал корабль, который, как уверял его фаллосский информатор, уже тогда направлялся в герцогство… и нёс несколько тысяч марок холодной твёрдой наличности, предназначенной для оплаты всех этих срубленных деревьев.

Единственная проблема заключалась в том, что его цель должна была появиться по меньшей мере два дня назад. Было много возможных объяснений её опоздания, включая шторм, который прошёл через Марковское море в предыдущую пятидневку и оставил на «Верном сыне» его сверкающий ледяной кокон. Несмотря на это, Фитцхью начинал чувствовал себя значительно менее радостным, чем тогда, когда отправлялся в путь.

«Посмотри правде в глаза», — грубо сказал он себе, — «настоящая причина, по которой ты начинаешь чувствовать себя менее радостным, заключается в том, что наиболее вероятное «объяснение» причины, по которой ты его не увидел, заключается в том, что он проплыл прямо мимо тебя в темноте. Или же он проложил курс дальше на север или дальше на юг. Или…»

— Парус! — донёсся с грот-мачты заглушаемый ветром крик наблюдателя. — Впереди парус по левому борту!

Фитцхью дёрнулся, а затем быстро подошёл к левому фальшборту, вглядываясь в подветренную сторону. Несколько минут он вообще ничего не видел со своего гораздо более низкого наблюдательного пункта, но потом что-то кольнуло горизонт. В нетерпеливом ожидании, он легонько постучал по поручням фальшборта руками в перчатках. Казалось, прошла вечность, и верхушка мачты, прорезавшая жёсткую линию горизонта, стала видна гораздо яснее и чётче с уровня палубы, прежде чем вперёдсмотрящий, глядевший в подзорную трубу, наконец объявил…

— Эй, на палубе! Над ней развевается Церковный вымпел!

— Да! — Торжествующе прошипел Симин Фитцхью. Затем он оттолкнулся от фальшборта и набрал полную грудь обжигающе холодного воздуха.

— Свистать всех наверх! — проревел он. — Свистать всех наверх!

Алик Ящероголовый, капитан галеона «Танцующий Ветер» изобретательно выругался, когда его дозорный наконец нашёл время чтобы доложить, что им навстречу целенаправленно направляется корабль.

— Очень хорошо, мастер Хейрейм, — сказал он с отвращением в голосе, когда наконец исчерпал свой запас богохульств. — Благодаря этому слепому идиоту на верхушке мачты, уже слишком поздно пытаться убежать. Идите, расчехляйте орудия.

«Какие бы они ни были, и какие они вообще есть», — чуть не добавил он вслух.

— Да, сэр. — Горджа Хейрейм, первый лейтенант «Танцующего Ветра», был на добрых двенадцать лет старше своего шкипера, который и сам не был весенней ящеркой на изгороди. В холодном сером свете продуваемого ветром дня небритое лицо старика выглядело старым и морщинистым, когда он подтверждал получение приказа. Судя по выражению его глаз, он так же хорошо, как и Ящероголовый, понимал, насколько бессмысленны были эти инструкции, если тот другой корабль был тем, кем они оба его считали. Однако…

— И я полагаю, что вам тоже лучше рассказать об этом лейтенанту Эйвирсу, — глухо сказал Ящероголовый.

— Да, сэр, — подтвердил Хейрейм, затем отвернулся и принялся выкрикивать приказы укомплектовать расчёты пушек галеона. Они были тяжелее, чем «волки», которых на большинстве торговых галеонов устанавливали на вертлюгах на фальшбортах, и всё же выпущенный ими снаряд весил немногим больше трёх фунтов. Возможно, их могло быть достаточно, чтобы отбить охоту у большинства новообращенных торговцев, которые превратились в капёров (или становились явными пиратами), но вряд ли они могли разубедить черисийского капёра.

«А то что этот ублюдок он и есть ясно так же точно, как и то, что это ловушка», — мрачно подумал Ящероголовый. — «Это безусловно не какой-то другой торговый корабль, это уж точно! Не тогда, когда он направляется к нам, со всем этим безумием, происходящим сейчас в мире. Вдобавок к тому, что этот идиот на верхушке мачты, возможно, не замечал его приближения в течение дня или двух, он уверен, что у него черисийская схема парусного вооружения».

Говоря по справедливости о его наблюдателе — который в данный конкретный момент находился на удивление низко в списке приоритетов Ящероголового — он знал, что этот человек замёрз, на две трети заледенел, и, без сомнения, был изнурён, ожидая конца своей вахты в вороньем гнезде. Однако он был опытным моряком, а это означало, что его идентификация приближающегося судна как черисийского, была почти наверняка точна. В конце концов, лишь относительно немногие корабли за пределами Черис уже внедрили новую схему парусного вооружения, который Черис начала использовать. «Танцующий Ветер» планировалось переделать под новую схему почти три месяца назад. Так бы и произошло, если бы контакт Ящероголового в Ресмейре не передал потихоньку весть о том, что судоходные посредники Церкви были сдержаны в заключении чартерных контрактов с капитанам кораблей, которые, похоже, слишком охотно перенимают нововведения еретиков.

«Надо было сказать ему, чтобы он пошёл нахрен», — ворчливо подумал Ящероголовый. Конечно, это был толстый фрахт. На самом деле, как он знал, взяток было достаточно, чтобы его гонорар за фрахт — за который он уже взял более чем в два раза больше своей обычной ставки — составлял, вероятно, не более двух третей (если не меньше) от того, что посредники Церкви сообщали Сиону, когда они отправляли свои счета. Но ни один фрахт не настолько толст, чтобы из-за него погибнуть!

Он взглянул на свои собственные паруса — свои неэффективные паруса, по сравнению с охотником, несущимся на него по ветру — и поморщился. Как он уже сказал Хейрейму, не было абсолютно никакого смысла пытаться обогнать другой корабль. И спускать вниз вымпел Церкви тоже не имело смысла, поскольку приближающийся бриг наверняка уже видел его. Не говоря уже о том, что лейтенант Льюк Эйвирс, офицер Храмовой Гвардии, чей отряд был послан приглядывать за сундуками с деньгами, вероятно, найдёт что сказать о любой подобной вспышке благоразумия.

«Полагаю, мне остаётся только надеяться на то, что этот парень не захочет вдобавок ко всему начать войну с Деснейром», — мрачно подумал он. — «И что это достаточно большой шанс!»

— Он под деснерийским флагом, сэр — заметил старший помощник Фитцхью, когда расстояние уменьшилась до тысячи ярдов.

— Да, Тобис, так и есть, — согласился Фитцхью.

— Я просто подумал, что должен указать вам на это, — мягко сказал Тобис Чермин. — Вы же знаете, что в данный момент мы не воюем с Деснейром.

— Я в курсе этого факта, — признал Фитцхью, повернувшись и подняв одну бровь на своего невысокого лейтенанта.

— Ну, я просто подумал, как это здорово, когда есть кто-то, с кем мы не воюем. По крайней мере, пока, — улыбнулся ему Чермин. — Как ты думаешь, это изменится?

— Я не знаю. И, говоря полностью на чистоту, мне, в общем, всё равно, — сказал Фитцхью, поворачиваясь назад, чтобы посмотреть на высокий, барахтающийся в волнах деснерийский галеон. — Во-первых, у Деснейра нет военно-морского флота. Во-вторых, Деснейр уже занят строительством военно-морского флота для этих ханжеских ничтожеств в Зионе, так что мы вполне можем уже быть в состоянии войны с ними. И, в-третьих, Тобис, если они не хотят, чтобы их обобрали, они не должны идти под этим долбанным вымпелом.

Чермин не говоря ни слова кивнул. Практика поднятия церковного вымпела всякий раз, когда судно находилось на службе Церкви, восходила почти к самому Сотворению. Традиционно для этого были очень веские причины, включая тот факт, что только самый отважный — или самый безумный — пират собирался шутить с церковным галеоном. Однако в последнее время, эти традиционные причины были несколько… расшатаны. Казалось, всему остальному миру потребовалось время, чтобы понять, что в наши дни поднятие этого вымпела имеет много общего с размахиванием красным флагом перед великим драконом, по крайней мере в том, что касалось Черис, но Чермин полагал, что старые привычки трудно сломать.

«И если быть честным, даже не каждый черисиец так взбешен этим зрелищем, как Старик», — размышлял он.

На самом деле Чермин был по меньшей мере на несколько лет старше Фитцхью, но ему и в голову не приходило использовать другой эпитет для владельца «Верного сына». Симин Фитцхью казался большинству людей старше своих лет. Отчасти это объяснялось его ростом — он был на голову выше большинства других черисийцев — но в большей степени это объяснялось его бесспорной телесной крепостью. И дело было не только в твёрдости его несомненно мощных мышц и костей. Несмотря на всю свою молодость, Фитцхью был целеустремлённым, дисциплинированным человеком, что помогало объяснить, почему человек его возраста не только капитан, но и владелец собственного галеона.

Но также он был человеком железных убеждений. Никто не мог обвинить его в ограниченности взглядов или в том, что он отказался посмотреть, прежде чем прыгнуть, но как только его убеждения вступали в силу, уже ничто не могло поколебать его. Чермин знал, что Фитцхью поначалу сомневался в разумности раскола между Церковью Черис и Храмовыми Лоялистами. Эти сомнения ослабли со смертью короля Хааральда, и полностью исчезли, когда он увидел, как архиепископ Мейкел и Император Кайлеб превращают свои слова в реальность. Попытка убить архиепископа в его собственном соборе, случившееся с архиепископом Эрайком, ложь, исходящая из Зиона, и Фирейдская Резня заменили эти первоначальные сомнения пламенной приверженностью.

«И Старик ничего не делает наполовину», — сказал себе Чермин. — «Что подходит мне целиком и полностью, когда ты подходишь к этому». — Он оскалил зубы на деснерийский галеон. — «Интересно, достаточно ли у этого парня ума, чтобы понять, как быстро ему лучше снять этот вымпел?»

— Дерьмо.

Алик Ящероголовый произнёс это единственное слово с тихим напряжением, когда черисийский бриг — а сейчас они были уже достаточно близко, чтобы разглядеть национальное знамя, подтверждавшее, что он черисийский — рассёк воду во вздымающихся всплесках белой пены. Он должен был восхищаться тем, как другой капитан управлял кораблём, но ему было немного трудно вспомнить об этом, когда он увидел семь открытых орудийных портов, ухмыляющихся в его направлении. У него никогда — ещё — не было возможности осмотреть одну из новых черисийских пушек, но он знал, что видел, когда приземистое, короткоствольное орудие тяжело выкатилось вперёд. Его «горокоты» стреляли трёхфунтовыми ядрами; если это было то, о чём он думал, они стреляли по меньшей мере восемнадцатифунтовыми. «Танцующий Ветер» был значительно больше, чем черисийский бриг, но не настолько большим, чтобы быть способным выжить при таком перевесе огневой мощи!

— Сэр? — напряжённо произнёс Хейрейм, и Ящероголовый посмотрел на него.

— Я не думаю, что они особенно обеспокоены стрельбой по деснерийскому кораблю, а ты, Горжа?

— Нет, сэр, не думаю, — сказал Хейрейм через мгновение, но пока он говорил, его взгляд переместился вперёд, туда, где на палубе ждали лейтенант Эйвирс и десять его Храмовых Гвардейцев.

— Да, это проблема, — очень тихо согласился Ящероголовый. Глаза Хейрейма метнулись к нему, и капитан тонко улыбнулся. — Если мы не спустим свой флаг и не ляжем в дрейф, эти пушки превратят нас всех в приманку для кракенов, и чертовски быстро. Или, если уж на то пошло, я уверен, что у них там достаточно людей, чтобы взять нас на абордаж, предполагая, что они каким-то образом знают достаточно о грузе, который мы везём, чтобы беспокоиться о том, чтобы не потопить нас неосторожным пушечным выстрелом. Но лейтенант Эйвирс будет настаивать, чтобы мы не спускали флаг и не ложились в дрейф, и я уверен, что его люди последуют его примеру, если — и когда — он зарубит первого, кто тронет пальцем флагшток. Не говоря уже о том, что если бы мы были неосторожны настолько, чтобы потерять церковные деньги, сдавшись еретическому черисийскому «пирату», его отчёт, несомненно, имел бы… печальные последствия.

— Да, сэр, — согласился Хейрейм ещё более тихим голосом.

— Мы в ловушке между драконом и глубоким синим морем, — пробормотал Ящероголовый. Никто не мог бы услышать его из-за шумов парусного корабля в море, но Хейрейм провёл с ним уже много время. Он знал, о чём думает его шкипер, и выглядел крайне несчастным.

«Ну что же, пусть он выглядит таким несчастным, как ему нравится», — язвительно подумал Ящероголовый. — «Он будет выглядеть таким же чертовски несчастным, когда мы спустимся на дно Марковского моря!»

— Скажи боцману, что мне нужно поговорить с ним, — сказал он вслух, не сводя глаз с Хейрейма. — По-моему, он сейчас наверху раздаёт мушкеты.

На мгновение Хейрейму показалось, что он даже не дышит. Затем он глубоко вздохнул, расправил плечи и кивнул.

— Да, сэр. Я позабочусь об этом.

«Ну что же, я пока не вижу никаких признаков того, что там может проявиться здравомыслие», — подумал Фитцхью. — «Если только, конечно, все они не слепы как камень и даже не понимают, что мы здесь!»

Он поморщился и поднял свой рупор.

— Мастер Чермин!

— Да, сэр? — крикнул в ответ Тобис Чермин со шкафута.

— Расчехлите поворотное орудие! Кажется, нам нужно привлечь внимание этих людей!

— Так точно, сэр!

Ящероголовый стоял у поручней кормовой надстройки, неотрывно — можно даже сказать, пристально — глядя на черисийский бриг. Он обсудил свои планы защиты корабля с боцманом, который пробыл с ним даже значительно дольше Хейрейма, и боцман направил всех из двенадцати вооружённых мушкетами матросов «Танцующего Ветра» в середину корабля, что было более удобно для лейтенанта Эйвирса.

У брига была единственная длинная пушка впереди. Она выглядел так, как будто была установлена на каком-то поворотном столе. Хотя Ящероголовый никогда не слышал ни о чём подобном, он мог понять преимущества такого вида крепления, и потому сосредоточился на нём, вместо того чтобы рискнуть взглянуть вперёд на гвардейцев. Теперь в любое время…

— Огонь!

Четырнадцатифунтовая поворотная пушка «Верного сына» грохнула, выплюнув своё ядро поверх серо-зелёных волн. Оно приземлилось довольно далеко от деснерийского галеона, именно там, где должен был упасть предупредительный выстрел, но его сообщение было кристально ясным, и Фитцхью внимательно наблюдал за другим кораблём. Если бы у капитана этого корабля была хоть капля здравого смысла, церковный вымпел мог бы съехать вниз в любой момент. К несчастью, Фитцхью уже заметил на палубе галеона по меньшей мере нескольких Храмовых Гвардейцев. Они не собирались приветствовать мысль о капитуляции. С другой стороны, их присутствие говорило о том, что это действительно тот самый корабль, которого он ждал. И независимо от того, способны они сдаться или нет, он всё равно должен был как минимум дать им такую возможность. Лично он с таким же успехом мог бы дать каждому из этих гвардейцев по пушечному ядру и вышвырнуть их за борт, но правила есть правила. А, как он достаточно неохотно признал, следование правилам — это единственный способ не дать человеку проснуться и обнаружить, что он стал кем-то, кем ему не очень нравится быть. С другой стороны…

Он внезапно напрягся. «Верный сын» находился с подветренной стороны от деснерийца, но хлопающий звук того, что безошибочно было мушкетной пальбой, всё равно достиг его, и его глаза сузились. И что же этот идиот собирается делать с мушкетами — особенно с фитильным замком — на таком расстоянии? Это было самое глупое, что он мог придумать…

Мысли Симина Фитцхью снова прервались, когда с мачты другого корабля спустился церковный вымпел.

— Лечь в дрейф, — скомандовал Алик Ящероголовый и снова отвернулся, когда Хейрейм передал приказ.

«Одна проблема решена», — подумал он с какой-то безумной отстранённостью. — «Конечно, это оставляет меня с несколькими другими».

Он мельком взглянул на одиннадцать тел, распростёртых на палубе «Танцующего Ветра». Он сожалел об этом. Лейтенант Эйвирс казался довольно милым молодым человеком, хотя и чересчур серьёзным, но его выбрали для этого задания не из-за слабости веры. Хотя он, должно быть, понимал так же ясно, как и Ящероголовый, что ничто из того, что они могли сделать, не могло повлиять на окончательный исход атаки черисийцев, он бы настоял на сражении. И когда он сделал бы это, многие члены команды Ящероголового — все они были с ним чертовски дольше, чем Эйвирс — были бы убиты без всякой пользы. Как и некий Алик Ящероголовый, хотя, к его собственному удивлению, эта возможность сыграла относительно незначительную роль в его окончательном решении.

«Почему-то я не думаю, что Инквизиция согласится с теорией о том, что черисийские снайперы сосредоточились на уничтожении только Гвардейцев», — сардонически подумал он. — «У точно не тогда, когда все пули, как оказалось, каким-то чудесным образом поразили их сзади. А если ты добавишь это ко всем деньгам, которые есть у нас на борту, они обязаны рассмотреть возможность того, что это сделал кто-то из своих. Возможно даже, что мы вообще никогда не встречались ни с какими черисийскими ворами».

Его раздражало, что на самом деле это была его работа. Если его собираются заподозрить в краже денег Церкви, то он предпочёл бы, по крайней мере, быть действительно виновным в этом!

Ну что ж, ему просто нужно принять это. К счастью, у него самого не было близких родственников, ожидавших его возвращения, и большинство его матросов были холосты. Как и Хейрейм, если уж на то пошло. Он всегда мог спросить, не заинтересуются ли черисийцы приобретением одного слегка подержанного деснерийского галеона. Возможно, они даже захотят отказаться от достаточного количества груза «Танцующего Ветра», чтобы позволить экипажу галеона начать новую жизнь под новыми именами где-нибудь далеко-далеко от Деснерийской Империи.

Или мы могли бы уговорить их позволить нам сесть в шлюпки на достаточно долгий срок, чтобы они дали пару бортовых залпов — надеюсь, не фатальных — в корабль. Тогда любой, кто захочет вернуться домой, мог бы отплыть на нём обратно, в то время как те из нас, кто больше заинтересован в том, чтобы увидеть мир поплыли бы вместе с черисийцами. Это должно обеспечить достаточное количество других «похороненных в море» убитых, чтобы никто не комментировал случайность точности черисийцев, который попали только в гвардейцев.

Он пожал плечами. Был только один способ выяснить, какое соглашение может быть возможным, и он поднял свой кожаный рупор.

— Эй, там! — проревел он через вздымающуюся воду. — Мы готовы принять лодку!

Когда князь Гектор в сопровождении двух своих телохранителей вошёл в маленький зал для совещаний, в нём уже давно горели лампы. Как и всегда, Гектор был безукоризненно одет, но что-то в его внешности говорило о том, что на этот раз он одевался гораздо быстрее, чем обычно. А может быть, дело было просто в том, что люди, ожидавшие его, уже знали об этом.

Быстрым, решительным шагом он подошёл к столу для совещаний и уселся в кресло, ожидавшее его там. Затем он обвёл стол жёстким, мрачным взглядом.

Граф Каменной Наковальни, адмирал Тартарян, граф Корис и отец Марек Халмин, один из старших помощников епископа-исполнителя Томиса, уже сидели, ожидая его. Глаза князя, возможно, на мгновение ожесточились, когда он скользнул взглядом по Халмину, но если это и произошло, он быстро прогнал эту жёсткость и почтительно кивнул старшему священнику.

— Мне очень жаль, что я попросил вас так быстро придти, отче, — сказал он.

— Не беспокойтесь об этом, Ваше Высочество, — ответил Халмин, его лицо и тон были серьёзными. — Козни Шань-вэй никого не ждут, и Писание говорит нам, что новости о них имеют обыкновение приходить в самые неподходящие моменты. Я только сожалею о том, что епископ-исполнитель и отец Эйдрин сегодня вечером уехали из города. Я, конечно, проинформировал их о вашей просьбе с помощью виверны. С ответной виверной, епископ-исполнитель попросил меня сказать, что он и отец Эйдрин отправятся в путь на рассвете. Тем временем мне поручено предложить любую помощь, которую Мать-Церковь в настоящее время может оказать.

— Благодарю Вас, отче. Гектор коротко улыбнулся ему и глубоко вздохнул. — Первое, что, как мне кажется, Мать-Церковь могла бы сделать для нас сегодня вечером, — это попросить Бога и Архангелов вмешаться от нашего имени.

— Конечно, Ваше Высочество. — Халмин сделал знак Лангхорнова Скипетра и склонил голову. — О Боже, мы умоляем Тебя во имя Святых Архангелов Твоих даровать нам силу Твою и истинное знание воли Твоей в этот час испытания. Как учил нас святой Лангхорн, Ты и только Ты — истинное прибежище праведников. Защити нас от злобы и яда Шань-вэй и укрепи нас, когда мы наденем на себя доспехи воинов Твоих против тех, кто может осквернить и бросить вызов Святой Церкви Твоей во имя тёмного Зла. Нет дня настолько тёмного, чтобы Твой свет не смог озарить его, нет врага настолько могущественного, чтобы Твоя сила не смогла подчинить его. Веди нас, направляй нас и сделай нас своим мечом против сил Ада. Во имя святого имени Лангхорна, аминь.

— Благодарю вас, отче, — повторил Гектор чуть мягче и снова поднял голову. Он снова обвёл взглядом стол и остановился на графе Корисе.

— Я так понимаю, ты уже видел депешу Терила, Филип?

— Видел, мой князь. — Выражение лица Кориса было мрачным.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Мой князь, я уверен, что в подобных делах суждения адмирала Тартаряна будут гораздо надёжнее моих.

— Наверное, так оно и есть. Тем не менее, я хотел бы услышать твои мысли, прежде чем мы услышим его. Я с величайшим уважением отношусь к суждениям адмирала, и Ризела, но они оба — профессиональные военные. Я думаю, что тебе, как минимум, может прийти в голову нечто такое, что не придёт в голову им именно потому, что они профессиональные военные. А раз так, я хотел бы услышать это прежде, чем что-то, что они скажут, направит все наши умы в другом направлении.

— Конечно, мой князь. — Корис на мгновение поджал губы, явно собираясь с мыслями, затем слегка наклонился вперёд.

— Первое, что приходит мне в голову, мой князь, это то, что наблюдатели заметили черисийцев около мыса Тарган, а не острова Тир. Судя по донесению, они направлялись либо к Тралмирскому Проходу, либо к Проливу Корис. — Граф поморщился при мысли о том, как близко к его собственному графству вот-вот пройдёт черисийский военно-морской флот. — Это едва ли самый прямой путь из Черис, но он имеет смысл, если бы Кайлеб зашёл по пути в Королевский Порт, чтобы встретиться с Шарпсетом и тем, что осталось от Чизхольмского Флота. Почему-то, однако, я не думаю, что ответ на этот вопрос довольно прост… или приятен на вкус.

— А почему бы и нет? — Судя по тону Гектора, он уже понял, куда клонит его главный шпион.

— Потому что сэр Ферак Хиллейр — шурин Великого Герцога Зебедайи, мой князь, — ровным голосом ответил Корис, и Гектор поморщился. Сэр Фарак Хиллейр был бароном Дейрвина, и временами князь сожалел, что убедил Дейрвина установить матримониальную связь с Великим Герцогом Зебедайи. В то время, как и многое другое, казалось хорошей идеей привязать Зебедайю к одному из его наиболее доверенных баронов. И тому, чьё относительно малонаселенное баронство нуждалось во всём королевском покровительстве, которое оно могло получить.

— Тот факт, что Кайлеб решил обогнуть всё Чизхольмское море, чтобы напасть на нас с севера, а не с юга, конечно, может означать несколько вещей, — продолжил Корис. — Но, боюсь, наиболее вероятно, что по дороге он остановился в Кармине.

— Вы действительно думаете, что Дейрвин может предать вас, Ваше Высочество? — тихо спросил Каменная Наковальня.

— Честно? Я не знаю. — Гектор пожал плечами. — В обычном случае, я бы сказал нет. По нескольким причинам. Но ведь это не совсем обычные условия, не так ли? Как бы мне ни было неприятно это признавать, но сейчас почти все смотрят через его плечо, гадая, что с ним будет, если мы проиграем Кайлебу. И как только что заметил Филип, Дейрвин — шурин Зебедайи.

— У нас нет никаких намёков на то, что сэр Фарак мог даже подумать о чём-то подобном, — сказал Корис. — Чего я боюсь, так это того, что Зебедайя переметнулся на другую сторону. Если он это сделал, то было бы в его духе посылать письма вместе с Кайлебом, убеждая своего шурина сделать то же самое.

— При всём моём уважении, Ваше Высочество, — сказал Тартарян, впервые вступая в разговор, — я знаю барона Дейрвина. Я не думаю, что его так легко будет склонить к предательству его преданности вам.

— Я думаю, что ты, скорее всего, прав, — задумчиво ответил Гектор. — С другой стороны, если Зебедайя действительно послал письмо, подобное тому, что предлагает Филип, то Кайлеб, возможно, решил, что стоит попытаться склонить Дейрвина перейти на свою сторону. Дейрос — хороший, относительно глубоководный порт прямо там, в Бухте Белого Паруса. Он немного тесноват для действительно большого флота, но достаточно большой, чтобы в крайнем случае обеспечить приличную якорную стоянку, если его флот всё ещё будет собираться, когда сезон штормов начнётся в следующем месяце или двух… и это всего лишь в двухстах милях по суше от Менчира. Нужно признать, Тёмные Холмы находятся между Дейрвином и Менчиром, но это работает в обоих направлениях. Если они будут препятствием для его армии, двигающейся на запад в сторону Менчира, они также дадут некоторую защиту его собственной оперативной базе, если нам удастся сконцентрировать наши собственные силы против него. Но самое главное, что в это время года ему где-то понадобится порт. Если есть хоть один шанс, что Дейрвин может сдать ему Дейрос в целости и без боя, это, наверное, стоит того времени, чтобы по крайней мере он попробовал это сделать.

— И если Дейрвин не перейдёт к нему, Дейрос не будет защищён так сильно, как порты вдоль побережья пролива Марго, — печально согласился Тартарян.

— Мы должны были как-то расставить приоритеты между нашими силами и новой артиллерией, Терил. — Гектор махнул рукой. — Вы с Ризелом были правы, когда говорили — как и я только что — что Тёмные Холмы прикрывают Менчир с востока. Так что вместо этого имело смысл сосредоточиться на укреплении юго-западных портов.

— Что также может быть ещё одним признаком того, что Кайлеб контактировал с Зебедайей, — заметил Корис. — У Зебедайи было достаточно времени, чтобы выяснить, где мы сосредоточили свои силы. Я полагаю, что именно такую информацию он собирал, чтобы предложить Кайлебу в качестве доказательства своей ценности.

— Это может свидетельствовать и об этом, — признал Гектор. — Точно так же трудно спрятать новые береговые батареи, Филип. Любой из торговых кораблей, проходящих через пролив, мог сообщить эту информацию Кайлебу.

— И даже если бы это было не так, то, вероятно, не потребовался бы военный гений, чтобы понять, как мы подходим к этой проблеме, — добавил Каменная Наковальня.

— Именно. — Гектор кивнул. Затем он поморщился. — Хорошо, я думаю, что всё это стоило обдумать, но сейчас нам нужно сосредоточиться на том, что мы будем делать, если они направляются в Дейрвин.

— Хотел бы я, чтобы у нас была более точная оценка их общей силы, мой князь, — сказал Тартарян. — Хорошая новость заключается в том, что благодаря семафору мы знаем, что они прибудут по крайней мере за пятидневку до того, как нечто столь медленное, как флот вторжения, сможет достичь Дейроса. Плохая новость в том, что мы действительно не знаем, сколько боевых кораблей они приведут с собой, когда придут. Я знаю, что отчёты Филипа говорили нам о размерах их флота, о сотнях галеонов, которые они собирали, чтобы послать к нам, с каждым человеком в Королевстве, отправленным в качестве элитных морских пехотинцев. Но, как я уже говорил, на данный момент я не доверяю нашим источникам.

— Боюсь, на то есть веские причины, — пробормотал Корис, и Гектор слегка сжал губы.

Управлять шпионами на расстояниях таких же больших, как расстояние между Менчиром и Теллесбергом всегда было трудно, а дьявольская эффективность которую черисийская служба безопасности демонстрировала последние пару лет, всё ещё оставалась больным местом. Он был вынужден признать, что на самом деле это не было виной Кориса, поскольку Нарман и все остальные враги Кайлеба, похоже, испытывали точно такие же трудности. Несмотря на это, тот факт, что они были вынуждены полагаться на вторичные источники, и характер разведданных, которые агенты Кориса могли получить, расспрашивая капитанов торговых судов или посещая таверны в морских портах других государств, чтобы послушать матросскую болтовню, заставлял его чувствовать себя растерянным и полуслепым.

— Я готов признать, что черисийцы — особенно теперь, когда Чизхольм присоединился к ним — могут собрать внушительный флот и найти транспорты, необходимые для переброски довольно солидной армии на такое большое расстояние, как до Корисанда, — продолжил Тартарян. — Однако, я поверю, что у него есть двести военных галеонов и сто тысяч солдат, когда увижу их на самом деле. Предполагая, что мы действительно столкнулись с обычным смертным врагом, я не понимаю, как он может иметь сто военных галеонов, и я был бы поражен, если бы он смог найти средства для перевозки войск для более чем пятидесяти-шестидесяти тысяч человек. Не говоря уже о том факте, что ему пришлось бы собирать и обучать свою армию практически с нуля. Это ограничит общую численность личного состава, которую он сможет развернуть здесь, в Корисанде, так же эффективно, как и его средства перевозки.

— Я согласен, — сказал Каменная Наковальня, энергично кивая. — Кроме того, следует учесть, что после такого долгого путешествия, которое требуется чтобы преодолеть расстояние между этим местом и Черис — или даже между этим местом и Чизхольмом — его скаковым лошадям и тягловым животным потребуется по меньшей мере пятидневка или две на суше, прежде чем они будут готовы к какой-либо серьёзной кампании.

— Вместо этого у него будет преимущество в морской мобильности, — заметил Тартарян. — У нас всё ещё нет флотских сил, чтобы противостоять ему, а это значит, что он может использовать свои транспорты так агрессивно, как ему заблагорассудится. И, честно говоря, он сможет двинуть свои войска быстрее и дальше, чем Ризел и Корин смогут провести наши войска по суше.

— Вместе с тем, однако, он не захочет сразу же предпринимать что-либо слишком хитрое, — продолжил адмирал. — Прежде чем что-то предпринять, он должен убедиться, что здесь, в Корисанде, у него есть прочная точка опоры. Поэтому, в каком бы месте он не высадился — а я, как и вы с Филипом, мой князь, думаю, что Дейрос, является его наиболее вероятной ближайшей целью — он потратит, по крайней мере, некоторое время на создание надёжного оборонительного периметра. Замечание Ризела о состоянии его конных лафетов и тягловых драконов также справедливо, и я предлагаю сделать всё возможное, чтобы сделать ситуацию ещё хуже, приказав всем лошадям, мулам и драконам в районе Дейроса убираться на запад, подальше от легко доступного побережья, прежде чем его первый морпех высадится на берег. Давайте не дадим ему возможность захватить кого-либо из наших животных, чтобы восполнить дефицит. Это должно немножко его задержать. На самом деле, я думаю, что мы можем рассчитывать, по крайней мере, ещё на две или три пятидневки, даже после того, как он достигнет Дейроса, прежде чем он начнет посылать передовые части, чтобы найти путь через Тёмные Холмы.

— Лучший маршрут для него маршрут будет лежать через Перевал Талбора, — вставил Каменная Наковальня. — Ну, во всяком случае, кратчайший и самый прямой. И я согласен с Терилом. У нас есть время, чтобы вывести Корина на позицию для прикрытия Талбора, прежде чем он доберётся туда. Если уж на то пошло, предполагая, что Терил точно оценил численность его войска, мы сможем вывести туда Корина с почти вдвое большей боевой мощью. Если мы начнём действовать достаточно быстро, то сможем ударить Кайлеба, пока он ещё находится к востоку от Тёмных Холмов. Возможно, мы даже сумеем вывести Корина на позицию достаточно быстро, чтобы прижать его в Дейросе.

— И в этот момент он сжигает Дейрос, грузит свои войска обратно на корабли и отплывает, чтобы напасть на нас где-то в другом месте, оставляя Корина и большую часть нашей армии позади себя, — кисло сказал Гектор.

— Это лучшее из всего того, что мы можем сделать, мой князь, — рассудительно сказал Тартарян. — Если мы сумеем достаточно быстро сосредоточить наши войска, чтобы атаковать до того, как он прочно утвердится в Дейросе, то, по крайней мере, есть возможность сбросить его в море. Возможно, мы не сможем эффективно сражаться с ним на море прямо сейчас, но если его новая армия потерпит крупное поражение и понесёт тяжёлые потери, у нас, вероятно, будет ещё по крайней мере от шести месяцев до года, чтобы нарастить наши собственные силы. Но если у нас есть хоть какой-то шанс сделать это, мы должны рискнуть, раскрыть себя в других местах, чтобы сконцентрировать необходимые нам войска там, где у нас есть хотя бы шанс совершить что-то значительное.

Каменная Наковальня снова кивнул, с серьёзным выражением лица, и ноздри Гектора раздулись. Они уже много раз бывали на этой земле, и он знал, что Тартаян и Каменная Наковальня были правы. Однако теперь, когда этот момент действительно настал, он обнаружил, что его мысленное согласие с их аргументами было гораздо менее утешительным, чем тогда, когда этот момент лежал где-то в угрожающем, но всё ещё неопределённом будущем.

— Хорошо, — сказал он и посмотрел на Халмина. — Отче, если вы не возражаете, я хотел бы воспользоваться церковным семафором, чтобы начать передавать приказы в Дейрос, барону Дейрвину и сэру Корину. Кайлеб может передвигать войска и людей быстрее, чем мы, но, по крайней мере, мы можем передавать сообщения быстрее, чем он. С разрешения епископа-исполнителя, я думаю, что пришло время использовать это преимущество, чтобы оно работало на нас.

Раздался раскат грома, и новая стена грязно-белого дыма взметнулась вверх, пронзённая вспышками пламени, когда линия черисийских галеонов в очередной раз величественно проплыла мимо плавучих батарей.

Частое, дисциплинированное рычание их орудий возымело своё действие. Три заякоренные батареи уже замолчали, превратившись в руины, несмотря на свои толстые фальшборта. Деревянные суда было чрезвычайно трудно потопить, используя цельнолитые ядра, главным образом потому, что отверстия, которые они пробивали, были относительно малы и большинство из них, как правило, находились выше ватерлинии. Однако это всё ещё можно было сделать, и один из этих больших, крепко построенных плотов уже круто накренился, начиная тонуть, так как в него хлынула вода. Другой был охвачен сильным огнём, а третий просто прострелен насквозь везде, где только можно. Четверо оставшихся по-прежнему принимали участие в бою, хотя их огонь начал ослабевать, а тела плавали в воде вокруг них там, где они были выброшены из орудийных портов, чтобы освободить место для уцелевших орудийных расчётов, обслуживающих свои орудия.

С такого расстояния, с городом Дейрос и сверкающими водами Залива Белого Паруса в качестве фона, это могло быть почти великолепным зрелищем, турниром, организованным, чтобы развлечь и увлечь. Но только если зрители сами не испытали то же самое, а Кайлеб Армак то же самое испытал. Он знал, что происходит с хрупкими людскими телами, когда ядро пробивает толстые деревянные фальшборта в облаке смертоносных осколков. Когда человек, стоящий рядом с тобой, превращается в кровавую кашу двадцатифунтовым или тридцатифунтовым ядром. Когда крики раненых прорываются даже сквозь оглушительный гром ваших собственных орудий. Когда палуба, которая перед боем была посыпана песком для улучшения сцепления, была забрызгана и залита узорами из человеческой крови.

Он знал, что на самом деле видит, и стоял, плотно сжав губы, наблюдая за противоборством и заложив руки за спину. На нём не было доспехов, даже меча на боку, и это было одной из причин, почему его рот был сжат в такую жёсткую линию.

К несчастью для того, что он действительно хотел сделать в этот момент, его официальные советники — и Мерлин — были правы. Борьба с обороной Дейроса могла иметь только один исход. Как бы ни были доблестны люди, стоявшие за орудиями осаждённых плотов, они не могли долго противостоять огневой мощи флота Кайлеба. Если уж на то пошло, пытаться использовать против них силу всех галеонов под непосредственным командованием Кайлеба было бы глупо. Корабли могли бы только пересекать курсы друг друга, и возможность калечащих столкновений между дружественными частями была бы очень реальной в таких переполненных, задымленных условиях.

И, как безжалостно заметил Мерлин, если нецелесообразно использовать все его галеоны, то нет никакого оправдания и для использования «Императрицы Черисийской». Кайлебу совсем не нужно было доказывать что-то о своей личной храбрости для того, чтобы мотивировать подчинённых ему людей. А «разделять риск», когда для этого не было острой военной необходимости — и коль скоро они с Шарлиен ещё не родили наследника — было бы не просто ненужным, но и преступно безрассудным. Одно неудачное попадание ядром могло иметь катастрофические последствия не только для Кайлеба, но и для всех людей, которых он был обязан и обещал защищать.

Аргумент об обязательствах, по мнению Кайлеба, был особенно низким ударом, даже для Мерлина. Тем не менее, он был вынужден признать его правоту, и поэтому последние три часа стоял у поручней квартердека «Императрицы Черисийской», наблюдая с безопасного расстояния за пределами артиллерийского огня, как другие корабли принимают на себя основную тяжесть боя.

Это не было полностью игрой в одни ворота. Как предположили Кайлеб и его старшие командиры (в немалой степени на основе «видений» сейджина Мерлина), Гектор Корисандийский действительно запустил в производство артиллерию новой конструкции. У него всё ещё было далеко не так много новых пушек, как он, несомненно, хотел бы, но у него, очевидно, был свой эквивалент Эдвирда Хоусмина. Вдобавок ко всем новехоньким пушкам, которые появлялись из его литейных цехов, какой-то дьявольски умный корисандийский зануда придумал, как приварить цапфы к уже существующим пушкам, точно так же, как это сделал Хоусмин. Очевидно, он занимался этим уже несколько месяцев, что помогло объяснить, почему два галеона Кайлеба были вынуждены покинуть боевую линию для произведения ремонта и почему корабли, вступившие в бой с этими плавучими батареями, уже понесли потерями более двухсот человек.

— Почему эти идиоты не могут признать неизбежное и спустить свои знамёна прежде, чем кто-нибудь ещё погибнет… с обеих сторон? — наполовину прорычал, наполовину проворчал он.

— Вероятно, потому, что они знают в чём заключается их долг, когда видят это, Ваше Величество, — тихо сказал Мерлин. Челюсти Кайлеба сжались, а карие глаза гневно сверкнули от бесконечно почтительной нотки упрёка в голосе главного телохранителя. Но затем ноздри императора раздулись, когда он сделал глубокий вдох, и он кивнул.

— Ты прав, — признал он. Это было не совсем извинение, но и не совсем упрёк. Он повернул голову и криво усмехнулся Мерлину. — Я просто ненавижу видеть так много убитых и раненых, если это ничего не изменит в конце концов.

— В конечном счёте ты, наверное, прав, — согласился Мерлин. — С другой стороны, им может повезти. Попадание совершенно в не подходящее место, искра в крюйт-камере, разбитый фонарь где-то под палубой… как любит отмечать граф Серой Гавани, первое правило битвы состоит в том, что, если что может пойти не так, оно пойдёт не так. И, как однажды заметил ему твой отец, это справедливо для обеих сторон.

— Я знаю. Но тот факт, что ты прав, не делает меня счастливее.

— Хорошо. — Император удивлённо поднял брови, услышав ответ Мерлина, и телохранитель с сапфировыми глазами немного грустно улыбнулся ему. — Прежде чем всё это закончится, Кайлеб, погибнет очень много людей. Я знаю, что это будет тяжело для тебя, но надеюсь, ты простишь меня, если я скажу, что чем больше пройдёт времени до того момента, как ты начнёшь воспринимать это как должное, тем лучше это будет для тебя, как человека, так и для императора.

Князь Нарман, стоявший по другую сторону от Кайлеба, задумчиво прищурился, наблюдая, как император кивает в глубоком согласии с замечанием сейджина. Не то чтобы сам Нарман не был согласен с замечанием Мерлина. По правде говоря, сам Нарман был вполне способен на абсолютную безжалостность, когда того требовала необходимость, но от природы он не был кровожадным. На самом деле, его безжалостность почти всегда была реакцией на разного рода кровожадность, которую часто демонстрировали некоторые правители, вроде приходящего на ум Гектора Корисандийского. Он всегда был склонен фокусировать свою безжалостность на узко определённых целях, ключевых личностях, чьё хирургическое устранение наиболее способствовало бы его планам, и массовый хаос оскорблял его. Это было неаккуратно. Хуже того, это было небрежно, потому что обычно указывало на то, что он не смог должным образом идентифицировать ключевого человека или людей, устранение которых было действительно необходимо. Что, помимо всего прочего, означало, что в конце концов он, вероятно, убил больше людей, чем должен был.

Это было ещё одной причиной, почему, хотя он безоговорочно предпочитал императора, который был немного более безжалостным, чем он должен был быть, императору, который не был достаточно безжалостным, он не возражал против заявления сейджина. Впрочем, были так же и другие причины, и некоторые из них оказались довольно неожиданными. К своему удивлению, Нарман действительно полюбил Кайлеба. Он был вполне порядочным молодым человеком, что было достаточной редкостью за пределами рангов глав государств, и Нарман предпочёл бы держать его в таком положении как можно дольше, особенно учитывая, что Кайлеб также собирался стать деверем дочери Нармана. Но полностью отбрасывая это личное соображение в сторону, последнее, что нужно было Сэйфхолду — это чтобы молодой человек, который с сожалением готов был потопить весь флот графа Тирска, если бы его условия капитуляции были отвергнуты, превратился в молодого человека, который ни за что бы не пожалел об этом.

И всё же, как бы Нарман ни одобрял заявление Мерлина, это была вещь не того толка, что обычно говорят кому-то телохранители. Особенно когда этот кто-то — император. Нарман был готов к тесным отношениям между Кайлебом и сейджином. Такого рода связи между аристократом и его самыми верными и преданными слугами можно было только ожидать, а Мерлин спас не только жизнь Кайлеба, но и жизни архиепископа Мейкела и графа Серой Гавани, не говоря уже о сверхчеловеческих, легендарных усилиях сейджина в попытке спасти жизнь короля Хааральда в Заливе Даркос. Чего нельзя было ожидать, так это того, что этот слуга будет почти… наставником императора. Слово «наставник» было здесь не совсем правильным словом, и Нарман это прекрасно понимал, но оно было близко к истине. Кайлеб слушал Мерлина, и ценил взгляды и суждения сейджина по самым разным вопросам. Конечно, в отличие от слишком многих правителей, Кайлеб обладал невероятно ценным (и, к сожалению, редким) умением слушать своих советников. Никто никогда не принял бы его за нерешительного человека, но сама эта решительность придавала ему уверенность в том, что он может узнать мнение других, чьему суждению он доверяет, прежде чем принять собственное решение. И всё же, было что-то необычное в том, как он прислушивался к мнению Мерлина.

«Не делай этого, Нарман», — сказал себе князь. — «Если ты не будешь осторожен, то твоё любопытство снова заведёт тебя в беду. Если бы Кайлеб хотел, чтобы ты знал, почему он так уважает советы сейджина Мерлина, он, несомненно, уже сказал бы тебе. И, нет, тебе не нужно задаваться вопросом, как много сейджин имеет общего со всеми этими замечательными разведывательными источниками, о которых Волна Грома очень тщательно тебе не рассказывал».

Он фыркнул в безмолвном удовольствии от направления собственных мыслей. Затем он резко вскинул голову, когда громоподобный взрыв прокатился по слоистым от дыма водам Залива Белого Паруса. Одна из плавучих батарей, всё ещё дерущихся против черисийских галеонов, только что исчезла в огромном огненном шаре, и пылающие осколки прочертили в небе дугообразные дымные линии, разлетаясь от неё.

— По-моему, Мерлин, ты сказал «искра в крюйт-камере», — жёстко сказал Кайлеб.

— Возможно, — печально согласился Мерлин. — С другой стороны, они до сих пор не придумали, как производить зернёный порох. Даже с упакованными зарядами, то, что этот порох имеет тенденцию расслаиваться и выбрасывать облака пыли, достаточно опасно при любых обстоятельствах. Учитывая, что должно твориться на борту этих батарей к этому времени…

Он покачал головой, и Кайлеб кивнул в знак согласия. Затем он оглянулся через плечо на капитана «Императрицы Черисийской».

— Поднимите сигнал, Андрей. Проинструктируйте адмирала Нилца временно выйти из боя. Уже больше половины их батарей разбиты, и даже те, что всё ещё дерутся, должны быть в плохом состоянии. Давайте дадим им возможность подумать о преимуществах капитуляции, прежде чем мы убьем ещё кого-нибудь из них.

— Конечно, Ваше Величество, — сказал капитан Жирард и поклонился своему монарху. Жирард был повышен до своего нынешнего поста после того, как был ранен в бою, когда служил первым лейтенантом на борту предыдущего флагмана Кайлеба. Он тоже слишком хорошо представлял себе, каково это — находиться на борту этих разбитых в щепки батарей, и, когда он кивнул своему офицеру связи, который стоял рядом, ожидая указаний, по выражению его лица было ясно, что он полностью согласен с решением Кайлеба.

— Вы слышали Его Величество. Подайте сигнал выйти из боя.

— Так точно, сэр. — Лейтенант коснулся своего плеча, отдавая салют, а затем начал отдавать собственные приказы.

Когда сигнальные флажки начали подниматься по фалам, Кайлеб обернулся к всё ещё поднимающемуся столбу дыма, где взорвалась батарея, и поморщился.

— Жаль, что мы не ошиблись насчёт изобретательности Гектора, — сказал он. — Если он сумел создать нечто подобное для защиты Дейроса, то что же он придумал для одного из своих главных портов?

— Возможно, даже больше, чем мы хотели бы иметь, если бы не было крайней необходимости, — ответил Мерлин.

— По крайней мере, его логистические проблемы должны быть более сложными, чем наши, хотя бы из-за его проблем с боеприпасами, Ваше Величество, — заметил капитан Жирард, и Кайлеб хмыкнул в знак согласия.

Королевский Черисийский Флот стандартизировал вооружение своих галеонов задолго до того, как стал Имперским Черисийским Флотом. Корабли, подобные «Императрице Черисийской», несли новейшую артиллерию, которая на самом деле была немного легче пушек, которые Кайлеб взял с собой на Армагеддонский Риф и в Залив Даркос. Эдвирд Хоусмин и барон Подводной Горы не видели иного выбора перед прошлогодней кампанией, кроме как использовать имеющиеся «кракены» в качестве стандартного артиллерийского орудия. Это уже было самое близкое к стандартной тяжёлой пушке, которой хвастался Флот, так что их было достаточно, чтобы дать флоту полезный начальный запас, как только Хоусмин придумал, как добавить цапфы.

Но хотя это был единственный практический выбор, он не был тем, чего, по нескольким причинам, действительно хотел Подводная Гора. Самая большая из них заключалась в том, что «стандартный» кракен, в отличие от более крупного и длинного «великого кракена», или «королевского кракена», был задуман как сокрушительное оружие с небольшой дальностью стрельбы. Даже с новым порохом, его относительно короткая длина ствола уменьшила скорость и дальность выстрела, с соответствующим падением точности на больших расстояниях. В дополнение к этому, когда Хоусмин заново рассверлил каналы стволов, чтобы стандартизировать их и уменьшить зазоры между ядром и стенками, ему пришлось перейти на ядра более тяжёлые по весу, чем хотел Подводная Гора. Барон экспериментировал с несколькими различными весами ядер, пытаясь найти оптимальный баланс между ударной силой и скоростью, с которой человеческие мускулы могли заряжать орудие. В особенности, длительно поддерживаемой скоростью, с которой они могли быть заряжены. Эти эксперименты показали, что даже незначительное снижение веса ядра существенно в этом поможет, поэтому он и Хоусмин разработали несколько другие модели и ввели их в использование, как только начали производить лишь заново отлитые пушки.

Орудия новой конструкции имели более длинные орудийные стволы, но, при этом, меньшего калибра, так что они весили не больше, чем старые орудия. Это изменение не имело большого значения, когда речь шла о карронадах, располагаемых на верхней палубе, но оно дало гораздо более длинным и тяжёлым орудиям главной палубы большую начальную скорость и ударную мощность, несмотря на уменьшение веса каждого ядра почти на восемь фунтов.

Конечно, перемены имели и свои минусы. Наиболее значительным из них было то, что они привнесли по крайней мере некоторые сложности с боеприпасами, поскольку на старых галеонах всё ещё были установлены их оригинальные переделанные кракены, боеприпасы для которых не были взаимозаменяемы с боеприпасами пушек, установленных на более новых судах.

Однако, по сравнению с большинством флотов, классификация боеприпасов Черисийского Флота была сама по себе простой. Хоусмин и Подводная Гора остановились в общей сложности на четырёх «стандартных» длинноствольных пушках: «кракене» новой модели с его примерно тридцатифунтовым ядром, восемнадцатифунтовой пушке, четырнадцатифунтовой пушке (предназначенной специально для установки в качестве погонного вооружения, с особенно плотным зазором между ядром и стенками ствола для повышения точности) и десятифунтовой пушке (для той же роли на борту более лёгких кораблей). Их карронадная «серия» была пятидесятисемифунтовой, тридцатифунтовой и восемнадцатифунтовой. Это было огромным улучшением по сравнению со артиллерией «старой модели» , которая включала не менее пятнадцати «стандартных» длинноствольных орудийных калибров. (Не говоря уже о том, что пушки номинально одинакового размера часто не могли использовать одни и те же ядра, потому что «дюймы» разных литейных заводов различались по длине друг от друга до драконовского введения королём Хааральдом новых официальных измерительных стандартов.)

Они стремились ещё больше упростить ситуацию, постановив, что каждый отдельный корабль должен иметь одинаковый калибр карронад и длинноствольных орудий, по крайней мере, для размещаемого вдоль бортов вооружения. Они были готовы быть немного более гибкими, когда речь шла о погонном вооружении, но тот факт, что все орудия по борту стреляли одинаковыми снарядами, значительно облегчал жизнь и артиллеристам, и казначею. По крайней мере, на данный момент. Лично Мерлин подозревал, что пройдёт совсем немного времени, прежде чем стройное «официальное постановление» начнет давать течь. По мере развития всё более специализированных конструкций галеонов и появления дифференциации фрегат/крейсер и линейный корабль/броненосец, соображения веса оборудования и предполагаемые боевые роли должны были начать диктовать возврат к смешанному вооружению.

Однако, стремление корисандийцев наскоро сделать настолько много орудий «новой модели» насколько возможно, поставило их в гораздо менее завидное положение, причём у них не было времени, которое можно было потратить на разработку какой-либо стандартизированной таблицы корабельной артиллерии. Их новые пушки, по-видимому, выпускались не более чем в одном или двух калибрах, но переоборудование старых, в ходе которого к ним приваривались цапфы, поставило в строй столько существующих орудий, сколько было возможно. На одной из плавучих батарей, задействованных против них в обороне Дейроса, очевидно, было установлено по меньшей мере три, а возможно, и четыре различных калибра, что, должно быть, представляло кошмар для человека, ответственного за обеспечение правильного размера и веса выстрела к каждой пушке.

«Что», — с сожалением отметил Кайлеб, — «не мешает этим орудиям быть чертовски эффективными, когда артиллеристы получают ядра правильного размера».

— Ваше Величество, мы только что получили сигнал от генерала Чермина. — Вежливый голос Жирарда прервал размышления Кайлеба, и император повернулся к флаг-капитану.

— И что же сказал генерал? — спросил он.

— Бригадир Кларик доложил по гелиографу[8], Ваше Величество. Вся его бригада высадилась на берег, и сейчас высаживается вторая волна войск бригадира Хеймина. Бригадир Кларик считает, что обе бригады будут на своих позициях в течение ближайших тридцати-сорока минут. Он говорит, что через час, самое большее.

— Хорошо! — Напряжённое выражение лица Кайлеба слегка смягчилось.

Одним из новых черисийских нововведений было введение гелиографа, использующего отражённый солнечный свет для передачи сообщений способом, который в другом мире и в другое время назвали бы «азбукой Морзе[9]». Ещё одним было строительство специально спроектированного десантного корабля. Они были двух размеров, причём большая версия могла высаживать полевую артиллерию или до ста человек одновременно, в то время как меньшая (и более быстрая) могла высаживать только сорок. Хотя оба типа были способны — по крайней мере, теоретически — делать протяжённые независимые проходы под парусами, мелкая осадка и плоские днища, предназначенные для того, чтобы сделать возможным высадку на отлогий берег, также делали их далеко не идеальными судами для действий в открытом море даже в лучшие времена. Сэр Дастин Оливир немного улучшил ситуацию, снабдив их выдвижными швертами[10], но те, что поменьше (почти половина от общего числа), совершили путешествие из Черис в качестве палубного груза, и капитаны, ответственные за доставку их до Корисанда, не были в восторге от своего назначения.

В данный момент сочувствие Кайлеба к их несчастью было, мягко говоря, ограниченным. Перевозимые на палубах десантные катера были накануне спущены на воду, чтобы присоединиться к их более крупным, довольно изношенным погодой товарищам, которые проделали трудный путь, и в то время как внимание защитников Дейроса было приковано к галеонам, систематически превращающих оборону гавани со стороны моря в обломки, Кларик и Хеймин занялись тем, что высадили две свои бригады морской пехоты на берег, как раз вне поля зрения городских укреплений. Для их поддержки, у них было всего четыре батареи полевых орудий и совсем не было осадной артиллерии, но четыре тысячи вооружённых винтовками морпехов и не нуждались в особой артиллерийской поддержке.

— Кто-нибудь попросите отца Клайфирда присоединиться к нам. Думаю, пришло время отправить ещё одну записку на берег. — Император обнажил зубы в натянутой улыбке. — Я понимаю, что письма шурина не произвели особого впечатления на барона Дейрвина. Честно говоря, меня бы тоже не впечатлило что-либо от Великого Герцога Зебедайи. Но разгрома его батарей должно быть достаточно, чтобы склонить его к здравомыслию, даже не имея Кларика и Хеймина на берегу за его спиной.

— Во всяком случае, это кажется вероятным, Ваше Величество, — согласился капитан Жирард.

— Так будет лучше, — сказал Кайлеб более твёрдым и каким-то мрачным голосом. — Если нам придётся штурмовать его город, это будет ужасно. Я понимаю, что наши люди более дисциплинированны, чем большинство, но даже дисциплина сиддармаркских пикинеров может ослабнуть, если они понесут тяжёлые потери. Особенно если они поставят их штурмом в положение, когда все с обеих сторон знают, что не смогут противостоять им в конце концов. Кроме того, даже если наши люди поведут себя безупречно, в Дейросе есть гражданские — много гражданских, включая женщин и детей.

— Вы думали о том, чтобы подчеркнуть этот факт барону в своём письме, Ваше Величество? — спросил Мерлин, и Кайлеб громко рассмеялся над старательно нейтральным тоном своего телохранителя.

— Собственно говоря, да. Но тактично, Мерлин… тактично. Я не собирался вести себя так же, как вёл себя с графом Тирском, если это то, на что ты так деликатно намекнул. Смотри.

Пока Кайлеб говорил, появился отец Клайфирд с переносной столиком для письма в руках. Император посмотрел, как его секретарь расставляет столик и достаёт блокнот для записей. Свежий ветерок, дувший поверх палубы, зацепил края листков блокнота, восторженно разворошив их, и Кайлеб выгнул бровь, глядя на Леймина, когда священник схватил блокнот, положил его на столик, и воткнул пару кнопок в нижние углы верхнего листа, чтобы усмирить его колебания.

— Может быть тебе будет легче, если мы спустимся вниз, Клайфирд? — спросил тогда император с серьёзной учтивостью… и тщательно рассчитывая время.

— Нет, благодарю Вас, Ваше Величество. — Невозмутимое выражение лица Леймина сделало бы честь любому опытному актёру, и он вежливо покачал головой. — По странному стечению обстоятельств я, кажется, как раз в это мгновение закончил прикалывать бумагу. Странное совпадение во времени, я уверен.

— Боже мой, — с притворной скромностью произнёс Кайлеб. — Это удивительно, не правда ли?

Возможно, фырканье, едва слышное за шумом ветра, гудящего в снастях «Императрицы Черисийской», могло вырваться у Леймина. Впрочем, это могло быть только плодом воображения зрителей.

— В самом деле, — сказал Кайлеб с гораздо более серьёзным выражением лица, — вы готовы, Клайфирд?

— Конечно, Ваше Величество, — ответил Леймин таким же серьёзным тоном и обмакнул своё перо в чернильницу.

— Проследите, чтобы оно был правильно адресовано, — сказал ему Кайлеб. — Используйте что-нибудь из переписки Зебедайи, чтобы быть уверенным, что мы все уладим. И я полагаюсь на то, что вы выберете правильное вежливое приветствие.

— Да, Ваше Величество.

— Очень хорошо.

Император откашлялся и начал:

— Милорд, ваши люди сражались с отвагой и решимостью, которые заслуживают только похвалы и почестей, но теперь их положение безнадёжно. Ваши оборонительные батареи уничтожены или слишком сильно повреждены, чтобы эффективно защищаться дальше, а моя пехота сейчас в полном составе находится на берегу и вскоре будет готова атаковать ваши наземные укрепления. Люди, проявившие такую храбрость в бою, заслуживают лучшего, чем быть убитыми, когда их положение становится явно невыносимым, а Дейрос — это город, а не крепость-цитадель. Я уверен, что ни один из нас не желает видеть гражданских лиц, особенно женщин и детей, застигнутыми в бою посреди их собственного города, среди их собственных домов, церквей и магазинов. Во избежание дополнительных и, в конечном счёте, бесполезных человеческих жертв, как военных, так и гражданских, я ещё раз призываю вас сдать свои позиции. Я гарантирую гражданский порядок, безопасность вашего гражданского населения и сохранность частной собственности в той мере, в какой это позволяют обстоятельства войны, а люди, которые сражались так же доблестно и стойко, как ваши люди сегодня, заслуживают и получат почётное и правильное обращение по военным законам.

Он помолчал, словно раздумывая, что бы ещё добавить, потом пожал плечами.

— Прочти это ещё раз, пожалуйста, Клайфирд.

— Конечно, Ваше Величество. — Священник прочёл вслух краткое послание целиком, и Кайлеб кивнул.

— Я думаю, что этого вполне достаточно. Перепишите начисто, чтобы я подписал. И убедитесь, что она должным образом скреплена печатью, и также выбрана правильная форма обращения. Я же не хочу, чтобы барон подумал, что мы набросали его на скорую руку, не так ли?

— Нет, Ваше Величество.

Леймин поклонился императору, и на этот раз он удалился в убежище дневной каюты Кайлеба, чтобы переписать официальной послание на личном бланке Кайлеба, дополнив его правильно оформленной и витиеватой каллиграфией.

— Вот, — сказал Кайлеб Мерлину. — Ты видишь? Никаких грубых угроз. Просто один разумный человек посылает записку другому разумному человеку.

— Гораздо спокойнее, чем ваш разговор с Тирском, Ваше Величество, — почтительно согласился Мерлин. — Мне особенно понравилось то место в конце, где вы не сказали «в противном случае».

— Да, я и сам думал, что это было хорошо сделано, — сказал Кайлеб с улыбкой.

Мужчина, вошедший в парадный вход «Смеющейся Невесты», был одет просто. Жаркая, влажная мартовская ночь была чернее, чем внутренности сапога, но громыхающая над Заливом Хауэлл гроза, и редкие вспышки молний освещали валы тяжёлых облаков, постепенно надвигавшихся на Теллесберг. Несмотря на то, что дождь ещё даже не начался, тот факт, что посетитель был одет в пончо, при данных обстоятельствах был вполне объясним, несмотря на температуру снаружи.

— Могу я вам помочь? — спросил хозяин таверны, подходя, чтобы лично поприветствовать вновь прибывшего. Было уже поздно, и из-за предгрозовой погоды «Смеющая Невеста» была заполнена не сильно.

— Я кое-кого ищу, — сказал человек в пончо. — Мне сказали спросить мастера Дейрюса.

— А. — В глубине глаз трактирщика вроде бы что-то мелькнуло. Но если и так, то оно исчезло так же быстро, как и появилось, словно одна из мелькавших в облаках над Бухтой молний, и он кивнул. — Он зарезервировал на вечер отдельный кабинет. Через эту арку, — он указал рукой, — и дальше по коридору. Последняя дверь справа.

— Спасибо. — Человек в пончо кивнул и направился по указанному коридору. Перед дверью кабинета он на мгновение остановился, словно собираясь сделать глубокий вдох. Затем он один раз, решительно, стукнул.

Дверь быстро отворилась, и он обнаружил перед собой молодого человека, одетого как умеренно преуспевающий торговец или владелец магазина.

— Да? — вежливо спросил молодой человек.

— У меня сообщение для мастера Дейрюса, — снова сказал человек в коридоре.

Если в глазах хозяина таверны и могло что-то промелькнуть, то по краткому напряжению на лице молодого человека это можно было понять безошибочно. Но он довольно вежливо отступил назад, приглашая пришедшего человека войти в маленький кабинет, и закрыл за ним дверь. Внутри было чуть меньше дюжины других мужчин, и все они повернули головы, глядя на вновь прибывшего с выражением, которое варьировалось от спокойствия до явного беспокойства. В некоторых случаях, возможно, даже страха.

— А, вот и вы! — приветствовал вновь прибывшего ещё один голос, когда ещё один человек — на этот раз значительно старше и лучше одетый, чем тот, что открыл ему дверь — поднял голову от тихого напряжённого разговора с одним из сидевших за маленькими столиками.

— Прошу прощения за моё опоздание… мастер Дейрюс, — сказал вновь прибывший. — Было немного трудновато уйти так, чтобы не появилось никаких вопросов.

— Это была не критика, — успокаивающе сказал человек, которого назвали «мастер Дейрюс». — Я просто счастлив и рад вас видеть.

Человек в пончо слегка поклонился, и мастер Дейрюс взмахом руки пригласил его сесть.

— Серьёзно, — продолжил Дейрюс, когда опоздавший последовал его невысказанному приглашению, — я уже начал чуточку беспокоиться. Агенты барона Волны Грома оказались даже более эффективными, чем я ожидал.

— Я тоже обратил на это внимание, милорд.

— Я думаю, что мы могли бы ограничиться простым «мастером Дейрюсом», даже здесь, — сказал Дейрюс.

— Конечно. — Человек в пончо еле заметно покраснел, и Дейрюс, усмехнувшись, протянул руку через стол, чтобы похлопать его по плечу.

— Не беспокойся об этом так сильно, сын мой. Старые привычки умирают с трудом, а это не совсем то, с чем любой из нас ожидал столкнуться, не правда ли?

— Нет, не совсем то, — с чувством сказал другой мужчина, и на этот раз двое или трое других фыркнули или усмехнулись, резко выражая своё согласие.

— К сожалению, мы столкнулись с этим, — продолжил Дейрюс, — и, учитывая, что мы все только что согласились, что агенты Волны Грома, похоже, повсюду, нам всем лучше привыкнуть к привычкам успешных заговорщиков. И потому, хотя я понимаю, что один или двое из вас уже знают друг друга, я думаю, что сегодня мы не будем использовать никаких имён. Согласны?

Все кивнули, и он тонко улыбнулся.

— Очень хорошо, друзья мои. В таком случае, нам пора переходить к делу. Нам нужно многое обсудить… и я подозреваю, что для многих из вас это будет сюрпризом. И, как я и обещал, когда мы встретились вместе первый раз, время для удара быстро приближается. На самом деле, если сегодняшняя встреча пройдёт так, как мы планировали, то это время уже почти настало.

Остальные смотрели на него в молчании, их лица выражали смесь возбуждения, предвкушения, решимости и страха, и его улыбка стала шире и теплее.

— Да, нам действительно нужно многое обсудить и спланировать. Но сначала, не присоединитесь ли вы ко мне на минуту в молитве?

— …уверен, что вы понимаете, почему приготовления в районе конвента имеют решающее значение для нашего успеха, — сказал мастер Дейрюс несколько часов спустя. — А учитывая расположение вашего поместья, вы определённо тот из нас, кто лучше всего подходит для того, чтобы проследить за этими деталями. Так что, если вы готовы взвалить на свои плечи ответственность — и риск — мы оставим их приготовления в ваших руках. Самое важное тут помнить, что никто из нас не может играть свою роль, пока эти приготовления не будут твёрдо выполнены. Если возникнет какая-либо проблема, или вы обнаружите, что вам требуются дополнительные средства или любая другая помощь, вы должны немедленно дать знать нам об этом, чтобы мы могли скорректировать наш график. Отец Тейрин будет знать, как связаться со мной в любое время, если возникнет необходимость. Может пройти несколько дней, прежде чем какое-либо сообщение от него дойдёт до меня, но будьте уверены, что оно дойдёт.

— Конечно, мастер Дейрюс, — сказал, отодвигая назад свой стул, человек, к которому он обращался. Он встал, поклонился Дейрюсу и двум другим, которые всё ещё присутствовали в кабинете, и покинул его.

Едва он вышел за порог, как на крышу «Смеющейся Невесты» обрушился резкий, проливной грозовой порыв. Почти прямо над головой внезапно ударила молния, сотрясая таверну почти до её основания, и, когда за уходящим человеком закрылась дверь, Дейрюс покачал головой.

— Я боюсь, что Лангхорн обеспечивает подходящий фон для сегодняшней вечерней встречи, — сказал он.

— Во многих отношениях, — кисло согласился опоздавший мужчина. — Я не жду с нетерпением прекрасной прогулки обратно во Дворец глядя на всё это.

Он дёрнул головой в сторону закрытых ставнями окон кабинета, и человек, присвоивший себе имя Дейрюс, усмехнулся.

— По крайней мере, это должно означать, что вы вряд ли встретите кого-то, кто мог бы поинтересоваться, где вы были, отче, — заметил он, ослабляя свои собственные правила безопасности, как бы признавая, что все оставшиеся уже узнали личности друг друга. — На самом деле, возможно, именно поэтому Бог устроил этот маленький душ.

— Если Он устроил его, то я уверен, что Ему лучше знать, милорд, — сказал священник. — С другой стороны, не всякая задача, которую Бог посылает нам, одинаково приятна.

— Нет, — сказал Дейрюс, и его тон и выражение лица помрачнели. — Не всякая.

— Милорд… я имел в виду, мастер Дейрюс, — начал один из присутствующих, чей голос был почти неслышным на фоне шума льющегося ливня.

— Я думаю, мы можем быть немного менее осмотрительными в этом вопросе, Митран, — сказал епископ Милц Хэлком.

— Да, милорд. Благодарю вас. — Другой человек коротко улыбнулся, но его очевидное огорчение ощутимо не уменьшилось. — Я просто хотел спросить… действительно ли это необходимо?

— К сожалению, я думаю, что ответ — да, — сказал Хэлком. — Я никогда не думал, что Бог призовёт меня к такому, и не ожидаю, что это будет легко для любого из нас. Но правда в том, сыновья мои, что, когда Шань-вэй творит своё зло в мире смертных, иногда люди, стоящие за Свет, обнаруживают себя призванными к трудным задачам.

Человек, задавший вопрос, кивнул, но выражение его лица оставалось обеспокоенным, и Хэлком одарил его мягкой, печальной улыбкой.

— Когда Шарлиен добровольно присоединилась к Кайлебу в его атаке на Мать-Церковь, она сделала себя врагом Бога, Митран, — сказал он. — Я, конечно, никогда с ней не встречался. Всё, что я когда-либо слышал о ней, похоже, указывает на то, что она всегда была хорошим правителем, глубоко заинтересованным в справедливости и благополучии своего народа. Но какой бы она ни была в прошлом, это больше не она. Вполне возможно, что она действительно верит, что то, что они с Кайлебом делают — Божья воля. Но даже если так, то оба они ошибаются. И, во многих отношениях, хороший и искренний человек, ошибочно служащий целям Шань-вэй, абсолютно без злого умысла, является самой смертельной угрозой из всех. Тех, кто открыто и явно служит разложению, легко разоблачить, легко опровергнуть. Те, кто впадает в грех из-за добрых, но ошибочных намерений и ошибочного понимания, часто звучат разумно и убедительно. У них нет злых мотивов, каким бы злым ни был конечный результат их действий, и такие люди гораздо более соблазнительны, чем открытые и преднамеренные враги Бога.

— Это всегда так, но, боюсь, в случае Шарлиен это приобретает ещё большее значение. Только посмотрите, как её популярность здесь, в Черис, уже работает на поддержку Кайлеба и других лидеров раскольников, даже перед лицом отлучения от Церкви и интердикта[11].

Головы вокруг стола закивали, и далеко не одно лицо напряглось. Эдикт об отлучении от церкви Кайлеба Армака и Мейкела Стейнейра, а также декларация о воспрещении любых церковных таинств во всём королевстве Черис прибыли менее чем за две пятидневки до этого. Шок, однако, был менее глубоким, чем можно было ожидать, учитывая суровость задействованного наказания, и было очень мало признаков какой-либо существенной реакции против власти Короны или архиепископа Церкви Черис. Отчасти, без сомнения, это было связано с тем, что Стейнейр и Кайлеб с самого начала предвидели вероятность такого шага и осмотрительно предупредили своих сторонников, что он может последовать. Другим важным фактором было то, что сама Церковь в Черис беспечно игнорировала эти декларации. Несмотря на запрет служения, церкви были открыты и таинства совершались. Когда священство презирало законные постановления и декларации Матери-Церкви, как можно было обвинять мирян в том, что они последовали его примеру? Особенно, когда сами основания для отказа раскольников от власти Матери-Церкви ещё больше подрывали законность этих постановлений через их жгучее осуждение разложения викариата, который их издал?

Но был и ещё один фактор, в этом Хэлком не сомневался. Шарлиен не была отлучена от Церкви, очевидно, потому, что никто в Зионе не предполагал возможности её брака с Кайлебом, когда два месяца назад были изданы эти постановления. Тот факт, что её не отлучили, вкупе с тем, как она взяла штурмом сердце Черис, делал её своего рода легитимным источником власти и верности, которые Церковь формально отняла у Кайлеба.

— В настоящий момент, — продолжил он, — сама репутация Шарлиен, как хорошей и справедливой правительницы, тот факт, что она так симпатична, наложили улыбающуюся маску на разложение Шань-вэй. Это уже достаточно плохо. Но она искренне верит в то, что делает. Она не была сбита с толку или введена Кайлебом в заблуждение, и целенаправленность её усилий, на мой взгляд, ничуть не уступает его собственным. Она не позволит использовать себя в качестве оружия против того, во что искренне верит. Вот почему я думаю, что наш друг во Дворце ошибается.

— Я боюсь, что вы правы, — веско сказал священник, сбросивший пончо. — Я верю, что он искренен, хотя и склонен думать, что его побудительные мотивы не столь бескорыстны, как он говорит. На самом деле, я думаю, что они не настолько бескорыстны, как он действительно считает. И, конечно, есть все эти другие, более личные, факторы, играющую роль в его мышлении. Но каким бы искренним он ни был, он просто не хочет сталкиваться с тяжёлыми, неприятными фактами.

— Какими фактами? — спросил человек, который задавал вопросы Дейрюсу, и священник поднял руку, отсчитывая количество на пальцах, когда говорил о них.

— Во-первых, я не думаю, что он действительно хочет признать, что она стала врагом Божьим. Ему отчаянно хочется верить, что она лишь временно ошибается. Что, со временем, она возьмётся за ум. А во-вторых, он не хочет признаваться, насколько глубоко и искренне привязано к ней большинство её подданных. Я думаю, он недооценивает важность её поддержки среди простых людей в этом вопросе, вероятно, потому, что он сам не один из них. Это более чем немного иронично, в свете прошлых событий, но я полагаю, что также возможно, что он обманывает себя в этом вопросе потому, что он не хочет сталкиваться с логическими последствиями.

— Но вне зависимости от того что он думает, или почему вообще он думает об этом, правда в том, что она по-настоящему любима. На самом, деле весь его план вращается вокруг использования этой любви в наших собственных целях, и внешне это очень привлекательная концепция. Когда она не только удержалась на троне после смерти своего отца, но и проявила себя как одну из самых сильных правителей в истории Чизхольма, она завоевала их сердца, а также их преданность. Несмотря на то, как глубоко они уважают её, простолюдины также чувствуют себя активно собственническими по отношению к ней, почти как если бы она была их любимой, красивой сестрой или дочерью, а не просто монархом. Наш друг прекрасно осведомлён об этом, но упорно упускает из виду, что огромный процент чизхольмцев последует за ней прямо в отступничество и ересь просто из-за того, как сильно они её любят. Каждая депеша от Зелёной Горы и Королевы-Матери только подчёркивает этот факт. Он просто не хочет признавать этого, так же как, по моему мнению, недооценивает степень, до которой простые чизхольмцы будет автоматически подозрительно относиться ко всему, что содержит хотя бы малейший намёк на какую-то аристократическую кабалу. Все другие схемы, которые он придумал для того, чтобы фактически дискредитировать её, разбились о те же камни, но он искренне верит, что эта сработает, потому что она должна дискредитировать причины её решений, а не сами решения, и сделать это таким образом, что она не может прямо противостоять. К сожалению, я не думаю, что это будет иметь тот эффект, который он предсказывает… а без активной поддержки Зелёной Горы — которую, как даже он понимает, невозможно обеспечить — я ещё больше сомневаюсь в его способности управлять простонародьем достаточно хорошо, чтобы держать ситуацию под контролем в долгосрочной перспективе.

— Так же, как и я, — сказал Хэлком, медленно, и с сожалением, кивая. — И, если он ошибается, если он не может дискредитировать её политику и лишить её возможности противостоять его действиям, тогда у нас не останется другого выбора, кроме как подумать о более… прямых действиях.

— Я понимаю, — сказал человек, задавший первый вопрос. — И всё-таки мне бы хотелось, чтобы был какой-то способ избежать этого.

— Как и все мы, — ответил Хэлком. — Как и все мы.

Несколько секунд он сидел молча, а затем снова обратил своё внимание на священника.

— Я так понимаю, вы получили его ответ на наше последнее встречное предложение?

— Да, получил. Он считает, что то, что вы предложили, должно быть дельным, учитывая условия как в Черис, так и в Чизхольме. Он согласился помочь подтолкнуть события в нужном направлении.

— А он строит какие-нибудь собственные планы, чтобы закрепить положение вещей после этого? — Глаза Хэлкома заострились, когда он задал этот вопрос, и другой человек пожал плечами.

— Он говорит, что сейчас нет смысла пытаться это делать. Или, скорее, что было бы неоправданно рискованно пытаться вовлечь кого-то ещё в его планы на данном этапе. Как он говорит, его нынешняя база поддержки не особенно сильна, и он не совсем уверен, кто из его очевидных сторонников мог бы оказаться менее восторженным, если бы они знали полный план. Поэтому он намерен ждать, пока не наступит нужный момент, а затем «играть на слух». Я думаю, что у него есть, как минимум, какая-то надежда привлечь новых сторонников, когда чизхольмская делегация в новый Имперский Парламент прибудет в Теллесберг. Даже если он не преуспеет в этом, или решит, что пытаться в итоге слишком рискованно, тот факт, что он единственный во Дворце, кто будет знать заранее время, когда что-то произойдёт, должен позволить ему извлечь выгоду из этого. Во всяком случае, так он говорит, и я в большой степени склонен согласиться, что он говорит нам правду о своих планах и намерениях.

— Что способствует приданию дополнительной достоверности вашим собственным замечаниям о его мотивах, не так ли? — сказал Хэлком немного печально.

— Полагаю, так оно и есть. С другой стороны, не забывайте, что его возражения, его условия, совершенно искренни. По крайней мере, так я их оцениваю. Есть чёткие границы, которые он не готов переступать.

Предупреждающая нотка в голосе священника прозвучала совершенно ясно, и Хэлком кивнул.

— Я это понимаю. И если бы я поверил, что его анализ последствий его собственного предложения был точен, я был бы полностью готов уважать эти границы. К сожалению, он ошибается. То, что он хочет сделать, с большой вероятностью обрушится ему на голову, а если это произойдёт, то обрушится и на нас, и на нашу задачу. На самом деле, я считаю, что, в конечном счёте, его идея, вероятно, ухудшит ситуацию, фактически укрепив власть Шарлиен со временем. Никогда не забывайте, сыновья мои, что наша новая Императрица — грозная, умная и решительная женщина. Та, кто не только пользуется огромной народной поддержкой в Чизхольме, но и непрерывно завоёвывает сердца и преданность всех в Черис. Именно это делает её таким опасным оружием в руках Кайлеба, и выбить её из его рук будет гораздо труднее, чем думает наш друг.

— Я… сожалею об этом, — тихо сказал священник. — Как вы только что сказали, она не злая и никогда не была злой женщиной, несмотря на ужасный грех, в который она впала.

— Зло соблазняет, — почти так же тихо ответил Хэлком. — Оно не может победить силой оружия, если только благочестивые люди не позволят ему сделать это, и если бы его маска не была такой прекрасной и соблазнительной, то в Аду не было бы никого, кроме самой Шань-вэй. Но Ад не пуст, сын мой, и какими бы благими ни были намерения Шарлиен изначально, какой бы доброй она ни была, она продолжает искренне верить в них, и теперь она полностью на службе у Шань-вэй. И поэтому, какой бы привлекательной она не могла быть, независимо от того, насколько она может быть физически или даже духовно привлекательна, она — враг Бога. А с Его врагами не может быть ни пощады, ни компромисса.

Остальные кивнули в торжественном молчании, и он снова переключил своё внимание на священника.

— Очень хорошо. Когда у вас будет возможность поговорить с ним ещё раз, скажите ему, что сделать приготовления с нашей стороны займёт, по крайней мере, некоторое время. Если он будет выражать нетерпение, укажите ему, что трудности, связанные с поиском безопасного и, если необходимо, обороняемого места для нашей базы после фактического удара, далеко не тривиальны. Скажите ему, что мы закончим наши приготовления как можно быстрее и сообщим ему, когда всё будет готово. И так же было бы хорошо предложить ему начать думать о том, как привлечь внимание Императрицы к Святой Агте.

— При всём моём уважении, хотим ли мы, чтобы он сделал это до того, как мы закончим подготовку? — спросил священник.

— Я думаю, что будет лучше заложить основу как можно раньше, — ответил Хэлком. — Учитывая, насколько сложной и напряжённой должна быть её жизнь в данный момент, и, несмотря на то, что многие советники Кайлеба по-прежнему в её распоряжении, чтобы помочь ей, маловероятно, что она сможет освободить время в своём расписании, чтобы посетить конвент прежде, чем мы сможем подготовиться. Даже если наш друг окажется более неуклюжим, чем я ожидал, говоря ей о Святой Агте, она всё равно не сможет отправиться в путь в одночасье.

Священник кивнул, и Хэлком, глубоко вздохнув, отодвинул стул и встал.

— В таком случае, сыновья мои, — сказал он, поднимая руку и чертя знак скипетра, — ступайте, с благословением Божьим и под присмотром Лангхорна. Помните о преданности и любви к Богу и Архангелам, и пусть сила, которую приносит вам любовь, укрепляет и направляет ваши руки, сердца и умы, когда мы отдаём себя служению Богу и Матери Церкви против всех врагов Света.

— Ну, это должно быть интересное шоу с собаками и драконами, — тихо пробормотал голос, и викарий Сэмил Уилсинн поднял голову, когда его брат сел в кресло рядом с ним.

— Пожалуй, это не самая тактичная — или безопасная — вещь, о которой можно говорить, — ещё тише ответил Сэмил.

— Может быть, и нет, но от этого оно не становится менее точным, — проворчал Ховерд Уилсинн.

— Нет, — согласился Сэмил.

— Ну, тогда хорошо. — Ховерд пожал плечами, а Сэмил поморщился.

На самом деле вокруг двух братьев Уилсиннов был достаточно широкий ряд пустых стульев, и вероятность того, что кто-нибудь услышит их приватную беседу друг с другом, практически отсутствовала. С другой стороны, Сэмил не выжил бы так долго, рискуя попусту. Тем не менее, он понимал глубокое смятение в чувствах своего младшего брата, когда они ждали, вместе с примерно сорока или пятьюдесятью другими викариями и старшими архиепископами, пока соберётся трибунал.

«Сколько лет мы собирали доказательства коррупции… особенно в Управлении Инквизиции?» — спросил себя Сэмил. — «К настоящему времени у нас должно быть их столько, что можно было бы заполнить дюжину сундуков! Больших сундуков. И всё же, не смотря на все эти годы, и все усилия, нам так и не удалось добиться серьёзного обвинения против кого бы то ни было. А теперь ещё и это».

Бывали времена, когда Сэмил испытывал мучительное искушение отказаться от своих идеалистических поисков. Шансы на успех, даже если он каким-то образом однажды обнаружит себя входящим в управление, которое Клинтан и его последователи так основательно развратили, были ничтожны. Он знал это. Он всегда это знал. И даже если он каким-то образом достигнет этой цели, то только для того, чтобы обнаружить, что он сражается буквально с поколениями укоренившейся оппозиции и личных интересов. Однако он был тем, кем был, и бесконечная (и в целом неблагодарная) задача реформирования Церкви и очищения её от многочисленных злоупотреблений стала наследием Уилсинна.

«И это чертовски рискованное «наследие» к тому же!», — угрюмо подумал он.

На самом деле, на протяжении многих лет, он выдвинул обвинения, по крайней мере, против дюжины своих собратьев-шуляритов, делая это всякий раз, когда он мог представить необходимые доказательства, не разоблачая более широкие, скрытые и гораздо более рискованные действия Круга. По крайней мере, дважды у него были абсолютно убедительные доказательства того, что рассматриваемые инквизиторы использовали свой пост (и все связанные с ним ужасные угрозы), чтобы вымогать деньги у абсолютно невинных мужчин и женщин. А, однажды, у него были почти абсолютно убедительные доказательства убийства. И всё же самым суровым наказанием, которого он когда-либо смог добиться, было не более одного года отстранения от служения Ордену Шуляра… и оно было наложено на одного из вымогателей, а не на убийцу.

Его тошнило от того, что его собственный орден, орден, призванный охранять святость души Церкви, был испорчен ещё больше, чем другие ордена, которые он должен был направлять и охранять, но не было смысла притворяться, что это не правда. А хуже всего было то, что многие из этих нечистоплотных инквизиторов даже не осознавали, что они порочны. Они были частью системы, намного большей, чем они сами, и выполняли свои обязанности именно так, как их учили выполнять Жаспер Клинтан и его непосредственные предшественники. Мысль о том, что они искренне верят, что служат Божьей воле, пугала его, но он уже давно пришёл к выводу, что — для многих из них — это тоже было правдой.

«Иногда я задаюсь вопросом, понимает ли Клинтан в действительности, насколько он порочен. На самом деле, я сомневаюсь, что он это понимает. Он вообще не видит в этом разложения, и это, пожалуй, самое отвратительное в нём. Я думаю, что он искренне не видит никакого противоречия между тем, чего он хочет, и волей Господа. Это совершенно одно и то же, и именно поэтому он имеет полное право делать всё — всё что угодно — для достижения своих целей. Всё, что поддерживает и укрепляет авторитет Церкви (и его собственный), является благим и благочестивым; всё, что угрожает авторитету Церкви (и его собственному), является делом самой Шань-вэй. И никому, кроме Круга, нет до него никакого дела, пока он продолжает на них работать, выжимая для них деньги, власть и привилегии».

Правда заключалась в том, хотя Сэмил не рассказывал этого никому, даже своим братьям по Кругу, что он действительно был согласен с Мейкелом Стейнейром и Церковью Черис. Церковь Господа Ожидающего была безнадёжно испорчена, попав в руки таких людей, как Клинтан и остальные члены «Группы Четырёх». Даже если бы он смог каким-то образом свергнуть Клинтана и Трайнейра, не было смысла обманывать себя, полагая, что не было по крайней мере десятка других викариев, готовых занять место «Группы Четырёх» и вести дела «как обычно». Просто так здесь было принято вести дела.

«Но ведь среди викариата действительно есть добрые и благочестивые люди», — упрямо сказал он сам себе. — «Ты же знаешь, что есть. Это единственная причина, по которой ты не сдался и не сбежал в какое-нибудь место вроде Черис».

Возможно, так оно и было, но цепляться за эту веру становилось всё труднее. И атмосфера отчаяния, ощущение того, что люди готовы искать любой путь к спасению, которая пронизывала Церковь на самом высоком уровне с тех пор, как черисийцы бросили вызов «Группе Четырёх», была пугающей. То, что раньше было просто опасно, стало чем-то гораздо худшим, и после того, как Эрайка Динниса настигла его страшная судьба, Сэмил Уилсинн не испытывал иллюзий по этому поводу. Напуганные люди могут свирепо бросаться на любого, кто покажется им угрожающим их собственной безопасности, или их положению, и Жаспер Клинтан был более чем готов использовать этот страх для достижения своих собственных целей.

«Возможно, пришло время», — подумал он. — «Если знак не был дан в такой момент, как этот, то почему он дан? Неужели, внутренняя угроза Церкви так же смертельна, как и внешняя?»

Но это было не одно и то же, и он знал это так же хорошо, как и Ховерд. Возможно, это время уже приближалось, но пока оно не пришло…

Размышления Сэмила Уилсинна внезапно прервались, так как в большой зал вошли члены трибунала и уселись за огромный стол для совещаний. Их было восемь, но лишь присутствие одного из них действительно имело значение, и лицо Уилсинна напряглось, когда Уиллим Рейно, архиепископ Цян-у и Адъютант Ордена Шуляра, наклонился вперёд и легонько постучал в маленький колокольчик, висевший на подставке перед ним.

Нежные, серебристые ноты поплыли по залу, и тихий гул побочных разговоров внезапно оборвался.

— Заседание трибунала начинается, — объявил Рейно. — Давайте помолимся.

Головы склонились по всей комнате, и Рейно повысил голос.

— О Бог, Творец всех людей, создатель всего сущего, архитектор и зодчий всего, что было, есть и когда-либо будет, мы предстаём перед Тобой в благоговении и трепете. Мы умоляем Тебя направлять нас в этом, нашем важном деле сохранения святости, чистоты и истины Твоего слова и Твоей Церкви, данной нам Архангелом Лангхорном в день Творения. Мы благодарим и благословляем Тебя за то, что Ты дал нам это священное наставление и направил нас в его сохранении и обучении, и с тяжёлым сердцем мы приносим Тебе результаты обсуждений и решений, к которым Твоё Управление Инквизиции было призвано недавними событиями. Будь с нами, умоляем Тебя, когда мы сражаемся с силами Тьмы во имя Твоего святейшего имени. Во имя Лангхорна мы молимся, аминь.

Хор ответных «аминь» пророкотал в ответ, но Сэмила Уилсинна среди них не было. Так же как и его брата.

Рейно поднял голову, подождал, пока слушатели снова устроятся поудобнее, и откашлялся.

— Я уверен, что все присутствующие в этом зале полностью осведомлены о событиях, которые привели к созыву этого трибунала, — сказал он. — Поскольку это так, мне кажется, нет смысла пересказывать их ещё раз.

Одна или две головы среди присутствующих кивнули, и Рейно оглянулся через плечо на одного из помощников, собравшихся у покрытой гобеленами стены позади членов трибунала. Помощник, удивительно молодой на вид старший священник Ордена Шуляра, быстро вручил ему толстую папку, и Рейно положил её перед собой на совещательный стол. Он открыл её и несколько секунд перелистывал несколько первых листов бумаги. Затем он снова посмотрел на ожидающих священников.

— Этому трибуналу было поручено рассмотреть обстоятельства, относящиеся к смерти шестнадцати рукоположенных священников Ордена Шуляра, — сказал он. — Нет никаких сомнений в причинах их смерти или в том, кто был ответственен за это, но некоторые обвинения, выдвинутые против священников, о которых идёт речь, были настолько серьёзными, настолько тревожащими, что Великий Инквизитор, с решительного согласия Великого Викария, счёл обязательным проведение формального расследования и дознания.

— В настоящее время данный трибунал пришёл к выводу, что дознание и расследование удовлетворяет его членов и готов объявить о своих выводах.

Это едва ли стало сюрпризом, но, несмотря на это, шум охватил присутствующую аудиторию, как сильный ветерок, шуршащий сквозь поле созревшей пшеницы.

— Согласно утверждениям, опубликованным так называемой «Церковью Черис», — продолжил Рейно, — шестнадцать священников, погибших в Фирейде, были виновны в подстрекательстве к убийству женщин и детей в этом же городе в августе прошлого года, когда король Жамис, повинуясь инструкциям Матери-Церкви, приказал конфисковать черисийские суда, находящиеся в тот момент в Фирейде. В подтверждение этих утверждений, так называемая «Церковь Черис» опубликовала якобы написанные этими самыми священниками отчёты, в которых они открыто признавали свою причастность к этим «убийствам».

— Данный Трибунал рассмотрел эти отчёты, включая документальные свидетельства, присланные нам королём Жамисом Дельфиракским. Эти доказательства состояли в основном из того, что черисийцы утверждали, что это были официальные копии этих отчётов, захваченные во время их жестокого нападения на народ Фирейда.

— Излишне говорить, что первоначальным ответом любого разумного человека должно быть отклонение голословных заявлений и обвинений от тех, кто богохульно объявил о своём собственном неповиновении Церкви Божьей. Когда же эти заявления и обвинения исходят из рук людей, которые совсем недавно сами стали причиной гибели стольких невинных гражданских лиц — включая женщин и детей — и сожгли дотла целый город, причины сомневаться в… достоверности их показаний удваиваются. Данный Трибунал уверен, что никто не удивится, узнав, что первоначальная реакция Великого Инквизитора и Канцлера Совета Викариев состояла в том, чтобы не обращать внимания на эти обвинения.

Рейно сделал паузу, и его челюсти заметно сжались от явного несчастья и боли. Челюсти Сэмила Уилсинна тоже сжались, хотя и по совершенно другим причинам, так как он распознал актёрствование адъютанта своего ордена.

— Хотя такова была первоначальная реакция Великого Инквизитора, — продолжил Рейно спустя мгновение, — он не забывал о своей ответственности как главы Управления Инквизиции. Даже самые невероятные утверждения должны быть проверены, когда они касаются чистоты Матери-Церкви и, особенно, Инквизиторов, которым поручено защищать эту чистоту. И потому, несмотря на свой собственный глубокий скептицизм, он приказал созвать данный Трибунал и рассмотреть возможность того, что могут быть какие-то основания для нелепых обвинений «Церкви Черис».

— К настоящему моменту мы завершили наше расследование и должны с сожалением, с глубочайшим раскаянием и тревогой, объявить, что, по нашему убеждению, священники, погибшие в Фирейде, действительно были виновны в действиях, выдвинутых против них так называемой «Церковью Черис».

Оба Уилсинна уже знали, что Рейно намеревался объявить. Судя по внезапной волне шёпота, прошелестевшей по залу, по крайней мере некоторые из присутствующих этого не знали.

Рейно, с выражением горького сожаления на лице, снова подождал, пока в зале снова не воцарилась тишина.

— Братья в Боге, — сказал он затем, — увы, это правда, даже Божьи священники могут ошибаться. Даже лучшие из людей не могут сравниться с Архангелами, и Писание достаточно свидетельствует о том, что даже сами Архангелы могли впасть в заблуждение. В этом же случае, вряд ли можно сомневаться в том, что инквизиторы из Фирейда именно так и поступили. Они и в самом деле взяли на себя руководство отрядами дельфиракских солдат, направленных арестовать черисийские торговые суда в Фирейде. И когда вспыхнула схватка, они действительно приказали этим солдатам убивать черисийцев, которые сопротивлялись попыткам захватить их корабли, и, в результате этих приказов, то, что было задумано как мирный арест, в самом деле превратилось в настоящую резню невинных.

— Данный трибунал считает, что донесения, переданные нам королём Жамисом, действительно были написаны священниками, погибшими в Фирейде. Мы, конечно же, не можем знать, являются ли эти копии полными, или не было ли каких-то смягчающих или оправдывающих обстоятельств, которые также содержались в докладах Инквизиции и которые не были переданы королю Жамису черисийцами. Несмотря на это, трибунал не считает, что наличие каких-либо смягчающих или оправдывающих доказательств могло бы оправдать действия инквизиторов Ферейда.

— Ни один служитель Матери-Церкви не может получить никакого удовольствия от вынесения такого вердикта, но у данного Трибунала нет выбора. Провозглашать истину — важная обязанность трибунала, какой бы болезненной она ни была, сколь бы мы ни хотели избежать этой обязанности или чтобы истина была иной, чем она есть на самом деле. Трибунал считает, что отец Стивин Грейвир и его коллеги-инквизиторы совершили эти… проступки — нет, эти преступления — не из какой-то личной неприязни и не в надежде на возможную личную выгоду. Трибунал считает, что их неправомерные действия были вызваны их собственной глубокой и искренней озабоченностью серьёзностью и опасностью раскола, навязанного Матери-Церкви еретическим руководством так называемой «Церкви Черис». В своём рвении повиноваться указаниям Великого Инквизитора, они позволили себе поддаться тёмной стороне своих собственных подверженных ошибкам, смертных человеческих душ. Люди, которых Шань-вэй не может совратить к греху в своих собственных интересах, иногда могут быть втянуты в грех даже во имя самых святых своих верований, и именно это, по мнению данного Трибунала, в данном случае произошло.

Он ещё раз сделал паузу, потом явственно расправил плечи и глубоко вздохнул.

— Данный Трибунал также пришёл к выводу, что, по крайней мере, часть ответственности за эти действия лежит не на священниках, которые фактически совершили их, а на инструкциях, которые были даны этим священникам. То, как были сформулированы эти указания, суровое предписание любой ценой обеспечить захват черисийских галеонов в Фирейде, которое содержалось в этих инструкциях, давало возможность для их неверной интерпретации, которую отец Стивин и его товарищи и вложили в них. Нет никаких сомнений, что отец Стивин и другие инквизиторы в Фирейде грубо превзошли намерение и букву этих инструкций, однако у данного Трибунала нет иного выбора, кроме как отметить, что собственная директива Великого Инквизитора отцу Стивину сыграла немалую роль в последующих противоправных действиях отца Стивина. Соответственно, мы должны возложить, по крайней мере, часть вины за то, что так называемая «Церковь Черис» назвала «Фирейдской Резнёй», на самого Великого Инквизитора.

Если и прозвучал шёпот ужаса при упоминании о виновности священников, то это было ничто по сравнению с реакцией, вызванной последним предложением Рейно. Послышались вздохи, удивлённые возгласы, даже одно или два приглушённых проклятия.

Рейно позволил большей их части затихнуть, затем снова кашлянул. Этот звук был не особенно громким, но он вызвал мгновенную тишину, и он продолжил.

— Выводы Трибунала относительно действий отца Стивина и его коллег-инквизиторов, а также относительно того, в какой степени инструкции Великого Инквизитора могли повлиять на них, будут официально доведены до сведения канцелярии Великого Инквизитора и, по его собственному специальному указанию, непосредственно до сведения Канцлера и Великого Викария.

— Однако, помимо установления фактов, касающихся этих действий, этому Трибуналу было дополнительно поручено расследовать смерть инквизиторов, о которых идёт речь. Черисийский адмирал, уничтоживший Фирейд, подтвердил своими собственными словами, что он лично отдал приказ о казни и, более того, сделал это по прямому указанию отлучённых от Церкви Кайлеба и Шарлиен Черисийских. Трибунал не намерен в настоящее время делать какие-либо официальные выводы о разрушениях, гибели и страданиях гражданского населения, причинённых ни в чём не повинным гражданам Фирейда, тем же адмиралом. Эти вопросы выходят за рамки целей, ради которых создавался этот Трибунал, и Трибунал понимает, что король Жамис проводит своё собственное расследование и поделится его выводами с Матерью-Церковью, когда оно будет завершено.

— Тем не менее, этому трибуналу было поручено расследовать и сообщить о фактических обстоятельствах смерти инквизиторов Фирейда. И непреложный вывод Трибунала заключается в том, что, несмотря на вину инквизиторов, о которых идёт речь, их «казнь» фактически представляет собой акты хладнокровного и самого нечестивого убийства. Само Священное Писание, как в книге Лангхорна, так и в книге Шуляра, устанавливает на все времена, что Мать-Церковь, и в особенности Управление Инквизиции, несёт ответственность за оценку действий Божьих священников, за определение вины или невиновности, когда эти священники обвиняются в преступлениях, и за исполнение приговора над ними, если они будут признаны виновными. Эта важная ответственность и долг принадлежат исключительно Матери-Церкви и Управлению Инквизиции. Любой человек, проливший кровь рукоположенного священника по собственной воле или по воле любого смертного существа, виновен перед Шуляром, Лангхорном и самим Богом в убийстве. Не просто в убийстве, но богохульстве. Это акт неповиновения не смертному, подверженному ошибкам человечеству, но Богу и Его Святым Архангелам. Не может быть никакого сомнения, никаких вопросов в том, что так называемая «Церковь Черис» должна нести ответственность за пролитие крови в глазах Матери-Церкви, всех благочестивых людей, и Самого Бога.

Его голос был резок, как кованое железо, и он обвёл комнату холодным, жёстким взглядом.

— Возможно, Шань-вэй соблазнила отца Стивина и его товарищей к греху, взывая к их решимости исполнять волю Божью, как они её понимали, основываясь на указаниях Великого Инквизитора. Без сомнения, их бессмертные души заплатят высокую цену из-за их горькой неудачи, и ни один священник Матери-Церкви не сможет оправдать их действия. Не тогда, когда эти действия привели не просто к смерти самозваных еретиков, но к смерти детей, у которых не было выбора, не было голоса в действиях своих родителей. Кровь таких невинных жертв должна запятнать даже самые набожные души.

— Но даже если всё это правда, люди, убившие тех священников, были виновны в ещё более тёмном и отвратительном преступлении. Они повесили отца Стивина и его товарищей — повесили рукоположенных священников Божьих — в раскалённой добела яростной мести. В пылу своей кощунственной кровожадности они переступили границы, установленные самим Богом для смертных людей. Таким поступкам не может быть прощения, и обязательно настанет день, когда они ответят и перед Матерью-Церковью, и перед Инквизицией, и перед Богом за свои непростительные грехи.

— Значит, они наконец-то двинулись в путь, — пробормотал сэр Корин Гарвей.

Он стоял на тенистой веранде дома плантатора, выращивающего хлопчатобумажный шёлк, который его штаб реквизировал для своей штаб-квартиры. Дом — очевидно принадлежавший богатому человеку — был прекрасно обставлен, хотя и маловат для штаба целой армии. С другой стороны, в далёком уголке его сознания мелькнула мысль, что его «армия» была маловата для всего, что любое из великих материковых государств, таких как Харчонг или Сиддармарк, могло бы обычно описывать этим конкретным существительным.

«Но, как минимум, армия Кайлеба кажется ещё меньше моей. Во всяком случае, это уже кое-что».

— Насколько достоверны эти сообщения, Алик? — спросил он вслух, глядя на статного, великолепно одетого мужчину, стоявшего рядом с ним.

Гарвей знал сэра Алика Артира, графа Разделённого Ветра с тех пор, как они были мальчишками. Они были хорошими друзьями на протяжении многих лет, и не было никого, кого Гарвей предпочёл бы иметь на своей стороне в бою. К несчастью, несмотря на всю свою драчливость и неоспоримую храбрость, Разделённый Ветер не был самым блестящим человеком, которого когда-либо встречал Гарвей. Он серьёзно относился к своим обязанностям, у него был, казалось, безграничный запас физической энергии, и он был самым великолепным всадником, которого когда-либо видел Гарвей. Дайте ему врага на другом конце открытого поля, саблю в руке и кавалерийский отряд за спиной — и он будет непобедим. Однако он был чуточку не уверенным в том, что касалось аспектов разведки и прикрытия в профессии кавалериста, и его естественным предпочтением, когда он сталкивался с вражеской позицией, было атаковать первым и выяснить, каковы были шансы для его послебоевого отчёта. С другой стороны, он пережил достаточно ударов судьбы, чтобы осознавать свои собственные слабости.

— Я думаю, что они очень надёжны, — сказал он. — Мой головной полк держит их под наблюдением с тех пор, как они покинули Дейрос. С тех пор как они ушли в леса, нам не удаётся поддерживать деятельность разведывательных групп на их флангах, но мы продолжаем медленно отступать при контакте с их авангардом. Судя по маршруту, который они проделали до сих пор, они определённо направляются к Перевалу Талбора. И ты был прав, у них, кажется, не так уж много собственной кавалерии. — Разделённый Ветер фыркнул. — Если бы дело дошло до прямого боя между моими и их солдатами, мы бы закончили ещё до обеда.

— Но ведь этого не произойдёт, правда, Алик? — Спросил Гарвей, и Разделённый Ветер мрачно покачал головой.

— Скорее всего, нет. Хотя, — граф заметно оживился, — если вам с Чарльзом удастся прорвать их боевые порядки, мы с ребятами с удовольствием прикончим их за вас.

Гарвей улыбнулся, но улыбка сменилась хмурым выражением лица, когда он вспомнил одну, конкретную, депешу из тех, что были отправлены ему кавалерийским заслоном Разделённого Ветра.

— Что ты об этом думаешь, Чарльз? — спросил он человека, откинувшегося на спинку стула по другую сторону импровизированного стола с картами. Гарвей постучал указательным пальцем по раздражающей депеше, и тот пожал плечами.

— Практически тоже самое, что и ты, я полагаю, — сказал сэр Чарльз Дойл.

Он был на несколько лет старше Гарвея или Разделённого Ветра, и своим нынешним положением был обязан тому, что был одним из любимцев князя Гектора. С другой стороны, он стал одним из фаворитов князя из-за своей склонности к выполнению сложных задач. Высокий, поджарый, темноволосый Дойл был больше известен своей ленью, чем физической выносливостью, но он обладал всей той интеллектуальной остротой, которой, казалось, часто не хватало Разделённому Ветру. Его вполне устраивала его роль старшего офицера артиллерии Гарвея, и между ними двумя, он и Разделённый Ветер обычно составляли удивительно эффективную группу слушателей для стратегических сессий Гарвея.

К несчастью, он также любил иногда отпускать загадочные замечания, и Гарвей сделал грубый жест в его сторону.

— Может быть, ты хочешь быть немного более конкретным? — предложил он.

— Это именно то, что твой отец обсуждал с нами, — сказал Дойл, пожав плечами. — Мы используем короткоствольные пушки; судя по тому, что нам рассказывают разведчики Алика, черисийцы используют более длинноствольные. Не похоже, что их полевые орудия построены по той же схеме, что и морские пушки; длина ствола слишком мала для этого, предполагая, что оценки разведчиков точны. Но они длиннее, чем наши, а это значит, что они будут превосходить нас по дальности выстрела, это точно. Будет ли это преимущество в дальности компенсировать то, насколько лёгким будет их выстрел — это больше, чем я могу вам сказать на данный момент. К сожалению, просто нет способа выяснить это до тех пор, пока мы не начнём стрелять друг в друга.

— Ты прав, именно об этом я и думал, — признал Гарвей.

— Корин, я знаю, что всегда предпочитаю идти прямо вперёд и плевать на последствия, — сказал Разделённый Ветер. — И я знаю, что делая именно это, мне не раз удавалось угодить по самую задницу между хлещущих ящериц. Но я должен сказать, что они идут к нам на наших условиях. Я думаю, что мы должны ударить по ним, и ударить сильно.

Гарвей кивнул. Осознание Разделённым Ветром своих слабостей, равно как и сильных сторон, было одной из лучших черт его характера. И он был прав — его склонность бросаться прямо вперёд не раз приводила его на самую грань катастрофы. И не только на полях сражений, и губы Гарвея, невзирая на серьёзность текущего момента, дёрнулись в улыбке, когда он вспомнил о некоторых злоключениях лихого графа. Лихая внешность Разделённого Ветра, вдобавок к его… импульсивности и вкусу к дамам, привела, по крайней мере, к одной дуэли (к счастью, без потерь с обеих сторон) и в целом держала его постоянно в горячей воде столько, сколько кто-либо мог вспомнить. На самом деле, в их общей молодости бывали случаи, когда он почти втягивал Гарвея вместе с ним в любовную катастрофу.

«Но на этот раз Алик был прав», — подумал Гарвей. — «Вся причина продвинуться так далеко от Тёмных Холмов состояла в том, чтобы атаковать черисийских захватчиков настолько быстро и энергично, насколько он мог, и, если возможно, загнать их прямо обратно в море».

«Конечно, ещё одна причина для атаки на них состоит в том, чтобы выяснить, насколько сильно мы недооценили новые технические средства, которые они разработали для своих морских пехотинцев, а также для их флота», — заметил он сам себе.

Он снова бросил взгляд на карту. Он продвинулся вперёд не более чем одной третью своих сил, и снова задался вопросом, мудро ли поступил. Проблема была в том, что дороги через Горы Тёмных Холмов были не очень хорошими. Это было особенно верно в отношении маленьких, фланговых дорог, и, хотя сам королевский тракт был не так уж плох, существовало определённое ограничение на количество войск, которые можно было быстро перемещать вдоль него, не используя прилегающие дороги. Хуже того, теперь, когда Дейрос был плотно занят черисийцами, эта тесная группа дорог была его единственной действительно надёжной линией снабжения. Вероятно, он мог бы продвинуть бо́льший процент своих войск вперёд, но только за счёт того, что их чрезвычайно трудно будет кормить и снабжать боеприпасами и оружием, как только он развернёт их.

Не говоря уже о том, насколько уродливыми могли бы стать события, если бы такое количество людей вдруг обнаружило себя пытающимися отступить одновременно. Он мысленно содрогнулся, представив себе сцены хаоса, заторов и паники, которые вполне могли возникнуть при таких обстоятельствах. «Но разве беспокойство о том, что случится, если мне придётся отступить, не означает, что я иду в бой уже наполовину побеждённым в своём собственном сознании? Думать об этом — благоразумие или трусость?»

Поразительно, как только человек может сомневаться в себе и пересматривать свои решения. И какими бы ограниченными ни были дороги в его собственном тылу, дорога, по которой в настоящее время наступали черисийцы, была во многих отношениях ещё хуже. Так что, если они были теми, кто должен был отступить…

— Я думаю, ты прав, Алик, — услышал он самого себя. — И если они достаточно любезны, чтобы продолжать идти нам навстречу, особенно без собственного адекватного кавалерийского прикрытия, то я думаю, что мы должны планировать встретить их прямо здесь.

Он постучал пальцем по символу на карте, затем наклонился ближе, чтобы рассмотреть название.

— Переправа Хэрила, — прочёл он вслух.

— А? — Дойл поднялся со стула и наклонился вперёд, изучая карту.

Город, который выбрал Гарвей, был не очень большим. Всё его население, включая семьи, живущие на отдалённых фермах, вероятно, не превышало четырёх тысяч человек, и многие из них нашли срочные причины быть в другом месте, как только армии начали двигаться в их направлении. Он стоял прямо на реке Талбор, которая вытекала из горного ущелья с тем же названием, там, где королевский тракт пересекал поток по каменному мосту. Артиллерист несколько секунд задумчиво рассматривал местность к востоку от реки, потом кивнул.

— Мне это кажется разумным, — согласился он. — Но это может стать проблемой, если дела пойдут не очень гладко.

Он указал на единственный каменный мост.

— Здесь, на юге, в приорате Хэрил, есть что-то похожее на довольно большой деревянный мост, — возразил Гарвей, указывая пальцем на другой символ на карте, на этот раз изображавший солидный монастырь. Он лежал к югу от Переправы Хэрила и на западном берегу реки, где начинали подниматься предгорья Тёмных Холмов. — К северу от приората есть брод, во всяком случае, судя по карте.

— Дай мне посмотреть, — попросил Разделённый Ветер. Он склонился над картой, поджал губы и снова посмотрел на Гарвея.

— У меня где-то есть доклад про этот деревянный мост, — сказал он. — Он не в очень хорошем состоянии, если я правильно помню. Вероятно, мы могли бы переправить через него пехоту, но только сумасшедший попытается переправить через него кавалерию или артиллерию. С другой стороны, я думаю, что мои разведчики также указали, что река довольно мелкая в том месте, где на карте показаны твои броды. Я знаю, что мы могли бы переправить кавалерию даже без моста, хотя я не хотел бы давать никаких обещаний относительно пехоты без перепроверки. И мы определённо не хотим переправлять артиллерию Чарльза через них.

— Знает ли кто-нибудь из ополченцев сэра Фарака достаточно хорошо местность, чтобы предоставить нам дополнительную информацию? — спросил Дойл.

— Я могу проверить, — ответил Разделённый Ветер. — Хотя я нисколько не удивлюсь, если так и есть. До сих пор они были удивительно полезны.

Голос графа прозвучал почти ошеломлённо, как будто он всё ещё находил странным, что люди барона Дейрвина были так полезны. Гарвей подумал, не было ли это отчасти из-за того, насколько… не-военным было ополчение барона. Они явно были гражданскими, которые намеревались вернуться к мирной жизни как можно скорее, и им было всё равно, кто об этом узнает. По крайней мере, столь же очевидно, что некоторые из них, как и обитатели Переправы Хэрила, предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте. В любом другом месте, если уж на то пошло. Но они, по-видимому, чувствовали некоторую преданность своему барону, которая редко проявлялась, а их помощь не только в качестве проводников, но и в качестве посредников между армией и местными фермерами была неоценима. Ни один фермер никогда по-настоящему не хотел видеть армию — любую армию — марширующей по его земле, и несчастные местные жители могли создать всевозможные проблемы, если бы захотели. До сих пор, по крайней мере, способность людей Дейрвина оказать дружеское влияние на армию Гарвея не позволяла этому случиться. Останется ли оно эффективным, когда обе стороны вступят в схватку и боевые действия начнут превращать плодородные поля в пустоши — это, конечно, совершенно другой вопрос.

«И тот, на который почти наверняка можно ответить «нет», — мрачно подумал Гарвей.

— Я уверен, что у них будет какая-нибудь дополнительная полезная информация, — сказал он вслух. — Пожалуйста, уточни у них.

Разделённый Ветер кивнул, и Гарвей снова сосредоточился на карте.

— Я понял твою точку зрения насчёт моста, Чарльз, — сказал он задумчиво, скрестив руки на груди и ещё раз оглядывая местность. — А сражаться с рекой в тылу обычно считается плохой идеей, даже если вам не нужно беспокоиться о переброске артиллерии через единственный мост. И всё же, если мы займём позицию на этой стороне реки, то тот, кто там командует, остановится на своей стороне и пошлёт за подкреплениями. А это значит, что нам придётся перебираться через реку под огнём, чтобы добраться до него.

— Это также означает, что и ему придётся перебираться под огнём, чтобы добраться до нас, — заметил Дойл. — И чем дольше он будет оставаться здесь, тем дольше твой отец и князь Гектор будут вынуждены перебрасывать нам всё больше войск.

— Если только Кайлеб не решит просто посидеть здесь с частью своей армии и продемонстрировать, насколько решительно он настроен атаковать нас, в то время как на самом деле он погрузит все свои войска обратно на свои транспорты, чтобы нанести прямой удар по Менчиру, — ответил Гарвей. — А что касается переброски к нам большего количества войск, то как мы собираемся кормить и снабжать их всех через Перевал Талбора? Это более двадцати пяти миль узкой дороги и труднопроходимых участков, особенно если ты подходишь к восточному концу. Мы могли бы прокормить всю нашу армию через западную часть, но я сомневаюсь, что мы сможем содержать больше тридцати тысяч человек по эту сторону гор. Во всяком случае, если им придётся долго сидеть на одном месте. Фураж у нас кончится довольно быстро, и я почему-то не думаю, что даже барон Дейрвин сможет поддерживать дружеские отношения с местными фермерами, когда мы съедим весь их скот, вытопчем весь урожай и опустошим все их амбары.

— И соблазним всех их дочерей, — с усмешкой добавил Разделённый Ветер. — Кроме того, предполагается, что мы должны сделать это по-моему — ну, ты знаешь, ворваться и разбить всех вдребезги вместо того, чтобы пытаться мудрить.

— И удар по ним на их стороне реки, по крайней мере, даст нам шанс заманить их авангард и разбить их поодиночке, — кивнув, согласился Гарвей. — Если разведчики Алика правы, у них не может быть больше двух тысяч человек — ну, пяти тысяч, в лучшем случае. Мы же привели с собой больше двадцати тысяч.

— А сколько их сейчас к западу от реки? — возразил Дойл.

— Если всё находится там, где ему положено быть — а вы не хуже меня знаете, насколько велика вероятность того, что в кои-то веки ни один из наших боевых порядков не сбился с пути — то у нас примерно четырнадцать тысяч человек, включая семь батарей твоих полевых орудий, либо уже к востоку от реки, либо достаточно близко, чтобы быть там к наступлению ночи. Этого должно быть достаточно, чтобы позаботиться о пяти тысячах черисийцев, особенно если учесть, что у них с собой всего три или четыре батареи.

— Если они хорошо не прибавят по скорости, большая часть их колонны будет здесь не раньше, чем завтра поздно утром. Может быть, даже не раньше начала полудня, — заметил Дойл. — К тому времени мы сможем переправить почти всех, если постараемся.

— Нет. — Гарвей покачал головой. — Нет смысла изматывать людей — не говоря уже о том, что многие из них, вероятно, могут потеряться — маршируя после наступления темноты. Кроме того, четырнадцати тысяч человек и тридцати пяти орудий должно быть достаточно, чтобы довести дело до конца. Нагромождение ещё большего количества людей только ограничило бы нашу подвижность. И если шансов четыре- или пять-к-одному недостаточно, чтобы закончить дело, я не хочу усложнять ситуацию, если нам придётся отступать.

Дойл и Разделённый Ветер посмотрели на него так, словно были не совсем уверены, что правильно его расслышали, и он кисло фыркнул.

— Давайте сделаем по-моему, — предложил он. — Посмотрим, что получится. Если они соберут больше своих войск, тогда я серьёзно подумаю о том, чтобы переправить ещё больше наших людей через реку, прежде чем мы нападём. Но если у них так мало кавалерии, как кажется, то их разведка должна быть в лучшем случае точечной. Они, вероятно, понятия не имеют, сколько людей нам уже удалось сосредоточить перед ними. Если у нас получится статус-кво, поддерживая их уверенность достаточной, чтобы они не остановили свой авангард там, где он находится, пока не смогут усилить его, я думаю, что мы сможем ударить по ним завтра утром. Если повезёт, мы прокатимся прямо по ним и разобьём их без особых проблем.

— Чтобы быть абсолютно честным, я ожидаю, что именно так и случится. Но давайте не будем забывать, что все также «ожидали», что герцог Чёрной Воды разгромит флот Хааральда. Я не вижу никакого способа, которым они могли бы скрыть какое-то «секретное оружие» от кавалерии Алика, но я также не собираюсь торопиться с какими-либо потенциально неудачными предположениями. Это позволит нам проверить воду, не заходя в неё слишком глубоко. Если мы правы, то разгромим их авангард, и кавалерия Алика проведёт остаток дня, догоняя и рубя саблями беглецов. Если окажется, что нас ждёт какой-то ужасный сюрприз, мы потеряем в худшем случае пятую часть наших сил.

Разделённый Ветер выглядел определённо несогласным, но он кивнул без дальнейших возражений. Дойл склонил голову набок, ещё раз изучая карту, потом пожал плечами.

— Я думаю, что ты, вероятно, беспокоишься о сюрпризах больше, чем нужно, — сказал он. — С другой стороны, учитывая твоё напоминание о том, что случилось с Чёрной Водой, нет ничего страшного в некоторой излишней предосторожности. Определённо, лучше так, чем наоборот! И, честно говоря, я бы предпочёл пролить кровь моих артиллеристов при самых благоприятных условиях, которые мы можем устроить. Я думаю, что они готовы, но ни один из них никогда раньше не был под огнём в составе подразделения.

— Я думаю, они прекрасно справятся, Чарльз, — сказал Гарвей. — Поверь мне, моя «излишняя предосторожность» не имеет ничего общего с беспокойством о качестве наших войск. Особенно твоих артиллеристов.

— Я никогда так не думал, — заверил его Дойл. — Но это не значит, что не стоит иметь в виду что-то ещё.

— Я хотел бы провести некоторую часть сегодняшнего дня, вживую осмотрев настолько много местности, насколько это возможно, — продолжил Гарвей, поворачиваясь обратно к Разделённому Ветру. — Мне понадобится кавалерийский эскорт. Ты случайно не знаешь хорошего офицера, которому можно доверить командование им, а, Алик?

— На самом деле, знаю, — с усмешкой сказал ему Разделённый Ветер, а затем взглянул на Дойла. — Не будешь ли ты так добр, что поедешь с нами, Чарльз?

Тон Разделённого Ветра был более чем наполовину дразнящим, учитывая хорошо известное отвращение Дойла к любой ненужной физической активности. К его удивлению, пожилой мужчина быстро кивнул.

— На самом деле, я хотел бы сравнить свои впечатления от карты с реальным ландшафтом. Там есть пара мест, которые выглядят почти идеально для размещения артиллерии. Однако я предпочёл бы убедиться, что это действительно хорошие позиции, прежде чем отдавать моим людям приказы размещаться там.

— Превосходно! — одобрительно сказал Гарвей. — Чарльз, покажи Алику те места, которые ему так хочется видеть. Мне ещё нужно набросать пару депеш для отца и князя, прежде чем мы отправимся там бродить. Алик, как только ты с Чарльзом обсудите, куда нам нужно идти и что нам нужно увидеть, убедись, что у нас есть действительно хороший эскорт. Я не чувствую себя особенно тщеславным сегодня днём, но мне приходит в голову, что, если армия потеряет своего старшего полевого командира, своего кавалерийского командира и человека, который является подлинным знатоком полевой артиллерии, это будет не совсем не лучшее начало нашей кампании, не так ли?

— Если мы позволим этому произойти, — сказал Дойл с улыбкой, — единственное хорошее, что я могу увидеть в этом, — это то, что все мы трое будем благополучно мертвы, что, как минимум, избавит нас от анализа твоего отца всех тех действительно глупых вещей, которые мы должны будем сделать, чтобы это произошло.

— И что же именно в моём досье на сегодняшний день убеждает вас, что я не вполне способен делать действительно глупые вещи, если я приложу к этому свой ум? — спросил Гарвей.

— Хотел бы я, чтобы мы сражались против Храмовой Гвардии, — проворчал Кайлеб Армак, стоя и глядя на карту Корисанда.

— Осмелюсь спросить, почему ты предпочёл бы именно это? — поинтересовался Мерлин.

— Потому что Аллайн Мейгвайр — идиот, а Корин Гарвей — нет, — лаконично ответил Кайлеб, с чем-то очень похожим на рычание.

— Нет, не идиот, — согласился Мерлин, подходя ближе к столу с картой.

В этот момент, они с Кайлебом находились одни в библиотеке особняка барона Дейрвина. Это был роскошный временный дом для штаб-квартиры Кайлеба, хотя их невольный хозяин ухитрился взять с собой, по крайней мере, несколько самых ценных безделушек. Однако Кайлеб вовсе не завидовал личным сокровищам сэра Фарака. В конце концов, император получил взамен весь баронский город целиком.

Барон Дейрвин не мог не согласиться ни с одним из пунктов, которые Кайлеб изложил в своей последней записке к нему. И, надо отдать ему должное, его беспокойство по поводу того, что может случиться с жителями столицы его баронства, если дело дойдёт до уличных боев, сыграло главную роль в его решении сдать Дейрос Кайлебу. Сам он, однако, не был включён в этот пакет. Он передал мэру города полномочия вести переговоры с Кайлебом, тогда как сам, вместе со своими личными оруженосцами, поспешно вскочил в седло и галопом помчался к Горам Тёмных Холмов, ускользая по пути от морских пехотинцев Кларика и Хеймина.

Большинство людей Кайлеба, и, по крайней мере, некоторые из его офицеров, заочно насмехались над Дейрвином за его «трусость». Кайлеб не был с этим согласен. Дейрос мог пасть, но барон был ответственен за защиту остальной части своего баронства. Кроме того, он прекрасно понимал, насколько ценным будет его отчёт, рассказанный лично князю Гектору. Или, по крайней мере, сэру Корину Гарвею. Именно в этот момент барон присоединился к Гарвею, и его оруженосцы и подданные его баронства, которые были призваны на службу в ополчение, были заняты тем, что служили местными проводниками Гарвея. Что, как признал Кайлеб, было, вероятно, самой полезной вещью из того, что они могли сделать для другой стороны.

За последние шесть дней большинство морских пехотинцев Кайлеба были высажены на берег. Дейрос не смог бы вместить в себя пятьдесят тысяч человек, даже если бы горожане были рады их видеть. За исключением строго ограниченного гарнизона, главной обязанностью которого было поддержание мира, черисийские войска хлынули через город, как вода сквозь сеть, и расположились в обширных, аккуратных лагерях за пределами городских границ. До сих пор они вели себя на редкость хорошо. Отчасти это, несомненно, было связано с тем фактом, что им ещё не приходилось вступать в настоящие бои, а это означало, что у них ещё не было потерь, за которые нужно «отомстить» местным жителям. Другой частью этого было недреманное око, которое капелланы не спускали с них, и строгие наставления их офицеров о важности не предоставлять пропагандистской мельнице «Группы Четырёх» никаких бесплатных подарков в виде корма из бесчинств.

Ну и, конечно, были ещё положения кровожадного полевого устава, который составили Император Кайлеб, адмирал Остров Замка́ и генерал Чермин. Каждый солдат армии вторжения слышал, как эти положения зачитывались перед строем, по меньшей мере, раз в пятидневку. И никто из них ни на минуту не сомневался, что Кайлеб и его командиры будут применять всевозможные строгие меры наказания к любым нарушителям.

Припасы для вторжения, в отличие от его войск, всё ещё прибывали на берег постоянным потоком. В Дейросе было много вещей, которые говорили в его пользу, включая некоторые довольно впечатляющие пляжи, если у кого-нибудь было время подумать о том, чтобы пойти искупаться, но никто никогда не спутал бы его набережную с набережной Теллесберга. Пространство причала было ограничено, его склады были намного меньше и немногочисленней, и за исключением одной или двух главных магистралей, городские улицы были намного теснее и уже. Всё это превратило Дейрос в логистическое бутылочное горлышко[12].

Кайлеб и его планировщики понимали, что это произойдёт, и предусмотрели это в своём первоначальном графике. Его инженеры были заняты строительством новых причалов и расширением существующих, а некоторые общественные строения и дома были снесены, чтобы расширить дороги и улучшить условия движения. Удивление домовладельцев, когда Кайлеб настоял на том, чтобы заплатить им за их дома, было физически ощутимым, но это не остановило их от того, чтобы с готовностью принять компенсацию. Или громко пожаловаться соседям на то, как скупы были эти платежи.

В любом случае, в тоже время, лошадям и тягловым драконам сил вторжения требовалось достаточно времени, чтобы восстановить свои сухопутные ноги, прежде чем двинуться в поле, так что Кайлеб и его советники всегда планировали потратить, по крайней мере, первую пару пятидневок, укрепляя свои позиции на Дейросе, пока их животные восстанавливались, а их припасы прибывали на берег. Они не вполне учли ограниченность складских площадей в самом городе, и больше их припасов, чем кому-либо хотелось, было сложено под брезентом, вместо прочной крыши, что, в связи с приближением сезона штормов, было не совсем приятной мыслью. Но, по крайней мере, они смогли отправить почти половину своих кораблей обратно в Королевский Порт под конвоем трети чизхольмских галер. Это значительно снизило количество транспортов в порту, а береговой патруль, организованный и тщательно обученный Чермином по типу военной полиции, поддерживал плавное и относительно мирное движение вещей, по мере наращивания их сил на берегу.

С другой стороны медали, Гарвей уже сосредоточил большую часть своих восьмидесятитысячных сил в окрестностях Перевала Талбора, прежде чем двинуться дальше на восток со своим авангардом. Ещё двадцать пять тысяч человек направлялись к нему и должны были прибыть в течение примерно ближайшей пятидневки. Когда они прибудут, он будет превосходить по численности всю армию вторжения Кайлеба более чем в два раза, а Гектор располагал, по меньшей мере, ещё тридцатью тысячами человек в радиусе ста миль от главной позиции Гарвея. Эти цифры не располагали к приятным размышлениям.

— Мне не нравится, как тщательно Гарвей обдумывает эти вещи, — сказал Кайлеб более серьёзно, сцепив руки за спиной и слегка покачиваясь на носках ног. — Я был бы намного счастливее, если бы там командовал кто-то вроде Разделённого Ветра!

— Это было бы неплохо, — почти мечтательно согласился Мерлин.

На самом деле, он даже лучше, чем император, чувствовал раздражающую компетентность сэра Корина Гарвея, поскольку именно СНАРКи Мерлина следили за полевым командиром Гектора в течение последних нескольких месяцев. Он ещё больше сосредоточился на этом в течение нескольких последних пятидневок, хотя его способность контролировать все датчики, которые он развернул здесь, в Корисанде (и в других местах), даже с помощью Сыча, была расширена до (и за) предела. Тот факт, что его взломанное программное обеспечение ПИКА заблокировало высокоскоростной интерфейс передачи данных, становился всё более существенным препятствием. На самом деле, он не слишком сильно жаловался на это, учитывая тот факт, что если бы доктор Элиас Проктор не взломал это программное обеспечение, оно бы автоматически отключило Мерлина и сбросило бы всю его память после десяти дней автономной работы, но это не помешало ему причинять значительные проблемы. Он должен был просматривать данные чуть быстрее, чем с «человеческой скоростью», и даже то, что он мог достаточно долго обходиться без «сна», не помогало выкроить достаточно часов в одном из продолжительных сэйфхолдийских дней, чтобы изучить все те отчёты и записи, которые он должен был изучить.

— Ты уверен, что он собирается переправиться через реку и ударить по Кларику и Хеймину? — спросил Кайлеб.

— Настолько, насколько я могу быть уверен, прежде чем он действительно сделает это. В конце концов, он уже начал перебрасывать туда основную часть своих запланированных ударных сил.

— Чёрт. — Кайлеб произнёс это слово на удивление мягко, учитывая выражение его лица, а глаза его сверкнули. — Какого чёрта он не мог просто сидеть в обороне и сосредоточиться на том, чтобы окапываться?

— Потому что он компетентен.

— Чего бы мне хотелось, так это оттащить Кларика и Хеймина назад, — сказал Кайлеб. — Я знаю, что они потратили месяцы, тренируясь именно для этого, но у них всего едва ли четыре тысячи бойцов, а шансы три- или четыре-к-одному не кажутся мне лучшим соотношением для их первой серьёзной битвы.

— И как бы ты смог оправдать их отвод назад? — спросил Мерлин. Кайлеб повернул голову, чтобы бросить на него острый взгляд, и человек, бывший когда-то Нимуэ Албан, пожал плечами. — Одно дело, когда ты сам там, Кайлеб. Когда ты можешь использовать свой «инстинкт моряка», чтобы объяснить, почему ты «руководствуешься шестым чувством», управляя флотом. Но все разведывательные донесения Чермина продолжают указывать на то, что по эту сторону Тёмных Холмов находится всего несколько тысяч солдат Гектора. Мы с тобой оба знаем, что эти донесения неверны — или, по крайней мере, не полны. Но мы не можем никому об этом рассказать так, чтобы они не задались вопросом, откуда нам это известно. А Кларик и Хеймин делают именно то, что от них требуют все твои планы и обсуждения, пока мы не встретимся с войсками Гектора в полном составе.

— Я всё ещё могу приказать им удерживать позицию, пока мы не перебросим к ним больше войск, — возразил Кайлеб.

— Да, можешь. Но посмотри на местность, где они сейчас находятся. Там вокруг вторичный лес, проволочная лоза, ежевика и лесные угодья. Главным преимуществом наших людей будет дальность, на которой они смогут вступить в бой, а такой тип местности сокращает видимость всего до десяти или пятнадцати ярдов… а местами и того меньше.

Мерлин подумал было упомянуть генерала со Старой Земли по имени Грант[13] и место под названием Глушь[14], но решил не отвлекаться.

— На такой дистанции гладкоствольные ружья так же эффективны, как и нарезные, — продолжил он, — а треть мушкетёров на той стороне вооружены их собственными кремневыми ружьями. Эти мушкетёры будут способны стрелять почти так же быстро, как и наши, и, учитывая абсолютные числа с каждой стороны, эти пропорции означают, что у Гарвея столько же мушкетов с кремневыми замками, как и у нас, и вдвое больше с фитильными, чтобы поддержать их. Если мы хотим максимизировать наши преимущества, дать нашим людям лучший шанс на победу, то нам нужно больше открытого пространства. А это, как оказалось, именно то, что ищет Гарвей. Не зная, что все наши мушкетёры на самом деле вооружены нарезными ружьями, он намеренно ищет поле боя, которое даст ему достаточно свободные линии огня, чтобы он мог наиболее эффективно использовать своё преимущество в артиллерии.

— И это даст то же самое преимущество нашим ружьям, — согласился Кайлеб. — Я это знаю. Это просто цифры на каждой стороне, Мерлин. Если бы я мог, по крайней мере, предупредить их, сказать им, что происходит, сколько людей у Гарвея на другой стороне холма…

— Кайлеб, — тихо произнёс Мерлин, и в его сапфировых глазах промелькнуло сочувствие, — давным-давно, на Старой Земле, жил государственный деятель по имени Уинстон Черчилль[15]. Он был лидером нации, во многих отношениях, на самом деле, очень похожей на вашу. Островное государство, которое на протяжении сотен лет полагалось на свой собственный флот и морские традиции для защиты своей свободы. Но когда Черчилль стал премьер-министром, эта нация — Великобритания — боролась за свою жизнь против чего-то, что было таким же, и даже более ужасным, злом, каким является Церковь Господа Ожидающего сегодня на Сэйфхолде.

Император перестал раскачиваться вверх-вниз. Теперь он стоял совершенно неподвижно, напряжённо прислушиваясь к голосу ПИКА по имени Мерлин, который вновь оживил прошлое, столь пыльное, что ни один живой человек на Сэйфхолде даже не слышал о нём.

— Великобритания была, по крайней мере, так же одинока, как и Черис, но, так же как и вы, британцы имели определённые преимущества. Во-первых, они перехватывали сообщения противника. Эти сообщения передавались очень продвинутым и сложным шифром, который их враги — нацисты — считали невзламываемым. Но британцы взломали шифр. В результате они знали многое о том, что собираются делать нацисты, ещё до того, как это произошло. И одна из вещей, которую они обнаружили, заключалась в том, что один из их городов, Ковентри, будет подвергнут атаке большого количества бомбардировщиков.

— «Бомбардировщиков»? — повторил Кайлеб, пробуя это странное слово на вкус.

— Это такие машины, которые летали по воздуху со скоростью двухсот миль в час, нагруженные бомбами, похожими на большие, очень мощные версии «снарядов», с которыми экспериментирует Подводная Гора. Их сбрасывали в воздухе с большой высоты, и в то время, о котором я говорю, они были не очень точны. Нацисты не могли надеяться поразить конкретные цели или военные сооружения, но они собирались послать сотни бомбардировщиков. То, что они планировали, было преднамеренным нападением на гражданскую цель[16] — потом это назвали «террористическими бомбардировками»[17] — и все довоенные прогнозы указывали, что нападение, подобное тому, которое они планировали, убьёт тысячи и тысячи людей, большинство из которых были гражданскими лицами.

В библиотеке барона Дейрвина было очень тихо.

— Бомбардировщики должны были атаковать ночью, под покровом темноты, чтобы не дать самолетам защитников обнаружить их и сбить вблизи цели. Навигация могла стать проблемой, но они придумали способ решить её для данной конкретной атаки. Так что британцы ничего не могли сделать, чтобы остановить её. Это должно было случиться.

— В данных обстоятельствах встал вопрос, следует ли предупреждать жителей Ковентри. Должен ли Черчилль отдать приказ об эвакуации города? Или он просто должен позаботиться о том, чтобы городские власти узнали, по крайней мере, за несколько часов до атаки, что она произойдёт, чтобы они могли доставить своих людей — этих гражданских лиц, включая женщин и детей — в самые сильные и хорошо защищённые бомбоубежища, которые у них были?

— И что же он сделал? — спросил Кайлеб, когда Мерлин замолчал.

— Он вообще ничего им не сказал, — тихо сказал Мерлин. Глаза Кайлеба распахнулись, и Мерлин покачал головой. — Он не мог им сказать. Если бы он предупредил их, если бы попытался эвакуировать город или укрепить его оборону перед нападением, люди могли бы удивиться, откуда он это узнал[18]. Были бы заданы вопросы, и нашлись бы очень умные люди, работающие как на нацистов, так и на англичан. Примерно так же, как мы раскроемся в случае с Гарвеем, работающим на Гектора. Если бы нацисты поняли, что Черчилль заранее знал об этом, они могли бы начать задумываться о безопасности своих кодов. Неужели их так уж невозможно перехватить и взломать, как они думали?

— Ведь всегда существовала возможность, наверное, даже вероятность, что они решат, что британцы выяснили это каким-то другим способом, например, через какого-то шпиона. Но они могли и не сделать этого. Они могли бы удивиться. И всё, что им нужно было бы сделать, чтобы свести на нет разведывательное преимущество, ставшее одним из самых важных видов оружия Британии, это «на всякий случай» изменить свою систему шифрования. Черчилль решил, что не может допустить этого, и поэтому ничего не сказал Ковентри, а бомбардировщики пролетели над ним и нанесли огромный ущерб. Не такой плохой, как предсказывали довоенные учёные мужи, но достаточно ужасный.

— И ты хочешь сказать, что если я предупрежу Кларика о том, что произойдёт, люди могут начать задавать вопросы, откуда я это знаю?

— Я говорю о том, что если ты будешь слишком часто предупреждать своих полевых командиров, люди начнут задумываться. — Мерлин покачал головой. — Не так уж много из твоих врагов смогли бы помешать моим СНАРКам шпионить за ними, даже если бы они знали о них всё. В этом отношении твоя ситуация сильно отличается от ситуации Черчилля. Но если тот факт, что у меня есть «видения», которые направляют твои решения, выйдет наружу, ты знаешь, что скажет «Группа Четырёх». Тебе не нужно — ты не можешь позволить себе — давать им повод обвинить тебя в незаконной торговле с демонами. Конечно, вполне возможно, что обвинения такого рода будут выдвинуты против тебя до того, как всё это закончится. Но если они обвинят меня в том, что я демон, это создаст кучу всевозможных проблем. Не в последнюю очередь потому, что мы не можем доказать обратное. Если уж на то пошло, согласно учению Церкви Господа Ожидающего, я и есть демон.

Кайлеб несколько секунд молча смотрел на него, а потом глубоко вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты прав. Если уж на то пошло, я уже знал всё, что ты только что сказал. Не о «Черчилле» или «бомбардировщиках», а обо всём остальном. Просто это так тяжело, Мерлин. Я знаю, что люди будут убиты независимо от того, что я делаю и насколько хорошо я это делаю. Как бы мне это ни не нравилось, у меня нет другого выбора, кроме как принять это. Но если я могу уберечь кого-то из них от смерти или увечий, я должен это сделать.

— В долгосрочной перспективе именно это ты и делаешь, Кайлеб. Просто тебе придётся быть очень осторожным, очень избирательным, выбирая, когда и как ты это делаешь. И то, что ты можешь сделать с этим в стратегическом смысле, когда речь заходит о планировании и разработке операций, или то, что ты можешь сделать, скормив «секретные разведывательные источники» кому-то вроде Нармана и позволив ему давать рекомендации, которые я не могу давать открыто — это одно. Использование той же самой информации для чего-то подобного — это нечто совершенно иное.

Кайлеб печально кивнул. Затем он снова посмотрел на стол, его взгляд был отстранённым, хотя он, очевидно, представлял себе людей, значками изображённых на карте. Он постоял так несколько секунд, потом расправил плечи и снова посмотрел на Мерлина.

— А как насчёт такого? — спросил он. — Предположим, я пошлю сообщение Кларику, который уже работал с нами обоими и, вероятно, знает гораздо больше о твоих «видениях», чем он когда-либо показывал? Я не скажу ему, что обсуждают Гарвей и его командиры, или что они ели на ужин. Я просто скажу ему, что у меня есть «предчувствие», что наши разведывательные отчёты были неполными. Это не должно быть особенно удивительно, так как у нас так мало кавалерии, и все знают, что лошади, которые у нас есть, всё ещё стараются встать на свои сухопутные ноги. Я не буду отзывать его назад, так как нет никаких конкретных доказательств, подтверждающих мои «предчувствия». Вместо этого я просто проинструктирую его быть особенно бдительным в ближайшие пару дней и действовать исходя из предположения, что противник может быть гораздо ближе к нему и со значительно бо́льшими силами, чем показывают донесения наших разведчиков.

Мерлин на мгновение задумался, потом кивнул.

— Я думаю, что это вряд ли создаст какие-либо проблемы, — сказал он. — Особенно если ты не укажешь никаких конкретных цифр. «Со значительно бо́льшими силами» — это хорошая, предостерегающая фраза, которая не должна предполагать никаких определённых знаний, которых мы не должны иметь. И я не думаю, что войскам будет немного больно, если они решат, что твой «моряцкий инстинкт» также распространяется на сухопутные сражения.

— Я всё же предпочёл бы отвести их назад, — сказал Кайлеб, снова глядя на карту. — Даже если Кларик и Хеймин отнесутся к любым моим предупреждениям совершенно серьёзно, это не изменит число противостоящего им противника. И даже если ты увидишь, что Гарвей делает что-то ещё — например, посылает кавалерийские силы, чтобы отрезать им путь к отступлению — мы ничего не сможем с этим поделать. Вероятно, мы не смогли бы сообщить им об этом достаточно быстро, чтобы это принесло какую-то пользу, даже если бы нам не пришлось беспокоиться о том, что люди будут задаваться вопросом, как мы «угадали», что произойдёт.

— Боюсь, это будет тем, с чем нам придётся сталкиваться всё чаще и чаще, — сказал Мерлин. — И если быть совершенно честным, те моменты, когда мы можем использовать мои «видения», только сделают моменты, когда мы не можем их использовать, ещё более болезненными. Но, как у всего остального, у этого тоже есть предел. Нам просто придётся смириться с ними.

— Я знаю. — Кайлеб криво усмехнулся. — Наверное, это просто в человеческой природе — всегда хотеть большего. Ты и так уже самое большое несправедливое преимущество, которое когда-либо имел любой командир. Наверное, с моей стороны неблагодарно желать ещё большего несправедливого преимущества, но так оно и есть. Наверное, я просто жадный от природы.

— На Старой Земле была такая поговорка, — сказал Мерлин. — Я не одобряю этого во многих вещах по жизни, но я думаю, что это применимо к военным операциям.

— Что за поговорка?

— Если ты не жульничаешь, значит, недостаточно стараешься, — сказал Мерлин. Губы Кайлеба дрогнули, и мрачность в его глазах сменилась весёлым блеском, и Мерлин покачал головой. — Твой отец понимал, что цель войны не в том, чтобы увидеть, кто может «сражаться честнее всех». Заметь, он был одним из самых благородных людей, которых я когда-либо знал, но он понимал, что самая большая ответственность командира заключается в его собственных войсках. В том, чтобы сохранить как можно больше из них живыми, и сделать всё возможное, чтобы те, кто умрёт в любом случае, умерли с определённой целью. Чтобы их смерть не была напрасна. А это значит не просить их рисковать по глупому во имя «чести». Это значит придумывать наилучший способ, как лучше всего стрелять врагам в спину. Это значит использовать все преимущества, которые ты можешь найти, купить, украсть или изобрести, и использовать их, чтобы сохранить твоих людей живыми и, как выразился другой человек из войны Черчилля, заставить другого бедного тупого сукина сына умереть за свою страну[19].

— Это не очень-то рыцарская концепция войны, — заметил Кайлеб.

— Я не очень-то рыцарственен, по крайней мере, в этом отношении, — ответил Мерлин. — И ни один король — или император — не достоин преданности своего народа.

— Тогда, я полагаю, наверное, хорошо, что я от природы трусливый малый. Я имею в виду, что мне не хотелось бы разочаровывать тебя или заставлять тебя искать кого-то другого, кто достаточно коварен, хитёр и беспринципен, чтобы удовлетворить твои гнусные цели.

— О, я бы не беспокоился об этом, — сказал Мерлин с широкой улыбкой. — Учитывая твоё небольшое объяснение насчёт того, что ты приготовил для Великого Герцога Зебедайи, я действительно не думаю, что смогу найти кого-то более коварного, хитрого и беспринципного, чем ты.

— Спасибо, чёрт возьми. — Кайлеб ухмыльнулся и встряхнул себя. — А теперь, когда мы всё уладили, давай позовём сюда сигнальщика, чтобы он передал сообщение о том, что «У меня плохие предчувствия»[20] Кларику.

Бригадир Кинт Кларик задумчиво посмотрел на депешу в своей руке, а затем бросил взгляд на расстеленную перед ним карту. Несмотря на охватывающий весь мир атлас Архангела Хастингса, карта, лежащая перед Клариком, была гораздо менее подробной, чем ему хотелось бы. В основном это был просто вопрос масштаба, в котором он действовал, но тот факт, что первоначальные карты архангелов устарели на восемьсот лет, и, в то же время, простые смертные были ответственны за их обновление, не помогал. На самом деле, он не помогал ни капельки.

Его собственная ограниченная горстка кавалерии, разведывательно-снайперских групп и приданное инженерное подразделение добавили немало картографических подробностей, но, к сожалению, в основном это были подробности о местах, где они уже побывали.

— Что ты думаешь об этом, Кинт? — тихо спросил Марис Хеймин.

— Думаю об этом? — переспросил Кларик, взглянув на своего коллегу-бригадира. Хеймин мгновение смотрел на него, а потом слегка улыбнулся.

— Не смотри на меня таким невинным взглядом, — сказал он. — Мы с тобой оба знаем, что ты потратил большую часть года, работая непосредственно с Его Величеством и сейджином Мерлином. Неужели ты действительно думал, что я не пойму, что маленькая записка Его Величества говорит тебе больше, чем просто слова, которые он на самом деле записал?

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь. — Невинный тон Кларика прозвучал не очень убедительно. С другой стороны, он и не собирался этого делать.

— Конечно, нет. Так вот, я повторю мой предыдущий вопрос. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, — медленно сказал Кларик, чьё выражение лица было теперь гораздо более серьёзным, чем раньше, — что мы вот-вот попадём в бурю из дерьма.

— Это смешно. Потому что мне тоже пришло это в голову.

— Да. Ну, я почему-то сомневаюсь, что Император послал бы нам личное сообщение типа этого, если бы не был однозначно уверен, что его «предчувствие» верно.

— Ты же имеешь в виду предчувствие сейджина Мерлина, да? — тихо спросил Хеймин.

На этот раз Кларик посмотрел на него куда острее, и другой бригадир фыркнул.

— Забудь, что я это спросил. — Хеймин покачал головой. — Полагаю, это на самом деле не моё дело. Но, просто между нами говоря, ты, возможно, захочешь упомянуть Императору, что я не единственный, кто заметил, как много новых вещей начали происходить как раз в то время, когда сейджин появился в Черис.

— Да ну?

— Я не жалуюсь! — заверил его Хеймин. — На самом деле, я думаю, что было чертовски хорошо, что он появился. Я просто подумал, что ты, возможно, захочешь сообщить Его Величеству.

— Вопреки тому, во что ты можешь верить, Марис, — мягко сказал Кларик, — я действительно не трачу всё своё свободное время на общение с Императором. Или с сейджином Мерлином, если уж на то пошло.

— Конечно, нет, — вежливо согласился Хеймин. Затем он дёрнул головой в сторону депеши, всё ещё лежавшей в руке Кларика. — А тем временем?

— А мы тем временем подумаем, что будем делать, если нам случится столкнуться с какими-нибудь недружелюбными душами.

— Что меня полностью устраивает. И, честно говоря, я действительно хотел бы найти место лучше, чем это. — Хеймин махнул рукой в сторону перепутанных деревьев и густого подлеска, которые их окружали. — Я знаю, что это местность хорошо подходит для обороны, но с точки зрения стрелка, это отстой.

Кларик кисло усмехнулся, услышав ёмкое описание молодого бригадира. Которое, как он признался сам себе, весьма точно подытожило его собственное мнение.

В данный момент они стояли на поляне, которая от края до края была немногим больше того, что считалось королевским «трактом» между Дейросом и Менчиром. Честно говоря, он, вероятно, был вполне адекватен для того объёма движения, которое обычно проходило по нему, но этот объём не подразумевал армии. Рабочие отряды были заняты расширением проезжей части, срезая вторгающийся в пределы дороги древесный покров и подлесок и засыпая самые худшие колдобины и выбоины, но они были далеко позади бригад Кларика и Хеймина. По счастью, у двух бригадиров на двоих было едва ли четыре тысячи человек, так что менее чем чудесное состояние дороги не представляло для них такой большой проблемы, как для основных сил генерала Чермина. К несчастью, на двоих у них было всего четыре тысячи человек, так что если бы они наткнулись на значительное количество корисандийцев, они могли бы обнаружить у себя недостаток огневой мощи.

«А если нам придётся отступать под обстрелом, то тот факт, что у нас есть только одна главная дорога, не будет хорошим подспорьем», — подумал он.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Согласно этому, — он постучал пальцем по карте, — в нескольких часах марша по дороге есть большая деревня или маленький городок. Похоже, что к юго-западу от города так же есть приличных размеров монастырь или приорат. Я думаю, что если здесь действительно живут люди, они должны были расчистить сельскохозяйственные угодья, не думаешь?

— Скорее всего. — Хеймин посмотрел на карту сам. — Хотелось бы, чтобы у нас была более точная информации о рельефе, — продолжил он, водя пальцем по карте. — Выглядит так, словно тот берег этой реки, вероятно, выше. — Он поморщился. — Полагаю, это имеет смысл, поскольку мы идём по направлению гор. Если бы я командовал другой стороной, и если бы я искал оборонительную позицию, мне бы это понравилось.

— Согласен. Но если бы ты был командиром другой стороны и если бы ты полагал, что имеешь значительное численное преимущество, ты бы вообще искал оборонительную позицию?

— Предполагая, что всё, что у меня есть — это гладкоствольные ружья против винтовок, чёрт возьми, я бы хотел этого, — сказал Хеймин.

— Но согласно всем нашим разведывательным оценкам, — глаза Кларика на мгновение встретились с глазами Хеймина, и он слегка дёрнул депешей, которую всё ещё держал в руках, — этот Гарвей ничего не знает о наших винтовках.

— Правда. — Хеймин потёр свой подбородок. — Если эти оценки действительно точны, то ты, вероятно, прав. Гарвею следовало бы подумать о том, чтобы налететь на нас и разбить вдребезги.

— Именно. И вдобавок к этому, я уверен, что он предпочёл бы не дать нам закрепиться на дальнем берегу реки, особенно если ты прав — а я думаю, что ты прав — насчёт возвышенности там.

— Ты думаешь, он переправится через реку? Будет сражаться, когда она у него в тылу?

— Да, думаю. — Кларик резко кивнул. — Мы слишком мало знаем о мостах, или о том, есть ли там пригодные броды, чтобы реально оценить, насколько серьёзным препятствием они могут быть. И я почти гарантирую тебе, что у него гораздо больше информации о том, где мы находимся и с какими силами, чем у нас о нём. Во всяком случае, он чертовски уверен, что у него есть гораздо больше кавалерии, чтобы рассказать ему о нас, и я собираюсь предположить, что он достаточно умён, чтобы знать, что с этим делать.

— Меня это устраивает, — согласился Хеймин.

— Ну, в таком случае, он, вероятно, имеет довольно точное представление о том, сколько у нас людей. Если бы я был на его месте, я бы рассматривал это сквозь призму того, как разместить достаточно моих людей на этой стороне реки, чтобы съесть на завтрак подразделение нашего размера. Тем не менее, не думаю, что я разместил бы здесь больше своих людей, чем, как я предполагаю, мне понадобилось бы для этой работы. Таким образом, если окажется, что я ошибся и мне придётся отступить, я не буду укладываться в десять рядов, пытаясь перебраться через мосты. И у меня бы оставалась большая часть моих войск, доступных на дальнем берегу реки, чтобы удерживать возвышенность и прикрывать передовые силы, если им придётся отступить.

— Логично, — сказал Хеймин после краткого обдумывания сказанного.

— Ну, предполагая, что это небольшое упражнение в чтении мыслей имеет какую-то ценность, я думаю, также можно с уверенностью предположить, что он не хотел бы сделать нам подарок в виде местности, где можно обороняться лучше, чем у него, когда он атакует нас. Если бы я был на его месте, и если бы я чувствовал себя действительно умным, я бы решил сражаться где-нибудь здесь. — Палец Кларика прочертил неровный овал вокруг города и монастыря. — Ему нужна открытая местность, чтобы как можно быстрее сблизиться с нами, особенно если он подумывает о том, чтобы загнать нас в землю пиками или кавалерией. И ему нужно, чтобы мы как можно дальше ушли от этого жалкого леса, так чтобы когда мы сломаемся, мы бы оказались снова прижаты к деревьям, пытаясь прорваться к дороге.

Хеймин снова кивнул, и Кларик тонко улыбнулся.

— Единственное, что хорошо в этом жалком пятачке деревьев и шиповника, так это то, что через него идёт только одна дорога, так что, по крайней мере, заблудиться нелегко.

— В смысле?

— В смысле мы можем продолжить маршировать после наступления темноты, не теряя целые роты на боковых дорогах. Здесь нет никаких боковых «дорог». Самое большее, что здесь есть — это дорожки и тропинки, которые никто не перепутает с главной трассой.

— У нас есть ещё два-три часа светлого времени, — заметил Хеймин.

— Да, есть. — Кларик оглянулся через плечо на седеющего мужчину в форме сержант-майора. — Мак?

— Да, сэр? — ответил бригадный сержант-майор Макинти Драгонмастер.

— Найди мне связного. Затем точно выясни, где находится полковник Жанстин, чтобы мы знали, куда его послать.

Жоэл Жанстин был командиром первого батальона третьей бригады. Он также был хладнокровным и уравновешенным человеком, и именно за эти качества Кларик выбрал его возглавлять наступление.

— Есть, сэр! — Широкие плечи Драгонмастера распрямились, когда он изобразил усечённый вариант стойки смирно. Затем он с целеустремлённым видом отвернулся от двух бригадиров.

— Я собираюсь послать Жанстина вперёд, — продолжил Кларик, поворачиваясь обратно к Хеймину. — Если он поднажмёт, то ещё до заката сможет добраться до более открытой местности возле города, и если мы правильно понимаем намерения Гарвея, он будет терпелив. Он не бросится на Жанстина, как только Первый Батальон покажется из леса, потому что захочет, чтобы в его ловушке оказалось большинство из нас. Он может выставить несколько пикетов, чтобы вступить с нами в перестрелку, убедить нас остановиться на ночь или, по крайней мере, продвигаться медленнее, но он может и не сделать этого. Скорее всего, он согласится выставить несколько разведчиков далеко впереди своих позиций, просто чтобы предупредить его, если мы продолжим наступление. Потом он подождёт, пока мы крепко засунем головы в петлю, прежде чем он затянет её потуже.

— Очень хитро с его стороны, — сухо заметил Хеймин.

— Я бы скорее предположил, что он более хитёр, чем есть на самом деле, чем допустил бы ошибку, предположив, что он менее хитёр, чем оказывается.

— О, я не жалуюсь, — заверил его Хеймин.

— Хорошо. Всё, что я хочу, чтобы Жанстин сделал — это как можно быстрее переместился на край более открытой местности, которая, как мы думаем, находится там. Но потом я хочу, чтобы он продвинулся ещё немного вперёд и начал устраиваться на ночь. Но как только стемнеет, он снова приведёт своих людей в движение и…

— Так значит, они немного успокоились, не так ли? — пробормотал сам себе Корин Гарвей.

Солнце село полтора часа назад, и насекомые жужжали и порхали вокруг фонарей, освещавших его командный пункт на веранде. Мышцы его бёдер немного побаливали от времени, которое он, Разделённый Ветер и Дойл провели в седле, но личная рекогносцировка того стоила. Теперь он твёрдо помнил местность вокруг Приората Хэрил и городка Переправа Хэрила. Он поймал себя на том, что гадает, кто же такой был этот «Хэрил», который так щедро разбросал своё имя по всему здешнему краю, но это праздное любопытство занимало четвёртое или пятое место в его списке «Вещей, о которых стоит Задуматься».

Сейчас он сидел в удобном, мягком плетёном кресле, грызя жареную куриную грудку и стараясь не оставлять жирных отпечатков пальцев на карте, постепенно просматривая последние донесения от конных пикетов Разделённого Ветра.

«Алик может гордиться собой», — подумал Гарвей. — «Может быть, он и не самая яркая звезда на небе, но Лангхорн знает, что он усердно работает с той смекалкой, что даровал ему Господь».

Он добрался до последнего сообщения, прочитал его так же внимательно, как и первое, затем передал свою тарелку одному из своих людей и задумчиво нахмурился.

«Я был бы счастлив, если бы они продвинулись дальше», — признался он себе. — «Если кавалерийские донесения точны, то это не более трети, может быть даже четверти, их общей численности. А учитывая дерьмовый характер местности, по которой они продвигались, мы можем значительно недооценивать их силу».

Его хмурость усилилась, когда он признал такую возможность. С другой стороны, если бы черисийцы были представлены в ещё большем количестве, то они были бы, даже более чем он надеялся, зажаты на участке тракта, ведущего через запутанную дикую глушь, которая находилась перед выбранным им полем битвы.

«Должен ли я двигаться дальше вперёд?»

Он закрыл глаза, анализируя территорию, которую объехал. Во многих отношениях, это было заманчиво. На самом деле, если бы его целью было просто остановить черисийцев, именно так бы он и сделал. Но он не хотел останавливать их; он хотел разбить их, и для этого ему нужно было, чтобы они были на открытом месте, где он мог бы до них добраться.

«Кроме того, как я говорил Чарльзу раньше, если я попытаюсь передвигать отряды в темноте, они только заблудятся. Или, что ещё хуже, кто-нибудь наткнётся на врага и даст ему понять, что мы здесь. Конечно, если они не идиоты, они должны понимать, что мы где-то здесь. Однако это не делает хорошей идеей подтверждение наших позиций для них».

Он ещё несколько секунд размышлял над картой в своём мозгу, потом снова открыл глаза и поманил к себе писца.

— Да, сэр?

— Сообщение для графа Разделённого Ветра.

— Да, сэр.

Писец приготовил свой блокнот, и Гарвей откинулся на спинку стула.

— Милорд граф, — начал он. — Судя по последним донесениям ваших разведчиков, противник, по-видимому, планирует оставаться там, где сейчас находится, до утра, прежде чем возобновить наступление. Я предполагаю, что завтра он продолжит движение к Переправе Хэрила с намерением захватить тамошний мост. Возможно, он также намеревается направить небольшую колонну к Приорату, чтобы захватить деревянный мост, предполагая, что он знает — или узнает — о его существовании.

— В любом случае, я полагаю, мы можем предположить, что он продолжит наступление по тракту на рассвете или вскоре после него. Судя по его текущей позиции, ему потребуется продвинуться примерно на шесть миль, прежде чем он встретится с нашими передовыми позициями. Если наша оценка общей численности его войск верна, то это наступление займёт достаточно много времени, чтобы все его силы смогли преодолеть подлесок позади него и выйти на более открытую местность между лесом и городом.

— Если это окажется именно так, я намерен отрезать и уничтожить все его силы. С этой целью вам приказывается подготовить кавалерийские силы, достаточные для наступления в его тыл и перерезать тракт позади него после того, как он пройдёт лес. Однако я не желаю, чтобы вы вступали в бой с его пехотой, если только он не попытается прорваться мимо вас, чтобы спастись от моих собственных войск.

— Принимая во внимание важность удержания его в неведении о наших собственных позициях, намерениях и силе, я не хочу, чтобы вы выдвигались до рассвета. Вы должны держать тракт под наблюдением, если это вообще возможно, и выступить ему в тыл только после того, как он полностью выйдет из леса, если только я не прикажу иначе. С этой целью, я хотел бы, чтобы силы, которые вы сочтёте достаточными для целей настоящей инструкции, были готовы к выдвижению за час до рассвета, но оставались на своих позициях до тех пор, пока не будут выполнены условия, предусмотренные в вышеупомянутых пунктах.

Он помолчал, раздумывая, стоит ли добавить что-нибудь ещё, потом мысленно пожал плечами.

— Прочти это ещё раз, — приказал он и внимательно выслушал клерка. Затем он кивнул. — Отлично. Перепиши начисто мне на подпись. Я хочу, чтобы сообщение доставили в течение часа, если это вообще возможно. И мне нужно подтверждение из штаба графа о том, что они его получили.

— Мы видели несколько кавалерийских отрядов, которые бродили где-то поблизости, сэр, — сказал сержант полковнику Жоэлю Жанстину. Он говорил тихо, как будто боялся, что враг может подслушать его, что делало его лочейрский диалект ещё более трудным для слуха Жанстина, родившегося в Теллесберге. Эта предосторожность, вероятно, тоже была излишней, но, в данных обстоятельствах, Жанстин не собиралась её критиковать.

— Думаешь, они знают, что ты их видел? — спросил он.

— Трудно сказать, сэр, честно говоря, — признался сержант. — Мы маскировались, как только могли, как вы и приказали. И я не взял с собой никого из городских парней, прошу прощения. Мы почти не шумели, а человека на лошади легче увидеть, чем пешего, но вполне возможно, что они нас заметили. И если бы они были умны и выставили кого-нибудь пешего перед собой, чтобы мы увидели конных и не заметили других, я не могу поклясться, что мы бы их заметили, и это факт, полковник.

— Понимаю, сержант. — Жанстин кивнул. Как бы простовато ни звучал голос унтер-офицера, с мозгами у него был полный порядок, и Жанстин сделал себе мысленную пометку, что должен отметить его в своём отчёте. Взрывно расширяющаяся Черисийская Морская Пехота отчаянно нуждалась в компетентных офицерах, и сержант вполне мог стать одним из них. С другой стороны, как хорошо знал любой достойный офицер, она так же сильно нуждалась в опытных, способных и умных сержантах. А «разведывательно-снайперские» подразделения, организованные бригадиром Клариком, нуждались в них больше, чем большинство других.

— Вы хорошо поработали, сержант Уистан, — сказал он. — Очень хорошо. Спасибо.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Жанстин не мог ясно разглядеть в темноте Уистана, но мог явно ощутить довольную улыбку сержанта, услышавшего слова заслуженной похвалы. Полковник тоже слегка улыбнулся, потом нахмурился, обдумывая доклад Уистана.

Он хорошо сочеталось со всеми другими сообщениями, которые он до сих пор получал. Корисандийцы рассредоточили кавалерийские пикеты по дуге, которая протянулась на расстоянии примерно от трёх тысяч до трёхсот-пятисот ярдов от того места, где тракт выходил из леса, вогнутой стороной к батальону Жанстина. Это давало ему некоторое пространство для манёвра, но недостаточное, чтобы выполнить приказ.

Ещё несколько минут он обмозговывал этот вопрос, потом пожал плечами. Он мог бы послать гонца обратно к бригадиру с донесением, в котором кратко изложил бы ситуацию и попросил бы новых инструкций. Но традиция Морской Пехоты всегда заключалась в том, что, как только намерения старшего офицера были поняты, младший офицер должен был проявить определённую степень инициативы в осуществлении этих намерений. Он знал, чего хочет бригадир Кларик; нужно было просто позаботиться о том, чтобы это произошло.

«И для этого есть способ», — подумал он, а его задумчивый хмурый взгляд превратился в холодную, тонкую улыбку. — «Боюсь, сержанту Уистану сегодня не удастся как следует отдохнуть».

— Что это было?

— Что было что? — раздражённо переспросил капрал, командовавший кавалерийским пикетом из трёх человек.

— Я что-то слышал, — сказал рядовой, заговоривший первым.

— Вроде чего?

Капрал, как отметил рядовой, ничуть не стал менее раздражительным.

— Я не знаю, что именно, — немного оправдываясь, сказал солдат. — Звук. Может быть, сломалась ветка.

Капрал закатил глаза. Учитывая сильный ветер, вздыхающий в высокой пшенице вокруг них, шанс, что кто-то действительно мог что-то услышать, был по меньшей мере мизерным. Он хотел уже спустить собак на несчастного рядового, но остановился. Этот человек, может быть, и идиот, но лучше идиот, сообщивший о воображаемом звуке, который, как ему казалось, он слышал, чем идиот, который не сообщит о том, что он действительно слышал, из страха быть обруганным.

— Послушай, — начал он так терпеливо, как только мог, — сейчас темно, мы все устали, и мы знаем, что эти ублюдки где-то там, — он махнул рукой в сторону юга, — и мы все напрягаем слух изо всех сил. Но здесь достаточно ветра, чтобы заставить человека думать, что он слышит всё, что угодно. Так что…

Терпеливый капрал так и не закончил свою последнюю фразу. Рука, которая обвилась вокруг него сзади, обхватила его подбородок и дёрнула голову назад на нож, лежавший в другой руке.

Кровь командира пикета фонтаном хлынула из его перерезанного горла, забрызгав ближайшего из двух солдат. Эта несчастная душа отскочила назад, открыв рот, чтобы что-то крикнуть, но инстинктивный отскок от умирающего капрала привёл его прямо в объятия второго черисийского морпеха, и второй боевой нож с бульканьем вошёл в цель.

Бдительный солдат, которому показалось, что он что-то услышал, оказался сообразительным парнем. Он не стал терять время, пытаясь добраться до своей лошади, а просто повернулся и бросился в темноту. Это увело его прямо от двух морских пехотинцев, которым было поручено страховать у лошадей. К несчастью для него, он оказался прямо на пути сержанта Эдварда Уистана. Всё-таки, ему повезло больше его товарищей, хотя его можно было простить за то, что он не понял этого прямо в тот момент, когда приклад винтовки Уистана врезался ему в живот. Кавалерист согнулся пополам с мучительным хриплым вздохом, и сержант приложил его ещё раз — на этот раз умелым ударом по шее, который не раздробил ни одного позвонка.

— Хорошая работа, — тихо сказал Уистан остальным членам своего отделения, когда они появились из темноты вокруг него и единственного, потерявшего сознание выжившего из кавалерийского пикета.

В отличие от большинства солдат Третьей Бригады бригадира Кларика, Уистан и его люди были одеты в цельное обмундирование пёстрого зелёно-коричневого цвета, а не в традиционные светло-голубые бриджи и тёмно-синие куртки Королевских Черисийских Морских Пехотинцев. Их ружья также были короче стандартного оружия, с коричневыми стволами, а поля традиционных широкополых чёрных шляп были резко закатаны с правой стороны.

Их характерное облачение выдавало в них разведчиков-снайперов. Никто из них не знал, что вдохновением для их организации послужило случайное замечание, обронённое сейджином Мерлином в разговоре с бригадиром Клариком, когда тот был всего лишь майором. Им было известно лишь то, что они были специально отобраны и обучены как небольшие элитные группы, которые будут прикреплены к стандартным соединениям Морской Пехоты. Эти группы предназначались для выполнения именно таких задач, как та, которую они только что выполнили, и их функция после вступления в бой состояла в том, чтобы служить прикрытием вольтижёров[21] на начальном этапе и специально выцеливать любого офицера, которого они могли идентифицировать на стороне противника. Довольно многие из них наслаждались перед этим карьерой охотников или, в некоторых случаях, браконьеров, и у них развилась особая чванливость, которая гарантированно… раздражала любого другого морского пехотинца, чей путь они случайно пересекали в таверне или борделе. Многие из них, как следствие, свели близкое знакомство с береговым патрулём.

Конечно, это был первый раз, когда их действительно использовались в полевых условиях. Сержант Уистан прекрасно понимал, что он, его люди и вся концепция разведчика-снайпера проходит проверку. Хотя ему, возможно, и в голову не пришло бы описать это именно в таких терминах, он твёрдо решил, что они собираются проявить себя, и до сих пор ему не за что было кого-то грызть.

До сих пор.

— Жак, возвращайся и скажи лейтенанту, где мы. Скажи ему, что последний пикет в списке устранён. Остальные будут ждать здесь.

— Так точно, сержант.

Указанный морпех кивнул, а затем размашистым шагом скрылся в темноте. — Остальным занять позиции, — продолжил Уистан, и оставшиеся рассредоточились, образовав свободный периметр вокруг позиции бывшего пикета.

Уистан критически оглядел их, удовлетворённо хмыкнул и присел на корточки, чтобы проверить состояние выжившего корисандийца.

Сэр Корин Гарвей заставил себя выглядеть терпеливым, ожидая, когда ранний рассветный свет вернётся в мир. Он чувствовал запах дождя, но он не казался таким уж неизбежным, и его приближение говорило о том, что день, по крайней мере, будет немного прохладнее, чем вчера. Это было бы неплохо, хотя, если всё пойдёт так, как он планировал, сегодня будет достаточно жарко, чтобы удовлетворить кого угодно.

«Вот оно», — подумал он, глядя, как первые проблески лососёвого и золотого цвета ползут по восточному горизонту. — «Теперь уже недолго осталось».

Он покинул свою штаб-квартиру в доме плантатора и поскакал вперёд, чтобы лично следить за происходящим, но он не вышел за пределы самого города. Как ни заманчиво это было, он знал, что ему нечего делать со своими самыми передовыми боевыми порядками. Ничто из того, что они могли бы получить от его присутствия с точки зрения улучшения морального духа или твёрдости, не стоило возможности того, что он мог быть выведен из строя… или гораздо большей вероятности того, что он окажется увязшим в какой-то чисто локальной проблеме, в то время как он должен был бы контролировать ход всего сражения.

После тщательного размышления он выбрал колокольню самой большой церкви Переправы Хэрила в качестве своего передового командного пункта. Отсюда открывался наилучший вид на огромную площадь, она обеспечивала хорошую высоту для мачты семафора, которую его инженеры соорудили за ночь, и это был достаточно заметный ориентир (особенно теперь, когда мачта была закреплена), чтобы курьеры, пытающиеся найти его с сообщениями от подчинённых ему командиров, не нашли свою задачу трудной. В данный момент он зевал, держа обеими руками чашку горячего шоколада, а небо постепенно светлело, и из темноты стали проступать отдельные детали.

Он был рад, что вчера принял решение вывести войска на позиции. Либо разведчики Разделённого Ветра неверно доложили о положении черисийской колонны днём ранее, либо черисийцы значительно ускорили темп вчера после полудня. Он был склонен полагать, что это, вероятно, было сочетанием и того и другого. Точно оценить положение противника в такой густо заросшей местности было трудно и в лучшие времена, и он хотел бы приписать неожиданное и раннее прибытие черисийцев исключительно естественной ошибке со стороны кавалерии. Но он не думал, что всё так просто, и задавался вопросом, не могли ли черисийцы каким-то образом пронюхать о его собственном присутствии у Переправы Хэрила. Он не понимал, как они могли подвести своих разведчиков так близко, чтобы их не заметили, но всегда было возможно, что кто-то из местных жителей предоставил другой стороне информацию невольно или в обмен на плату.

Он сделал глоток шоколада, наслаждаясь богатым вкусом, и свежая энергия, казалось, потекла по его венам. Теперь уже недолго осталось… Там. Это были штандарты его самых дальних передовых батальонов. У него всё ещё было не так много мушкетов, кремневых или фитильных, как хотелось бы. Хуже того, согласно отчётам его собственных кавалерийских разведчиков, каждый из черисийцев, которых они видели до сих пор, по-видимому, был вооружён кремневым мушкетом, тогда как треть его собственных людей всё ещё была вооружена пиками. К счастью, у него было намного больше людей, чем у черисийцев, и хотя он мог быть пропорционально слабее в огневой мощи, разница в общей численности людей означала, что на самом деле, в абсолютном исчислении, они сильнее. И каково бы ни было относительное количество огнестрельного оружия, эти пики будут неприятной вещью, если пехотным соединениям всё-таки удастся сойтись вплотную.

Свет всё ещё был слишком слабым, чтобы он мог воспользоваться подзорной трубой, но он прищурился, вглядываясь на восток, туда, где тени густого леса продолжали скрывать единственный черисийский батальон, который расположился лагерем от них как раз по эту сторону. Они должны быть пример…

Глаза Гарвея распахнулись от неожиданного изумления. Несомненно, это была всего лишь игра света!

Он отставил в сторону чашку с шоколадом и подошёл ближе к открытой стороне колокольни. Он ощущал прохладный ветерок, просыпающийся щебет птиц и нежное пересвистывание виверн, а также влажный от росы колокол размером с человека, висевший прямо за его спиной, как будто наблюдающий за ним. А ещё он помнил о горстке штабных офицеров и адъютантов, находящихся на колокольне вместе с ним. Именно по этой причине он заставил своё лицо оставаться спокойным, держа руки неподвижными, когда они лежали на перилах ограждения высотой ему по пояс. Свет продолжал усиливаться, и его глаза стали слезиться от напряжения.

— Сэр! — внезапно выпалил один из его помощников. — Я думаю…

— Я вижу это, лейтенант, — сказал Гарвей, довольный — и более чем немного удивлённый — тем, как спокойно он смог это сказать.

Накануне вечером единственный батальон черисийской пехоты разбил бивак по небольшой дуге, широкая сторона которой была отцентрирована по тракте, выходящем из заросшей дикой местности. Каким-то образом этот батальон продвинулся вперёд, по крайней мере, на целую милю, а его кавалерийские пикеты ничего не заметили. Хуже того, этот батальон был существенно усилен. Его разведчики оценили черисийскую колонну максимум в пять или шесть тысяч человек. Если предположить, что даже большее число было точным, это выглядело так, словно, по крайней мере, две трети всех сил противника каким-то волшебным образом сумело появиться перед его собственными людьми.

Его челюсти сжались, когда он попытался оценить границы их фронта и их силы. В тесном строю, каждый пехотинец занимал ширину фронта примерно в один ярд. В открытом строю, занимаемая ширина удваивалась. Таким образом, батальон из четырёхсот человек в тесном строю, с тремя ротами в двухрядном построении и четвёртой ротой в резерве, прикрывал фронт примерно в сто пятьдесят ярдов. При трёхрядном построении их фронт сокращался всего до ста ярдов. Судя по донесениям разведчиков, черисийские батальоны были больше его собственных, вероятно, около пятисот человек вместо четырёхсот. Если предполагать, что каждый из них оставил одну роту в качестве резерва, то это означало, что каждый из их батальонов должен будет занять около двухсот ярдов в тесном строю, сжимая фронт до ста тридцати ярдов, если они пойдут в три ряда. Что кажется…

Стало значительно светлее, чем до этого, и он поднёс к глазам свою подзорную трубу, а затем нахмурился. На таком расстоянии, даже с подзорной трубой, детали были всё ещё трудно различимы, но одно было совершенно очевидно: они точно были не в тесном строю. Вместо этого они были в необычном, почти шахматном построении.

«Что, чёрт возьми, они задумали»? — забеспокоился он. — «Если дело дойдёт до рукопашной, мы пройдём сквозь них, как дерьмо сквозь виверну, даже без единой пики! Так зачем…?»

И тут он понял. Это построение вообще не предназначалось для рукопашного боя. Его собственные кремневые мушкеты стреляли гораздо быстрее, чем мушкеты со старым фитильным замком. Он уже думал до этого, что черисийцы должны уметь стрелять, по крайней мере, так же быстро, как его собственные кремневые мушкеты, и этот строй, очевидно, был построен так для того, чтобы в любой момент могло выстрелить как можно больше мушкетов. Это был строй вовсе не для тесной рукопашной свалки, а специально разработанный с учётом скорострельности нового оружия.

«А наш — нет», — подумал он мрачно. — «И это будет… болезненно».

То, что черисийцам удалось вывести ещё столько мушкетёров из тесного леса позади них, тоже вызывало тревогу, хотя теперь, когда удивление начало спадать, это открытие беспокоило его меньше. В конце концов, цель состояла в том, чтобы выманить врага вперёд. Тот факт, что черисийцы оказали ему такую услугу, едва ли должен был вызывать беспокойство.

«За исключением того, что они сделали это на своих собственных условиях, а не на моих. И если не считать того, что Алик специально выставил там кавалерийские пикеты, чтобы предупредить нас, если они попытаются сделать что-то подобное. Мало того, фронт этих ублюдков находится в той стороне, где были выставлены эти самые пикеты. Таким образом, они не просто не дали солдатам Алика заметить их; каким-то образом они уничтожили каждый отдельный пикет без единого выстрела, и ни один человек не ушёл, чтобы предупредить нас. Вот это уже… беспокойно».

— Как им это удалось, сэр? — пробормотал тот же адъютант позади него, и Гарвей пожал плечами.

— Не имею даже смутного представления, лейтенант, — признался он. — И только между нами, тот факт, что они справились с этим, а мы не уловили даже запаха того, что они задумали, меня беспокоит. С другой стороны, всё, чего они действительно добились — это засунуть свои головы поглубже в нашу петлю. И кроме этого, они находятся в доброй тысяче или полутора тысячах ярдов по эту сторону леса. Если кавалерия графа Разделённого Ветра сумеет пробраться в эту брешь, и отрезать им путь к отступлению…

Лейтенант кивнул, его глаза были полны решимости, и Гарвей обнаружил, что ответ юнца в действительности заставил его почувствовать себя немного лучше. Если лейтенант считал, что в его словах есть смысл, то, скорее всего, так оно и было. Более того, другие люди могли бы думать о том же самом, вместо того чтобы беспокоиться о том, как, чёрт возьми, черисийцам удалось волшебным образом переместить так много людей так далеко вперёд, чтобы никто не заметил.

Эта мысль всё ещё бродила в глубине его сознания, когда он услышал слабый, отдалённый звук горнов.

Это были не его горны, и пока он смотрел, черисийский строй дрогнул, а затем пришёл в движение.

— Вот уж неприятное зрелище, не правда ли? — пробормотал себе под нос бригадный генерал Кинт Кларик.

Он и его штаб присоединились к штабной группе полковника Жанстина. Каждая из двух черисийских бригад имела в строю по три батальона, четвёртый батальон находился в резерве, и первый батальон Жанстина образовал центр фронта Третьей Бригады на левом фланге черисийцев.

В данный момент, Кларик замер на небольшом холме, всматриваясь через свою подзорную трубу поверх голов наступавших стрелков в ожидающий их строй корисандийцев.

Корисандийский строй был гораздо плотнее, чем его собственный — больше рядов, ощетинившихся острыми пиками. Этот сплочённый строй и большая глубина должны были обеспечить им гораздо большую ударную мощь, если дело дойдёт до рукопашной, но это возможное преимущество было получено за счёт уменьшения максимальной огневой мощи каждого корисандийского батальона. Или, скорее, уменьшения её по сравнению с черисийскими батальонами. Похоже, в конце концов, Кларику предстояло выяснить, окажутся ли точными его теории о превосходстве огневой мощи над ударной.

«Что-то в этом есть подходящее», — размышлял он, уверенно помахивая подзорной трубой и оглядывая передний край вражеской позиции. — «Это только справедливо, что парень, который думал, что он был настолько умён, когда он всё это разработал, должен был проверить свои собственные концепции под огнём, так сказать. Странно. Почему-то я не очень-то радуюсь этой возможности».

— Я думаю, тут около восьми или девяти тысяч человек, сэр, — тихо произнёс голос у его локтя, и, повернув голову, он выгнул бровь в сторону майора Брайана Лафтина, своего старшего офицера штаба. — Я имею в виду, в их основном строю, — добавил Лафтин.

— О да. В их основном построении, — сухо сказала Кларик.

— Ну да, сэр. — Лафтин мгновение выглядел несколько неуверенно, но затем увидел отблеск юмора в глазах своего бригадира.

— Почему-то, — сказал Кларик, — до этого момента шансы казались не такими уж плохими. — Он криво усмехнулся. — Я только что обнаружил, что созерцание всех этих парней, стоящих там, как бы выводит понятие «численное превосходство» из чисто мыслительной категории.

— Так оно и есть, сэр, — согласился Лафтин. — И посмотрите туда, в центр их строя.

Кларик посмотрел в указанном направлении, и его губы слегка сжались.

Местность между дикой пустошью, по которой они прошли маршем, и рекой, милях в шести-семи дальше на запад, состояла в основном из полей хлопкового шёлка, пахотных земель и пастбищ, с поясами садов ближе к городу, расположенными вокруг каменного моста. Там также были разбросаны участки леса, хотя ни один из них не казался таким забитым проволочной лозой, как дикая местность, через которую они пробирались, чтобы добраться сюда. По крайней мере, некоторые пастбища были разделены тщательно подстриженными изгородями из проволочной лозы, а кое-где было несколько каменных оград. К счастью, ограды, очевидно, предназначались скорее для обозначения собственности, чем для серьёзных препятствий, и лишь немногие из них поднимались намного выше середины бедра.

В общем, местность была настолько близка к идеальной, насколько только можно. Она довольно круто поднимался вверх к подножию Гор Тёмных Холмов. На самом деле, он подумал, что склоны на дальнем берегу реки были больше похожи на низкие утёсы, и он не сомневался, что они плотно заставлены дополнительными войсками, которые корисандийский командир отказался втиснуть на своё относительно ограниченное поле боя. Река была слишком широка, чтобы гладкоствольные мушкеты на вершине этих утёсов доминировали над более низким, более плоским восточным берегом, хотя для полевой артиллерии, даже для пушек типа карронад, разработанной корисандийцами, это было бы совсем другое дело. Кроме того, земля перед ним была почти идеально приспособлена для его собственных тактических нужд, в то время как более плотные корисандийские формирования должны были найти относительно небольшие препятствия на местности намного более затруднительными, чем его собственные люди.

К несчастью, корисандийцы искали точно такие же открытые огневые зоны для своей артиллерии по той же причине, почему она идеально подходила для его стрелков, и они разместили не менее тридцати или сорока полевых орудий в центре своего фронта. Именно это и заметил Лафтин, и Кларик ещё сильнее сжал губы, размышляя о том, что эти пушки сделают с его собственными батальонами, если им представится такая возможность.

— Нам просто нужно убедиться, что у них нет шансов, правда, Кинт?

— Сигнализируйте майору Бриндину, — сказал он. — Я хочу, чтобы наши полевые орудия и лейтенант Хафим разместились в центре. Скажите ему, чтобы он не приближался со своими пушками к их орудиям ближе, чем на пятьсот ярдов.

— Да, сэр.

Лафтин деловито записал в блокноте, а затем прочитал короткое сообщение. Кларик выслушал его, удовлетворённо кивнул, и молодой майор трусцой побежал к гелиографу, который расположился на вершине их холма. Сигнальщик, сидевший за прибором, прочитал записку майора, навёл прицел на конных офицеров, сгрудившихся вокруг двенадцатифунтовых полевых орудий и их тягловых драконов, и потянулся к рычагу на боку гелиографа. Мгновение спустя, шторки начали лязгать, когда он высветил инструкции в закодированных вспышках отражённого солнечного света.

Лафтин подождал, пока не будет получено подтверждение от майора Бриндина. К этому моменту, положение Бриндина ещё было не достаточно освещено, чтобы он мог использовать свой собственный гелиограф, но его сигнальная группа показала единственный зелёный флаг, который указывал, что сообщение было получено и понято. Это было не так хорошо, как повторение текста сообщения, чтобы убедиться, что оно не искажено, но если бы Бриндин сомневался в том, что он должен был сделать, его связисты выставили бы красный флаг, который означал, что сообщение нужно повторить.

— Сообщение подтверждено, сэр, — доложил Лафтин, возвращаясь к Кларику.

— Спасибо Брайан. Я тоже видел флаг.

Лафтин кивнул, а затем он и его бригадир встали бок о бок, наблюдая, как четыре тысячи черисийцев неуклонно маршируют навстречу более чем десяти тысячам корисандийцев.

— Сэр, они идут прямо на нас!

Голос молодого лейтенанта — «ему не может быть больше девятнадцати», — подумал Гарвей, — звучал обиженно, почти возмущённо. И он тоже был озадачен. Что, как решил Гарвей, можно было сказать и о командире лейтенанта.

«Они не могли знать, какое количество наших людей ждёт их», — твёрдо сказал он себе. — «По крайней мере, когда они вчера вечером выдвинулись на свои нынешние позиции. С другой стороны, если только они не слепые, сейчас они могут с уверенностью сказать, чёрт возьми, что нас здесь точно больше чем их. Так почему же они наступают на нас»?

Корин Гарвей многое бы отдал, чтобы быть уверенным, что ответ на этот вопрос — черисийское высокомерие или глупость. К сожалению, он сомневался, что это было что-то из этого.

«И всё же, если они не ожидали увидеть нас в таком количестве, это могло бы объяснить, почему они продвинулись вперёд так далеко. И, вполне возможно, что, поставив себя в положение, когда их единственный путь отступления лежит обратно по единственной узкой полоске дороги, они считают, что их лучший шанс — это ударить по нам и надеяться, что мы сломаемся, а не увидеть, как они отправятся прямиком в ад, пытаясь улизнуть через эту жалкую крысиную дыру в виде дороги».

Цепочка его мыслей оборвалась, когда зазвучали новые горны. На этот раз, они были корисандийскими, и он увидел, как его собственная пехота, как и планировалось, начала выкатываться вперёд.

Он задумчиво почесал кончик носа, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, в то время как на мгновение его охватило внезапное малодушное искушение отозвать свои войска.

«Не будь идиотом», — строго сказал он сам себе. — «Ты почти запаниковал, принимая решение отступить ещё до того, как прозвучал хоть один выстрел! Ты должен был атаковать их, а не ждать, пока они атакуют тебя! Кроме того, если ты не можешь победить их с таким большим перевесом шансов в твою пользу, какой смысл вообще пытаться»?

Бригадный генерал Кларик кивнул с чем-то очень похожим на удовлетворение, когда чизхольмцы двинулись вперёд. Их мощная артиллерийская батарея осталась на месте, что и неудивительно. Они поставили свои пушки почти в идеальную позицию, вдоль гребня длинного, резко поднимающегося склона. Артиллеристы имели максимально открытый сектор обстрела, хорошо подходящий, чтобы стрелять поверх голов их собственной наступающей пехоты. Конечно, и в этом были свои минусы. Например, стрелять шрапнелью или картечью над головами своих собственных войск было не очень хорошей идеей. Картечины быстро разлетались — как по вертикали, так и по горизонтали — а это означало, что при этом, как правило, погибало довольно много своих людей, если вы всё-таки пытались сделать что-то подобное, и пехоте, по какой-то странной причине, это не очень-то нравилось.

«Это, вероятно, объясняет, почему никто не идёт прямо перед их пушками», — сухо сказал себе Кларик. — «Я сомневаюсь, была ли у них достаточно долго приличная артиллерия, чтобы узнать, что такое настильный огонь?»

Эксперименты, проведённые им и бароном Подводной Горы, быстро показали, что полевая артиллерия, стреляющая твёрдотельными снарядами, наиболее эффективна, когда земля достаточно твёрдая, чтобы произвести рикошет, и артиллеристы научились рассчитывать попадание своего выстрела, чтобы отрикошетить им сквозь вражеский строй. Картечь и шрапнель могли бы воспользоваться преимуществом этого же эффекта, хотя они не могли и надеяться сравниться с эффективной дальностью ядра.

«В данном случае почва была почти наверняка слишком мягкой для хорошей настильной стрельбы», — размышлял он. И всё же ему хотелось бы знать, пришли ли чизхольмцы к тем же выводам. Рано или поздно, пока они будут драться друг с другом, земля станет достаточно твёрдой, и было бы не плохо, чтобы готовность корисандийцев стрелять в его людей не стала сюрпризом.

«Давайте посмотрим», — подумал он. — «Я вижу перед собой множество пехотинцев. Чего я не вижу, так это их кавалерии. И хотел бы я знать…»

Он задумчиво посмотрел на север, ещё раз желая, чтобы у него был свой собственный приличный конный отряд. Если этот Гарвей был так хорош, как предполагалось — а тот факт, что он добыл столько боевой мощи там, что должно было казаться идеальной позицией на основе всего, что он знал об оружии морских пехотинцев, определённо указывал на то, что он таким и был — тогда эта кавалерия должна была быть где-то здесь. И наиболее вероятным местом для неё было место, где она должна была бы быть способной отрезать Кларику путь к отступлению обратно в эту проклятую глухомань.

— Нам нужно послать ещё одно сообщение, Брайан, — сказал он.

— Ну, мне это не нравится, — пробормотал сэр Чарльз Дойл.

Черисийская артиллерия, несмотря на то, что у неё была всего лишь дюжина орудий, внезапно повернула через поле развивающегося боя прямо по направлению к его собственным тридцати пяти пушкам. Это указывало либо на крайнюю глупость (что, учитывая то, что Черис недавно сделала с флотами нескольких своих противников, казалось маловероятным), либо на то, что артиллеристы на другой стороне знали что-то, чего не знал он. Что казалось более вероятным.

«Может быть, они просто рассчитывают на большую дальность выстрела», — подумал он. — «Мы не знаем, насколько она больше, но если они останутся на расстоянии более пятисот или шестисот ярдов, мы не сможем эффективно дотянуться до них даже с помощью ядер. Не тогда, когда земля такая мягкая. И я готов поспорить, что дальность стрельбы у них приближается к тысяче или даже тысяче четырёмстам ярдам. Это будет неприятно».

Тем не менее, в конечном счёте, единственной функцией артиллерии с обеих сторон была поддержка пехоты. А пехотные батальоны обеих сторон продолжали маршировать прямо навстречу друг другу. В конце концов, это должно было привести черисийцев в зону досягаемости Дойла, что бы ни замышляла их собственная артиллерия. И если он и пехота сэра Корина смогут выбить достаточное количество их пехотинцев, то их орудий будет недостаточно, чтобы остановить эту волну катастрофы.

— Спокойно. Спокойно, ребята, — пробормотал сержант Уистан, несмотря на то, что все, кроме двух человек из его взвода, были слишком далеко, чтобы его слышать. Если бы он вообще подумал об этом, то признался бы, что на самом деле это была скорее мольба к какому-нибудь из архангелов, кто мог бы её услышать, чем увещевание к его морским пехотинцам.

Остальная часть третьей бригады неуклонно продвигалась за ним сквозь то, что казалось ему глубоко неестественным спокойствием. Горны начали петь, но всё это казалось далёким и несущественным. Он по-прежнему слышал далёкие крики птиц, жужжание и стрёкот насекомых, гудящих в высокой, почти созревшей пшенице, в которой лежали, прячась, он и его люди.

Он осторожно поднял голову, приподняв над пшеницей лишь макушку шляпы. На данный момент эта шляпа выглядела гораздо менее воинственной, чем на плацу, что нисколько не беспокоило Эдварда Уистана. Подавляющее большинство разведчиков-снайперов были сельскими парнями, как и сам Уистан. Большинство из них занимались охотой — некоторые, как например, старший капрал собственного взвода Уистана, на самом деле, вероятно, зарабатывали на жизнь браконьерством — и они понимали, как работает маскировка. Горстке городских мальчиков, прошедших строгую программу подготовки разведчиков-снайперов, пришлось это усвоить, и большинство из них сочли это чертовски забавным, когда им впервые приказали прикрепить пучки зелени к своим шляпам. Однако эта весёлость быстро исчезала, как только они поняли, как простое нарушение контура человеческой головы может заставить её исчезнуть на фоне растительности. И это также показало, что даже городские мальчишки могут научиться, если их сержанты готовы достаточно сильно надрать им задницы.

Он отбросил эту мысль в сторону, так как поднял глаза уже достаточно высоко, чтобы увидеть мягко колышущееся море пшеницы, а затем удовлетворённо хмыкнул. Отряды корисандийской пехоты тоже продвигались вперёд, и он пытался убедить себя, что рад это видеть. Однако полностью убедить себя в этом ему не удалось. Был ли он доволен тем, что противник действует так, как ожидалось — да; рад ли он видеть несколько тысяч вооружённых людей, идущих прямо на него — нет.

«Ох, не дрейфь, Эдвард», — сурово сказал он самому себе. — «И пока ты это делаешь, проверь запал».

Капитан Антан Иллиан был достаточно молод, чтобы волнение и предвкушение почти пересилили его беспокойство.

Почти.

Его юношескому самовосприятию не нравилось признавать, что это определение применимо, но, учитывая, как потела его рука, сжавшая рукоять меча, и шевелящуюся в его животе тошноту, он не мог полностью отрицать этого. Не то чтобы он хотел, чтобы кто-то из его людей увидел это. Его командир батальона и старший сержант, как минимум, знали, что это будет его самый первый бой, и он, конечно, надеялся, что они оставили эту информацию при себе. Он был очень осторожен, чтобы не рассказать кому-нибудь ещё, что это не так, но он также сделал всё возможное, чтобы не признать, что он никогда ещё не нюхал порохового дыма в реальном бою, и чтобы никто из членов его роты не догадался об этом в данный конкретный момент. Почему-то, он сомневался, что это открытие укрепило бы их доверие к его лидерским качествам.

Он поднял глаза, так как в утренней тишине послышался звук черисийских волынок. Он всё ещё казался далёким, слабым, подобно фону за шелестящим звуком приближающихся тысяч сапог позади него, двигающихся в мокрой от росы пшенице высотой по пояс. За приглушенным грохотом, звоном и скрежетом оружия, приглушёнными выкриками приказов его товарищей-офицеров и сержантов в кожаных доспехах, а также его собственного дыхания. Утренний солнечный свет согревал его лицо, хотя на западе позади него уже собирались дождевые тучи. Было не так жарко, как вчера, и он внезапно обнаружил, что отчаянно надеется, что будет здесь, чтобы увидеть дождь, когда он, наконец, начнётся.

Он положил обнажённый меч плашмя себе на плечо, как это делали, как он видел, его более опытные товарищи, и сосредоточился на том, чтобы шагать с уверенным видом. Его бриджи уже промокли от утренней росы, и губы у него искривились от неожиданной усмешки.

«По крайней мере, так никто не сможет сказать, что я обоссался, когда начнётся стрельба!»

Они начали приближаться к противнику, и он оглянулся через плечо, чтобы проверить, где находится майор. Он не беспокоился о том, чтобы подровнять строй своей роты; его сержанты знали своё дело гораздо лучше, чем он, и были бы возмущены самим предположением, что им нужен его надзор, чтобы выполнять свою работу должным образом. В данный момент его задачей, как и у любого другого командира роты в передовых батальонах, было выглядеть уверенным, пока он шёл прямо на врага с безоговорочной уверенностью, что его идеально построенная рота следует за ним по пятам.

«Это гораздо труднее сделать, когда там тебя ждут настоящие люди с настоящими ружьями», — подумал он. — «И у них действительно много мушкетов. По правде говоря, я не вижу там ни одной пики».

Его глаза прищурились, когда он понял, что действительно не видит ни единой пики. Новые корисандийские кремневые мушкеты имели гораздо более высокую скорострельность, чем старомодные фитильные, и он не сомневался, что оружие черисийцев может стрелять как минимум так же быстро. Но даже в этом случае, было маловероятно, что один лишь мушкетный огонь удержит решительного врага от сближения, а если так и произойдёт, им будет не хватать этих пик — очень сильно. Но черисийцы должны были знать это, по крайней мере, так же хорошо, как и он, так почему же …?

Он заставил себя отложить этот вопрос в сторону, хотя уголок его подсознания подсказывал, что он только что увидел одну из причин отсутствия копейщиков по другую сторону поля.

Он снова оглянул на майора, ожидая сигнала. Расстояние между противостоящими передовыми линиями наступающих сократилось почти до пятисот ярдов. Согласно их приказам, они должны были сойтись до семидесяти пяти или восьмидесяти ярдов, прежде чем открыть огонь. Если их огневая мощь окажется столь же эффективной, как все ожидали — или, по крайней мере, надеялись — они останутся на этом расстоянии и будут отбиваться, пока черисийцы не сломаются. Если по какой-то причине их огонь окажется не столь эффективным, как ожидалось, пикинёры бросятся в атаку, а мушкетёры в качестве поддержки последуют за ними. Поскольку черисийцы тоже приближались к ним, майор должен был точно указать, когда и где он хочет, чтобы его батальон остановился, и именно поэтому Иллиан наблюдал за ним. И, именно по этому, майор следил за полковником, который должен был решить, где остановится весь полк.

Глаза сержанта Уистана прищурились, так как корисандийцы продолжали пробираться к нему сквозь высокую пшеницу. Это было странно. Когда полковник Жанстин отдал ему приказ и сообщил, что он — сержант Эдвард Уистан — должен решить, когда произвести самый первый выстрел в битве, он почувствовал, как его пробила нервная дрожь. Теперь, когда этот момент почти наступил, эта нервозность исчезла. Он не мог сказать, что скучает по ней, но ему очень хотелось, чтобы она унесла с собой и все остальные тревоги.

Он должен был признать, что корисандийцы, продвигаясь вперёд, сохраняли почти идеальный строй. Это было нелегко, особенно из-за того, что войскам приходилось протаптывать себе путь сквозь пшеницу такой высоты, и это не очень-то шло на пользу пшеничным полям, о которых шла речь. — «Местные фермеры будут в бешенстве», — подумал он. Поле позади приближающегося врага было вытоптано до состояния мостовой, на тысячи и тысячи футов. Никакая запряжённая лошадьми косилка не смогла бы срезать неубранную пшеницу короче. Кролики, оградные ящерицы, травяные ящерицы, куропатки и белошеии полевые виверны шуршали и копошились в неподвижно стоящей пшенице, убегая от приближающихся, топчущих их ног, и Уистан испытывал к ним некоторую симпатию. Ему, если уж быть честным, тоже хотелось убежать, и он задался вопросом, что произойдёт, когда дикая природа, убегающая от корисандийцев, столкнётся с дикой природой, убегающей от черисийцев?

Большая травяная ящерица, по меньшей мере полутора футов длиной, врезалась прямо в грудь Уистана, когда сержант опустился на колени в пшеницу. Удар был достаточно сильным, чтобы морской пехотинец закряхтел, когда ящерица отскочила от него, а без того перепуганное существо, в свою очередь, издало пронзительный панический писк. Оно приземлилось на все свои шесть мельтешащих лап и исчезло где-то позади него.

«Ох, это больно», — подумал сержант. — «Не говоря уже о том, что у меня чуть сердце не остановилось. И я рад, что отлил перед тем, как засел тут».

Эта мысль заставила его фыркнуть, и он оглянулся на приближающегося врага. Впереди идущие корисандийцы почти добрались до чучела фермера, которое он перенёс прошлой ночью, чтобы использовать в качестве указателя расстояния.

При общей длине в шестьдесят четыре дюйма, оружие разведчиков-снайперов было на полфута короче стандартного нарезного мушкета линейных соединений, хотя их стволы были всего на два дюйма короче, благодаря конструкции, которую кто-нибудь на Старой Земле назвал бы «булл-пап» [22]. Более короткий ствол также имел более крутой шаг у нарезов, а оружие было оснащено кольцевым прицелом[23] с разметкой до пятисот ярдов. Теоретически человек мог сделать меткий выстрел на расстоянии в тысячу ярдов, но из-за падения пули, сложности определения дальности выстрела и просто сложности выбора цели на таких больших расстояниях, для большинства людей, это не было действительно осуществимым вариантом. Один взвод элитных стрелков в каждой разведывательно-снайперской роте был оснащён винтовками, которые на самом деле были на шестнадцать дюймов длиннее стандартного пехотного оружия, с откидными апертурными прицелами, градуированными до тысячи двухсот ярдов. В умелых руках из такой винтовки можно было попасть в голову с расстояния в пятьсот ярдов и уверенно поражать мишени размером с человека на вдвое большей дистанции, если, конечно, цель не двигалась с места. В данный момент, однако, все такие стрелки были сосредоточены в другом месте, вероятно, там, где была размещена корисандийская артиллерия.

Где бы они ни были, они тоже ждали его. Теперь, наблюдая за тем, как один из младших офицеров, возглавлявший корисандийскую боевую линию, прошёл мимо пугала, он медленно и осторожно взвёл курок винтовки. Первая шеренга мушкетёров подошла к пугалу и оттолкнула его плечом, а Эдвард Уистан поднял своё оружие, нашёл его в прицеле и нажал на спусковой крючок.

Капитан Иллиан услышал первый выстрел.

Его голова вскинулась от удивления. До ближайшего черисийца оставалось ещё не меньше трёхсот ярдов!

Эта мысль молнией промелькнула у него в голове, но затем он увидел пороховой дым среди поля пшеницы. Он находился слева от него и намного ближе, чем основные формирования черисийцев.

«Но тут ещё сто пятьдесят ярдов до…»

Антан Иллиан внезапно перестал думать, когда другой черисийский разведчик-снайпер нажал на спусковой крючок, и пуля пятидесятого калибра пробила его нагрудник насквозь.

Сэр Филип Миллир окоченел, когда «хлоп-хлоп-хлоп» мушкетного огня прокатились по передней части его наступающего полка.

Как и капитан Иллиан, он не мог поверить своим ушам в течение одного или двух ударов своего сердца. Противник был слишком далеко, чтобы одна из сторон могла стрелять в другую! Но потом он тоже увидел, как среди высокой пшеницы распускаются дымки. Там были дюжины — многие дюжины — внезапных белых вспышек, и его челюсти сжались, когда он понял, в кого они стреляют.

Уистан почувствовал волну смешанного удовлетворения и что-то вроде вины, глядя, как его цель складывается, как сломанная игрушка. Другие разведчики-снайперы стреляли, следуя его примеру, и по всему фронту корисандийцев гибли офицеры и знаменосцы.

Командиры рот, которые действовали как живые флюгеры для своих людей, были основными целями, и смертельно точный ружейный огонь прошёл по ним словно коса. Насколько мог сказать Уистан, в каждого из них попали как минимум один раз, и позади них рухнули штандарты подразделений, когда другие стрелки нацелились на их носителей.

Весь вражеский строй содрогнулся от шока, но Уистан больше не смотрел на него. Он был слишком близок к корисандийцам, чтобы тратить время, восхищаясь своей стрельбой или стрельбой своих людей. Даже с бумажными патронами вместо рожка с порохом, перезарядка однозарядной винтовки требовала времени. Особенно, если стрелок пытается сделать это, прячась в пшенице высотой три фута. Поэтому ни один из разведчиков-снайперов даже не пытался сделать подобной глупости. Вместо этого они деловито устремились в тыл — подобно травяным ящерицам, как отметил уголок мозга Уистан — при этом изо всех сил стараясь оставаться полностью скрытыми.

Миллир злобно выругался, когда понял, что черисийцы только что перестреляли, по крайней мере, половину ротных командиров его полка.

Он знал каждого из этих офицеров лично, и большинство из них были достаточно молоды, чтобы быть его сыновьями. Несмотря на это, ярость, которую он испытывал, видя, как их продуманно расстреливают, поразила бы его, если бы у него было время действительно подумать об этом. В конце концов, офицеры всегда были первоочередными целями. На этот раз, единственным отличием было то, что черисийцы заранее устроили тщательно скоординированную и спланированную засаду. Расстояние выстрелов было так велико, а точность расстрелов — а именно такими они и были на самом деле: хладнокровными, тщательно спланированными расстрелами — так высока, что люди, которые их исполняли, должны были быть вооружены винтовками. А это означало, что черисийцы организовали отлично обученных и экипированных стрелков специально для засад, подобных этой.

У них не могло быть их много, учитывая низкую скорость стрельбы ружей. Ни одно оружие, чьи плотно соприкасающиеся со стволом шаровидные пули нужно было забить в ствол, чтобы заставить их попасть в нарезы, не могло стрелять так же быстро, как и гладкоствольное. По этой причине ни один полевой командир не мог пожертвовать такой огневой мощью своих регулярных линейных подразделений, какими бы точными не были винтовки. К сожалению, это не означало, что тактика не могла быть чертовски эффективной, и он сжал челюсти, когда его мгновенная вспышка ярости немного отступила, и он понял, что будет означать для сплочённости и морального духа подразделений потеря такого количества офицеров. Стойкость пехотной роты, её способность выдерживать удары в бою, не рассыпаясь, в огромной степени зависела от её офицеров. От их знания подчинённого им человеческого материала, их понимания на кого из подчинённых можно положиться и за кем нужно будет внимательно приглядывать, когда давление возрастёт. И, возможно, даже больше, от уверенности людей в своём командовании. Они знали своих офицеров. Они прислушивались к их голосам в бою, читали свою судьбу и ход битвы в тоне отдаваемых приказов.

Теперь то, что должно было стать источником силы, превратилось в источник слабости, и люди, которыми командовали эти убитые и раненые офицеры, так же, как и Миллир, поймут, что случившееся было преднамеренной, хорошо спланированной, блестяще выполненной тактикой… разработанной, чтобы сделать именно то, что получилось.

Рот полковника Жанстина растянулся в жёсткой, обнажающей зубы усмешке, когда разведчики-снайперы выкосили младших офицеров противной стороны. Если бы он знал, какие мысли проносились в этот момент в голове Филипа Миллира, он не мог бы не согласиться ни с одной из них. Это было преднамеренное убийство, и хотя Жанстин был склонен убивать людей не более чем любой другой человек, он сделал бы это снова в одно мгновение.

Тщательно построенные ряды корисандийцев уже не были такими аккуратными, как раньше. Кое-где — особенно там, где по какому-то командиру роты чудесным образом промазали — отдельные подразделения продолжали наступать в том же устойчивом темпе. Другие подразделения спотыкались и останавливались, так как их командиры упали. Некоторые продолжали двигаться вперёд, но более медленно, почти неуверенно, так как солдаты в строю ждали, когда один из взводных командиров их роты возьмёт на себя управление подразделением. К сожалению, многие из этих взводных командиров тоже пополнили списки потерь.

Те части строя, которые продолжали наступать, внезапно остановились, когда поняли, как много их соотечественников осталось лежать позади. Они стояли прямо там, где остановились, ожидая, пока дезорганизованные подразделения полностью восстановят контроль над собой, и это, помимо всего прочего, дало разведчикам-снайперам время, необходимое для успешного отхода на свои позиции.

Одетые в камуфляж стрелки просачивались сквозь ряды линейных рот, ловко проскальзывая через бреши между ними, не мешая своим боевым товарищам неуклонно продвигаться вперёд. Тут и там кто-то отнимал руку от своей собственной винтовки, чтобы похлопать возвращающихся снайперов по спине, и сам Жанстин кивнул в знак приветствия, когда сержант-майор Салмин подвёл сержанта Уистана к командной группе.

— Хорошая работа, сержант. Рад видеть, что вы вернулись в целости и сохранности. — Полковник сжал Уистану плечо, поздравляя его. — И я считаю, что вы рассчитали всё это почти идеально.

— Я надеюсь на это, сэр. — Разведчик-снайпер в чине сержанта покачал головой с мрачным выражением лица. — Прошу прощения, но я бы предпочёл не делать этого снова в ближайшее время. Стрельба по кроликам и горным ящерицам — это одно. Но это…

— Мы можем надеяться, сержант. — Жанстин снова сжал его плечо. — Мы можем надеяться.

Их взгляды на мгновение встретились, а затем Жанстин оглянулся на постепенно сужающуюся пропасть между двумя враждующими сторонами и покачал головой.

— Теперь, когда вы так хорошо выполнили свою работу, сержант, я полагаю, что остальным предстоит сделать свою.

Гарвей был слишком далеко позади своих наступающих полков, чтобы видеть, что произошло. Он увидел, как в пшеничных полях, словно омерзительные поганки, внезапно вспухли белые дымные шарики, и инстинктивно понял, что его войска только что натолкнулись на заслон из рассредоточенных вольтижёров. Чего он не осознавал, так это того, что их было более четырёхсот, и что они нанесли просто сокрушительный урон структуре командования слишком многих из его впереди идущих батальонов.

Он тоже, но чуть медленнее, чем Миллир, понял, что эти вольтижёры должны были быть вооружены винтовками. В основном из-за того, что его позиция, расположенная так далеко позади, не позволяла ему судить о расстоянии, с которого были произведены выстрелы… и тем более потому, что он понятия не имел, насколько ужасающе точными они были.

Его рот сжался, когда весь его строй остановилось, пусть даже ненадолго, чтобы выровнять свои ряды и попытаться реорганизоваться после потери такого большого количества ключевых кадров. Не имея никакой возможности осознать, сколько офицеров и унтер-офицеров только что было устранено, он не понял в чём причина паузы. Вне всякого сомнения, россыпь мушкетных пуль не должна была привести к тому, что линия фронта шириной более двух миль замерла на своём пути.

Это была короткая пауза, но даже мелочи могут накапливаться лавинообразно на поле боя. Он чувствовал, что наклоняется вперёд от желания, чтобы сплочённые ряды и группы пехотинцев продолжили движение. Бесценные секунды превратились в ещё более незаменимые минуты, а ряды пехотинцев по-прежнему стояли на месте. Казалось, что его левый фланг ждёт правый, и он стиснул зубы.

Сэр Жер Самирс, барон Баркор, командовал его левым флангом. Он также был самым старым офицером Гарвея. Он был солдатом большую часть тридцати лет, но за эти три десятилетия он повидал очень мало серьёзных боевых действий. Его компании велись в основном против разбойников, за исключением пары набегов на мятежных зебедайцев, а не против обученных солдат, и он имел явную тенденцию следовать Книге. Хуже того, он всё ещё был привязан к старой Книге. У него было больше сложностей, чем у большинства, с тем, чтобы привыкнуть к новым концепциям, которые вводили Гарвей и его отец, но его прочно укоренившееся положение в структуре армейского командования (и в политической структуре Корисанда) не позволяло Гарвею выгнать его вон.

В данный момент, Гарвей с радостью пристрелил бы его на месте, наплевав на политические последствия. Все его собственные предбоевые приказы подчёркивали необходимость как можно быстрее вступить в схватку с черисийцами. Координация была хорошей, и путаницы следовало избегать любой ценой, но скорость исполнения была важнее всего, и правый фланг Баркора был надёжно прикрыт батареей тяжёлой артиллерии Дойла. Ему не нужно было поддерживать идеальный строй с графом Манкора, командующим правым флангом Гарвея. И кто-то, со всем тем опытом, который Баркор любил так чертовски часто упоминать, должен был быть осведомлён о потенциальных последствиях того, что случится, если позволить строю в битве потерять напор. Гектор Банир, граф Манкора, был вдвое моложе Баркора, его военная карьера была вдвое короче, но Манкора никогда бы не допустил той ошибки, которую в данный момент совершал Баркор.

«Но это всего лишь пауза, Корин», — напомнил он себе. — «И на каждом фланге по пять тысяч человек. Это должно быть больше, чем все силы черисийцев, так что даже если Баркор облажается, Манкора всё равно сможет выполнить свою работу».

Он сказал себе это со всей возможной уверенностью, на какую был способен. Затем его голова резко повернулась вправо, так как начала грохотать артиллерия.

«Лангхорн! Я не рассчитывал, что они остановятся так далеко!»

Сэр Чарльз Дойл вздрогнул в смятении, когда черисийские артиллеристы резко остановились и начали разворачивать свои орудия.

Он довольно удобно устроился в ветвях близлежащего полудуба и наблюдал за их приближением через подзорную трубу. При этом он также испытывал глубокое чувство зависти. Их лафеты значительно отличались от его собственных — пропорционально более лёгкой конструкции и с большими колёсами. Никому в Корисанде не пришло в голову соединить то, что выглядело как индивидуальный фургон с боеприпасами, к снаряжению каждого отдельного орудия. Каждое орудие, похоже, было соединено с гораздо более крупным фургоном с боеприпасами, но более крупные повозки были остановлены далеко позади, в безопасном месте, а орудия продолжали продвигаться вперёд.

Тягловые драконы на самом деле вообще не тащили сами орудия. Вместо этого они тащили небольшие двухколёсные тележки с боеприпасами, а орудия, в свою очередь, было прикреплены к тележкам. Обе повозки вместе были чуть более длиннее и более громоздкими, чем одно из собственных орудий Дойла, но вот количество тягловых животных, необходимых черисийцам для ввода орудия в бой и вывода оттуда, уменьшилось почти на пятьдесят процентов. Не говоря уже о том, что куда бы пушка ни ехала, её повсюду сопровождала собственная тележка с боеприпасами.

«Если бы только Алик и его проклятые кавалеристы поняли, что они видят, это не стало бы такой чёртовой неожиданностью!»

Дойл писал себе заметки карандашом с того момента, как впервые увидел черисийское вооружение собственными глазами. В перерывах между записями он сосредоточился на том, чтобы напомнить себе, что ни Разделённый Ветер, ни его солдаты не имели никакого опыта работы с настоящей полевой артиллерией. Конечно, они не понимали, что видят — зачем им это было понимать?

«И в любом случае это не имело бы большого значения. Всё равно бы с этим ничего не получилось бы сделать за последние пятьдесят два часа, даже если бы они описали всё до мельчайших деталей!»

Эта мысль билась в тёмных коридорах его мозга, пока черисийцы подтаскивали свои орудия к батарее. Они выполняли свою задачу с доведённой до блеска эффективностью, а необычное устройство тележки и лафета явно ускорило развёртывание. Несмотря на то, что шестифутовые стволы их пушек были почти вдвое длиннее, чем у его собственных орудий, они полностью развернули свои пушки на позиции, потратив на это примерно две трети того времени, которое потребовалось бы его собственным артиллеристам.

Его челюсти сжались, когда он задумался о том, на каком расстоянии они развернули эту позицию. Без подзорной трубы ему было бы трудно различать отдельные конечности у людей, но ремни и рюкзаки всё ещё были видны, а разница между верхними и нижними частями тел черисийцев оставалась относительно ясной. То есть, расстояние было больше пятисот ярдов, но меньше семисот. На самом деле, расстояние было как минимум ярдов шестьсот, хотя он мог быть немного пессимистичен. Во всяком случае, он надеялся, что это так, потому что шестьсот ярдов были как раз на самом пределе эффективной дальности стрельбы его коротких двадцати-шести-фунтовиков. Фактически, это было за пределом их возможностей. Его артиллеристы могли бы дотянуться до них при максимальном возвышении стволов, особенно с учётом его преимущества в высоте, но он не стал бы ставить на это какие-либо существенные деньги. И даже если бы они смогли дотянуться до черисийцев, «неточное попадание» было бы крайне оптимистичным описанием их возможности на самом деле поразить их.

Вопрос, конечно, был в том, можно ли было сказать тоже самое и про черисийцев.

Далеко в пшеничном поле, невидимые для Дойла, среди трёхфутовых стеблей, расположились тридцать человек из специального снайперского взвода лейтенанта Алина Хатима. Снайперы этого взвода были элитными стрелками элитного подразделения, и они это знали. Большинство взводов состояло всего из двадцати человек, но снайперский взвод был разделён на пятнадцать команд по два человека. Каждый из них был обученным и смертоносным стрелком, но обычно только один из них был назначен стрелком, в то время как его напарник использовал подзорную трубу, чтобы идентифицировать и выбирать цели.

Именно этим они и занимались последнюю четверть часа.

Дойл совершенно не слышал выстрелов. И он не смотрел в нужном направлении, чтобы заметить ружейный дым. На самом деле снайперы находились в отдалении и по обе стороны от развёртывающейся черисийской артиллерии, что — по определению — означало, что они были далеко за пределами любой дистанции, на которой огонь из стрелкового оружия мог бы угрожать орудиям Дойла.

Его артиллеристы знали это так же хорошо, как и он, и многие из них вылезли из своих орудийных окопов, вытягивая шеи, чтобы получше видеть, что происходит по обе стороны от них. Это означало, что они были полностью на виду, когда пятнадцать винтовок со стволами в пятьдесят восемь дюймов, заряженные тем, что житель Старой Земли назвал бы остроконечными пулями, специально изготовленными в особых пресс-формах, выстрелили практически одновременно.

Глаза Дойла моргнули от изумления, когда одиннадцать его людей рухнули практически одновременно. Двое из них, очевидно, были ранены, по меньшей мере, дважды, и его мозг, казалось, на мгновение застыл, когда он отметил тот факт, что оба они были офицерами, с отличительными поясами и шляпами, которые указывали на их ранг. На самом деле, все жертвы, кроме двух, были офицерами, а это означало, что каким-то образом мушкетёры, которых он даже не видел, выбирали свои цели со смертельной точностью.

Оставшимся целыми артиллеристам потребовалось одно или два мгновения, чтобы понять, что смерть только что прошла рядом с ними. Затем, словно чья-то рука поднялась и схватила их за лодыжки, и они скатились обратно под защиту своих орудийных окопов, оставив после себя восьмерых убитых и троих, гротескно распластавшихся, раненых .

— Открыть огонь! — крикнул майор Дэрин Бриндин сразу после залпа снайперов лейтенанта Хатима. Единственным настоящим недостатком специального оружия снайперов было то, что оно было длинным и неуклюжим. Поэтому было маловероятным, что они успеют перезарядить своё оружие до того, как их цели укроются, так что теперь дело было за его людьми, и сплошная стена дыма поднялась, когда взревели двенадцать полевых орудий двух его батарей.

При дистанции в пятьсот пятьдесят ярдов они находились на добрых сто ярдов дальше, что могло бы быть эффективной дальностью стрельбы шрапнелью для его двенадцатифунтовых пушек. При пяти градусах возвышения, они могли метнуть монолитный снаряд почти на тысячу семьсот ярдов, но максимальная дальность выстрела шрапнелью составляла не более четверти этого.

Но картечь, которая была заряжена сейчас… это было совсем другое дело. Вместо тридцати шариков диаметром в один дюйм у шрапнели, заряд картечи состоял всего из девяти миниатюрных ядер. Но каждый из этих шариков был два дюйма в диаметре, и весил почти в восемь раз больше, чем в шарик шрапнели. Поэтому они вполне могли пролететь пятьсот пятьдесят ярдов при выстреле из одной из двенадцатифунтовых пушек барона Подводной Горы.

Дойл всё ещё пытался отойти от невероятной точности и дальности черисийской стрельбы, когда линия вражеских орудий исчезла за дымом выстрелов, и первые выстрелы картечи ударили по его позиции.

Некоторые из его подчинённых думали, что он проявляет осторожность вплоть до робости, когда он настаивал на том, чтобы они вырыли настоящие оружейные окопы. В конце концов, они знали, что у черисийцев в три разам меньшее число орудий. Но, несмотря на некоторое ворчание, они выполнили его приказ, закопав каждое орудие в свой отдельный окоп, так что их дула просто торчали в небольших проёмах среди выброшенного лопатами землекопов в сторону противника грунта.

Крайне неожиданная и жестокая жатва черисийских снайперов загнала расчёты его орудий, невредимые к этому моменту, обратно в эти окопы за мгновение до выстрела двенадцатифунтовых орудий, а это означало, что «робость» Дойла только что спасла жизни многим из его подчинённых.

По крайней мере, пока.

Звук, с которым хлестнула картечь, был подобен шелесту ветра, проносящемуся сквозь листья. Чем-то похожим на свистящее многоголосое шипение, которое заканчивалось тяжёлыми глухими ударами, словно огромный кулак ударял по земле, когда выстрелы достигли своих целей.

Некоторые из этих целей, как оказалось, не были низкими земляными насыпями, защищающими орудийные окопы, и снова раздались крики.

На самом деле точность черисийских артиллеристов была значительно меньше прицельной. В отличие от специальных снайперских винтовок, картечь была по своей сути совсем неточным снарядом, и даже для длинноствольных черисийских пушек пятьсот пятьдесят ярдов было большой дистанцией. Но картечь также имела преимущество дроби; кто-то, стреляющий ей, на самом деле не нуждался в ювелирной точности, чтобы достичь смертоносных результатов.

Большинство отдельных выстрелов без вреда для кого-либо попали в землю. Из тех, кто этого не сделал, только двое действительно попали в людей. Голова одного из них просто исчезла; другой вскочил на ноги и закричал, глядя на раздробленные, брызжущие ошмётки своей левой руки. Но лошади и тягловые драконы были гораздо более крупными мишенями, чем человеческие создания, и Дойл мгновенно понял, что он не отвёл их достаточно далеко назад в тыл, когда размещал свои собственные пушки.

По меньшей мере, полдюжины лошадей полегли в первом же залпе, большинство из них визжали, как истерзанные женщины, во внезапной неожиданной агонии, которую они никак не могли осознать. Этот звук сковывал человека подобно клешням, но с драконами было ещё хуже. Пронзительный, агонизирующий вой раненого дракона был неописуем. Свистящие, завывающие крики, казалось, наполняли вселенную, и раненые звери неистово бросались на своих сторожей.

Дойл сунул свой блокнот в карман и соскользнул вниз по дереву под ливнем щепок из коры. Он ударился о землю и уже бегом бросился в центральный пушечный окоп батареи.

— Сменить заряды! Сменить заряды! — проревел он. — Заряжайте ядра! Заряжайте ядра, чёрт бы побрал ваши глаза!

Некоторые из оставшихся в живых офицеры дивизионов и командиры орудий уже предвосхитили его указания. Он приказал зарядить орудия картечью, потому что мушкетёры, если они представляли угрозу для его батареи, должны были оказаться в пределах его досягаемости. Несмотря на то, что он сам настаивал на правильном окапывании орудий, он на самом деле не ожидал, что черисийцы начнут артиллерийскую дуэль без поддержки пехоты, когда у них было едва ли не треть орудий от того, что было у него. Картечь и шрапнель были самыми эффективными боеприпасами против пехоты, которые были у любого артиллерийского орудия, но он никогда не предполагал, что какая-либо пехота в мире может эффективно вести огонь из-за пределов досягаемости картечью. Теперь, даже ругаясь и подгоняя своих людей перезаряжать, он сделал мысленную пометку в руководстве артиллериста, которое всё ещё составлял. «Правило Номер Один: никогда не заряжайте ваши орудия, пока не будете знать — совершенно точно знать — какой тип боеприпасов вам понадобится».

«Вот дерьмо!» — внезапно подумал он. — «Какого чёрта я трачу время на извлечение зарядов? Почему я просто не приказал им выстрелить этой чёртовой картечью, чтобы прочистить стволы?!»

Потому что, как он понял, он испытал свою собственную версию паники, когда заметил, насколько сильно черисийцы превзошли его собственные пушки по дальности стрельбы. Это никому не могло помочь, поэтому он заставил себя остановиться и сделать глубокий, успокаивающий вдох, даже когда второй и третий залпы картечи с шипением, свистом и глухим стуком обрушились на его позицию.

«Притормози, Чарльз! По крайней мере, у тебя есть правильная идея, но притормози. Хорошие идеи это прекрасно, но ты должен хорошо подумать, прежде чем принимать правильные решения!»

Внутри артиллерийского шторма по-прежнему пряталось много пуль снайперов, и они продолжали собирать свой собственный мрачный урожай с любого человека, который неосторожно показал себя. Дойл не мог вычленить жертв снайперов в общем хаосе, но он чётко осознавал, что постоянно теряет по два-три человека, несмотря на защиту их оружейных окопов. Одна из незамеченных им пуль сорвала кончик украшенной перьями офицерской кокарды с его собственной шляпы, и он начал пригибаться позади защитного вала своего орудийного окопа. Он вовремя остановился, не потому, что чувствовал себя кем-то героическим, а потому, что осознавал, что моральный дух людей его людей колеблется. Поэтому, вместо того, чтобы спрятаться в укрытие, как здравомыслящий человек, он играл сумасшедшую роль, которую от него требовали обязанности командира. Он снял шляпу, чтобы осмотреть разбитую кокарду, затем посмотрел на людей вокруг себя и помахал ею над головой.

— Всё в порядке, ребята — крикнул он. — Они промазали и испортили мою шляпу, и это меня реально разозлило! Я не знаю, сможем ли мы попасть в этих ублюдков отсюда или нет, но, чёрт возьми, я намерен это выяснить! А как насчёт вас?

Более тридцати его артиллеристов были уже выведены из строя, по крайней мере, половина из них была мертва, но остальные ответили эхом его собственной свирепой усмешки, и руки командиров орудий поднялись, когда их расчёты закончили извлекать находящиеся в стволах заряды и зарядили ядра.

— Огонь!

Дэрин Бриндин увидел, как корисандийские орудия внезапно извергли клубы дыма. Громкость была пугающей, и он затаил дыхание, когда двадцатишестифунтовое ядро рассекло воздух по направлению к нему.

К несчастью для пушкарей Чарльза Дойла, у них просто не хватало дальнобойности, чтобы дотянуться до орудий Бриндина. Ядро с глухим стуком вонзился в землю совсем рядом с батареями черисийского офицера, и он оказался прав насчёт того, насколько мягкой была земля. Корисандийские ядра были почти шести дюймов в диаметре, но богатый, влажный, хорошо политый верхний слой почвы был глубиной почти четыре фута, и он просто поглотил их. Некоторые из них пропахали борозды по пшеничному полю, прежде чем, наконец, остановились, и во все стороны разлетелись комья земли, но ни один человек или тягловое животное не было даже ранено, и Бриндин мрачно улыбнулся.

— Всё в порядке! Давайте зададим этим ублюдкам! — крикнул он.

Дойл вскочил на край орудийного окопа, безрассудно выставив себя напоказ, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь дым выстрелов собственных орудий. Какой-то маленький, очень быстро движущийся предмет с шипением пролетел мимо его правого уха, и он понял, что его новая позиция вышла за рамки всего того, что может быть оправданным для поощрения его людей. Но он оставался на месте достаточно долго, чтобы ветер успел развеять дым от его батареи, и его челюсти болезненно сжались.

Насколько он мог судить, ни один из его выстрелов не достиг противника. Он мог разглядеть воронки и траншеи в глубокой, ровной зелени пшеничных полей, которые, должно быть, остались от его огня, но ни одна из них даже близко не была рядом с черисийцами.

Он спрыгнул обратно в орудийный окоп, и его сердце словно налилось свинцом. Пока его люди обслуживали свои орудия и оставались в укрытии, они хорошо справлялись со своей задачей — все, кто соображал медленно, вероятно уже были ранены или мертвы — но для того чтобы задействовать орудия, им пришлось выставить себя напоказ. И поскольку они это делали, они продолжали падать, попадая под действие этой кровавой, жестокой разрушающей силы, но они не могли даже добраться до людей, убивающих их.

«Время отступать», — подумал он, поражённый тем, что смог смириться с поражением так быстро, но не смог придумать другой альтернативы. — «Мне нужно вытащить отсюда эти орудия, пока у меня ещё есть животные, чтобы их тащить, и люди, чтобы управлять ими. Корину просто придётся поня…»

Его мысли внезапно оборвались вместе с оглушительным, гораздо более громким мушкетным залпом.

* * *

Насест на колокольне, на котором находился Гарвей, позволял ему видеть всю панораму выбранного им поля битвы, но только до тех пор, пока клубы дыма, поднимавшиеся к небу, не начали заслонять его часть. Его важную часть, понял он, когда противоборствующие батареи окутались пороховым дымом, сквозь который его подзорная труба не могла проникнуть.

Не зная о смертоносном снайперском огне, обрушившемся на позицию Дойла, как и о том факте, что его собственные орудия не могли даже достичь незащищённых позиций черисийской артиллерии, он понятия не имел, насколько односторонним обернулось это противостояние. Вместо этого он ощутил осторожный прилив оптимизма, что враг не делает всё по-своему. И это чувство оптимизма лишь усилилось, когда Баркор и Манкора, наконец, возобновили прерванное наступление.

* * *

Однако черисийцы никогда не прекращали своё наступление. Или, скорее, они просто продолжали приближаться, пока расстояние не сократилось примерно до двухсот ярдов. Затем они остановились, тщательно приведя в порядок свой строй, позволяя морпехам восстановить дыхание, в то время как корисандийцы приходили в себя от дезорганизации, навязанной разведчиками-снайперами. Когда противник возобновил наступление, они были готовы.

* * *

Многообещающий оптимизм Гарвея сменился ледяным ужасом, когда весь боевой строй черисийцев исчез за внезапным новым извержением дыма. Возможно, он находился слишком далеко в тылу, чтобы понять, с какой дистанции стреляли разведчики-снайперы, но он был достаточно близко, чтобы сказать, что черисийские линейные батальоны открыли огонь на расстоянии, по крайней мере, в два раза превышающем максимальную эффективную дальность стрельбы его собственных войск.

Используя преимущество высоты шпиля, он видел, как линия фронта его собственных батальонов колышется, как деревья на сильном ветру, когда смертоносный залп прорвал их плотный строй, и слишком многие из них рухнули под ужасной силой этого ветра. Они стояли так близко друг к другу, что любой морской пехотинец, промахнувшийся мимо своей цели, мог быть практически уверен, что попадёт в какую-нибудь другую, и большие, мягкие свинцовые пули били, подобно калечащим молотам, дробя конечности и тела в гротескных брызгах крови. Гарвей не слышал криков раненых, но практически ощутил панику своих людей, когда они поняли, насколько велико было расстояние между ними.

«Боже мой, они собираются истребить нас!»

Эта мысль пронеслась у него в голове, когда второй, не менее мощный залп ружейного огня обрушился со стороны черисийцев. Он был не таким смертоносным, как первый, но только потому, что дым от предыдущего залпа мешал морским пехотинцам так же ясно видеть свои цели. Но и он был достаточно смертоносным. Ещё больше корисандийцев упало, и строй Гарвея начал колебаться.

* * *

Гектор Банир, граф Манкора, не веря своим глазам, наблюдал, как ружейный огонь обрушился на батальоны его передовых полков. Перестроение на фоне потери такого количества младших офицеров и так была достаточно плохой. А теперь ещё и это!

Он стиснул зубы, его разум яростно работал, пока он пытался найти, чем ответить на надвигающуюся катастрофу, которая, как он уже видел, с грохотом обрушивалась на его фланг армии Гарвея. Он понял, что это было сделано намеренно. Точечное устранение стольких командиров рот, стольких знаменосцев, было направлено на то, чтобы чётко показать, что они могут разрушить его командную структуру. Черисийцы говорили ему — говорили всем его людям — что их стрелки могут выбирать — и поражать — отдельные цели на невероятных дистанциях. Теперь они ещё более сокрушительно продемонстрировали, что их линейные подразделения могут стрелять на такое же безумное расстояние.

И как бы они это ни делали, это были не те винтовки, о которых Манкора или любой другой корисандиец когда-либо слышали. Это не могли быть винтовки — не с той смертоносной скоростью, когда залп следовал за залпом. Эти ублюдки стреляли быстрее, чем любой из его собственных мушкетёров, вооружённых кремневыми ружьями! Но в то же время это должны были быть винтовки, потому что ни один гладкоствольный мушкет не мог иметь такой дальнобойности!

Он почувствовал, как дрогнули его нервы, когда смысл происходящего дошёл до него. Вся пламенная риторика священников, их осуждение «вероотступных черисийских еретиков» всплыли у него в памяти в этот момент. Честно говоря, он никогда по-настоящему не верил диким россказням о черисийской ереси, о том, как они открыли двери Шань-вэй и её тёмным искушениям. Но теперь, когда эта невероятная огневая мощь косила его людей, он задумался.

Нет! В новой черисийской артиллерии не было ничего демонического, никакого нарушения Запретов. Он не знал, как им удалось сделать с ним то, что они сейчас делали, но, сказал он себе, это должно было быть что-то другое, типа новых креплений для пушек. Да, какой-то новый хитрый трюк, но такой, что его мог бы придумать любой смертный.

Всё это, впрочем, совсем не помогало спасти подчинённое ему формирование.

Он взглянул на поднимающуюся стену дыма над огневыми позициями черисийцев, затем глубоко вздохнул.

— Командуйте атаковать! Немедленно! — рявкнул он.

* * *

Бригадир Кларик услышал корисандийские горны. Они были слабыми и далёкими из-за завываний его собственной волынки, рёва и грохота артиллерии и массированных залпов винтовок, но он узнал их и кивнул в безжалостном понимании.

«Кто бы там ни командовал, он быстро соображает», — подумал бригадир. — «Недостаточно быстро… возможно. Но быстро».

Их разделяло чуть больше двухсот ярдов. Наступая с удвоенной скоростью, пехоте потребовалось бы, по меньшей мере, две минуты, чтобы пересечь разрыв, и было крайне маловероятно, что корисандийцы смогут продержаться две минуты под беглым, массированным огнём его бригады. Каждый стрелок стрелял примерно раз в пятнадцать секунд, и у него было пятнадцать сотен стрелков в двух рядах на линии огня. За две минуты, которые должны были понадобиться противнику, чтобы добраться до них, эти полторы тысячи человек могли выпустить двенадцать тысяч пуль по не более чем пяти тысячам целей.

Однако командир противника не мог этого знать. Если бы у него было время — время подумать об этом, время проанализировать огневую мощь, разрывающую его людей, чтобы по-настоящему оценить скорость стрельбы, а также её точность и дальность — он почти наверняка не стал бы пытаться сделать это. Но он не знал, и у него не было на это времени. Это означало, что в данных обстоятельствах он уловил единственный слабый шанс, который у него был — или должен был быть — на победу. Перестрелка между его мушкетёрами и стрелками Кларика могла иметь только один финал, но если бы он мог атаковать, вступить в схватку со своим превосходящим количеством людей, он всё ещё мог бы оставить поле боя за собой.

«Только этого не случится», — мрачно подумал Кларик.

* * *

Гарвей уловил ход мыслей Манкора так же быстро, как и бригадир Кларик. Однако, в отличие от Манкора, он не был пойман в ловушку на самом краю катастрофы, захлестнувшей его армию подобно набегающей приливной волне. Ему не нужно было принимать решение посреди резни и кровавой бойни, криков раненых, ослепляющих волн порохового дыма, запаха пролитой крови, израненных и растерзанных тел. Он ни на секунду не винил Манкора, понимая, что на месте графа сделал бы то же самое.

И он знал, что это этот выбор был неверным.

Баркор, с другой стороны, не выказывал никаких признаков того что будет атаковать. В чём Гарвей был точно уверен, так это в том, что, несмотря на неверные предпосылки, Баркор поступает правильно, в то время как Манкора — при всех его правильных решениях — вот-вот совершит ужасную ошибку.

— Сигнал барону Баркора! — бросил он через плечо, не отрывая глаз от поля перед ним. — Передайте ему приказ немедленно начать отступление!

— Да, сэр! — выпалил один из его помощников, и Гарвей услышал, как загрохотали по доскам сапоги молодого человека, бросившегося к сигнальной станции.

«Конечно, учитывая весь этот дым, шансы на то, что Баркор просто увидит семафор, не лучшие», — с горечью подумал Гарвей. — «С другой стороны, он… достаточно осторожен, он может поджать хвост и самостоятельно отступить в любую минуту».

Было уже слишком поздно останавливать Манкора, но вполне возможно, что он всё ещё сможет спасти, по крайней мере, большинство людей Баркора, если только сумеет вывести их с идеальной площадки для убийства, которую он предоставил для черисийских винтовок. Осознание того, что именно он выбрал именно эту местность для новой тактики черисийцев, наполняло его как яд, и тот факт, что он действительно хотел, чтобы один из подчинённых ему командиров был достаточно бесстрашным, чтобы убежать от врага, было горьким, как желчь. Но это также было правдой, и его лицо застыло, как замёрзший камень, когда пехота Манкора двинулась в ужасный водоворот огня черисийцев.

«Почему?» — Эта мысль пронеслась в его голове. — «Почему Ты это делаешь, Боже? Не мы раскольники, пытающиеся разорвать Твою Церковь на части, а они! Так почему же Ты позволяешь хорошему человеку, хорошему командиру бросить свои войска в мясорубку вроде этой, в то время как кретин вроде Баркора даже не двинулся вперёд?»

Ответа не было. Он знал, что его не будет, и его глаза были жёсткими, так как он понял, что, на самом деле, после этой битвы ему придётся объявить Баркору благодарность — если предположить что Бог и Архангелы не будут достаточно милосердны, чтобы убить барона — вместо того, чтобы лишить его командования, как того справедливо заслуживала его робость.

* * *

Пехота графа Манкора бросилась вперёд.

Как горстка выживших из прореженных погибелью передовых рядов смогла продвинуться вперёд вместо того, чтобы в ужасе бежать или просто прятаться в складках земли, было больше, чем граф был готов сказать. Но каким-то образом они это сделали, и его сердце внутри заплакало от той храбрости, с которой они ответили на звуки горнов.

Они двинулись вперёд, спотыкаясь о тела убитых и раненых боевых товарищей. Они вошли в дым и напролом устремились вперёд, навстречу грозовому фронту ружейного огня, как люди, склоняющиеся под ударами сильного ветра, и чавкающие удары и шлепки пуль большого калибра, разрывающих человеческую плоть, были похожи на град.

Черисийцы смотрели, как они приближаются, и даже они, те, кто их убивал, понимали, какое мужество требуется, чтобы продолжать наступление. Однако мужества было недостаточно перед лицом такого совершенно неожиданного тактически невыгодного положения. Это была не вина Гарвея, не вина Манкора. В этом не было ничьей вины, и это ничего не меняло. Почти восемьсот полудюймовых пуль попадали в них каждые пятнадцать секунд, а они были только плотью, только кровью.

Наступающие корисандийские батальоны походили на детский замок из песка во время нарастающего прилива. Они таяли, разорванные, разбитые, теряя мёртвых и раненых на каждом шагу. Они шли прямо в огнедышащую пустыню, похожую на преддверие самого ада, заполненное дымом и яростью, зловонием крови, громом черисийских винтовок и криками своих раненых, и это было больше, чем могли вынести смертные.

Бойцы передовых батальонов не сломались. На самом деле не сломались. Их осталось слишком мало, чтобы «сломаться». Вместо этого они просто умерли.

Батальонам, стоящим за ними, повезло чуть больше. Они поняли, что всё мужество Вселенной не сможет провести их через этот заполненный огнём участок. Это было просто невозможно сделать, и они сломались.

* * *

— Да! — закричал Кларик, когда корисандийский строй распался.

Пикинёры бросали своё громоздкое оружие, мушкетёры избавлялись от своих мушкетов, люди бросали всё, что могло их замедлить, когда они повернулись и побежали. Суровые, торжествующие возгласы раздались среди стрелков морской пехоты, и всё же этот волчий вой, в каком-то смысле, был почти салютом храбрости корисандийцам, что вошли в это пекло.

— Командуйте наступление, — приказал Кларик.

— Есть, сэр! — подтвердил полковник Жанстин, и Третья Бригада снова пришла в движение.

* * *

Чарльз Дойл яростно выругался, когда распался фланг Манкора. Он точно понимал, что произошло, но это понимание ничего не меняло. Он только что потерял пехоту, прикрывавшую правый фланг его осаждённой большой батареи, и должно было пройти не так уж много времени, прежде чем левый фланг черисийцев обрушится на его собственный незащищённый правый. Расстояние, на котором они разбили пехоту Манкора, подсказывало ему, что произойдёт, когда их массированные залпы соединятся с выстрелами картечи и прицельным огнём снайперских винтовок, который уже обрушился на его людей. Но если он отступит, если он попытается отвести назад свои пушки, то и правый фланг Баркора будет раскрыт. И если черисийцы слева смогут продвигаться достаточно быстро, то они смогут добраться до моста на тракте раньше Баркора. Если им это удастся, они поймают Баркора между собой и своими товарищами…

Дойл сжал челюсти так сильно, что у него заболели зубы, когда он увидел, как фланг Баркора с готовностью откатился назад. Он, как и Гарвей, не сомневался в том, почему Баркор делает то, что делает, и всё же, каковы бы ни были его мотивы, сейчас это было правильно. Он по-прежнему нёс большие потери от огня черисийцев, но его отступление было единственным, что могло вывести половину авангарда Гарвея из этой катастрофы хоть в какой-то степени невредимой. И если это означало пожертвовать тридцатью пятью пушками Дойла и шестью сотнями людей, чтобы спасти пять тысяч, то всё равно это была выгодная сделка.

«К тому же», — подумал он с каким-то отвратительным юмором, — «я уже потерял столько драконов и лошадей, что в любом случае не смогу вытащить отсюда больше половины батареи».

Его сердце болело от того, что он собирался потребовать от людей, которых он обучал и кем командовал, но он глубоко вздохнул и повернулся к командиру батареи своего правого фланга. Майор, который полчаса назад командовал этой батареей, был мёртв. Капитан, который ещё десять минут назад был его старшим помощником, был ранен. Командование всей батареей перешло к лейтенанту, которому было не больше двадцати. Лицо молодого человека было бледным и застывшим под слоем порохового дыма, но он твёрдо встретил взгляд Дойла.

— Разверните вашу батарею, чтобы прикрыть наш фланг, лейтенант, — сказал Дойл и заставил себя улыбнуться. — Похоже, что мы тут останемся немного в одиночестве.

В этом году второстепенные обсуждения в Зале Большого Совета велись более тихо, чем обычно.

Сам зал был тщательно подготовлен к дневной церемонии. Древнее предание гласило, что сам Архангел Лангхорн принимал участие в советах со своими собратьями в этом самом зале, и его великолепные настенные мозаики и огромная, прекрасно детализированная карта мира — в четыре человеческих роста высотой — инкрустированная в одну из стен, безусловно, поддерживали это предание. Портреты Великих Викариев прошлого висели на другой стене, а пол, вымощенный нетленной, мистически запечатанной ляпис-лазурью, как и пол самого алтаря Храма, был покрыт бесценными коврами из Харчонга, Деснейра и Содара. Целая армия слуг провела последнюю пятидневку, вытирая пыль, протирая, полируя и доводя обычное великолепие зала до самой вершины великолепия.

Блистательная толпа викариев, сидевших в роскошных удобных креслах, расставленных в зале, вполне соответствовала огромной комнате, в которой они собрались. Мерцали и вспыхивали ювелирные украшения, переливалось золотое шитьё, сверкали драгоценными камнями шапки священников. Воздух в комнате циркулировал плавно, беззвучно, нагретый точно до нужной температуры мистическими чудесами Храма, несмотря на снег, падающий снаружи пристройки Храма, в которой находилась эта сокровищница зала собраний. Идеальное, мягко сияющее освещение лилось с высокого потолка комнаты, освещая каждую деталь бесценных произведений искусства и роскошной одежды. Длинный буфетный стол с деликатесами тянулся вдоль короткого конца залы (хотя «короткий» в такой огромной комнате было чисто относительным термином), а слуги ходили вокруг с бутылками вина, следя за тем, чтобы бокалы викариев не пострадали от внезапной засухи.

Несмотря на комфорт и великолепие, подчёркивающие величие и мощь Божьей Церкви, в атмосфере зала витало странное хрупкое напряжение. Голоса были понижены, в некоторых случаях почти до шёпота, а некоторые бокалы требовали более частого пополнения, чем обычно.

Замсин Трайнейр сидел в своём собственном кресле, предназначенном для Канцлера Совета Викариев, расположенном справа от пока пустующего, приподнятого трона Великого Викария. Кресло Жаспера Клинтана стояло по другую сторону от трона. Каждый из них непринуждённо болтал с членами своего аппарата, время от времени отпуская небольшие шуточки, демонстрируя свою спокойную уверенность, но после того, как они обменялись одним улыбающимся кивком приветствия, они оба взяли за правило не разговаривать друг с другом с тех пор, как заняли свои места.

Слухи об их недавних… разногласиях просочились по всей иерархии Храма. Никто точно не знал, о чём шла речь, хотя очень многие подозревали, что это было как-то связано с гремучими новостями из Фирейда. Во всяком случае, совершенно беспрецедентные выводы Фирейдского Трибунала, безусловно, свидетельствовали о том, что так оно и было. Даже самые искушённые Храмовые посвящённые были поражены выводами Трибунала, а епитимья, назначенная Клинтану Канцлером, говорившим от имени Великого Викария, была столь же неслыханной.

Клинтан принял свою епитимью со всеми внешними признаками смирения, уничижая перед главным алтарём, возглавляя поминальные мессы по невинным, которые были убиты вместе с очевидными еретиками в Фирейде. Он даже отслужил свою пятидневку служения, работая на Храмовых кухнях, чтобы накормить своих куда более скромных собратьев, подавая тарелки двумя своими хорошо ухоженными руками.

Однако какую бы скромность он не решил демонстрировать, никто ни на секунду не поверил, что он наслаждался этим жизненным опытом, и ходили упорные слухи, что он считал Трайнейра лично ответственным за своё унижение. Нечего и говорить, что ни Трайнейр, ни Клинтан ничего подобного не подтвердили. На самом деле, они оба приложили немало усилий, чтобы доказать, что, чем бы ни была вызвана их конфронтация, она привела — в худшем случае — к временному разрыву между ними. Конечно, кое-кто из Храмовых посвящённых мог бы заподозрить, что их очевидное восстановление дружеских отношений — всего лишь маска, маскировка, чтобы не позволить их многочисленным врагам в Совете Викариев почуять запах крови. Демонстрация ровно нужной степени дружелюбия и сотрудничества, чтобы предупредить любого потенциального врага, что попытка использовать любое разделение в рядах «Группы Четырёх» может быть… неблагоразумной, была деликатной задачей, а уж сегодня — как никогда. Слишком большое или слишком экспрессивное проявление дружбы могло бы передать неверное сообщение так же верно, как и слишком холодное и формальное отношение. Особенно сегодня. В конце концов, ни одному из них не было нужно, чтобы кому-то показалось, что в последнюю минуту у него случился какого-то нервный срыв.

«Театр», — подумал Трайнейр. — «Это всё — театр. Интересно, есть ли в этом зале хоть один человек, который не смог бы зарабатывать себе на жизнь на сцене, если бы не был рождён для того, чтобы возвыситься до носящих оранжевое?»

Были и другие различия между Кафедральным Посланием этого года и Посланиями прошлых лет. Обычно за сидящими викариями стояла толпа младших архиепископов и старших епископов. В теории, члены этой толпы должны были быть выбраны случайным образом, что отражало бы всеобщее равенство членов священства. На самом деле, конечно, приглашения на Кафедральное Послание были тщательно продуманными знаками власти для викариев и престижа и влияния среди получателей. В этом году, однако, не было ни одного епископа, ни одного приглашённого мирянина. Даже некоторые из самых младших архиепископов были исключены, а старшие архиепископы были практически безмолвны в присутствии своих начальников.

«Может быть, всё-таки это и не театр, в конце концов», — подумал Трайнейр более мрачно. — «Во всяком случае, не в этом году».

Внезапно раздался одиночный музыкальный перезвон, и приглушенные разговоры резко стихли. Это тоже было необычно. Обычно, как минимум некоторые из этих посторонних разговорчиков продолжались бы даже во время Послания. Ведь каждый викарий, скорее всего, уже получил бы свою копию текста. Некоторые из них, возможно, ещё не удосужились бы прочесть её, но она уже ждала бы их в их кабинетах, когда они доберутся до них. Кроме того, все уже знали бы, что в нём говорится, даже если они ещё не получили копию.

Однако сегодня всё было по-другому. Никто ещё не видел текста Послания этого года — по крайней мере никто, кроме Великого Викария, Трайнейра, трёх других членов «Группы Четырёх» и самых доверенных помощников канцлера. И слухи о его вероятном содержании бурлили по рядам викариата подобно весенней стремнине на реке, так как одно сообщение за другим подчёркивало вызов, брошенный Королевством Черис прямо в зубы самой Церкви.

Весть о свадьбе Кайлеба Черисийского и Шарлиен Чизхольмской достигла Храма всего три пятидневки назад, сразу вслед за известием о том, что произошло в Фирейде, и эти новости потрясли викариат до глубины души. Тот факт, что известиям о браке и создании новой «Черисийской Империи» понадобилось так много времени, чтобы дойти до Зиона, даже с учётом зимней погоды, был лишь ещё одним признаком угрозы власти Церкви. Цепочки курьеров Храма, которые обычно должны были пронести эту новость через Котёл к семафорным станциям, были разорваны впервые за всю историю Сэйфхолда. А послания от епископов и старших священников, переписка которых должна была бы оповестить об этом событии и проанализировать его, никогда не были написаны, потому что люди, которые сейчас занимали эти должности, были преданы не Зиону и Храму, а Кайлебу и Шарлиен.

Это было бы достаточно отрезвляюще. Осознание того, что Чизхольм добровольно присоединился к Черис в её противостоянии Матери-Церкви, сместилось от отрезвляющего к пугающему, а казнь шестнадцати рукоположенных священников, во многих отношениях, сделало этот испуг ещё сильнее. Даже те, кто спокойно придерживался мнения, что причиной черисийского кризиса послужило деспотичное неумелое управление «Группы Четырёх», оказались перед лицом возникновения совершенно новой империи, которая со временем, неизбежно должна была занять своё место среди великих королевств и государств Сэйфхолда. Империи, выросшей не на простом завоевании или династическом браке, но на общем фундаменте своего неповиновения власти Церкви — неповиновения, которое она с жестокой окончательностью подчеркнула в Фирейде. И которая уже присоединила к своим территориям княжество Изумруд и наверняка двинется на Лигу Корисанда в течение пятидневок или месяцев, если уже не сделала этого.

Два года назад ни один член Совета Викариев не мог даже представить себе мир, в котором существовал бы такой политический и религиозный гротеск. Теперь все они оказались лицом к лицу с отвратительным призраком раскола, который не только не был сокрушён, но и активно разрастался, неуклонно распространяясь от первоначального источника разложения в Теллесберге.

В мире, в котором рухнуло столь много уверенности, ежегодное послание Великого Викария приобрело огромную важность, и все глаза и головы быстро повернулись к трону Великого Викария, так как одиночный звоночек колокольчика возвестил о его прибытии.

Как того требовали древнейшие традиции Церкви, Великий Викарий Эрик XVII, светский и временный глава Церкви Господа Ожидающего, именем Бога и архангела Лангхорна пастырь всея Сэйфхолда, вошёл в Зал Большого Совета один и без сопровождения. В этой комнате, в этот день, он официально был всего лишь ещё одним викарием, пришедшим доложить своим братьям-викариям о состоянии дел Божьей Церкви во всём Сэйфхолде. Однако если характер его появления и провозглашал его равенство, то сверкающая на его голове корона и великолепные парадные одежды (которые с их весом жемчуга, драгоценных камней и тонкой вышивки весили больше, чем большинство доспехов), провозглашали совсем другое послание. Они подчёркивали абсолютную власть, которая находилась в руках владыки церкви, которая была владычицей всего мира.

«Эрик определённо выглядит так, как подобает великому викарию», — сардонически подумал Трайнейр. Это был высокий человек, с широкими плечами, волосами, посеребрёнными прошедшими годами (и благоразумной помощью камердинера и парикмахера Великого Викария), пронзительными глазами, мощным изогнутым носом и высоким благородным лбом. К счастью для целей Трайнейра, человек внутри этой впечатляюще царственной внешности понимал реалии Храмовой политики, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы правильно выполнять указания.

Сейчас Великий Викарий проследовал к своему трону в мёртвой тишине. Он уселся на него, глядя на ряды викариев и архиепископов, и выражение его лица было спокойным. Несмотря на то, что каждый присутствующий на этой аудиенции знал, что выражение его лица было частью тщательно продуманного театра, который они все здесь наблюдали, многие из них действительно, по крайней мере, немного, расслабились, когда они посмотрели на него. Трайнейр с удовлетворением наблюдал за их реакцией. В конце концов, способность Эрика излучать такую рассудительную, спокойную уверенность была одной из главных причин, по которым Трайнейр выбрал его для возведения в ранг Великого Викария.

— Дорогие братья в Боге, — сказал Великий Викарий после короткой паузы, — мы приветствуем вас и благодарим за благочестивое братство, в котором мы все собрались, чтобы сообщить вам о состоянии Божьей Церкви и работу среди миллионов и миллионов душ, вверенных нашему пастырскому попечению всемогущими руками Бога и слуги Его Лангхорна.

Его голос был ещё одной причиной, по которой Трайнейр выбрал именно его. Это был глубокий, великолепный, бархатистый бас, который доносился до слушателей с уверенностью, что перед ними человек, знающий, что делает, внутренне столь же уверенный, насколько это выражало внешне его лицо. Это впечатление ещё более усиливалось его способностью запоминать длинные речи, такие как Послание, и произносить их искренне, страстно, даже не заглядывая в заметки или сценарий. Если бы Эрик обладал силой интеллекта, соответствующей его другим качествам великого викария, он был бы человеком, которого следовало опасаться… а Замсин Трайнейр вынужден был бы искать другую марионетку.

— Многое произошло за прошедший год, — степенно продолжил Великий Викарий, произнося строки, которые Трайнейр сочинил для него, с размеренной, убедительной серьёзностью. — Многое из этого было хорошим, способствуя славе Божьей и спасению верующих в Него. Однако, как всем нам известно, мы также обнаружили, что столкнулись лицом к лицу, как не сталкивался ни один другой Великий Викарий или Викариат со времён самого Лангхорна, с открытым вызовом Шань-вэй в этом мире. Тёмная Мать Зла в который раз ткнула своим пальцем в совершенство Божьего дела, снова стремясь испортить и подорвать всё доброе ради службы злу.

Один или два викария явственно напряглись, и Трайнейр скрыл язвительную улыбку за своим тщательно вышколенным выражением лица. Очевидно, по крайней мере некоторые члены викариата продолжали надеяться, что всё это можно будет просто утрясти. Что именно могло бы побудить их цепляться за такую тщетную надежду, было больше, чем канцлер осмелился бы сказать. Без сомнения, некоторые из них — на ум ему пришло имя Сэмила Уилсинна — цеплялись за веру в то, что между Церковью Черис и законной Церковью Господа Ожидающего всё ещё может быть найден какой-то компромисс. Что ж, пришло время раз и навсегда выбить эту идею из их голов, если, конечно, Фирейдский Трибунал ещё не сделал этого.

— Все мы, — продолжил Эрик, — слишком хорошо осведомлены о событиях, которые произошли в Черис, а теперь и в Чизхольме. Мы слышали отговорки и предлоги, на которых раскольники основывали своё отступничество, своё неповиновение законной, данной Богом власти Матери-Церкви над душами и духовным благополучием всех детей Божьих. Мы слышали их ложь, распознавали их фальсификации. И совсем недавно мы увидели свидетельства их готовности прибегнуть даже к кровавому убийству священников самого Бога. Взять в свои мирские, неосвящённые руки освящённый суд Божьего священства, который Священное Писание оставило исключительно для Инквизиции и Совета Викариев, действующих со всей должной осмотрительностью и под руководством самого Бога и Архангелов.

Он помолчал, торжественно оглядывая свою аудиторию, затем продолжил тем же ровным голосом:

— Все эти преступления и извращения достаточно ужасны, чтобы наполнить любую благочестивую душу ужасом и отвращением. И всё же я должен сказать вам, братья мои, что Управление Инквизиции собрало новые доказательства, новые знания, которые ясно показывают, что этот раскол, это неповиновение — часть долгого и тщательно вынашиваемого заговора. Что беспочвенные обвинения раскольников в адрес Матери-Церкви — это клин, открывающий путь не к простому неповиновению авторитету Матери-Церкви, а к еретическому отвержению самых основных и фундаментальных учений, переданных нам от самих Архангелов.

По всему огромному залу Большого Совета лица напряглись, а глаза сузились. Жаспер Клинтан позаботился о том, чтобы тщательно подготовленные, отрывочные слухи о признаниях черисийцев, находящихся в застенках Инквизиции, достигли соответствующих ушей. Но это были всего лишь фрагменты, намеренно сформированные, чтобы подготовить почву для послания Великого Викария, не выдавая содержания этого послания.

— Многое из того, что мы недавно узнали, подтверждает то, что мы считали истинным. Это убеждение было главным в нашем сознании, когда мы предприняли серьёзный шаг, отлучив от церкви раскольничье руководство и возложив на всё королевство Черис тяжёлое бремя интердикта. И всё же мы не обнародовали их и не поделились ими даже с нашими братьями по Божьему викариату, потому что находили их настолько тревожащими, настолько трудными для понимания, что мы требовали доказательств. Мы не будем делиться с вами даже сейчас всем, что узнали. Честно говоря, мы по-прежнему считаем, что должны быть представлены дополнительные доказательства, прежде чем такие серьёзные обвинения могут быть публично предъявлены любому чаду Божьему. Со временем, когда это доказательство будет в руках и время для борьбы с врагами Бога полностью наступит, мы поделимся с вами — и со всем телом Божьей Церкви — полной природой врагов, которые поднялись, чтобы оспорить господство Бога над его собственным миром.

— И не обманывайтесь, братья. Что бы они ни утверждали в Теллесберге и Черайасе, их честолюбие — не что иное, чем желание навсегда свергнуть законную власть Матери-Церкви как избранного Богом и архангелами пастыря. Насилие, охватившее мирный город Фирейд в августе, было намного превзойдено жестоким нападением, опустошением и разграблением, которые так называемый Черисийский Флот так жестоко осуществил немногим более месяца назад. И убийство — ибо так оно и было — шестнадцати наших посвящённых братьев, шестнадцати слуг Матери-Церкви и Управления Инквизиции было лишь верхушкой айсберга убийств и грабежей в этом несчастном городе. Две трети этого города — две трети, братья — лежат в разрушенных и сожжённых руинах, усеянных телами его защитников и слишком многих их жён, дочерей и детей.

Он мрачно покачал головой.

— Кто может смотреть на такие действия, на такую дикость и разрушение, не признавая в этом руки самой Шань-вэй? И кто, кроме слуг Шань-вэй, мог бы использовать байки о «вине» инквизиторов Фирейда в попытке подкрепить всю другую свою ложь и лживые, богохульные обвинения против Матери-Церкви? Шань-вэй коварна, братья мои, а её ловушки хитры. Посмотрите, как они цепляются за фатальные ошибки горстки священников Божьих и провозглашают, что все священники Божьи испорченные и падшие! Как они стараются убедить глупцов, легковерных, что Божья Церковь — рука самого Бога в этом мире — ответственна за зверства, за беспочвенные гонения, за разложение.

— Мы с тяжёлым сердцем ознакомились с выводами Фирейдского Трибунала, и мы не будем вас обманывать; у нас было сильное искушение приказать поставить гриф секретности на эти выводы. Отвернуться от встречи лицом к лицу с такими болезненными вещами, ибо мы уже знали, как раскольники использовали эти печальные и трагические события в качестве оружия против Бога. И всё же, каким сильным не было наше искушение, мы понимали, что это искушение — дело рук Шань-вэй. Мы поняли, что не осмелимся нарушить ни малейшего аспекта наших обязанностей перед Богом — и уж точно не в таком печальном и душераздирающем долге, как этот — чтобы не проявить слабость перед врагами Божьими. И потому мы приняли вывод Трибунала и таким образом показали, кто является истинными хранителями Церкви. Мы показали, что будем серьёзно относиться даже к обвинениям раскольников, когда появятся доказательства неправомерных действий со стороны священства, и что мы не позволим нечестивому восстанию против власти Матери-Церкви помешать нам исполнить наш долг пастырей Лангхорновых на Сэйфхолде.

— Но всё это не более чем начало. Не более чем попытка взрастить ложь и обман, которые раскольники будут использовать в своё время, чтобы оправдать своё тотальное нападение на Мать-Церковь, на авторитет Архангелов и на план самого Бога по спасению человеческих душ. Поверьте мне, братья мои, то, что произошло в Дельфираке — лишь тень, всего лишь предвестие того, что они намереваются сделать с Зионом и Храмовыми Землями с течением времени.

Когда Великий Викарий сделал паузу, можно было услышать обычно неслышное движение циркулирующего в комнате воздуха. Люди в оранжевых сутанах, сидевшие и слушавшие его, были словно высечены из камня, и он снова, медленно, с сожалением, покачал головой.

— Братья, есть причина, по которой мы решили донести наше ежегодное Послание только до самых старших служителей Матери-Церкви. Мы просим вас помнить в ваших собственных речах, в ваших собственных обсуждениях того, что мы говорим здесь сегодня, что враги Божьи имеют уши во всех местах. Для нас ещё не пришло время ещё больше тревожить членов нашей паствы. И всё же настало время поделиться с вами, нашими братьями и хранителями Матери-Церкви, нашей верой в то, что впереди нас ждёт полномасштабная Священная Война.

Некоторые из сидящих викариев заметно вздрогнули, и Трайнейр понадеялся, что те из его сотрудников, кто были проинструктированы следить за такой реакцией, записали все их имена.

— Как мы уже сказали, время ещё не пришло. Точно так же, как есть приготовления, которые должны быть сделаны, планы, которые должны быть разработаны, оружие, которое должно быть построено и выковано, есть также и тяжёлая ответственность, возложенная на нас, как истинных слуг Божьих, чтобы установить раз и навсегда, вне всяких сомнений или противоречий, истинную глубину и порочность планов и намерений наших врагов, прежде чем прибегать к таким суровым и ужасным мерам. Как бы ни была обоснована война, как бы ни были необходимы эти действия, невинные будут страдать так же, как и виноватые, что, впрочем, события в Фирейде уже показали столь трагически. Ни один истинный сын или дочь Божья не может без страха и трепета созерцать все ужасные последствия такого конфликта. Без необходимости знать, что у них нет другого выбора, другого пути действий, который открыт перед ними. И мы вовсе не исключаем возможности какого-то менее радикального решения. Мы надеемся и искренне молимся, что подданные правителей, которые сделали себя врагами Божьими, осознают свою ответственность, дабы подняться в праведном гневе и изгнать слуг Шань-вэй, которые привели их к этому отступничеству и греху. Именно по этой причине мы издали наши эдикты об отлучении от Церкви и объявили о наложении интердикта на Черис, а затем распространили его на Чизхольм и Изумруд. Однако, как бы искренне мы ни молились об этой возможности, мы не можем на неё положиться. Это наша обязанность, как пастыря Божьего, своевременно подготовиться к более радикальным мерам, которые, как мы очень боимся, стали неизбежными.

— В урочный час, Бог, несомненно, дарует победу тем, кто борется во имя Его святейшего имени. Мы не сомневаемся в этом, и мы знаем, что ваша вера, как и наша собственная, является непоколебимой скалой, на которой покоится Божья Церковь. Эта вера не будет разочарована, и Бог не позволит ей быть смущённой. И всё же тёмные дни ждут нас впереди, братья мои. Пусть никто из вас не будет введён в заблуждение и не поверит в обратное. Мы были призваны к самому суровому испытанию, с которым когда-либо сталкивались простые смертные. Мы стоим на месте самих Архангелов, лицом к лицу с угрозой Шань-вэй, и мы не можем отдавать приказы ракураи, как это делал Лангхорн. Мы не можем протянуть руку и поразить разложение Черис и Чизхольма очистительным огнём очищающего гнева Божьего. Но то, что мы должны сделать, мы можем сделать. Мы смотрим не на саму Шань-вэй, как Лангхорн смотрел на неё во всей полноте её собственной извращённой божественной силы. Мы встречаемся только с её слугами, только с теми, кто отдал свои души на её тёмную службу, доверяя ей вести их. И всё же этим ошибшимся, заблудшим и проклятым душам не мешало бы вспомнить, что Шань-вэй — Мать Лжи и Госпожа Предательства. Мы, верующие в верность и авторитет избранных Богом Архангелов, имеем гарантию и крепость, которые Шань-вэй никогда не сможет обеспечить. И потому что это так, потому что мы сражаемся в доспехах Самого Бога, наша победа несомненна, ибо это будет Его победа, и Бог не потерпит поражения.

Великий Викарий сделал паузу, изучая лица собравшихся викариев, и Зала Большого Совета была тиха и неподвижна.

— Время открыто обнажить меч Лангхорна ещё не пришло, — сказал он затем, — но этот день уже близок. И когда он настанет, братья мои, когда меч Лангхорна будет обнажён ради непорочного служения Богу, он не будет возвращён в ножны, пока дышит хотя бы один из Его врагов.

Несмотря на тепло от камина в гостиной, Анжелик Фонда внутренне содрогнулась, когда перечитала письмо, лежащее на её столе.

В отличие от многих писем, прошедших через её руки, это письмо было незашифрованным, хотя по нему были разбросаны кодовые слова и кодовые имена, которые не имели бы смысла для большинства читателей. Оно было написано аккуратными печатными, а не прописными буквами, но она узнала характерные формулировки Сэмила Уилсинна. Она полагала, что не было никакого смысла шифровать его, когда оно сопровождалось полным текстом ежегодного Кафедрального Послания Великого Викария. В конце концов, оно могло исходить от очень многих людей.

Она положила листок обратно на бювар и посмотрела сквозь замёрзшее оконное стекло на заснеженные улицы города.

Она не могла видеть этого с того места, где сидела, но знала о клубах дыма, поднимающихся над крышей сарая, который её садовник обычно использовал как летнюю кладовку. По своему обыкновению, она предоставила этот сарай на зиму некоторым беднякам Зиона. Это было достаточно жалкое жилье, учитывая климат Зиона, но, по крайней мере, она убедилась, стены были непроницаемы для ветра и непогоды, и она тихо устроила так, чтобы угольный бункер рядом с дверью сарая был заполнен. Она не знала, сколько временных жильцов она приобрела этой зимой, но знала, что когда снег в городе, наконец, спадёт, будут найдены, по крайней мере, несколько тел. Так всегда было, и большинство из них всегда жались к вентиляционным каналам Храма, где отработанное тепло выдыхалось в ледяной холод.

Её прелестные губы сжались при этой мысли, а глубине её выразительных глаз вспыхнул гнев, когда она подумала о Послании Великого Викария Эрика и всем осуждении расточаемом «вероотступным еретикам» Черис и Чизхольма людьми, живущими в роскошном комфорте Храма. Людьми, невосприимчивыми к голоду и холоду, которые ни секунды не задумывались о жалких бедняках, отчаянно пытающихся сохранить жизнь себе и своим семьям, скорчившись вокруг вентиляционных каналов их собственного великолепного жилища. Она точно знала, что именно послужило толчком к её решению присоединиться к реформистам вроде Сэмила Уилсинна, и по-настоящему причиной этого не было какое-то одно событие или понимание.

Её собственная жизнь, сознательное неприятие и отрицание собственного отца и власти поста, которая позволила ему сделать это, сделали её готовой к протесту — она прекрасно знала это, и свободно признавала — но было так много способов, которыми она могла бы протестовать. Конечно, она могла просто исчезнуть, раствориться в невидимости, как ещё одна отвергнутая незаконнорождённая дочь, ищущая убежища в монашеском призвании. Даже её приёмные родители, несомненно, хотели бы, чтобы она смогла принять эту судьбу, хотя её любимая старшая сестра всегда соображала, что к чему.

И всё же та форма, которую принял протест, постепенно росла, взращиваясь в тихом спокойствии её собственного ума и души, так как она наблюдала невероятную роскошь великих Церковных династий в городе, предположительно посвящённом исключительно служению Богу. В городе, где голод и разруха каждую зиму собирали свои зловещие пошлины прямо на виду самого Храма. Именно это открыло ей глаза на истину о внутреннем разложении Церкви, дало ей осознание небрежной чёрствости Церкви в целом, а не только её собственного гнусного оправдания отца. Как бы он ни злоупотреблял властью и привилегиями своего собственного рождения и занимаемого поста, он смог сделать это только потому, что другие люди, которые правили и извращали Церковь вместе с ним, позволили ему это. Потому что многие из них делали точно такие же вещи, и последствия для многих других были намного ужаснее, чем для неё. Именно это вызвало её возмущение… и именно любовь к тому, чем должна была быть Церковь, подпитывала её бунт против того, чем она была.

А теперь это.

Она ещё раз взглянула на стенограмму Кафедрального Послания, и, как и человек, написавший сопроводительное письмо, увидела только одно. Мужчины — и женщины, подумала она, и лёд в её глазах потеплел, когда она подумала об Адоре Диннис и Шарлиен Чизхольмской — которые осмелились открыто поднять руки против разложения, с которым она так долго тайно боролась, должны были быть уничтожены. Она знала это так же хорошо, как и любой член Совета Викариев, кто на самом деле подписал это Послание, и она распознала в этом официальное провозглашение политики «Группы Четырёх».

«Не понимаю, почему меня до сих пор это так… удивляет», — подумала она. — «Было очевидно, что до этого должно было дойти. Наверное, просто в глубине души мне очень хотелось верить, что это всё-таки не так».

Её мысли вернулись обратно к Адоре. С тех пор как та благополучно добралась до Черис, она получила от вдовы Эрайка Динниса только одно, осторожно и окольными путями доставленное, письмо. Её описание архиепископа Мейкела и короля — нет, императора — Кайлеба и императрицы Шарлиен согрело сердце Анжелик. Безопасность, которую обрели Адора и её сыновья, защита, которую ей дали, и её описание «еретиков» Черис, рассказали Анжелик Фонде, кто действительно был на стороне Бога в титанической, надвигающейся борьбе, чьи грозовые тучи постепенно расползались по небу Сэйфхолда.

Она ещё немного посидела в задумчивости, потом резко вздохнула, расправила худенькие плечики и снова собрала листы бумаги на столе. Она аккуратно сложила их вместе, затем сунула в потайное отделение, хитро встроенное в стол, но её мысли были заняты тем, что она обдумывала инструкции, содержащиеся в неподписанном письме. Ей было интересно, что Уилсинн и другие викарии и старшие священнослужители из его круга реформаторов собираются решить по поводу так называемой «Церкви Черис». Судя по его указанию проследить за тем, чтобы запись речи Великого Викария дошла до Черис, у них тоже было мало иллюзий относительно того, кто действительно служит Богу, а кто следует за разложением. Но достаточно ли далеко они зашли, чтобы осознать то, что их сердца, очевидно, уже осознали?

Она не знала. Точно так же, как она не знала, окажется ли эта новая Черисийская Империя достаточно сильной, чтобы противостоять буре, собирающейся пронестись по ней. Но она знала, что она отстаивает, и медленно кивнула, размышляя об этом.

Она встала, подошла к окну и уставилась на бесцветную зимнюю красоту снега, но её мозг был занят, сортируя всю другую информацию, которую она получила о Совете Викариев и намерениях «Группы Четырёх». Она передала всё это Уилсинну и его окружению, но также сохранила и все копии. Она не знала, насколько это может быть полезно для Черис, но ей не нужно было принимать такое решение. Адора сможет решить это после того, как Анжелик передаст всё в её руки.

«Неужели это так просто?» — Её глаза следили за прохожим, который медленно шёл вперёд, наклонив голову против ветра, глубоко закутавшись в свой плащ. — «Так легко пройти путь от агента реформ до шпиона раскольников?»

У неё не было ответа… но она была уверена, что Бог мог бы понять.

Белые паруса шхун рассекали голубые воды Плеса Белой Лошади, словно спинные плавники кракенов, приближающихся к своей добыче.

Они несли новый флаг Имперского Черисийского Флота, но над единственной лёгкой галерой, отчаянно мчавшейся перед ними, развевалось зелёно-золотое знамя Церкви. Три шхуны отреагировали на вид этого флага примерно так же, как настоящие кракены отреагировали бы на кровь в воде, и лидирующий преследователь уже успел расчехлить своё погонное орудие. С его бака вырвался клуб серо-белого дыма, и тонкий фонтан брызг поднялся прямо перед галерой.

Убегающее судно проигнорировало требование остановиться, и шхуна выстрелила снова. На этот раз, выстрел был не предупредительный. Четырнадцатифунтовое ядро обрушилось на корму галеры, и полетели щепки. Один из спутников шхуны тоже начал стрелять, и вокруг хрупкого корпуса беглеца разлетелось ещё больше брызг. Ещё через пятнадцать минут — и, как минимум, ещё три прямых попадания — галера, наконец, покорилась неизбежному. Её парус опустился, и вместе с ним опустился гордый золотой скипетр Церкви Господа Ожидающего.

Это была сцена, ставшая необычной в водах у острова Корисанд только потому, что там оставалось так мало добычи для Черисийского Флота, чтобы преследовать её. За последний месяц ни один корабль под корисандийским флагом не был в безопасности. Флотские крейсера, такие как эти шхуны — и несколько капёров — с мётлами, привязанными к их мачтам, очистили море от кораблей Гектора Корисандийского. Немногочисленные торговые суда, всё ещё ходившие под корисандийским флагом, теснились в гаванях — предпочтительно нейтральных, когда они могли их найти, куда Черисийский Флот не мог послать за ними экспедиции дабы захватить их — в то время как корабли Корисандийского Флота ждали, чтобы защитить свои якорные стоянки от неизбежного нападения.

Даже когда шхуны подошли к своему трофею, стоящие на их палубах могли бы увидеть полдюжины столбов дыма, поднимающихся над корисандийским берегом, где флотские десантные отряды, прикрываемые морской пехотой, деловито жгли военно-морские склады, лесопилки, склады, мосты на трактах и всё, что имело хоть малейшую военную ценность по всему побережью Герцогства Менчир. В нескольких местах десантные отряды столкнулись с гарнизонами или батареями. Когда это случалось, они просто отступали, уверенные, что скоро найдут более лёгкую добычу, или же обходили любые батареи, у которых не было поддержки, чтобы захватить их с незащищённой стороны суши. Поскольку Корисандийский Флот был блокирован в портах, даже лёгкие подразделения могли действовать безнаказанно, а ни одно армейское подразделение не могло передвигаться достаточно быстро и далеко по сравнению со скоростью военного корабля, или перехватить десантный отряд, прежде чем он снова высадится. Войска князя Гектора никак не могли предотвратить или хотя бы серьёзно затруднить наступление черисийцев, и каждый день его побережье кровоточило сотнями крошечных ран.

— …положите конец этому… этому пиратству!

Говоривший свирепо посмотрел на адмирала Тартаряна, и граф напомнил себе, что не стоит отвечать ему таким же взглядом. Не то чтобы у него были какие-то конституционные возражения против того, чтобы выпустить немного воздуха из этого напыщенного болтуна. Что именно, по мнению его и других собственников, испытавших… неудобства от своих черисийских посетителей, Тартарян мог бы сделать с их проблемами, от него ускользало. С другой стороны, он предположил, что было неизбежно, что он, как командир Корисандийского Флота, будет выступать в качестве адресата их гнева.

«Что я должен сделать, так это сказать им, что все вопросы — к Кайлебу», — с горечью подумал он. — «К сожалению, это не очень практичный ответ».

— Я понимаю, что ситуация плохая, — сказал он вместо этого, обращаясь ко всей делегации, собравшейся в его кабинете. — К несчастью, всё, что я могу сказать вам сейчас, это то, что, скорее всего, будет ещё хуже, прежде чем станет хоть как-то лучше.

— Но…! — начал жалобщик, размахивая обеими руками в воздухе.

— Я уверен, что все вы хорошо осведомлены об опасности, с которой столкнулась вся Лига, — продолжил Тартарян, безжалостно прерывая другого человека. — В настоящее время все имеющиеся у нас военные корабли связаны обороной крупных портов. Я боюсь, что просто невозможно освободить любой из них, чтобы защитить наши грузоперевозки. — «Даже если предположить хотя бы на мгновение, что они смогут каким-то образом пробить себе путь из гавани против Черисийского Флота», — добавил он про себя. — Как я уже вам говорил, граф Каменной Наковальни согласился выделить всех свободных людей для обороны побережья. То, что можно сделать — делается, и я вас всех заверяю, что мы будем продолжать искать дополнительные меры, которые мы можем реализовать. Но, честно говоря, наши ресурсы так сильно сосредоточены на сопротивление вторжению, что я очень сомневаюсь, что мы сможем что-то изменить против этих рейдов на побережье и грузоперевозки. Мне очень жаль, но так оно и есть, и я не собираюсь сидеть здесь и лгать вам, давая обещания, которые не могу сдержать.

Пока Тартарян говорил, размахивающий руками крикун снова открыл рот. Однако теперь он его с треском захлопнул и оглянулся на своих товарищей-«делегатов». Большинство из них выглядели такими же сердитыми и несчастными, как и он, но некоторые из них, глядя на него, также качали головами, и Тартарян почувствовал облегчение. То, что он только что сказал им, было явно не тем, что они хотели услышать, но ни один здравомыслящий человек не смог бы оспорить ни единого его слова.

К счастью, в делегации было достаточно здравомыслящих людей, чтобы вытащить её из кабинета Тартаряна, и ему не пришлось приказывать выкинуть вон и расстрелять этого крикуна.

«Нет», — размышлял граф, стоя в дверях, когда его «гости» выходили за дверь, — «было бы намного приятнее просто пойти и пристрелить его. Конечно, князь не обиделся бы на меня из-за одной маленькой казни после того всего дерьма, которое я отвлёк в сторону от Дворца!»

Эта мысль вернула ему душевное равновесие, требующееся на данный момент, и он фыркнул от резко накатившего веселья. Может быть, он всё-таки должен поблагодарить этого болтливого идиота. Вряд ли он найдёт сегодня что-нибудь ещё, что смогло бы его так развлечь.

Он взглянул на часы, тикающие у него на стене, и поморщился. Если он выйдет прямо сейчас, то как раз успеет на сегодняшнюю встречу старших советников князя Гектора.

«Которая», — подумал он, — «вероятно, будет ещё менее забавной, чем эта встреча».

— Мой князь, я не хочу, чтобы это прозвучало так, как будто я сочувствую тем надоедливым простофилям, которые осаждают кабинет Терила, но они правы, — почти извиняющимся тоном произнёс сэр Линдар Рейминд.

Князь Гектор бросил на него довольно устрашающий взгляд, но казначей не дрогнул. Во-первых, потому что то, что он сказал, было правдой, а во-вторых, потому что он знал, что гнев Гектора на самом деле направлен не на него.

— Я не говорю, что собираюсь проливать слёзы по поводу их личных потерь, мой князь, — сказал он. — Я только пытаюсь указать на две вещи. Во-первых, мы страдаем не только от имущественных и финансовых потерь, но и от потери возможностей, которые могут нам очень пригодиться позже. А, во-вторых, понимание того, что черисийцы могут безнаказанно действовать вдоль побережья самого столичного герцогства, начинает оказывать серьёзное влияние на моральный дух ваших подданных. Я вижу определённые признаки этого среди членов торговых и мануфактурных ассоциаций, и я уверен, что это оказывает влияние на всех наших людей, по крайней мере, в некоторой степени.

— Я не могу не согласиться ни с чем из того, что только что сказал Линдар, мой князь, — сказал Тартарян, прежде чем Гектор успел заговорить. — Проблема в том, что я не вижу, что мы можем с этим поделать. Разведчики Кайлеба обнаружили все военные корабли, которые у нас есть. Его проклятые шхуны патрулируют у каждого порта, где они нашли хоть один из моих галеонов, и у каждой из этих шхун есть около эскадры черисийских галеонов, ожидающих, ровно на таком расстоянии, что их не видно с берега, пока их вызовут, если кто-то из моих капитанов попытается выйти в море.

— Не могли бы мы перебросить дополнительные силы с Тёмных Холмов? — с тревогой спросил Рейминд, переводя взгляд с Гектора на графа Каменной Наковальни.

— Не понимаю, как… — начал Каменная Наковальня, но Гектор перебил его.

— Нет, — сказал он твёрдо, почти резко. Затем он потряс головой, как лошадь, отгоняющая муху, и немного криво улыбнулся Рейминду. — Я не пытаюсь откусить тебе голову, Линдар. Честно говоря, мне бы хотелось откусить чью-нибудь голову, хотя бы для того, чтобы облегчить своё разочарование. Но я не собираюсь начинать с человека, который управляет моими финансами и всего лишь пытается сказать мне правду.

Рейминд улыбнулся в ответ на улыбку князя и кивнул головой в знак согласия, а Гектор продолжил:

— В настоящий момент, позиция Корина на Перевале Талбора — единственное, что удерживает всю армию Кайлеба от вторжения в Менчир. Я сильно подозреваю, что то, что он мог бы сделать с сорока или пятьюдесятью тысячами морских пехотинцев, особенно с учётом того, что все они, кажется, имеют эти проклятые Шань-вэй ружья, затмит то, что мы видим сейчас. Не говоря уже о том, что это будет стоить мне столицы, что также может оказать некоторое негативное влияние на моральный дух.

— Я понимаю это, мой князь, — сказал Рейминд. — В то же время, меня беспокоит возможность, о которой Терил говорил в самом начале. Что, если Кайлеб решит использовать свои транспорты, чтобы развернуть всю свою армию за спиной сэра Корина, даже не атакуя его позиции в Талборе?

— Он всё ещё может так поступить, — сказал Каменная Наковальня.

Граф выглядел старее, чем месяц или два назад. Шокирующая полнота поражения, понесённого его сыном при Переправе Хэрила — и новость о том, что сэр Чарльз Дойл был серьёзно ранен и захвачен в плен черисийцами — сильно потрясла его. Когда они с Гектором изучили отчёты Гарвея, они поняли, что случившееся, безусловно, не было его виной. Или, если уж на то пошло, чей-то ещё. Тот факт, что он сумел вытащить почти четыре тысячи своих пехотинцев, и практически всю свою кавалерию, из черисийской ловушки, был примечателен в данных обстоятельствах… а также объяснял, что случилось с Дойлом и практически со всеми его артиллеристами. Но то, что произошло на Переправе Хэрила, было мрачным предупреждением, что любое будущее сражение в каком-нибудь месте, хоть отдалённо похожем на открытую местность, будет дорогим предприятием.

И это ни на йоту не улучшило веру в себя и боевой дух его солдат.

— Он всё ещё может это сделать, — повторил Каменная Наковальня. — На самом деле, я практически ожидаю, что он это сделает. В настоящий момент, по словам наших разведчиков, ему не хватает десантных транспортов, чтобы высадить всю свою армию. Похоже, у него было слишком много кораблей, чтобы уместить их в Дейросе, и он отправил остальные транспорты обратно в Чизхольм или Зебедайю, чтобы переждать сезон штормов. Наверное, именно это его сейчас и останавливает. Он не хочет посылать половину своей армии на край ветки, которую Корин мог бы спилить позади него. И ему, по-прежнему, очень не хватает кавалерии. Не похоже, чтобы у него было больше четырёх или пяти тысяч лошадей, а это значит, что как только он высадится на сушу, у нас будет преимущество в мобильности.

— Ты думаешь, что он двинется направо? Воспользуется вместо этого одним из более северных перевалов? — спросил Тартарян, и Каменная Наковальня покачал головой.

— Я сомневаюсь в этом, по паре причин. Во-первых, как я только что сказал, ему очень не хватает кавалерии. Если он начнет отводить войска от Талбора и посылать их на север, кавалерийские разведчики Корина будут вертеться у флангов Кайлеба, высматривая что-то подобное. Если он направится вглубь страны с пехотной армией, Разделённый Ветер определённо сможет выставить войска на такие позиции, чтобы блокировать любой из других перевалов, прежде чем он их достигнет. Конечно, одна кавалерия не остановит черисийских морпехов с ружьями. Но солдаты Разделённого Ветра, по крайней мере, замедлят их продвижение, а пехота Корина может двигаться так же быстро, как и черисийцы. Кроме того, на большинстве перевалов есть оборонительные позиции, которые почти так же хороши, как укрепления в Талборе. Не совсем, но почти. Таким образом, он не получит значительного тактического преимущества, двигаясь на север, и это также уведёт его дальше от его собственной операционной базы и от побережья, где он может наилучшим образом эффективно использовать своё преимущество в морской силе.

— Чего он вряд ли захочет, — сказал Тартарян, кивая в знак понимания и согласия.

— Именно. — Каменная Наковальня поморщился. — Я не предлагаю здесь никакого безграничного оптимизма, но я начинаю думать, что Кайлеб, возможно, планирует остаться в Дейрвине, пока не решит, что может рискнуть с погодой и привести свои транспорты обратно в Дейрос. В этот момент, конечно, я боюсь, что он будет искать способы провести свою армию в тыл Корина, ударив нас здесь, ближе к столице.

— Он не будет начинать бой с батареями Менчира, — уверенно сказал Гектор. — А к тому времени, как он доберётся сюда, с земляными укреплениями, которые вы и ваши люди строите, чтобы прикрыть сухопутную часть города, будут почти так же трудно справиться.

— Согласен. — Каменная Наковальня кивнул, но выражение его лица осталось несчастным. — На самом деле меня не очень волнует непосредственная безопасность столицы, мой князь. Он может иметь все ружья, какие захочет, но пока наши люди прячут свои головы за хорошим, прочным земляным валом, он не сможет добраться до них, не оказавшись на расстоянии мушкетного выстрела. И какой бы пренеприятной ни была его полевая артиллерия, у неё нет ни дальнобойности, ни веса, чтобы противостоять тяжёлым орудиям, которые мы устанавливаем в укреплениях. Для этого ему понадобится осадная артиллерия, а таких тяжёлых орудий мы пока не видели. Конечно, он всегда может выгрузить на берег дюжину тяжёлых орудий с кораблей своего флота, но прежде чем сделать это, он захочет иметь надёжно защищённую якорную стоянку где-нибудь поблизости от Менчира. Он определённо не захочет тащить морские пушки и лафеты дальше по суше, чем это действительно необходимо!

— Но если ему удастся запереть значительную часть наших войск в качестве гарнизона здесь, в столице, это освободит его собственные силы для манёвра против других городов, или нанесёт ущерб нашим мануфактурам и фермам, что сделает всё, что мы видели от его десантных отрядов до сих пор, не более чем незначительным раздражением. Если он возьмёт столицу в осаду, наше положение будет таким мрачным, что дальше некуда.

— Если ему это удастся, тогда мне, возможно, придётся ходатайствовать об условиях сдачи. — Гектор был похож на человека, сосущего кислый инжир.

— Мой князь… — начал граф Корис с озабоченным видом, но Гектор покачал головой.

— Не говори этого, Филип. И не думай, что ты беспокоишься о чём-то, о чём я не побеспокоился. И всё же этот маленький жирный мерзавец Нарман, кажется, замечательно справился, не так ли?

Выражение лица Гектора стало ещё более кислым, чем обычно. Трудно было представить себе хоть что-то менее похожее на кото-ящерицу, чем пухлый князь Изумруда, но маленький ублюдок определённо приземлился на все лапы. Гектор не знал, что раздражало его больше. Тот факт, что Нарман так быстро и легко переметнулся на другую сторону — и сделал это чертовски хорошо! — или тот факт, что он сам явно недооценивал изумрудца в течение многих лет.

— При всём уважении, мой князь… — сказал Корис.

— О, я знаю, как сильно Кайлеб меня ненавидит. Честно говоря, я не могу сказать, что виню его; на его месте я, вероятно, чувствовал бы то же самое. Нет, давайте будем честными. Если бы я был на его месте, то возненавидел бы себя до глубины души. В конце концов, я уже много лет пытаюсь сломить Черис, и именно мой Флот сумел убить его отца в Заливе Даркос. С другой стороны, Хааральд погиб в открытом бою, и я не тот, кто пытался убить самого Кайлеба и сговорился с его кузеном узурпировать трон его отца. О, и давайте не будем забывать, что успешная узурпация власти также потребовала бы убийства его отца. И, вероятно, его младшего брата тоже.

— Нет, — признал Корис голосом человека, осторожно ступающего в опасную воду. — И всё же, мой князь, не забывайте, что Кайлеб теперь женатый человек. И как бы он ни относился к вам, я не верю, что есть много вопросов о том, что чувствует Шарлиен.

— Поверь мне, это не тот момент, который я мог бы забыть. — Гектор оскалил зубы в том, что определённо не было улыбкой. — Если бы не этот прискорбный факт, я бы уже попытался начать с ним переговоры. И всё же, если у него будет выбор между минимальными уступками мне или гибелью ещё нескольких тысяч человек — а на этот раз многие из них будут его людьми, а не только нашими — он может решить проявить благоразумие. Кем бы он ни был, и если оставить в стороне нашу собственную пропаганду на этот счёт, как ты знаешь, он на самом деле не кровожадный монстр. Чрезвычайно опасный — и раздражённый — молодой человек, признаюсь тебе, но не монстр.

На лице Кориса отразилось сомнение, но он оставил эту тему, и Гектор снова переключил своё внимание на Каменную Наковальню и Тартаряна.

— Не знаю, полностью ли меня убедила твоя логика, Ризел. Заметь, она звучит разумно, и у меня нет никакого другого лучшего анализа. Я просто не хочу, чтобы мы слишком привязались к вере в то, что он будет просто сидеть там, пока не прикажет вернуться бо́льшему количеству своих транспортов. Но сейчас я не вижу другого выхода, кроме как продолжать в том же духе, вкладывая все усилия, какие мы только можем, в укрепление столицы.

— Тем временем, есть одна предосторожность, которую я хочу предпринять.

Он сделал паузу, и его советники посмотрели друг на друга, пока длилось молчание. Наконец Корис кашлянул.

— Да, мой князь.

— Я хочу, чтобы Айрис и Дейвин благополучно покинули Корисанд.

Гектор произнёс эти слова так, словно они стоили ему физической боли, и Корис от удивления поднял брови.

— Я знаю, что Айрис будет драться со мной из-за этого, — продолжил Гектор. — И я знаю, что это сопряжено с рисками, и не только с обычными рисками типичного путешествия, достаточно долгого, чтобы доставить их в более или менее безопасное место. Вне моей защиты, они оба становятся потенциальными заложниками. Но если они при этом находятся вне досягаемости Кайлеба, они представляют собой потенциальную козырную карту, спрятанную в кармане моей туники. Он не сможет просто так отказаться от предложения вести переговоры о том, чтобы получить мою голову, если будет знать, что Дейвин всё ещё будет жив, чтобы быть использованным против него, даже если и Гектор, и я будем убиты. И, честно говоря, я не так уверен, как мне бы хотелось, что он не решит, что пришло время избавиться от Дома Дайкин раз и навсегда. Или, во всяком случае, от его членов мужского пола, — добавил он чуть более резко, и его лицо на мгновение стало твёрдым, как мрамор.

— Но куда вы их пошлёте, мой князь? И как вы протащите их мимо флота Кайлеба?

— Я протащу их мимо Кайлеба, продав половину своей души и левое яичко послу Сиддармарка, — сухо сказал Гектор. — Он почти черисиец в своём пристрастии к красивым, высоким стопкам марок. Я думаю, что он согласится предоставить им убежище, если я найду правильный стимул, а любой корабль, идущий под его личным флагом — это почти то же самое, что его собственное посольство. Я думаю, что Сиддармарк слишком важен для Черис, чтобы Кайлеб попрал его флаг, даже если он знает, что Айрис и Дейвин находятся на борту.

— Мой князь, — очень серьёзно сказал Тартарян, — я советую не полагаться на это. — Гектор поднял бровь, и Тартарян пожал плечами. — Во-первых, Сиддармарк достаточно дружен с Кайлебом, чтобы я не был вполне уверен, что мы можем доверять послу Стонера в чём-то столь важном. Во-вторых, учитывая эту дружбу, я бы нисколько не удивился, если бы Кайлеб уже не получал регулярные шпионские донесения от кого-то из его сотрудников. А если Кайлеб узнает, что Айрис и Дейвин находятся на борту этого корабля, он наверняка перехватит его. Без сомнения, он будет в настоящем ужасе от того, что один из его капитанов превысил свои полномочия и нарушил нейтралитет Сиддармарка. Я уверен, что он быстро освободит судно и, вероятно, принесёт свои глубочайшие извинения и выплатит солидную компенсацию, в придачу. Но если он это сделает, я могу заверить вас, что ваших сына и дочери не будет на борту этого корабля, когда он пришвартуется в Сиддармарке.

— Возможно, ты и прав, — сказал Гектор после долгой, безмолвной паузы. — Но я всё равно хочу, чтобы они были в безопасности. И не только по политическим причинам, Терил.

— Мой князь, все мы знаем это, — мягко сказал Тартарян. — Но если это то, чего вы желаете, пожалуйста, позвольте нам попытаться найти способ, который с наименьшей вероятностью доставит их прямо в руки ваших врагов.

— Какой, например?

— Даже флот Кайлеба не может быть повсюду в любой момент, мой князь. Я очень сильно сомневаюсь, что смогу вывести в море хоть один из наших военных галеонов, не будучи перехваченным. Я думаю, что можно было бы вывести одно маленькое, быстрое судно из одного из второстепенных портов, который, однако, не так сильно пикетирован. Особенно если мы тщательно выберем время и погоду. И как только небольшое, неважное на вид судно, идущее, скажем, под сиддармаркским или харчонгским флагом, окажется далеко, вряд ли какой-нибудь черисийский крейсер или капёр побеспокоится о нём, даже если им удастся увидеть его, в первую очередь.

Гектор внезапно стал более задумчивым.

— Ты действительно думаешь, что это возможно? — Он посмотрел на Тартаряна глазами, как встревоженного отца, так и князя, и его командующий флотом кивнул.

— Мой князь, я знаю, как сильно вы любите всех своих детей, — сказал он, очень осторожно не произнося слова «дочь», затем поднял одну руку, ладонью вверх. — Не могу сказать, что в моём предложении нет никакого риска. Я этого не скажу. Но я скажу вам, как один отец другому, что если бы они были моими собственными детьми, я по-прежнему рекомендовал бы это. Конечно, тут есть риск. Я просто считаю, что это самый низкий риск, доступный нам.

— Дай мне подумать над этим, — сказал Гектор. — Ты поднял несколько очень весомых вопросов, и я буду откровенен. Мысль о том, чтобы подвергнуть их такому риску, даже на борту одного из наших собственных кораблей, пугает меня.

— Если вы действительно отошлёте их из княжества, мой князь, куда вы их пошлёте? — спросил Корис.

— У меня не очень длинный список для выбора, — сухо сказал Гектор. — Хотя я и не ручаюсь за это, я думаю, что сейчас они будут в большей безопасности с Жамисом Дельфиракским.

Остальные нахмурились, явно обдумывая то, что он только что сказал. Дельфирак едва ли был самым могущественным из материковых королевств, но королева-консорт Хейлин приходилась Гектору пятиюродной сестрой. Это давало Айрис и Дейвину хоть какие-то кровные права на защиту короля Жамиса. А тот факт, что Дельфирак не был игроком в традиционной борьбе за власть больших материковых королевствах, должен был свести к минимуму искушение использовать детей Гектора в качестве пешек. Кроме того, до Менчира дошли слухи о том, что случилось с Фирейдом. Казалось маловероятным, что в ближайшее время у Жамиса возникнет желание оказать какую-либо услугу Кайлебу, поэтому он вряд ли просто передаст Айрис и Дейвина Черис.

Что оставляло…

— Мой князь, — тихо сказал Корис, — вы думаете, что Храм позволит им остаться в Делфираке?

— Я не знаю, — признался Гектор, и его лицо напряглось. — Если Клинтан решит, что любая капитуляция, о которой я договорюсь, демонстрирует мою нелояльность к Храму — или, по крайней мере, к его драгоценной «Группе Четырёх» — неизвестно, как он отреагирует. А если мы ошибаемся, если Кайлеб решит, что ему нужна моя голова, и если что-нибудь случится с Гектором, Айрис и Дейвин внезапно станут ещё более ценными, чем сейчас. Это не очень хорошее решение; просто лучшее, что я смог придумать.

Корис кивнул, но выражение его лица по-прежнему оставалось обеспокоенным, и Гектор слабо улыбнулся.

— Я придумал один способ дать им хотя бы небольшую дополнительную защиту, Филип.

— Придумали, мой князь? — Тон Кориса внезапно стал немного более настороженным, и улыбка Гектора стала шире.

— На самом деле придумал. В дополнение к тому, чтобы вытащить Айрис и Дейвина, Терил вытащит ещё и тебя. Я предоставлю тебе рескрипт о полномочиях быть опекуном Айрис до её совершеннолетия, а также о праве регентства от имени Дейвина, на случай, если…

Он пожал плечами, и Корис нахмурился.

— Мой князь, я польщён вашим доверием, но…

— Не говори этого. Я знаю, что многие люди будут предполагать самое худшее о том, как ты «получил» эти рескрипты. В конце концов, ты же глава моей разведки, не так ли? Тем не менее, они будут засвидетельствованы всем Советом, и я думаю, что ты сможешь доказать их легитимность. Более того, мне понадобится кто-то вроде тебя, чтобы присматривать за ними. Кто-то, кто привык думать быстрее и хитрее других игроков. Я знаю, что ты не хочешь уезжать, и прекрасно понимаю, что если Кайлеб горит желанием отомстить здесь, в Корисанде, то твои шансы сохранить твой графский титул не очень велики. Но из всех, кого я знаю здесь, в Менчире, ты лучше всех подходишь для того, чтобы давать советы Айрис и держать её подальше от лап Церкви так долго, как только сможешь.

У Кориса был такой вид, словно у него был соблазн возразить. Но вместо этого он закрыл свой рот и кивнул.

— Конечно, мой князь, я постараюсь, — тихо сказал он.

Гектор мгновение смотрел ему в глаза, затем быстро кивнул.

— Очень хорошо, — решительно сказал он. — В таком случае, я думаю, на сегодня мы закончили.

Императрица Шарлиен осторожно наклонила свой зонтик от солнца, пересекая травянистое поле горной долины вместе с графом Серой Гавани. Первый советник хотел предоставить ей экипаж, но после одного взгляда на узкий, извилистый просёлок — назвать его «дорогой» означало бы нанести физический удар по вполне респектабельному существительному — капитан Гейрат и сержант Сихемпер категорически отвергли такую возможность. К счастью, Шарлиен всегда была превосходной наездницей, хотя она подозревала, что её манера верховой езды стала чем-то вроде шока для её новых черисийских подданных. Что ж, это было очень плохо, и она надеялась, что их чувства не пострадали, но она не собиралась начинать учиться ездить в дамском седле в столь поздний срок.

По крайней мере, у неё было время, чтобы дворцовые швеи сшили ей новый костюм для верховой езды, с раздельной юбкой, сделанной из хлопкового шёлка, а не из более тяжёлой — и более жаркой — ткани, которую она носила бы в Чизхольме в это время года. Она обнаружила, что её северный цвет лица был глубоко благодарен черисийскому изобретению в виде зонтика от солнца, но про себя она решила, какие пять месяцев в году она хотела бы провести в Черис, а какие в Чизхольме. Снег был очень хорош в своё время, и, без сомнения, ей в конце концов будет не хватать февраля в Черайасе. Вероятно, к тому времени, когда ей исполнится лет шестьдесят, не раньше.

Она слегка улыбнулась при этой мысли, но эта улыбка погасла, когда она подумала о свободном кольце телохранителей, настороженно окружавших её даже здесь.

Гейрат и Сихемпер зорко следили за всем, что происходило вокруг неё. Она подумала, не предложить ли им немного расслабиться, но она понимала, что можно и что нельзя. У неё было слишком много лет, чтобы привыкнуть к такой вездесущей защите. Кроме того, это оскорбило бы их чувства, и, по крайней мере, они смогли пережить включение дюжины черисийских гвардейцев Кайлеба в свою собственную команду, и то, что ещё больше присоединится к ней в течение следующих нескольких месяцев. Она подозревала, что Гейрат испытывал искушение протестовать против этого, по крайней мере вначале, но если и так, то он был слишком умён, чтобы поддаться этому искушению. Шарлиен не собиралась окружать себя «кучкой иностранцев», как будто она не доверяла черисийцам защищать её. И её весьма позабавила реакция «её» черисийцев на их новое назначение. Если уж на то пошло, они были ещё более фанатичны в защите своей новой императрицы, чем её прежние чизхольмцы в защите своей старой королевы.

«А тот факт, что Церковь наконец-то собралась наложить на всё Королевство интердикт — а я уверена, что они распространят его на остальную часть Империи (и меня), как только узнают, что Империя существует — только делает эту ситуацию ещё хуже».

Ей удалось не поморщиться, когда она поняла, что её, вероятно, уже отлучили от церкви. Несомненно, к текущему моменту Храм уже узнал о её замужестве, и в этом случае ответ «Группы Четырёх» должен был прибыть довольно скоро.

«Более фанатичные Храмовые Лоялисты, вероятно, не беспокоились бы об этом в любом случае, но теперь даже самые нерешительные из них могут утешить себя знанием того, что Церковь формально освободила их от любой затянувшейся лояльности к Кайлебу и архиепископу. Одному Богу известно, к чему это может привести! Неудивительно, что Уиллис и Эдвирд — да и все остальные — так нервничают. И мне не нравится думать о том, как Чизхольм отреагирует, когда весть дойдёт до Черайаса. Дядя Биртрим, может быть, и больший паникёр, чем должен быть, но это не значит, что он полностью неправ».

Она поморщилась — по крайней мере, мысленно — от этой мысли, но потом заставила себя отбросить её. В любом случае, она ничего не могла с этим поделать, кроме как довериться своим телохранителям здесь, в Черис, Мареку Сандирсу и своей матери в Чизхольме. И поэтому она намеренно пыталась отвлечь своё внимание от того, что привело их сюда.

— Я действительно с нетерпением жду этого, милорд, — тихо сказала она Серой Гавани, когда один из помощников Подводной Горы похлопал его по плечу, и он повернулся, чтобы увидеть её приближение. Однако они всё ещё были в добрых двухстах ярдах, и Серая Гавань посмотрел на неё, пока они продолжили неспешно идти по направлению к офицеру флота и его помощникам.

— Честно говоря, Ваше Величество, я не совсем уверен, что тоже жду этого с нетерпением, — признался граф. Она удивлённо выгнула бровь, и он поморщился. — Я был офицером флота слишком много лет, Ваше Величество, а Кайлеб, Подводная Гора, и Хоусмин уже успели сделать достаточно новшеств, чтобы у такого старого морского пса, как я, начались кошмары. Цельнолитого ядра вполне достаточно для деревянного корпуса, чтобы добавлять к этому ещё и вот это. А если Подводная Гора и Хоусмин могут понять, как заставить это работать, то и ещё кто-нибудь сможет. Так что, в конце концов, мы обнаружим, что другие флоты стреляют в нас такими же штуками, и я не думаю, что нам это очень понравится. Например, мне не нравится думать, что могло бы случиться во время атаки Фирейда, если бы их батареи были оснащены некоторыми из этих стреляющими «снарядами» орудий, о которых говорит Подводная Гора.

— Я понимаю вашу точку зрения, — сказала она задумчиво, хотя упоминание Фирейда напомнило ей о других заботах.

Никто в Черис — пока — не знал, как отреагирует «Группа Четырёх» на казни инквизиторов. Не то чтобы у кого-то было намерение сидеть, парализованным нерешительностью, пока они ждали этой реакции. Копии документов, захваченных адмиралом Каменным Пиком, были переданы в типографию, и печатные машины выпустили тысячи дополнительных экземпляров для распространения по всей Империи… и в каждом материковом порту. Она не собиралась переосмысливать это решение, но всё же должна была признать, что чувствовала себя более чем напряжённо, когда размышляла о возможных ответах «Группы Четырёх».

Она написала мужу длинное письмо, посвящённое главным образом политическим вопросам и решениям, и приложила к нему копию официального отчёта Каменного Пика, а также отпечатанные копии захваченных документов. Она знала, что он будет так же мрачно удовлетворён результатом, как и она, и высказала предположение, что, возможно, ему не помешают ещё несколько дополнительных дворянских титулов. Но когда она ещё раз мысленно просмотрела тот же самый отчёт, то поняла, что Серая Гавань имеет полное право беспокоиться о том, что взрывчатые снаряды могли сделать с галеонами адмирала.

«Или могут сделать в будущем с кораблями других адмиралов», — подумала она гораздо более мрачно.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — повторила она вслух. — С другой стороны, Кайлеб сказал мне кое-что по этому поводу. — Теперь настала очередь Серой Гавани приподнять бровь, и она пожала плечами. — Он сказал, что как только хлещущая ящерица вылезет из своего яйца, у тебя есть только один выбор — оседлать её или быть съеденным. Так что в данном случае наш единственный реальный выбор заключается в том, будем ли мы внедрять изменения или узнаем на собственном горьком опыте, что кто-то уже сделал это.

— Почти то же самое мне говорил он и… Подводная Гора. — На какое-то мгновение у Шарлиен возникло странное ощущение, что он собирался упомянуть другое имя, но в последний момент сменил его на имя коммодора. — И я полагаю, что они оба правы насчёт этого, — продолжил он, прежде чем она успела ухватиться за эту мысль. — Но даже если они не правы, мы не можем позволить себе упускать какие-либо преимущества, когда шансы против нас так велики. Поэтому я говорю своим кошмарным наваждениям оставить меня в покое, и пытаюсь сосредоточиться на том, каким неприятным сюрпризом это будет для кого-то ещё, по крайней мере, когда мы его используем в первый раз.

— Я надеюсь, что некоторые из других «сюрпризов» барона также служат Кайлебу в Корисанде. — Голос Шарлиен внезапно стал тише, мрачнее, и Серая Гавань взглянул на неё. — Я знаю, что, вероятно, не должна этого делать, но я беспокоюсь о нём, — тихо призналась она.

— Хорошо, — сказал он так же тихо и улыбнулся, увидев выражение её лица. — Ваше Величество, я думаю, что то, как вы с Кайлебом относитесь друг к другу, может быть одной из лучших вещей, которые когда-либо случались с Черис. Продолжайте дальше беспокоиться о нём. Не советуйтесь со своими страхами и не позволяйте им управлять вами, но и не притворяйтесь — особенно перед самой собой — что вы не беспокоитесь.

— Я постараюсь иметь это в виду, милорд. — Она протянула руку и тепло сжала его локоть. — Я просто хочу, чтобы письма отсюда до Корисанда не путешествовали так долго!

— Я тоже, но до сих пор, если вы позволите мне так выразиться, вы отлично справлялись с управлением в отсутствие Кайлеба.

— Насколько же я могу ошибиться, следуя советам вашим и архиепископа Мейкела, не дающим мне сбиться с пути истинного? — ответила она с улыбкой.

— Ваше Величество, — ответная улыбка Серой Гавани на самом деле больше походила на ухмылку, — простите меня, но вы удивительно упрямая молодая женщина. Во многих отношениях, как вы понимаете, это хорошая вещь для правителя, так что не подумайте, что я жалуюсь. Но я сильно подозреваю, что если бы мы с Мейкелом посоветовали вам не делать того, что вы считаете правильным, вы бы очень внимательно и вежливо выслушали нас, а затем с изысканной вежливость сообщили бы нам, что мы всё будем делать по-вашему.

Она начала было покачивать головой, затем перестала. Спустя мгновение, она внезапно издала булькающий смешок.

— Я рада, что у вас была возможность познакомиться с Мареком Сандирсом до того, как вы уехали со мной домой. Но у меня есть странное чувство, что чем лучше вы будете узнавать меня, тем больше будете сочувствовать Мареку. И, я совершенно уверена, наоборот. Он не раз говорил мне, что я могу переупрямить хлещущую ящерицу с зубной болью.

Серая Гавань хмыкнул.

— Почему я подозреваю, что, когда вы были моложе, Ваше Величество, вы знали, как устроить поистине королевский приступ истерики?

— Что вы имеете в виду под фразой, «когда я была моложе», милорд? — пробормотала она вызывающе, и его смешок превратился в смех.

— Я жду этого момента с трепетом и ужасом, — заверил он её.

Она начала говорить что-то ещё, но остановилась, так как они подошли к Подводной Горе. Она ещё раз улыбнулась Серой Гавани и повернулась, чтобы поприветствовать коммодора.

— Ваше Величество, — сказал Подводная Гора, глубоко кланяясь.

— Барон, — ответила она, и он снова выпрямился. — Я с нетерпением ждала вашей демонстрации с тех пор, как получила ваш последний отчёт, — продолжила она.

— Что ж, Ваше Величество, я только надеюсь, что она пройдёт так, как задумано. Так было до сих пор, но я обнаружил, что первый закон демонстраций для королевской семьи — это тот самый, что граф Серой Гавани любит цитировать о битвах.

— В самом деле? — Шарлиен взглянула на первого советника, и Серая Гавань пожал плечами.

— Если что-то может пойти не так — оно пойдёт не так[24], Ваше Величество, — сказал он ей. — Хотя Альфрид, вероятно, несправедлив к самому себе. Большинство его демонстраций проходят так, как задумано. С другой стороны, я должен признаться, что когда одна из его маленьких демонстраций идёт наперекосяк, она имеет тенденцию делать это довольно… эффектно. Ах, вы, наверное, заметили, например, что он держит вас по меньшей мере в ста ярдах от своего нового адского устройства. Конечно же, я уверен, что это окажется ненужной предосторожностью.

— О, конечно, милорд. — Шарлиен усмехнулась и обратила своё внимание обратно к Подводной Горе. — Ну, теперь, когда вы оба договорились снизить мои ожидания, я надеюсь, что вместо этого вы готовы ослепить меня своим успехом.

— Я очень на это надеюсь, Ваше Величество, — уже более серьёзно произнёс Подводная Гора. — И хотя граф Серой Гавани прав, когда говорит, что я действительно предпочёл бы, чтобы вы физически не приближались к орудию ближе, чем это необходимо во время испытательных стрельб, для меня будет честью, если вы изучите его перед испытанием.

— «Испытанием», милорд? — повторила Шарлиен. — Я думала, вы только что назвали это «демонстрацией».

— До того момента, как мы действительно начнём использовать оружие, Ваше Величество, все демонстрации также являются и испытаниями, — быстро ответил Подводная Гора, и она фыркнула.

— Блестяще выкрутились, милорд! — поздравила она его. — А теперь, я искренне хочу увидеть это ваше новое чудо.

— Конечно, Ваше Величество. Не хотите ли вы составить мне компанию?

Подводная Гора направился к оружию, о котором шла речь, и глаза Шарлиен сузились, когда она рассмотрела его. Она подумала, что оно выглядело как нечто среднее между обычной полевой пушкой и карронадой. Ствол был короче и коренастее, чем тех двенадцатифунтовок, которые она видела ранее, но он был длиннее в пропорциях к его диаметру, чем у карронады. Было также что-то немного странное в том, как оно был установлено на своём лафете. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять в чём дело, но потом она поняла. Это оружие было спроектировано так, чтобы угол его возвышения был по меньшей мере вдвое больше такового у обычного полевого орудия. Кроме этого, вместо деревянного клина, как у всех других черисийских пушек, которые она видела в качестве распорки под брешью, чтобы удерживать пушку на нужной высоте, вингард[25] этого оружия был пронзён винтом толщиной с запястье с кривошипной рукояткой на его верхнем конце. Очевидно, угол возвышения пушки должен был регулироваться путём вращения винта вверх и вниз, и там была металлическая стрелка и шкала, градуированная в градусах, чтобы точно измерить эту высоту.

— Это гениальная идея, — сказала она Подводной Горе, постукивая по кривошипной рукоятке. — Собираетесь ли вы вернуться и применить её и к нашей морской пушке, милорд?

— Скорее всего, нет, Ваше Величество. — Подводная Гора, казалось, был доволен тем фактом, что она, определённо, ухватила суть того, как работает новая система. — Во-первых, это увеличивает стоимость и время, необходимое для изготовления каждого орудия. Более того, похоже, корабельные орудия не требуют такой же тонкой степени контроля. Или, скорее, я должен сказать, что практические ограничения корабельной артиллерии означают, что такая степень контроля не будет столь же чрезвычайно полезной. Дальность стрельбы невелика, а стреляющий корабль и его цель обычно движутся — в более чем одном направлении одновременно, учитывая нормальное действие ветра и волн — и прочность конструкции и способность быстрой и грубой корректировки угла возвышения являются гораздо более важными характеристиками, чем возможность знать точный угол возвышения оружия.

— Неужели точный угол возвышения действительно так важен, милорд?

— Так будет, Ваше Величество, — сказал он очень серьёзно. — Доктор Маклин сейчас работает над математикой для меня, но, в конечном счёте, используя эту концепцию предварительного проектирования — я думаю, что сначала она потребует большой доработки, как вы понимаете — мы действительно сможем точно стрелять по целям, которые мы даже не можем видеть из орудийного окопа.

— В самом деле? — Брови Шарлиен поднялись от удивления. — В вашем отчёте не упоминалось о такой возможности, милорд.

— В основном потому, что это всё ещё теоретически, Ваше величество. Однако, как, я уверен, вы наверняка заметили, эта пушка может быть поднята на гораздо более высокий угол, чем наши стандартные полевые орудия. На самом деле, чтобы отличать её от наших обычных полевых орудий, я назвал его «высокоугловой пушкой»[26]. Я полагаю, что матросы остаются матросами, а морпехи — морпехами, и это название, несомненно, будет сокращено до «угловой пушки» или даже просто «угла». — Он вздохнул. — У них есть способ довольно грубо упрощать точную терминологию.

— Понимаю. — Губы Шарлиен дрогнули, но её голос был похвально ровным, когда она продолжила. — Я полагаю, однако, что есть какая-то особая причина для большого угла возвышения этой «высокоугловой пушки»?

— Разумеется, Ваше Величество. Что я сделал, так это попытался восстановить обратно способность катапульты стрелять по дугообразной траектории, чтобы бросить выпущенный снаряд на цель под относительно большим углом. Это должно одновременно увеличить дальность для данной скорости метаемого снаряда и позволить нам вести «непрямой огонь»[27] для поражения целей по другую сторону стен или холмов, как это может сделать опытный расчёт катапульты.

Глаза Шарлиен распахнулись, когда до неё дошёл смысл объяснения Подводной Горы.

— Это, милорд, — сказала она после короткой паузы, — могло бы быть огромным преимуществом.

— По крайней мере, до тех пор, пока наши враги не выяснят, как его скопировать, Ваше Величество, — заметил Серая Гавань, и она одарила его улыбкой, вспомнив их предыдущий разговор.

— К сожалению, это неизбежно, Ваше Величество, — сказал Подводная Гора несколько мрачнее. — Нет ничего, чтобы мы могли…

— Барон Подводной Горы, — прервала его Шарлиен, — вам нет нужды извиняться — или объяснять — за неизбежность того, что заметил граф Серой Гавани. Уверяю вас, мы с императором прекрасно осведомлены об этом. И, как он указал мне, если наши враги позаимствуют наши инновации, то, в конечном счёте, они будут вынуждены становиться всё более похожими на нас, что означает, что контроль «Группы Четырёх» над ними начнёт довольно сильно ослабевать. А если они не будут внедрять у себя наши инновации, тогда они будут систематически подрывать свои собственные шансы когда-либо победить нас военным путём.

Подводная Гора почтительно кивнул, и Шарлиен обратила своё внимание на тележку с боеприпасами, припаркованную рядом с его «высокоугольной пушкой». Картузные пороховые заряды были ей достаточно знакомы, но снаряды для этой пушки, не были похожи ни на что, что она когда-либо видела раньше. Один из них был выложен, чтобы она могла его рассмотреть, и она задумчиво изучила его. Вместо сферического круглого ядра, этот снаряд представлял собой удлинённый цилиндр с закруглёнными концами, как будто кто-то растянул стандартное ядро примерно в пять или шесть раз по сравнению с её нормальной длиной, не увеличивая её диаметр. А его гладкая оболочка прерывалась рядом шипов, расположенных в три ряда, которые выступали наружу и окружали снаряд в виде угловой спирали.

— Я так понимаю, — сказала она, осторожно дотрагиваясь кончиком пальца до одной из шпилек, — это то, что входит в описанные в вашем отчёте нарезы?

— Совершенно верно, Ваше Величество.

Подводная Гора выглядел ещё более довольным, чем раньше, увидев, что Шарлиен изучила его отчёт с должным вниманием, и она улыбнулась ему.

— А это, — продолжил он, поднимая деревянную пробку, — наш запал. Во всяком случае, в данный момент. Есть некоторые проблемы, над которыми я всё ещё работаю.

Шарлиен кивнула. — «Подводная Гора», — подумала она, — «всегда будет работать над «какой-нибудь проблемой». Он из тех людей, которые по своей природе не способны признать, что что-то достигло совершенства».

— Вы упомянули, что возникла проблема при попадании «снаряда», — сказала она.

— Точно. Это, — он помахал деревянной трубкой в руке, — работает… достаточно неплохо для своевременной детонации. Мы всё ещё работаем над уточнением состава используемого нами пороха, чтобы улучшить стабильность скорости горения, но основные принципы относительно просты. Трубка высверливается и заполняется пороховым составом. Стенки центральной полости достаточно тонкие, чтобы их можно было легко проколоть шилом. За счёт прокалывания корпуса взрывателя в нужном месте, перед тем, как вставить его в оболочку, воспламенение порохового заряда при выстреле снаряда поджигает пороховую начинку, которая затем догорает до пороховой начинки снаряда, вызывая его детонацию.

— Проблема в том, что данный тип взрывателя на самом деле будет лучше работать на сферическом снаряде, например, для гладкоствольной пушки, типа наших нынешних двенадцатифунтовок. На самом деле мастер Хоусмин уже начинает производить снаряды для нашей полевой артиллерии, а также более крупные для тридцатифунтовых флотских орудий, на случай, если они понадобятся для осадных работ. Мы должны быть готовы отправить первую из них в Корисанд самое позднее в течение месяца.

— А почему это…? А, понятно! Они, — Шарлиен снова постучала по продолговатому снаряду, — всегда приземляются острием вперёд, не так ли?

— Да, именно так, — согласился Подводная Гора, энергично кивая. — Мы уже выяснили, что установка зарядной трубки сбоку снаряда по направлению к метательному заряду работает не очень хорошо. Это означает, что мы должны поместить его спереди — или, в случае вот этих, на кончике — и, выстрелив из нарезного орудия, снаряд всегда будет приземляться кончиком вперёд, что довольно часто будет иметь тенденцию разрушать или раздавливать взрыватель, прежде чем он может взорваться. Со сферической оболочкой, с другой стороны, нет никакого способа сказать, какая часть оболочки приземлится первой. Это означает, что на самом деле довольно велики шансы, что он не приземлится сперва взрывателем, и в этом случае взрыватель, который ещё не сгорел полностью, всё равно будет иметь отличный шанс детонировать снаряд в конце концов.

— Понимаю. — Шарлиен нахмурилась. — Но ведь должно же быть какое-то решение этой проблемы, милорд. Мне кажется, что нам действительно нужен взрыватель, который взорвёт снаряд только после того, как он попадёт в цель. Очевидно, что если бы не имело значения, сгорает ли порох в запале со стабильной скоростью, или была ли абсолютно правильно оценена дальность, это чрезвычайно упростило бы дело. Если уж на то пошло, должно быть множество случаев, когда было бы гораздо более желательно, чтобы снаряд пробил свою цель до того, как он взорвётся.

Серая Гавань понял, что Императрица только что превратила Подводную Гору в своего обожающего раба. Быстрая хватка её проворного ума явно обрадовала пухлого артиллериста, и он улыбнулся ей, как будто они были сообщниками.

— Совершенно верно, Ваше Величество! — согласился он, энергично кивая. — Фактически, это как раз то, над чем я сейчас работаю.

— А как вы подошли к проблеме?

Выражение лица Шарлиен было сосредоточенным, и Серая Гавань понял кое-что ещё. Если она только что очаровала Подводную Гору, то только потому, что была искренне очарована тем, чего добился барон. Она была сообщником Подводной Горы, и первый советник внезапно представил её в мастерской коммодора, с закатанными рукавами, чумазыми руками, размазанной по носу грязью, и счастливой, как маленькая девочка в кондитерской.

— Вообще-то, я думаю, что нам нужен какого-то рода зажигательный состав, — сказал ей Подводная Гора. — Что-то, чему не нужна искра для зажигания. Например, что-то, воспламеняющееся от трения. Порох может загореться от него. Это одна из опасностей, с которыми мы сталкиваемся на складах, где он хранится. Но порох для этого не годится. Нам нужно что-то ещё. В данный момент я пробую несколько различных составов, а доктор Маклин и Королевский Колледж также работают над этой проблемой. В конце концов, я думаю, решение будет заключаться в том, чтобы сделать взрыватель, который представляет собой закрытый сосуд, со стенками, покрытыми таким составом, который нам удастся изобрести, и чем-то вроде тяжёлого шара, покрытого большей частью состава, которая полетит вперёд, когда снаряд приземлится и…

— И пробивает борта сосуда, вызывая взрыв любого соединения, которое вы, в конце концов, придумаете, и взрывает снаряд при попадании! — закончила за него Шарлиен с широкой улыбкой.

— Да! — просиял ей в ответ Подводная Гора. Несколько секунд они просто стояли, улыбаясь друг другу. Затем барон встряхнулся.

— Ваше Величество, я надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что вы схватываете возможности даже быстрее, чем Император. И это действительно говорит о многом.

— Благодарю вас, милорд. Это комплимент, которым я буду дорожить, — сказала ему Шарлиен. Затем она глубоко вздохнула.

— А теперь, барон Подводной Горы, я полагаю, вы собирались продемонстрировать мне, как стрелять разрывным снарядом по другую сторону стены?

— Простите меня, милорд, но вот это только что доставили.

— Алвин, Алвин! — Человек, сидевший за столом, поднял голову, предостерегающе погрозил пальцем молодому человеку, стоявшему в дверях, и покачал головой. — Сколько раз я должен напоминать тебе, что я простой торговец? — упрекающе спросил архиепископ Милц Хэлком.

— Прошу прощения, мило… сэр. — Молодой человек слегка покраснел от привычного выговора. — Боюсь, что я раб привычек больше, чем думал.

— Мы все ими являемся, и, в каком-то смысле, это хорошо. Но это также то, чего каждый — даже священник — должен знать и остерегаться. Тем более сейчас.

— Конечно, сэр. — Молодой человек склонил голову в коротком поклоне, соглашаясь, а затем протянул запечатанный конверт. — Как я уже говорил, это только что доставили.

— Понятно.

Человек, сидевший за столом, взял конверт и медленно повертел его в руках. Оно было адресовано «Эдварду Дейрюсу, в Смеющейся Невесте», и ему показалось, что он узнал почерк.

— Благодарю, Алвин, — сказал он.

Молодой человек ещё раз ему коротко поклонился и вышел из комнаты. «Дейрюс» проводил его взглядом, затем потянулся к узкой книжной полке рядом с рабочим столом и достал экземпляр «Жития святого Эврихарда», который был напечатан прямо здесь, в Теллесберге. Он положил книгу на стол, вскрыл конверт и извлёк из него несколько тонких листов тонкой, дорогой бумаги с золотым обрезом. Они были покрыты колонками цифр — новых цифр, которые появились здесь, в Черис — и он слабо улыбнулся. Шифр, которым было записано письмо, был основан на методе, разработанном Церковью столетия назад, но его забавляло, в некотором мрачном роде, что разработанные черисийцами новые числа сделали его настолько простым и эффективным теперь, когда он оказался вынужден использовать его против них.

Он положил перед собой ещё один блокнот, наполнил ручку чернилами и открыл книгу. Числа были расположены группами по четыре, и он начал переворачивать страницы. Шифр был одновременно простым и не поддающимся взлому без ключа, хотя и ценой некоторой громоздкости. Первое число в каждой группе обозначало определённую страницу в биографии святого Эврихарда. Второе число обозначало абзац на этой странице, третье — предложение в этом абзаце, а четвёртое — конкретное слово в этом предложении. Без знания на какой книге основан шифр, никто не мог бы взломать его[28].

«Что, несомненно, хорошо в данный момент», — подумал он, начиная кропотливо считать. — «Думаю, однако, что было бы неплохой идеей предложить нашему другу использовать в будущем менее дорогую бумагу. Волна Грома может быть и не в состоянии взломать шифр, но я готов поспорить, что его агенты, вероятно, смогут найти всех, кто продаёт конкретно эту бумагу… и выяснить, кому именно они её продали».

Он медленно, но последовательно обрабатывал всё письмо, транскрибируя указанные слова, даже не пытаясь их прочесть. Он знал о своём нетерпении, и прекрасно понимал, что может позволить себе поддаться рассеянности, столкнувшись с такой задачей, как эта. Будучи молодым монахом, он всегда находил традиционную дисциплину скриптория невыразимо скучной, не говоря уже о её бессмысленности, учитывая существование печатных станков и наборного шрифта. На самом деле, его не раз наказывали за то, что он находил способы развлечься, когда должен был выполнять свои обязанности переписчика. Но хотя его теперешняя задача требовала такой же аккуратности и кропотливой точности, её цель была смертельно важна, и поэтому он заставил себя закончить всю задачу, прежде чем вернуться к самому началу и начать методично читать.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы закончить транскрибировать текст, и когда он пробрался сквозь него, его глаза сузились. Затем он откинулся на спинку стула и уставился в потолок, обдумывая прочитанное. В таком положении он находился добрых полчаса, а потом резко выпрямился.

— Алвин!

— Да, сэр?

Алвин Шумей появился в дверях, словно по волшебству, и, несмотря на напряжение, вызванное письмом из дворца, Хэлком слегка улыбнулся. Молодой священник, конечно, никогда бы в этом не признался, но Хэлком знал, что тот топтался под дверью, снедаемый любопытством. Потом епископ подумал о том, что на самом деле было написано в письме, и искушение улыбнуться испарилось.

— Нам нужно послать письмо. Точнее, два письма. Одно — нашему другу во Дворце, другое — нашему другу в горах.

— Да, сэр. — Шумей сел на противоположной стороне стола, взял ручку, которую отложил Хэлком, и приготовился вести записи. — Как только вы будете готовы, сэр.

— По мнению нашего друга здесь, в Теллесберге, — начал Хэлком, постукивая пальцем по письму, которое он расшифровал, — Герцог упомянул при Императрице о Святой Агте, и, как и ожидалось, она выразила заинтересованность в посещении конвента. К сожалению, Королевская Гвардия — прости, — он слегка улыбнулся, — я, конечно же, имел в виду «Имперскую Гвардию» — проявляет гораздо больше заботы о её безопасности, чем мы надеялись. Наш друг пока ещё не знает, насколько сильно они намерены усилить отряд её обычных телохранителей для любых экскурсий за пределами Дворца, но говорит, что они определённо будут усилены. Итак, к нашим двум письмам.

— Первое, нашему другу во Дворце. Сообщи ему, что мы не можем рисковать, раскрывая наше присутствие и наши возможности, до тех пор мы не будем уверены в успехе настолько, насколько это возможно для человека. Если мы предпримем такую попытку и потерпим неудачу, достаточно маловероятно, что кто-нибудь из нас выживет, чтобы предпринять ещё одну попытку. И даже если бы это было не так, неудачная попытка, безусловно, заставит их увеличить число своих телохранителей и все другие меры предосторожности. Из-за этого я не дам разрешения на операцию, даже если Шарлиен действительно осуществит свои планы посетить Святую Агту, если у нас не будет точной информации о численности её телохранителей, по крайней мере, за несколько дней до того, как она покинет Дворец. Я не хочу, чтобы он подвергал себя любому чрезвычайному риску, добывая эту информацию. Подчеркни ему, что в будущем он будет более ценным там, где он находится, даже если эта операция никогда не будет предпринята, чем он будет разоблачён и казнён. Не говоря уже о том, что если он будет разоблачён и казнён, это будет означать, что эта конкретная операция будет провалена в любом случае. Тем не менее, он должен знать, что мы просто не можем действовать без этого знания.

— Да, сэр, — сказал Шумей, чьё перо порхало, пока он набрасывал мысли епископа.

— Теперь для нашего друга в горах. — Хэлком нахмурился, затем глубоко вздохнул. — Я очень боюсь, что нам придётся пойти на риск и расширить наши контакты, — сказал он. — Нам просто понадобится больше людей, чем у нас уже есть, а это означает активную вербовку людей, которые могут их обеспечить. Скажи ему, что, основываясь на имеющейся информации, я предполагаю, что нам придётся увеличить численность наших сил по крайней мере ещё на треть, а возможно, даже наполовину. Я понимаю, что мы обсуждали возможность того, что что-то подобное может возникнуть, и что он уже подготовил некоторые предварительные планы, но напиши ему, чтобы он был чрезвычайно осторожен в отношении того, кого он допускает к своим планам и насколько глубоко он позволяет им быть вовлечёнными — и информированными — до того момента, как будет нанесён фактический удар.

— При всём моём уважении, сэр, — сказал Шумей, — но не будет ли разумным привлечь к делу тех, кто не знает, по крайней мере в общих чертах, о том, что от них потребуют?

— Верно подмечено, — согласился Хэлком. — Ты обеспокоен тем, что если они не будут знать о том, что мы намереваемся сделать до начала операции, то некоторые из них могут отказаться, когда узнают?

— Это моя главная тактическая забота, сэр, — согласился Шумей. — Конечно, есть ещё и моральный аспект.

— Действительно, есть. — Хэлком ласково улыбнулся своему помощнику. — И ты совершенно прав в том, что мы не можем забыть о нашем священническом призвании и обязанностях только потому, что оказались призванными к служению, о котором никогда не помышляли, когда впервые приняли наши обеты. Тем не менее, я боюсь, что наша большая ответственность по защите Матери-Церкви от её врагов перевешивает многие из наших чисто пастырских забот. В данный момент, и особенно для этой конкретной операции, мы должны думать прежде всего в прагматических терминах о тактике и мерах предосторожности, необходимых для успеха.

— Каждый человек, которого мы вербуем, увеличивает число людей, которые могут непреднамеренно предать нас, наши планы и Бога, даже если этот человек целиком и полностью заслуживает доверия. Если же кто-то не заслуживает доверия, не полностью привержен тому, что мы просим от него во имя Бога, тогда опасность предательства возрастает многократно. И если мы завербуем кого-то, кто может — и ты совершенно прав, когда беспокоишься об этом — отказаться в последнюю минуту, то этот человек с гораздо большей вероятностью сообщит одному из агентов Волны Грома, если узнает заранее, каковы именно наши цели. Наконец, стоит кому-то почувствовать желание отказаться в самый последний момент, после того как наши силы будут готовы нанести удар, это будет, грубо говоря, слишком поздно. Сам факт того, что он уже присоединился к нам с оружием в руках в том, что Император и Императрица, несмотря на их отлучение и интердикт, вполне правильно истолкуют как акт «измены» против них, будет означать, что он предстанет перед Императорской Скамьёй за тяжкое преступление, что бы ни случилось. Но кроме этого, если он попытается сдать назад, или даже активно сопротивляться нашим планам, у нас будут дополнительные люди, чтобы помешать ему сделать это.

Он помолчал немного, рассматривая через стол встревоженное лицо своего помощника, и грустно улыбнулся.

— В некотором смысле, полагаю, я виновен в том, что позволяю целесообразности взять верх над совестью. И я определённо принимаю меры предосторожности, которые сделают фактически невозможным для всех, кто вовлечён в Божью работу, принять полностью осознанное решение о принятии этой задачи. Но я епископ Матери-Церкви, Алвин, а мы с тобой оба священники. Мы несём ответственность не только перед отдельными людьми, которые могут быть вовлечены в эту конкретную борьбу против раскольников, но и перед всеми другими душами, которые могут быть навсегда потеряны из-за Шань-вэй, если наши усилия окажутся безуспешными. Как бы мы ни сожалели об этом, мы должны принимать решения, исходя из этой более высокой ответственности.

Лицо епископа помрачнело, и он покачал головой.

— Я знаю, что многого прошу от верных сынов Матери-Церкви, Алвин. И меня печалит, что я делаю это, не будучи полностью честным с ними заранее. И всё же, говоря в своё оправдание, я просил с тебя столько же или даже больше. Так же как и с себя. Конечно, мы оба давали обеты послушания и верности Богу и Матери-Церкви, и от любого священника требуется больше, чем от душ, находящихся на его попечении, но я никогда не ожидал, когда давал эти обеты, что эти обязанности потребуют от меня приложить руку к чему-то подобному. Я знаю, что Шарлиен сделала себя врагом Господа. Я знаю, кому она на самом деле служит. И я искренне верю, что то, что мы намерены сделать — это самый эффективный удар, который мы можем нанести против нечестивого альянса, собирающегося напасть на Мать-Церковь. Всё это правда. И всё же, когда я каждый вечер обращаюсь к Богу и Архангелам в своих вечерних молитвах, я ловлю себя на том, что прошу у них прощения.

— Просите прощения, сэр? — тихо спросил Шумей. Хэлком приподнял бровь, и молодой священник пожал плечами. — Я обнаружил, что сам нахожусь в такой же ситуации, — объяснил он.

— Конечно находишься, — печально сказал Хэлком. — Ты же священник. Священники обязаны заботиться о своей пастве, а не планировать акты насилия и восстания против светской власти. Это то, как мы думаем, а также то, кто мы есть. И вот почему мы оба просим прощения за то, что сделали именно то, к чему нас призывает Лангхорн. Иногда я думаю, что самое тёмное в Шань-вэй — это её способность придумывать ситуации, в которых добрые и благочестивые люди оказываются вынужденными выбирать между злом и злом в служении Богу. Является ли это большим злом для нас, как для отдельных личностей, действовать так, как мы есть, или было бы большим злом для нас отказаться действовать и позволить этому чудовищному вызову замыслу Божьему для всего человечества пройти беспрепятственно?

В скромно обставленной маленькой комнате на несколько секунд воцарилась тишина, а затем Хэлком пожал плечами.

— Я знаю, как ты уже ответил на этот вопрос, Алвин. Если ты продолжаешь сомневаться, продолжаешь подвергать сомнению некоторые действия, к которым мы призваны, это совершенно по-человечески с твоей стороны. Я думаю, что меня больше беспокоило бы, если бы у тебя не было сомнений. Даже когда пролитие крови необходимо, оно никогда не должно быть лёгким, никогда не должно быть тривиальным решением, принятым без вопросов, без того, чтобы быть настолько уверенным, насколько это возможно. Это должно быть справедливо для любого человека, и особенно для любого священника. Но я верю, что ты знаешь так же хорошо, как и я, что в данном случае это необходимо, и что мы должны сделать всё возможное, чтобы добиться успеха в выполнении Божьей работы.

Он пристально вгляделся в глаза Шумея, и молодой человек кивнул.

— Вы, конечно, правы, сэр. — Он постучал пальцем по лежащему перед ним листу с записями. — Если вы дадите мне несколько минут, я подготовлю черновики писем для вашего одобрения, перед тем, как мы их зашифруем.

Сэр Корин Гарвей, пригнувшись, осторожно пробирался к передовому редуту.

Идти так далеко вперёд при свете дня было рискованно, хотя это не было тем соображением, которое занимало бы его мысли всего два месяца назад. Однако теперь, он и солдаты его армии на собственном горьком опыте убедились, что обнаружить себя где-нибудь в пределах тысячи ярдов от черисийского снайпера окажется, скорее всего, смертельно опасно. Даже сейчас, он время от времени слышал отдалённый, отчётливо хлёсткий треск их проклятых дальнобойных ружей, и ему было интересно, есть ли у того, кто сейчас стреляет, цель.

«Возможно. Но не обязательно». — Он поморщился. — «Они сумели внушить нам страх перед своими стрелками на Переправе Хэрила; и стрельба время от времени, возможно даже наугад, это один из способов напомнить нам, убедиться, что мы не забудем».

«Вряд ли кто-нибудь из тех, кто пережил Переправу Хэрила, когда-нибудь её забудет. Конечно», — кисло подумал он, — «не так уж много осталось тех, кто остался в живых и по-прежнему служит в моей армии. Большинство из тех, кто действительно попал под ружейный огонь черисийских морских пехотинцев — и выжил — стали пленными».

Несмотря на это, верность его людей оставалась непоколебимой. И так же, к его собственному немалому удивлению, они верили в своё командование. В него.

«За это я многим обязан Чарльзу», — уныло подумал он. — «Может, мы и облажались, но без Чарльза и его артиллеристов, мы бы никого не вытащили оттуда. Люди знают это, так же как они знают, что он — и я — никогда даже не думали сбежать сами, пока мы не вытащили всех, кого смогли».

Гарвей лишь жалел, что Дойл не ушёл оттуда до самого конца. Горстка артиллеристов, которым удалось избежать смерти или пленения, рассказывала ему, что Чарльз постоянно переходил от одного орудийного окопа к другому, безрассудно подставляя себя под смертоносный черисийский ружейный огонь, сплачивая своих людей. Он был повсюду, подбадривая и угрожая, сам наводил пушки, даже собственноручно орудовал прибойником на одном из последних орудий, всё ещё ведущем бой, в то время как две трети его расчёта лежало мёртвыми или ранеными вокруг него. Без его примера, солдаты этой батареи сломались бы и бежали гораздо раньше… а доверие, которое войска Гарвея всё ещё готовы были оказывать своим командирам, вероятно, было бы гораздо более хрупким.

Гарвей знал это, но с каждым днём всё больше скучал по Дойлу. Он рассчитывал на острый ум и воображение старика даже больше, чем предполагал до того, как потерял их, и теперь мучительно сознавал их отсутствие. Кроме того, Чарльз был другом.

«По крайней мере, ты знаешь, что он всё ещё жив, Корин», — сказал он себе. — «И, судя по письму Кайлеба, так оно и останется. Это уже кое-что. На самом деле, это довольно много. И у тебя всё ещё есть Алик. Тоже не хухры-мухры, учитывая, что с ним чуть не случилось!»

Разделённый Ветер распознал надвигающуюся катастрофу и попытался что-то предпринять, направив свою кавалерию в черисийский тыл, в брешь, которую они любезно оставили между своими собственными формированиями и лесом, через который они продвигались. К несчастью, черисийцы выделили целый батальон своих адских стрелков, чтобы специально помешать ему сделать именно это. Они спрятали его в ветвях низкорослого леса, который простирался до сельскохозяйственных угодий, окружающих Переправу Хэрила, и имевшего достаточное количество деревьев и подлеска, чтобы сделать их позицию эффективной защитой от кавалерии, и их смертоносный ружейный огонь более чем опустошил передовые эскадроны Разделённого Ветра, когда они попытались проскакать мимо них на помощь пехоте. К счастью, лошади были более опасной мишенью, чем люди, и людские потери Разделённого Ветра оказались не такими серьёзными, как сначала боялся граф. Но они и так были достаточно плохи, а потеря стольких лошадей стала решающей. Лошадь под самим Разделённым Ветром была убита выстрелом, и он вывихнул плечо, когда его конь упал. Но один из его штабных офицеров помог ему взобраться в седло и благополучно вытащил из котла, и, к огромному облегчению Гарвея (и немалому удивлению), граф прекратил своё наступление, вместо того чтобы понести ещё большие потери, пытаясь прорваться.

«Я действительно должен перестать удивляться, когда Алик делает что-то правильно», — обругал он себя. — «Он не дурак, что бы там ни было, и он, вероятно, лучший бригадный кавалерийский командир в Корисанде. Просто…»

Внезапное «фьють» одной из адских черисийских пуль, пролетевшей неприятно близко от его головы, убедительно напомнило ему, что он почти на передовой и что неразумно позволять своим мыслям блуждать.

«И», — подумал он с горькой усмешкой, быстро ныряя обратно за спасительный бруствер, — «именно по этой причине я приказал всем своим офицерам снять со своих шляп эти проклятые кокарды!»

Он преодолел последние пятьдесят или шестьдесят ярдов по ходу сообщения до редута, который собирался посетить. Майор, командовавший им, резко отсалютовал, когда Гарвей вошёл в оборонительное сооружение, и сэр Корин столь же резко ответил на его приветствие. Он подозревал, что некоторые из его подчинённых считали глупым с его стороны настаивать на соблюдении надлежащего военного этикета в такое время, но Гарвей был убеждён, что знакомые требования помогают людям сосредоточиться, не говоря уже о сохранении чувства идентичности как солдат, а не испуганного сброда, сбившегося в кучу в своих укреплениях.

«И я не позволю им превратиться в сброд», — мрачно пообещал он себе — и им тоже.

— Добрый день, майор, — сказал он наконец.

— Доброе утро, сэр.

— Как сегодня дела?

— Всё то же самое, сэр. — Майор пожал плечами. — Я думаю, что кто-то из их лёгкой пехоты шнырял где-то тут сегодня рано утром, перед рассветом. Хотя с самого рассвета мы не видели никаких их следов.

— А их снайперы?

— Как заноза в заднице, сэр, — откровенно признался майор. Затем он криво усмехнулся. — Как обычно, — добавил он.

— Насколько плохи ваши потери?

— Вообще-то, сэр, я думаю, что они сегодня немного не в своей тарелке. У меня двое раненых, только один серьёзно. Вот и всё.

— Хорошо! — Гарвей похлопал молодого человека по плечу, размышляя, не кажется ли майору таким же странным, как и его собственным ушам, сказать «хорошо» про двух раненых в обмен на отсутствие потерь среди врага.

«С другой стороны, это именно так и есть, так что нет смысла притворяться иначе. Кроме того, я бы никого не обманул, даже если бы попытался».

Гарвей взобрался на банкетку[29] редута и очень осторожно приподнял голову над бруствером. Ни одна черисийская пуля не просвистела у него в ушах сразу же, но он сделал себе мысленную заметку не предполагать, что это так и останется, быстро осматривая подходы к своей нынешней позиции.

Перевал Талбора был кратчайшим, самым очевидным маршрутом через Горы Тёмных Холмов, хотя, учитывая расстояние в чуть менее двадцати семи миль, «короткий» был чисто относительным термином. Кроме того, это было крайне неприятное место для сражения. «Кратчайший» и «самый очевидный» ничего не говорили о такой вещи, как «самый прямой», и ни один генерал в здравом уме не начал бы наступательную битву в таком месте, как это. Именно это было причиной, почему армия сэра Корина Гарвея была здесь.

Где-то половина перевала с западной стороны была достаточно широкой и действительно имела протяжённые участки, позволяющие перемещаться в хороших условиях, но по мере продвижения дальше на восток он становился всё более узким, извилистым и крутым… кроме всего прочего. Несколько мест, которые не были голыми скалами или тонким слоем грязи на голом камне, который мог бы поддержать облезлый клочок горной травы, были покрыты спутанными зарослями проволочной лозы и кинжального шиповника. То, что не удалось опутать проволочной лозе, должно было легко разрезаться на ленты шестидюймовыми, острыми как нож, шипами кинжального шиповника. Лучше всего, с точки зрения Гарвея, было то, что практически невозможно было найти места, где линия огня была бы больше ста пятидесяти ярдов длиной. Во многих местах самый длинный доступный сектор обстрела составлял менее пятидесяти ярдов, что подходило его гладкостволкам так же, как и винтовкам черисийцев. И это также означало, что менее дальнобойные корисандийские батареи могли рассчитывать на то, что им удастся выстоять против черисийских орудий.

Он не мог помешать черисийцам посылать своих снайперов сновать по крутым склонам в поисках подходящих позиций, но быстро стало очевидно, что число черисийцев, способных на такие поистине поразительные дальнобойные выстрелы, ограничено. Они умудрялись причинять постоянный, болезненный поток людских потерь, по горстке тут и там, но их было недостаточно, чтобы представлять серьёзную угрозу его способности удерживать свои позиции. Особенно с редутами и соединительными земляными валами, которые он приказал построить. Большинство из них были выстроены ещё до того, как остатки его отступающего авангарда достигли перевала, и с тех пор они неуклонно улучшались рабочими группами каждую ночь. К этому времени Гарвей был полностью уверен в своей способности выдержать любую лобовую атаку… предполагая, что кто-то столь умный, как Кайлеб, будет страдать достаточно серьёзным случаем временного помешательства, чтобы начать любое такое нападение.

Часть Гарвея испытывала сильное искушение отступить за Талбор. Он мог бы оставить примерно четверть своих пехотных сил для удержания укреплений, и это, вероятно, облегчило бы его проблемы со снабжением. Он отступил к западу от худшего «бутылочного горлышка» прежде, чем успел окопаться, так что доставка припасов на его передовые позиции в достаточном количестве была не такой уж невозможной. Основная часть его армии была разбросана по широким участкам перевала позади него — достаточно близко, чтобы быстро двинуться вперёд, если представится такая возможность; достаточно далеко в тылу, чтобы сделать её снабжение относительно лёгким. Однако, при всём желании, это не заставило эти проблемы волшебным образом исчезнуть, а вот вывод сорока или пятидесяти тысяч человек с перевала очень помог бы.

«Я должен это сделать», — сказал он себе, наверное, в тысячный раз. — «Но если я это сделаю, то потеряю возможность угрожать тылу Кайлеба, если он вдруг решит пойти куда-то ещё. Кроме того, мы готовим для него небольшой сюрприз».

Он поморщился, глядя на восток, а затем пригнулся, так как на высоком склоне перевала расцвёл клуб дыма, и пуля бухнула в бруствер достаточно близко, чтобы бросить грязь ему в лицо.

— Понимаете, что я имел в виду, говоря, что они не в своей тарелке, сэр? — Гарвей повернул голову и увидел, что майор присел рядом с ним, ухмыляясь. — В большинстве случаев, этот мерзавец мог бы пришпилить вас.

Вопреки себе, Гарвей поймал себя на том, что улыбается в ответ. Он полагал, что некоторые генералы могли бы сделать молодому человеку выговор за его фамильярность, но Гарвей дорожил этим. Ухмылка майора «какого-чёрта-мы-все-в-этом-участвуем» была самым ясным признаком того, что, несмотря на понимание того, насколько оружие его врагов превосходит его собственное, его армия всё ещё была далека от поражения.

— Ну, майор, во всяком случае, я полагаю, я увидел то, зачем пришёл. Нет смысла давать ему возможность улучшить свой результат, не так ли?

— Я бы действительно предпочёл, чтобы вас застрелили во время чьего-то другого дежурства, сэр. Конечно, если вы настаиваете на том, чтобы вас застрелили.

— Я постараюсь иметь это в виду, — усмехнулся Гарвей и похлопал молодого человека по плечу. Затем он оглянулся в ту сторону, откуда пришёл, расправил плечи и глубоко вздохнул.

— Ну что ж, возвращаемся обратно в штаб, — сказал он и отправился в осторожный путь в тыл.

Во-первых, у него не было никакой необходимости совершать сегодня утром это путешествие на передний край. Он уже точно знал, что ему предстоит увидеть, а его личная рекогносцировка вряд ли могла что-то изменить, зато можно было с уверенностью утверждать, что подвергать командующего армией ранению, которое может вывести его из строя (или убить), без какой-либо чертовски веской причины — не самый блестящий ход. Но он взял себе за правило проводить по крайней мере часть каждого дня на одной из передовых позиций, главным образом потому, что чувствовал, что у него есть веская причина. Он любил свист пуль, проносящихся мимо него, не больше, чем кто-либо другой, и по его личному мнению, офицер, который намеренно подставлял себя под огонь, когда в этом нет необходимости, доказывал не свою храбрость, а только лишь свою глупость. К сожалению, бывали времена, когда у командующего офицера не было выбора. Ничто не могло разрушить боевой дух быстрее, чем ощущение, что армейские офицеры предпочитают держаться подальше от опасности, оставляя при этом своих подчинённых беззащитными перед врагом. Именно по этой причине он нашёл реакцию майора на то, что по нему промазали столь желанной.

«И я полагаю, если говорить начистоту, у меня действительно была потребность увидеть линию фронта своими собственными глазами. Просто чтобы убедиться, что проклятая хрень всё ещё там, где я оставил её прошлой ночью».

Он фыркнул от этой мысли, затем взглянул на небо. Одна из тропических бурь сезона штормов надвигалась на Корисанд с востока, через Великий Западный Океан. Опытному глазу Гарвея было ясно, что на Дейрвин и графство Корис вот-вот снова обрушатся проливной дождь и сильный ветер. Это будет уже второй шторм с тех пор, как он окопался здесь, а это означало, что у него было довольно чёткое представление о том, что произойдёт, когда он обрушится. Здесь, на перевале, будет очень неприятно, когда вода начнёт заливать его земляные укрепления и траншеи, но и для черисийцев это будет не пикник. И это должно удержать проклятых стрелков на день или два подальше от склонов, как минимум.

«И чем дольше Кайлеб позволит нам сидеть здесь, тем лучше. Может это и тяжёлая работа — кормить людей, но это лучшая проклятая оборонительная позиция по эту сторону Менчира. А Кайлеба очень скоро ожидает свой собственный сюрприз, если последнее семафорное сообщение отца окажется точным».

Ружья черисийцев стали неприятным — по честному даже можно было сказать «ужасающим» — сюрпризом для Гарвея и его армии. Они оказались столь же неприятным сюрпризом, пусть даже второстепенным, и для графа Каменной Наковальни. Никто не мог себе представить, как черисийцы умудрились снабдить каждого из своих морских пехотинцев ружьём, которое на поверку стреляло быстрее, чем большинство гладкоствольных мушкетов.

До тех пор, пока один из хирургов Гарвея не вытащил полдюжины пуль из тел его раненых людей.

Пули были сильно деформированы во время своего калечащего прохождения сквозь человеческую плоть и кости, но были достаточно целы, чтобы Гарвей понял, на что он смотрит. Это было ещё одно из тех чертовски простых «нововведений», которые так нравились черисийцам. Он был уверен, что существовали аспекты, которые потребовали экспериментов со стороны черисийцев, но основополагающий принцип был до абсурда прост для понимания. Вместо того чтобы вбивать в ствол слишком большую пулю, как это делали все остальные, заставляя её вставать в нарезы, черисийцы просто сконструировали полую с конца, коническую пулю. Когда порох детонировал, сила взрыва раздвигала донце пули[30], загоняя её в нарезы и запечатывая канал ствола позади неё, а вытянутая форма пули означала, что она была тяжелее сферического шара того же диаметра. Вероятно, это была также и наилучшая форма для движения по воздуху, хотя Гарвей не был точно уверен в этом. А вот то, что до того, как донышко расширялось на своём пути к цели, она на самом деле более свободно вставлялась в ствол, чем круглая пуля обычного мушкета, позволяло заряжать одну из новых винтовок быстрее, чем любой из гладкоствольных мушкетов, которыми пользовались его собственные люди.

Переломный момент наступил, когда хирург понял, на что он смотрит, и обратил на это внимание Гарвея, а граф Каменной Наковальни и его мастера поставили для себя наивысшим возможным приоритетом выяснить, как именно черисийцы проделали конструкторскую работу… и как её скопировать. Согласно последнему сообщению отца, они, похоже, смогли сделать это. Не было никакого способа, с помощью которого они успели бы изготовить что-то подобное количеству нарезных мушкетов, которыми располагали черисийцы, но его отец нарезал каналы в каждом спортивном ружье, которое мог найти, и изготавливал для них новые формы для пуль. Гарвей удивился бы, если бы во всём герцогстве Менчир набралось больше двухсот ружей. Это были дорогие игрушки, которые могли позволить себе только богатые охотники, и тот факт, что они были представлены в таком большом разнообразии калибров, означал, что каждое из них потребует своей собственной специально разработанной формы для пуль. Но даже пятьдесят из них в руках его собственных натренированных стрелков стали бы неприятным сюрпризом для черисийцев, которые постоянно выклёвывали его людей.

«И если, скажем, Кайлеб даст мне ещё один месяц — например, до конца сезона штормов — тогда отец сможет приступить к запуску производства значимого количества нарезных мушкетов. У нас по-прежнему не будет ничего похожего на те же самые цифры по количеству, но у нас будет их достаточно, чтобы… убедить Кайлеба приближаться к нам более осторожно, чем он сделал на Переправе Хэрила. И если случится так, что в следующий раз, когда мы будем сражаться в открытом поле, у меня будет несколько сотен или даже тысяч нарезных мушкетов, а он об этом не узнает…»

Сэр Корин Гарвей знал, что он принимает желаемое за действительное. Тем не менее, это могло сработать именно так. А пока, по крайней мере, он прочно забил пробку в бутылку Перевала Талбора, и не собирался вытаскивать её обратно.

— …по-прежнему говорю, что мы должны двинуться вперёд и атаковать его, Ваше Величество. — Трудно было представить себе почтительный рык отвращения, но Ховилу Чермину удалось сделать это. Командующий морской пехотой Кайлеба стоял у дальнего края стола с картой, сердито глядя на змеиные изгибы Перевала Талбора, и, судя по выражению его лица, ему хотелось лично придушить сэра Корина Гарвея своими большими, жилистыми руками.

— Это только потому, что ты по складу ума противник безделья, Ховил, — мягко сказал император. Генерал поднял на него глаза и смущённо покраснел, а Кайлеб усмехнулся. Но этот смешок не был звуком неподдельного веселья.

— Поверь мне, — сказал он. — Я тоже совсем не в восторге от идеи сидеть сложа руки. Но если здраво подумать, ты не хуже меня знаешь, что если ты в лоб атакуешь позиции, которые Гарвей сумел выстроить для своих войск, то не получишь ничего, кроме кровавой бани, с ружьями или без них. И, к сожалению, не корисандийской кровавой бани.

Чермин выглядел очень похожим на человека, которому очень хотелось не согласиться, но он не мог, и вместо этого он печально кивнул.

— Вы, конечно, правы, Ваше Величество. Мне просто ненавистна сама мысль о том, чтобы сидеть здесь. У нас тут стоит лагерем практически весь Корпус Морской Пехоты, а мы ничего не сделали с Переправы Хэрила. Мы даём им время, Ваше Величество, а сами тратим его впустую.

— Согласен. — Кайлеб даже не взглянул на высокого телохранителя с сапфировыми глазами, стоявшего позади него. — Проблема в том, что мы не обладаем достаточной мобильностью на суше, чтобы обойти Гарвея. Если бы у нас было больше войск, чем у него, мы могли бы попытаться растянуть наш правый фланг, заставляя его выделять гарнизоны на другие перевалы, пока он не истончит Талбор настолько, чтобы мы могли пробить его. К сожалению, у него больше людей, чем у нас. А ещё у него гораздо больше — и притом она гораздо лучше — кавалерии, чем у нас. Черисийцы — моряки, а не всадники. Возможно, ты захочешь узнать мнение адмирала Остров Замка́ о должной степени знакомства между морскими задницами и сёдлами. Поверь мне, он не считает, что они должны проводить больше времени в контакте друг с другом, чем они могут избежать. И это, к сожалению, в данном случае, довольно хорошо отражает отношение Флота в целом.

— Всё это правда, Ваше Величество, но…

— Мы знали, что всё будет именно так, — заметил Кайлеб. — О, я не верю, будто кто-то из нас думал, что всё будет настолько плохо, но мы с самого начала понимали, что столкнёмся с проблемой, похожей на эту. Так что, хотя я прекрасно понимаю, почему ты испытываешь такое нетерпение, я думаю, что мы будем придерживаться нашей первоначальной стратегии.

Если бы он говорил с кем-нибудь другим, Чермин надул бы усы, глядя на Кайлеба. Поскольку, однако, он говорил не просто со своим вышестоящим офицером, а со своим императором и главнокомандующим, он этого не сделал. И, ради справедливости по отношению к морпеху, Кайлеб знал, что Чермин прекрасно понимает, о чём он говорит. В конце концов, генерал с самого начала помогал строить их первоначальную стратегию.

— Вы, конечно, правы, Ваше Величество, — сказал Чермин через мгновение. — Просто не по нутру сидеть здесь, ничего не делая.

— Так уж получилось, генерал, что «ничего» — это именно то, чего мы не делаем, — сказал Кайлеб с неприятной улыбкой. Глаза Чермина сузились, и император снова усмехнулся. На этот раз это прозвучало гораздо более приятно.

— Чем дольше он будет готов сидеть там, тем больше мне это понравится, Ховил, — сказал ему Кайлеб. — Я всё ещё перевариваю эту мысль у себя в голове, но поверь мне, если мы сможем убедить его дать мне ещё примерно месяц в распоряжение, он очень, очень пожалеет, что сделал это.

— Поверю вам на слово, Ваше Величество, — сказал Чермин с простой искренностью, затем поклонился и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, и Кайлеб повернулся к Мерлину.

— Вот ведь, — заметил он, — нетерпеливый человек.

— Не столько нетерпеливый, сколько упорный, я думаю, — ответил Мерлин. — Он напоминает мне многих морпехов, которых знала Нимуэ. Их инстинктом всегда было атаковать, ускорять темп и выводить противника из равновесия как только возможно. Когда Гбаба заставили нас полностью перейти к обороне, они возненавидели это… и не только потому, что это означало, что мы проигрываем.

— Я могу это понять. — Кайлеб кивнул. — Если уж на то пошло, я и сам склонен к этому. Мысль о том, чтобы дать другой стороне время подготовиться, никогда по-настоящему не привлекала меня. Или, по крайней мере, не часто.

Они с Мерлином гадко улыбнулись друг другу и снова уставились на карту Корисанда, лежащую перед ними на столе.

Настоящая проблема, как отметил про себя Кайлеб, заключалась в том, что никто из тех, кто был привлечён к разработке итоговой черисийской стратегии, не рассматривал возможность высадки в Дейрвине почти до самого конца процесса планирования. Никому из них не приходила в голову возможность того, что великий герцог Зебедайи мог бы убедить своего шурина перейти на черисийскую сторону, пока они не узнали о переписке князя Нармана с великим герцогом. Их первоначальные планы предусматривали высадку либо в баронстве Брендарк, либо в графстве Корис, если бы они высадились к востоку от Тёмных Холмов, или ещё дальше на запад, в графство Рочейр, если бы они высадились на побережье Залива Марго. В любом случае идея состояла в том, что они создадут прочный плацдарм, а затем используют свои возможности по перемещению по суше и воде, чтобы компенсировать большую мобильность корисандийцев на суше, прыгая вдоль побережья серией десантных «крюков».

К несчастью, сочетание скорости, с которой сдался Дейрос, и быстроты, с которой Гарвей выступил им навстречу, застало планировщиков Кайлеба врасплох. Поскольку они с самого начала не планировали высадку в Дейрвине, они ожидали, что основным силам противостоящих армий потребуется гораздо больше времени, чтобы установить контакт друг с другом. А поскольку это должно было быть так, они не осмеливались рассчитывать на решающую битву так быстро. И, честно говоря, если судить исключительно по потерям убитыми и раненными, понесённым, в процентах от общей численности, армией Гарвея, было бы трудно назвать битву при Переправе Хэрила «решающей». Однако, судя по этим потерям в процентах от численности личного состава, который он действительно имел на поле боя — и, особенно, в качестве демонстрации относительных возможностей двух армий — она именно такой и была, и Гарвей сделал соответствующие выводы гораздо быстрее, чем Кайлеб мог бы пожелать.

Решение корисандийского полевого командира как можно скорее отступить в Перевал Талбора исключало возможность ещё одной, более масштабной Переправы Хэрила. Теперь он знал, на что способны черисийские ружья и артиллерия, и хотя дистанционно управляемые датчики Мерлина подтверждали, что его отец работал над тем, чтобы предоставить в его распоряжение собственный импровизированный отряд стрелков, он не собирался вступать в бой на условиях Кайлеба без крайней на то необходимости. Таким образом, Кайлеб обнаружил, что оказался бесспорным владельцем всего баронства Дейрвин, южной части графства Корис и значительного куска восточной части графства Марек, гораздо раньше, чем кто-либо от него ожидал. И с Корисандийской Армией, которая была гораздо более цела, чем кто-либо хотел.

Тот факт, что сезон штормов обещал быть таким же активным, как Кайлеба предупреждал Мерлин, основываясь на данных своих «метеорологических спутников» (чем бы они ни были), делу также не помогал.

На востоке тихо пророкотал гром, словно напоминая Кайлебу об этом факте, и он поморщился. Сезон штормов в Черис был достаточно скверным, но в Черис очень редко видели мощные ураганы, которые, бывало, проносились по Корисанду. Укрывавшая громада Острова Серебряной Жилы, на долю которого выпало немало ураганных штормов, во многом объясняла это, хотя, по мнению Мерлина, океанские течения имели к этому не меньшее отношение. Во всяком случае, штормы, которые с рёвом обрушивались на Корисанд со стороны Великого Западного Океана, были ещё более сильными, чем те, с которыми черисийцы привыкли иметь дело в местах поближе к дому.

Прислушиваясь к отдалённым раскатам грома, Кайлеб был рад, по нескольким причинам, что отправил большую часть своих кораблей на безопасную стоянку в Зебедайе и Чизхольме. Одной из причин, конечно, было то, что это уменьшило толкучку в Дейросе и убрало его жизненно важные транспортные средства как можно дальше с пути непогоды — и, в случае Чизхольма, достаточно далеко на север, где они вообще не попадали в обычные ураганные области — насколько возможно. И хотя Зебедайя всё ещё находилась в самом центре опасной зоны, присутствие значительного количества черисийских транспортов и их эскорта из галер и галеонов в бухте Ханны было острым напоминанием великому герцогу Зебедайи, что любые… приключения, которые могли бы соблазнить его, были бы плохой идеей.

Однако, как бы это ни было полезно, корабли, укрывающиеся в Чизхольме, были едва ли не ещё более ценными. Постоянное присутствие такого количества черисийских кораблей и черисийских моряков (у которых совершенно случайно были черисийские марки, прожигающие дыры в их кошельках) продолжало укреплять мнение чизхольмцев о себе, как о части новой, более крупной Черисийской Империи. Даже большинство чизхольмцев, которые лелеяли сомнения по поводу всей этой идеи, обнаружили, что чувствуют себя гораздо более комфортно, поскольку глубокое и искреннее уважение, с которым черисийцы уже привыкли относиться к Императрице Шарлиен, полностью запало им душу. И потому, что они слушали байки черисийцев о судьбах, которые пожнёт каждый, кто сможет заняться капёрством.

Всё это было правдой, но как бы ни были полезны все эти достижения, Кайлеб искренне желал, чтобы эти корабли были прямо здесь, ближе к нему. Без них у него просто не было транспортов для осуществления десантной тактики, которая с самого начала была стержнем их стратегии. Он испытывал сильное искушение попытаться использовать корабли, которые он оставил в Дейросе, для выполнения тех же самых операций, несмотря на время года, хотя и в меньшем масштабе. Однако решение Гарвея поселиться в Перевале Талбора со всей своей армией разубедило его. Позиция корисандийского командира предлагала ему приз, от которого было слишком заманчиво отказаться. Но для того, чтобы претендовать на этот приз, требовалась высадка гораздо большего количества войск, чем та, что он мог осуществить имеющимися у него в настоящее время транспортами, в то время как серия меньших высадок, вероятно, могла спровоцировать Гарвея, по крайней мере, изменить его нынешнее расположение.

— Он действительно собирается продолжать сидеть там? — спросил Кайлеб, и Мерлин пожал плечами.

— Похоже на то, — сказал он, и глаза Кайлеба слегка сузились. Было что-то такое в голосе Мерлина…

— Мерлин, — медленно спросил император, — ты устал?

Брови Мерлина приподнялись, и Кайлеб пожал плечами.

— Извини, но мне только что пришло в голову, что я не верю, что я когда-нибудь видел тебя уставшим. Когда вы с Мейкелом рассказали мне правду, я, конечно, понял, почему это было так. Но сейчас… я не знаю, просто в тебе что-то есть…

— На самом деле я не устал, Кайлеб. — Мерлин слегка поморщился. — ПИКА не подвержены физической усталости. С другой стороны, до моего появления, никто никогда не управлял ПИКА в автономном режиме более десяти дней подряд, поэтому никто не имел никакого реального опыта долгосрочного воздействия на личность, живущую внутри него. По собственному опыту могу сказать, что на самом деле я не нуждаюсь во сне так, как человек из плоти и крови, но, как оказалось, я нуждаюсь… в отключении. Как минимум, несколько часов, каждые несколько дней, когда я могу просто отключиться. Я полагаю, что это мой эквивалент сна, и мне он действительно нужен, если я собираюсь оставаться умственно свежим и бдительным.

— И у тебя не получается отдохнуть, да? — проницательно спросил Кайлеб.

— Слишком многое нужно сделать, — уклончиво ответил Мерлин. — Я разместил повсюду СНАРКи и дистанционные датчики, Кайлеб, и мы с Сычом единственные, кто может следить за ними.

— Ты можешь следить за всеми ними, что бы ты ни делал?

— Нет, это часть проблемы. Я трачу слишком много своего времени, пытаясь выяснить, какие из них мне совершенно необходимо отслеживать, что сокращает время, которое я могу тратить на контроль. И я практически уверен, что не отслеживаю как минимум один из тех, за которыми я должен наблюдать. Кроме того…

— Стоп, — сказал Кайлеб, и Мерлин закрыл рот.

— Так-то лучше. А теперь минутку послушай меня, Мерлин Атравес. Твоя способность рассказывать мне, что происходит во всём мире, является огромным преимуществом. Честно говоря, это даже важнее, чем новая артиллерия. На самом деле, я думаю, что это самый важный фактор, дающий нам шанс выжить. Я знаю это. Мейкел, доктор Маклин и отец Жон — все это знают. Но, как ты сам заметил, на самом деле ты не архангел. Ты не можешь быть везде и делать всё. Ты даже не можешь наблюдать за всем, что происходит в целом мире. Может быть, ты не нуждаешься во сне так же, как я, но я не могу поверить, что ты настолько отличаешься от всех остальных нас, что тебе не нужно отдыхать хотя бы время от времени. Честно говоря, я думаю, что ты с такой же вероятностью пропустишь что-то, потому что ты не… как ты это сформулировал? Потому что ты не настолько «умственно свеж и бдителен», насколько ты можешь, потому что тебе не пришло в голову, что нужно было наблюдать за чем-то в первую очередь. Люди — включая вас, капитан Атравес — следят за тем, чтобы я вовремя спал, потому что я император, и потому что я должен быть отдохнувшим и иметь ясную голову, когда придёт время принимать решения. Ну так и тебе нужно быть отдохнувшим и иметь ясную голову по тем же причинам. А также, в твоём случае, из-за того, как сильно я полагаюсь на тебя, когда приходит моё время принимать решения. Если тебе нужен отдых, чтобы оставаться таким, тогда я хочу, чтобы ты пошёл и отдохнул. Кроме того, ты мой друг. Я не хочу, чтобы ты слишком усердствовал только потому, что можешь.

Мерлин несколько секунд смотрел на него, потом вздохнул.

— Не знаю, смогу ли я это сделать, Кайлеб, — признался он.

— Попробуй, — посоветовал ему Кайлеб. — Постарайся. Потому что если ты этого не сделаешь, я прикажу тебе вернуться в Дейрос. — Мерлин напрягся, и Кайлеб покачал головой. — Я не собираюсь спорить с тобой об этом, Мерлин. Либо ты получишь — сколько там? Два часа за ночь? — «отключения», о котором ты только что говорил, или же я отправлю тебя обратно в Дейрос, чтобы ты мог отключаться в течение дня вместо того, чтобы прикрывать мне спину. Это не подлежит обсуждению.

На мгновение карие глаза встретились с голубыми, а затем Мерлин снова вздохнул.

— Всё было достаточно плохо, когда ты был просто кронпринцем, — пожаловался он. — Теперь эта чепуха с «императором» явно ударила тебе в голову.

— То, что я услышал, это было «да»?

— Ладно, Кайлеб. — Мерлин покачал головой, чьё выражение лица искривилось. — Я буду вести себя хорошо.

— …отклики на Послание всё ещё поступают, особенно из наиболее отдалённых епископств, — сказал Замсин Трайнейр поверх бокала вина. — Однако, честно говоря, я не совсем удовлетворён тем, что слышу.

— Нет? — Жаспер Клинтан намазал маслом новую булочку и откусил огромный кусок. — А почему нет? — спросил он немного невнятно, так как продолжал жевать.

— Я не уверен, что все они полностью понимают серьёзность ситуации, даже после того, что произошло в Фирейде, — ответил Трайнейр. — Конечно, у них есть только сокращённая версия Послания, без конкретных ссылок на Священную Войну, и, вероятно, потребуется время, чтобы сообщения о повешениях распространились, учитывая погоду этой зимой. Я полагаю, что это может объяснить тот факт, что они, как мне кажется, не проявляют должной степени срочности во всех случаях.

Лицо Клинтана на мгновение напряглось при упоминании о Фирейдских казнях. Несмотря на то, что он перенёс своё публичное покаяние со всем внешним видом смирения и принятия, не было никакого смысла притворяться, что унижение от «признания собственной вины» не наполнило его добела раскалённой яростью. Или что он всё ещё не винит Трайнейра как человека, ответственного за это унижение. Тот факт, что его интеллект был способен точно понять, почему канцлер настоял на этом — и даже то, что он был совершенно прав — не очень помог ему справиться с упрямым чувством обиды. В результате в их отношениях возникло новое, неоспоримое напряжение, но в то же время они оба ещё больше, чем когда-либо, осознавали, как сильно нуждаются друг в друге. И, несмотря на весь свой гнев, Клинтан знал, что это никогда не было личным. Или, во всяком случае, не очень личным. Когда речь шла о выживании Матери-Церкви (и «Группы Четырёх»), дело оставалось делом, насколько это касалось Великого Инквизитора.

Даже если это по-прежнему выводило его из себя.

Поэтому он запил кусок булочки, забивший его рот, здоровенным глотком вина и пожал плечами.

— Если они не понимают сейчас, то поймут, достаточно скоро, — сказал он немного чётче и снова потянулся к своей вилке.

Невзирая на то, как мало он и Трайнейр могли нравиться друг другу, особенно в последнее время, оба они знали, что именно они были двумя истинными полюсами власти в «Группе Четырёх». По этой причине, с тех пор как черисийцы решили устроить такой хаос, они стали в частном порядке обедать вместе, по крайней мере, дважды в пятидневку, в дополнение к общим ужинам, на которых неизменно присутствовали Робейр Дачарн и Аллайн Мейгвайр. Как обычно, когда речь должна была идти о серьёзных церковных делах, оба викария отпустили своих слуг, и Великий Инквизитор самостоятельно наполнил свой бокал, прежде чем снова взглянуть через стол на Трайнейра.

— Я уже ясно выразил своё неудовольствие этому идиоту Джинкинсу в Дельфираке, — нахмурился он. — Если бы он сохранял надлежащий контроль над ситуацией, у нас никогда не было бы всех этих неприятностей в Фирейде.

Трайнейр сумел кивнуть, не поморщившись, несмотря на то, что случившееся в Фирейде оставалось больным вопросом между ними. Но ещё больше его беспокоило, если уж он хотел быть честным с самим собой, что Клинтан, похоже, честно убедил себя в том, что именно его собственная версия событий случившегося там была правильной, несмотря на официальные выводы Фирейдского Трибунала и его собственное публичное признание и покаяние. Пытаться справиться с последствиями всей этой катастрофы, не заставляя Великого Инквизитора активно обманывать себя по этому поводу, виделось достаточно плохой идеей!

«Вот интересно, он всегда был способен на это?» — подумал Трайнейр. — «Возможно ли, что всё то, что я всегда считал цинизмом и прагматизмом, на самом деле было полной — хотя и бредовой — искренностью? Способностью сделать свою версию реальности «правдой», какой бы настоящая правда не была… неудобной? Или всё же это что-то, что проявилось в нём — или, как минимум, стало сильнее — лишь с тех пор, как черисийцы не сделали ему одолжения, умирая по расписанию?»

Канцлер не имел ни малейшего представления, как ответить на свои собственные вопросы, но, по крайней мере, теперь он знал, что внутри Клинтана есть течения, которые до этого не распознавал даже он. Потенциально опасные течения, и не просто опасные для оппонентов «Группы Четырёх».

Но даже если это было правдой, или, возможно, особенно, если это было правдой, то просто стало более важным, чем когда-либо, держать Клинтана одновременно сосредоточенным и подконтрольным.

«Как будто мне и так уже не о чем беспокоиться! Я действительно не знаю, что хуже — Жасперовский подход «дракона в стеклодувной мастерской» ко всему, отдалённо напоминающее черисийское, вновь обретённая набожность Робейра, или глупость Аллайна! Я действительно начинаю чувствовать себя мастером Трейниром!»

Его поднятый бокал с вином скрыл улыбку, на непроизвольно дёрнувшихся губах. Он был хорошо осведомлён о рассказываемых шёпотом в кулуарах Храма каламбурах, связывающих его собственную фамилию с фамилией традиционного режиссёра кукольного театра. Конечно, никто не собирался повторять подобные шутки там, где он мог их услышать, но они никогда особенно его не раздражали. В конце концов, во многих отношениях, именно им он себя и видел.

«Но раньше ставить пьесу было гораздо легче», — напомнил он себе, и его улыбка погасла.

— Я не так уверен, как тебе кажется, Жаспер, что епископ Эрнист мог бы предотвратить то, что изначально произошло, — мягко сказал он спустя мгновение, опустив свой бокал. — И, честно говоря, я не понимаю, как он может нести ответственность за результат черисийской атаки на порт.

— Нет? Ну, а я, чёрт возьми, могу понять, — прорычал Клинтан. — Если бы он с самого начала настоял на том, чтобы Инквизиция полностью контролировала арест кораблей, не позволив, в первую очередь, этим косоруким, так называемым «солдатам» всё испортить, то ни один из этих проклятых черисийцев не смог бы сбежать. Вероятно, многие из них также не были бы убиты, но даже если бы и были, Кайлеб и его банда чокнутых не получили бы дико преувеличенных отчётов о том, что произошло в Фирейде, которые поставили дыбом волосы на их задницах!

Несмотря на своё решение не возобновлять ссору с Клинтаном, и, несмотря на все веские причины, имеющиеся у него для этого решения, губы Трайнейра сжались. Одно дело — избегать конфликтов в рядах «Группы Четырёх», и совсем другое — позволить одному из двух самых могущественных её членов впасть в столь опасный самообман. Особенно когда версия черисийцев о случившемся в Фирейде получила столь широкое распространение.

Письма и отпечатанные листовки, которые они оставили после отступления из Фирейда, включали в себя воззвание «Императора Кайлеба и Императрицы Шарлиен», которое делало их причины для атаки на город и сожжения большей его части дотла кристально ясными. И, как и обещал этот ублюдок Каменный Пик, содержимое архива Грейвира также было предано широкой огласке. Трудно было точно сказать, где именно они были впервые распространены, но печатные копии каждого самообличающего слова из отчётов казнённых инквизиторов таинственным образом откуда-то появились. И, несмотря на все возможные усилия Клинтана, по крайней мере некоторые из них циркулировали по материковым королевствам, особенно в Сиддармарке и самом Дельфираке. Черисийцы понимали ценность пропаганды, как выяснил Трайнейр, по меньшей мере не хуже, чем Церковь, и казалось невозможным помешать их печатным листовкам и памфлетам выйти наружу.

«Всё это лишь делает ситуацию даже ещё лучше, чем когда я настаивал, что мы должны сами разобраться с этой ситуацией самостоятельно, чтобы там Жаспер не чувствовал по этому поводу», — мрачно подумал Канцлер. — «Я полагаю, он прав, когда утверждает, что выводы трибунала помогают подкрепить заявления черисийцев о случившемся, но, похоже, что ужасно много людей находят нашу собственную «открытость» и «честность» глубоко обнадёживающими. И это даёт им лазейку. Они могут смириться с тем, что, по крайней мере, некоторые из утверждений черисийцев являются правдой, но они могут пойти дальше и отвергнуть те моменты, когда их обвинения не совпадают с нашими собственными признаниями. Например, в вопросе о том, какая часть города была сожжена, и сколько мирных жителей было убито».

Насколько Трайнейру было известно, никто из дельфиракских гражданских не был убит во время черисийской атаки, но у Черис не было возможности доказать это. Никаких удобных, захваченных отчётов, которые в любом случае должны были выйти наружу и оставить на лице Церкви всевозможную позорную грязь.

Ничего из этого не значило, что черисийцы не продемонстрировали изуверской способности распространять свою пропаганду — подобную их версии случившегося в Фирейде — когда и где им вздумается.

Клинтан казался особенно раздражённым по этому поводу. Без сомнения, потому что он верил, что способность Инквизиции перехватывать столь провокационные документы была адекватна потребностям Церкви. К несчастью, он обнаружил, что прежний успех Инквизиции во многом объяснялся тем фактом, что ни одно государство или королевство до сих пор не осмеливалось открыто заявить о своей оппозиции Церкви. Это были не нечёткие, низкокачественные листки, вышедшие из-под потайного печатного станка в подвале какого-то недовольного сумасшедшего. Они были столь же профессионально изготовлены, как и всё, что когда-либо распространяла Инквизиция или Управление образования, и буквально тысячи из них таинственным образом появлялись в каждом портовом городе.

«И в отличие от наших усилий, у них есть несправедливое преимущество в том, что они действительно говорят правду, не так ли, Жаспер?» — мрачно подумал Канцлер.

Трайнейр подумал, не задать ли ему тот же вопрос вслух, но тут же отбросил эту мысль. Во-первых, потому что в любом случае это постфактум не имело большого значения, а во-вторых, потому что ничто из того, что он мог сказать, не могло изменить точку зрения Клинтана, и он это знал. Точно так же, как он знал, что попытка оспорить версию Великого Инквизитора может быть по-настоящему… опасной.

— В любом случае, — продолжил Клинтан спустя мгновение, — я разослал инструкции всем интендантам и всем старшим инквизиторам. Мы всё ещё будем использовать подход «шёлковых перчаток» с мирянами — по крайней мере, какое-то время — но для них настало время начать разъяснять духовенству, что возможность какого-то слепленного на скорую руку компромисса давно миновала… если она вообще когда-либо существовала! Поверь мне, они скоро поймут, что мы не потерпим пораженчества или отсутствия энтузиазма.

— Я бы хотел, Жаспер, — сказал Трайнейр после короткой паузы, — чтобы ты хотя бы сообщал мне о своих намерениях, прежде чем посылать такие инструкции. Я, знаешь ли, Канцлер. Архиепископы и епископы должны будут получить от меня письмо с инструкциями по крайней мере одновременно.

— Действия Ордена Шулера, интендантов Матери-Церкви и Управления Инквизиции — это моя зона ответственности, Замсин, — прохладно ответил Клинтан. — Ты можешь посылать любые инструкции, которые считаешь нужными, архиепископам и епископам, но задача Инквизиции — следить за тем, чтобы все священники Матери-Церкви точно знали, чего от них ожидают — и что от них потребуется — там, где речь касается вопросов духовной и доктринальной чистоты.

Ноздри Трайнейра раздулись, но он подавил мгновенный всплеск своего гнева. То, что только что сказал Клинтан — в своей собственной, к счастью неподражаемой манере — было правдой. Трайнейр совершенно не сомневался, что то, как Клинтан разобрался с этим, как и продемонстрированный им только что полунамёк, во многом было обязано манере, в которой канцлер… обсуждал с ним Фирейд, но это не делало то, что он только что сказал, неточным. Так же как не отменяло важности осторожного обращения с ним. Тем не менее, здесь нужно было кое-что прояснить.

— Я никогда не говорил, что обеспечение надёжности и чистоты доктрины не является ответственностью Инквизиции за, Жаспер, — сказал он спокойным, но твёрдым голосом. — Я просто заметил, что существуют давно устоявшиеся традиции и процедуры, с помощью которых предполагается распространять подобные послания и инструкции. Ты знаешь это так же хорошо, как я… и епископы. Если мы начнём рассылать директивы, которые явно не были согласованы друг с другом, это лишь вызовет чувство замешательства и заставит их задуматься, действительно ли мы контролируем ситуацию. Я же не думаю, что кто-то из нас хочет, чтобы это произошло?

Он спокойно встретил взгляд Клинтана, заставив себя не дрожать, несмотря на всё внутреннее беспокойство. Это далось ему нелегко, и он почувствовал себя дрессировщиком животных, столкнувшимся с опасным зверем в клетке. Но через мгновение Клинтан кивнул, словно против своей воли.

— Замечание принято, — коротко сказал он. — Я постараюсь, как минимум, информировать тебя — заранее — о любых дополнительных директивах, которые, по моему мнению, должны быть распространены от имени Инквизиции.

— Спасибо. — Трайнейр налил вина в свой бокал рукой, которая, как он с удовольствием отметил, совсем не дрожала.

Он поднёс бокал к носу, наслаждаясь букетом и глядя в окно. Весна пришла в Зион поздно, суровая и холодная, но, по крайней мере, снега больше не было. Не то чтобы он был убеждён, что ледяной дождь и грязь были таким уж большим улучшением, даже когда всё, что ему нужно было сделать, это посмотреть на него из уюта своих собственных апартаментов. Эти апартаменты были такими же роскошными, как те, что занимал Клинтан, хотя он предпочитал комнаты с меньшим количеством окон, и не только потому, что не любил смотреть на снег или дождь. Он знал, что мистическое стекло Храма позволяло человеческому глазу видеть сквозь его окна только в одном направлении, и всё же, когда они обедали в покоях Клинтана, что-то глубоко внутри него всегда чувствовало себя незащищённым.

«Возможно, это от того, что я знаю о привычке Жаспёра сажать своих пассий перед этими окнами», — сардонически подумал он. — «Интересно, что это говорит о том, как работает его ум, раз он хочет иметь возможность смотреть на весь Зион в такой момент?»

— Тогда я полагаю, на сегодняшний вечер это почти всё, — сказал он вслух через мгновение.

— Почти, — согласился Клинтан. — Однако, я только что получил депешу от отца Эйдрина из Менчира.

— Только что получил? — Трайнейр резко поднял голову.

— Да, но она прибыла с курьером меньше чем за час до того, как мы договорились поужинать, и была зашифрована. У меня не было времени расшифровать её до момента, когда мне нужно было выходить. Я позабочусь, чтобы завтра утром ты получил переписанную начисто копию.

— Спасибо. — Трайнейр откинулся на спинку своего кресла, размышляя о том, будет или не будет его «переписанная начисто копия» также и полной копией.

— Я не в восторге от того, что мы до сих пор слышали о кампании Кайлеба, — признался он, немного помолчав. — И должен признаться, я был крайне неприятно удивлён, когда мы узнали, что ему удалось практически одновременно начать вторжение в Корисанд и экспедицию против Фирейда.

— Здесь я должен с тобой согласиться, — сказал Клинтан, и его голос был совсем не похож на тот, каким он говорил о Фирейде. На самом деле, другим стал весь язык его тела. Он сел прямее в своём кресле, глаза его сузились, он поставил перед собой бокал с вином, сложил руки на краю стола и слегка наклонился к Канцлеру.

— На самом деле, одна из вещей, которая больше всего беспокоит меня в способности Кайлеба действовать с такой безнаказанностью, заключается в том, что я пришёл к выводу, что новый флот Аллайна будет примерно так же полезен, как сиськи на кастрированном драконе.

— Что? — Обе брови Трайнейра взлетели вверх. — Ты впервые упоминаешь об этом!

— Мне потребовалось некоторое время, чтобы некоторые доказательства собрались для меня воедино, — признался Клинтан. — Я не моряк, и не солдат. И, честно говоря, у меня были свои обязанности, и я был вынужден предположить, что Аллайн адекватно выполнял свои. К сожалению, я быстро прихожу к пониманию, что он этого не делал.

— Это очень серьёзное заявление, Жаспер.

— Ох, нахрен «заявления», Замсин. — Клинтан развёл руки в стороны достаточно, чтобы пренебрежительно махнуть одной из них. — Я не обвиняю его в том, что он играет в какие-то игры, или уклоняется от своих обязанностей. Проблема в том, что его воображение размером с сушёную горошину. Небольшую сушёную горошинку. И это, по крайней мере, частично — а может быть, даже в основном — наша вина, что мы не присматривались к нему более тщательно. В конце концов, мы оба знаем, что он — слабое звено нашей группы.

В глубине души Трайнейр был удивлён откровенностью Клинтана. В то же время, он не мог не согласиться ни с чем из того, что только что сказал Инквизитор.

— Возможно, он и слабое звено, но мы действительно не можем позволить себе обойтись без него, особенно сейчас, — заметил Канцлер, и Клинтан пожал широкими, мясистыми плечами.

— Только если мы не готовы лишить его должности и выбрать для Матери-Церкви нового Капитан-Генерала, — согласился он. — И, так же как и ты, я не думаю, что мы можем позволить себе рисковать любой видимостью внутренних разногласий. Но когда речь идёт о новом флоте, это немного не соответствует моей точке зрения.

— Тогда к чему ты клонишь?

— Мы строим не те корабли, — решительно заявил Клинтан. — Я читал отчёты моих интендантов и инквизиторов. Очевидно, что многие из них были глубоко озабочены характером и масштабами черисийских нововведений и их нарушениями «Запретов Чжо-чжэн». В контексте этой озабоченности, они сообщали о каждом случае использования этих инноваций, который привлёк их внимание. И теперь, когда у меня было время подумать об этом, мне стало тревожаще ясно, что эти их новые галеоны намного более эффективнее, чем любая галера.

— Даже эффективнее, чем новые, большие галеры?

— Чем любая галера, — повторил Клинтан тем же ровным голосом. — Это достаточно простое утверждение, Замсин. Корабль, который не полагается на гребцов, может быть больше, тяжелее и крепче. Мы можем сделать наши галеры больше и более мореходными — что мы и делаем — но ценой того, что они станут медленнее и потребуют больше гребцов на вёслах. Это то, что черисийцы уже сделали, прежде чем они начали обращаться к галеонам. Но галеон, в конечном счёте, может быть сделан больше и тяжелее, чем всё, что может двигаться под действием силы вёсел. А корабль, у которого нет вёсел вдоль всего борта, может так же нести гораздо больше пушек в том же самом пространстве. Поэтому, когда ты смешиваешь большие, более тяжёлые корабли — что означает корабли, которые могут нести более тяжёлые грузы — с конструкцией корпуса, которая позволяет им втискивать больше пушек в бортовой залп, ты получаешь корабль, который может делать то, что корабли Кайлеба делали с нами в течение последних полутора лет. Я уверен, что новые корабли, которые строит Аллайн, будут более эффективными, чем галеры старого типа. К сожалению, я начинаю подозревать, что «более эффективный» в данном случае просто означает, что одному из галеонов Кайлеба потребуется три бортовых залпа, чтобы утопить их, вместо всего лишь одного.

— Святой Лангхорн, — пробормотал Трайнейр, размышляя о том, сколько денег уже израсходовал Робейр Дачарн на новые масштабные военно-морские программы Храма. Это была, как отметил Главный Казначей несколькими днями ранее, самая крупная трата средств в истории Матери-Церкви, и вся огромная первая волна галер, которую они заказали, была близка к завершению. На самом деле, десятки из них уже были спущены на воду, в Долларе и южных портах Харчонга. Но если анализ Клинтана был точен, то эти корабли представляли собой колоссальную и напрасную трату древесины, денег и времени. Особенно времени.

— Как давно ты пришёл к такому выводу? — спросил он через мгновение, и Клинтан снова пожал плечами.

— Вообще-то я начал подозревать это несколько пятидневок назад, — признался он. — Учитывая, как много ресурсов мы уже выделили для программы строительства, и насколько престиж Аллайна связан с ней, я решил потратить время, чтобы подумать об этом и быть уверенным в моих выводах, прежде чем делиться ими с кем-либо.

— Полагаю, я могу это понять.

Трайнейр снова уставился в окно, глядя в него отстранённым взглядом, и Клинтан кисло хмыкнул.

— Я тоже не был слишком счастлив, когда это впервые пришло мне в голову, — сказал он. — По правде говоря, я до сих пор не нахожу это особенно забавным. Послание предупредило весь викариат, что мы планировали объявить Священную Войну, а теперь оказывается, что у нас в конце концов всё ещё нет флота, который мы могли бы использовать для начала Джихада! С другой стороны, гораздо лучше выяснить это сейчас, чем после того, как мы пошлём галерный флот — ещё один галерный флот — чтобы Кайлеб и его галеоны превратили его в щепки.

— Это верно, — медленно согласился Трайнейр.

— Ну, после того, как я понял это, я также понял, что нынешняя программа не была полностью пустой тратой времени. По крайней мере, мы собрали судостроительные команды, создали верфи и хорошо наладили процесс строительства. Робейр не будет рад этому, — Клинтан злобно улыбнулся, — и я ожидаю услышать, как он будет стонать и жаловаться на дополнительные расходы. Полагаю, не без причины, как бы раздражающе он ни звучал. Но, по крайней мере, у нас есть люди и инструменты, если мы собираемся начать строить галеоны.

— Но осмелимся ли мы принять все эти черисийские нововведения?

— Мы осмелимся сделать всё, что мы должны сделать, чтобы сокрушить этих раскольников. Как Великий Инквизитор, я могу предоставить особые разрешения любому, если мне это понадобится.

— На самом деле, я не об этом, — сказал Трайнейр, качая головой. — Я имел в виду, что мы подчеркнули желание черисийцев нарушать «Запреты». Если мы собираемся обвинить их в том, что они сделали это, а затем мы возьмём и сделаем точно то же самое, что делают они…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Клинтан понимающе хмыкнул. Но Инквизитора, казалось, такая возможность беспокоила гораздо меньше, чем Трайнейра.

— Мы можем скопировать их новые галеоны и почти наверняка эту их новую артиллерию, не нарушая «Запретов». А артиллерия и новые конструкции кораблей — это лишь фрагмент всех этих «инноваций», которые они внедряют. Сам простой факт, что мы очень осторожно перенимаем крошечную часть того, что они сделали, не заставит волшебным образом исчезнуть все их другие, гораздо более серьёзные нарушения. Кроме того, меняется весь характер сражения. Теперь, речь идёт о законном главенстве Матери-Церкви, и всех доктринальных следствиях, которые связаны с этим спором. Если мы твёрдо и настойчиво подчеркнём это, я не думаю, что у нас возникнут какие-либо проблемы с принятием на вооружение нескольких новых пушек и нескольких новых кораблей.

— Надеюсь, ты прав, — сказал Трайнейр. — Но независимо от того, прав ты или нет, если нам придётся построить ещё один, совершенно новый флот, это внесёт серьёзные помехи в наши планы.

— Полагаю, я могу с уверенностью сказать, что это существенное преуменьшение, — сухо сказал Клинтан.

— И если мы не хотим избавиться от Аллайна и попытаться найти другого Капитан-Генерала, которому, как мы думаем, мы можем доверять, нам придётся быть осторожными в том, как мы собираемся изменить наши планы строительства, — продолжил Трайнейр, чьё лицо стало задумчивым, когда его мозг преодолел шок от заявления Клинтана и начал бороться с его последствиями. — Если мы не справимся с этим должным образом, это создаст кризис доверия среди остальной части викариата, к которой имеет отношение Аллайн.

— Откровенно говоря, это может быть не самая худшая вещь, которая могла случиться, — заметил Клинтан. — За исключением того, что, как ты говоришь, найти другого Капитан-Генерала, которому мы можем доверять, особенно если мы окажемся вынуждены отказаться от Аллайна под давлением других викариев, будет непросто. Я зол на него из-за этого, но полагаю, что будет справедливо указать в его защиту, что у всех нас была одна и та же информация, и сам я только сейчас понял это. Учитывая тот факт, что Аллайн, возможно, на треть так же умён, как ты или я — я проявлю здесь великодушие, как ты заметишь — с моей стороны, вероятно, несправедливо слишком злиться на него.

— Я думаю, было бы лучше, если бы Аллайн пришёл к тем же выводам, что и ты, основываясь на сообщениях из Фирейда, — сказал Трайнейр, немного помолчав. — Если мы подчеркнём, что никто другой не осознавал всего этого, и укажем, что атака Фирейда была первой, о которой мы получили действительно адекватные отчёты, то, возможно, мы сможем убедить всех, что Аллайн признал врождённые слабости галер, вынужденных сражаться с галеонами, как только у него появилась возможность просмотреть достаточно подробный отчёт.

— Полагаю, это может сработать, — немного кисло согласился Клинтан. — Хотя я должен признаться, что немного устал «признавать» вещи только для того, чтобы предотвратить ущерб, когда кто-то другой начинает кричать о них. Тем не менее, я думаю, что мы в лучшем положении, чтобы контролировать вращение на этом… предполагая, конечно, что никто больше не узнает о сообщениях адмирала Тирска и адмирала Белого Брода, посланных Аллайну после Каменного Пика и Скального Плёса.

Трайнейр поморщился и пожалел, что Клинтан не удержался от этого последнего замечания. Тем не менее эти отчёты почти не получили широкого распространения. Не так уж трудно было устроить, чтобы они незаметно «исчезли».

— Это делает всё ещё хуже, когда дело касается Корисанда, — сказал он через мгновение. — Я предполагал, что если бы Гектор мог продержаться ровно до тех пор, пока здесь не растает весенний лёд, мы могли бы послать флот ему на помощь. Флот, способный, по крайней мере, пробить себе путь с дополнительными войсками.

— Я думаю, мы можем предположить, что этого не произойдёт, — согласился Клинтан.

— Ну, это, вероятно, в значительной степени гарантирует, что Корисанд будет потерян для нас, вместе с Чизхольмом и Изумрудом. Что, в свою очередь, означает, что эта «Черисийская Империя» Кайлеба может действительно обрести существование.

— На время, — мрачно сказал Клинтан. — На время.

— Быть может лишь на некоторое время, но если Корисанд падёт, особенно после того, как Чизхольм и Изумруд добровольно присоединились к Черис, и после того, как Кайлеб сжёг Фирейд дотла и повесил шестнадцать инквизиторов с очевидной полной безнаказанностью, и после того, как мы объявим, что должны начать строить ещё один новый флот с нуля, это не очень поможет моральному духу. А если Гектор сделает то же самое, что сделал Нарман, будет ещё хуже.

— Нет, это будет нехорошо, — сказал Клинтан гораздо спокойнее, чем ожидал Трайнейр. — С другой стороны, если это должно случиться, то это случится. Паникёрство по этому поводу раньше времени ничего не даст. Кроме того, ты можешь быть удивлён. — Он неприятно улыбнулся. — Я работаю над небольшим запасным планом. Который, как я думаю, превратит Гектора в ценный актив, даже если Корисанд добровольно сдастся Черис.

— Запасной план? Что ещё за запасной план?

— А! — Клинтан укоризненно погрозил ему указательным пальцем. — Я же сказал тебе, что всё ещё работаю над ним. Он ещё не такой, какой бы я уже назвал действительно законченным, и даже если бы и был, все любят свои маленькие сюрпризы. Я думаю, что ты будешь впечатлён, но я пока не совсем готов поделиться этим.

Трайнейр хмуро поглядел на него, но Клинтан только усмехнулся и снова потянулся за бутылкой вина.

Тем же вечером, значительно позже, Клинтан вошёл в свои собственные покои с приятным ощущением теплоты.

Из всей «Группы Четырёх» только винный погреб Трайнейра по-настоящему соответствовал винному погребу Клинтана, а Великий Инквизитор всегда получал больше удовольствия от распития чужих вин и виски, чем от разделения с кем-то своих собственных. Кроме того, попытки Трайнейра уговорить его поделиться своими планами по смягчению последствий возможного поражения Гектора чрезвычайно позабавили его, особенно после того, как он был вынужден унижаться из-за Фирейда. И поэтому, возвращаясь домой, он пребывал в приподнятом настроении.

— Добрый вечер, Ваша Светлость, — сказал его камердинер, кланяясь.

— Добрый, — ответил Клинтан.

— Простите, Ваша Светлость, но к вам посетитель, — продолжил камердинер.

— Посетитель? В такой час? — Клинтан нахмурился, а камердинер поморщился.

— Я указал на поздний час, Ваша Светлость, и спросил, не может ли он вернуться в более подходящее время. Однако он сообщил мне, что ему очень важно поговорить с вами. На самом деле, он казался очень настойчивым.

— И кто же этот посетитель?

— Это архиепископ Никлас, Ваша Светлость.

Глаза Клинтана сузились. Никлас Стантин был архиепископом Хэнки, в Деснерийской Империи, но он едва ли был одним из близких друзей Клинтана. На самом деле, Великий Инквизитор никогда не был слишком высокого мнения о базовом интеллекте этого человека. Кроме того, Стантин был одним из тех, кто поддерживал Сэмила Уилсинна в борьбе между Уилсинном и Клинтаном за пост Великого Инквизитора. Голосовать, конечно, разрешалось только викариям, но предвыборная кампания была энергичной, и Стантину пришлось немало побегать для Уилсинна. Это была одна из причин, по которой он всё ещё оставался простым архиепископом, а не был возведён в сан викария, несмотря на своё происхождение из хорошей семьи и выслугу лет.

— Он сказал, чем это так важно?

— Боюсь, что нет, Ваша Светлость. Его Преосвященство сообщил мне, что это дело только для ваших ушей.

— В самом деле? — Клинтан на мгновение нахмурился, потом пожал плечами. — Полагаю, он ждёт в библиотеке?

— Да, Ваша Светлость.

— Очень хорошо. Если то, что он хочет сказать, так важно, думаю, мне лучше его выслушать. И если это только для моих ушей, я полагаю, тебе лучше оставить нас наедине. Если ты мне понадобишься, я позвоню.

— Конечно, Ваша Светлость.

Камердинер исчез с хорошо натренированным проворством, а Клинтан направился в библиотеку. Стантин сидел в кресле, глядя в снежную ночь, и лицо Клинтана разгладилось, превратившись в маску бесстрастия, когда он увидел напряжённые плечи архиепископа и заметил, как тот нервно барабанит пальцами.

Стантин вздрогнув, отвернулся от окна и резко замер, увидев Клинтана.

— Ваше Высокопреосвященство, — сказал Клинтан, войдя в библиотеку и протягивая своё кольцо. — Что привело вас сюда в столь поздний час?

— Прошу прощения за то, что побеспокоил вас так поздно вечером, Ваша Светлость, — сказал Стантин, выпрямляясь после поцелуя протянутого кольца. — Я понимаю, что это крайне необычно, но у меня возникла большую потребность поговорить с вами. Лично.

Голос деснерийца мог бы показаться спокойным для чьих-то других ушей, но уши Клинтана были ушами Великого Инквизитора. Люди часто старались говорить спокойно, когда разговаривали с ним — особенно, когда на самом деле они чувствовали что-то совсем другое. И это, как он решил, был один из таких случаев.

— Моя дверь всегда открыта для любого дитя Божьего, которое чувствует потребность поговорить со мной, Ваше Преосвященство. И если это верно для всех детей Божьих, то насколько же более верно это должно быть для моих собственных братьев в епископате? Пожалуйста, скажите мне, чем я могу служить вам.

— На самом деле, Ваша Светлость… — голос Стантина затих, а сам он выглядел как человек, который внезапно задумался, что же он делает. Но к этому Клинтан тоже привык.

— Давайте, Ваше Преосвященство, — сказал он укоризненно. — Мы оба знаем, что вы не пришли бы сюда в столь поздний час, если только вы не почувствовали бы, что нам необходимо поговорить. И я боюсь, что должность, которую я занимаю, сделала меня несколько… чувствительным к нерешительности, когда я вижу её. Слишком поздно для вас притворяться, что вы не чувствовали себя обязанным прийти сюда.

Стантин посмотрел на него, и лицо его, казалось, съёжилось. Что-то произошло внутри него… что-то такое, что Клинтан видел больше раз, чем мог бы сосчитать.

— Вы правы, Ваша Светлость, — почти прошептал архиепископ. — Я действительно чувствовал себя обязанным. Я… я боюсь. Слишком много всего происходит. Послание Великого Викария, то, что случилось в Фирейде, неповиновение черисийцев… Всё это меняет почву у нас под ногами, и то, что казалось таким ясным раньше, больше не ясно.

— Например, что… Никлас? — мягко спросил Клинтан, и Стантин глубоко вздохнул.

— В течение последних нескольких лет, Ваша Светлость, я был… связан с некоторыми другими людьми здесь, в Храме. Сначала, и в течение долгого времени, я был уверен, что поступаю правильно. Эти люди, которых я знаю и уважаю в течение многих-многих лет, и то, что они говорили, казалось мне исполненным глубокого смысла. Но теперь, когда этот раскол изменяет всё вокруг, я больше не уверен. Я боюсь, что то, что как мне казалось имело смысл, было чем-то совершенно иным.

Он умоляюще посмотрел в глаза Клинтана, и тому потребовались все десятилетия опыта Великого Инквизитора, чтобы сохранить в своих глазах мягкое сочувствие вместо того, чтобы сузить их во внезапном, напряжённом размышлении. Он слишком хорошо знал па этого танца. Стантин хотел, чтобы Инквизиция пообещала ему неприкосновенность, прежде чем он продолжит говорить о том, что привело его сюда. И тот факт, что архиепископ его величины считал, что ему нужна неприкосновенность, наводил на мысль, что то, что привело его сюда, по крайней мере потенциально имело огромное значение.

— Садитесь обратно, Никлас, — успокаивающе сказал Клинтан. — Я знаю, что моменты подобные этому всегда трудны. И я знаю, что бывает пугающе признать возможность того, что кто-то мог впасть в заблуждение. Но Мать-Церковь — это любящий слуга Божий. Даже те, кто впал в заблуждение, всегда могут быть приняты обратно в её гостеприимные объятия, если они осознают свою ошибку и обратятся к ней с истинным духом раскаяния.

— Спасибо, Ваша Светлость. — Голос Стантина был едва слышен, и на мгновение Клинтан подумал, что тот сейчас действительно расплачется. — Спасибо.

— А теперь, — продолжал Клинтан, усаживаясь в своё кресло, когда Стантин снова сел, — почему бы тебе не начать с самого начала?

— Это было несколько лет назад, — начал Стантин. — Вскоре после того, как вы сами стали Великим Инквизитором, ко мне обратился архиепископ Жасин. Я знал его не так хорошо, как многих других членов епископата, но уважал и восхищался им. Когда он пригласил меня обсудить наши общие обязанности архиепископов Матери-Церкви, я был одновременно удивлён и, полагаю, польщён. Однако, в ходе этих бесед, он начал мягко направлять разговор в русло церковной политики, а не в русло обсуждения пастырских задач, с которых мы начали.

Деснериец замолчал, крепко сжав руки на коленях, а затем снова встретился с сочувственным взглядом Клинтана.

— В конце концов, Ваша Светлость, я выяснил, что архиепископ Жасин был членом большой группы, круга, здесь, в Храме. И этот круг был озабочен тем, что он считал церковной коррупцией. Его члены… не желали доводить свои опасения до сведения Управления Инквизиции, и поэтому они собирали собственные доказательства. Что именно они намеревались делать с этими доказательствами, мне не сразу стало ясно, но архиепископ Жасин ясно дал понять, что они хотят привлечь меня в качестве ещё одного сторонника реформ, и попросил меня начать обращать внимание на любые признаки коррупции, которые я мог бы увидеть. На тот момент…

Выражение лица Клинтана даже не дрогнуло, и он откинулся назад, слушая.

— Мы уже приехали? — жалобно спросил принц Дейвин.

«Если сравнивать с его старшим братом», — отметил про себя Филип Азгуд, — «вопрос был всего лишь жалобным. Кронпринц Гектор задал бы этот вопрос каким-нибудь неприятном, больше похожем на нытье, тоном, и не было бы никаких сомнений, что это была жалоба».

— Ещё не совсем, Дейвин, — успокаивающе сказала принцесса Айрис. Она наклонилась и поплотнее укутала мальчика в плащ. — Постарайся опять заснуть. Я совершенно уверена, что мы приедем к тому моменту, как ты проснёшься.

Дейвин посмотрел на неё, его глаза тревожно сощурились в тусклом свете единственного притушенного фонаря, свисавшего с потолка кареты. Затем он кивнул, очевидно, успокоенный её поведением так же, как и сказанным ею, и откинулся на удобное мягкое сиденье. В качестве кровати для мальчика его возраста, оно было более чем достаточным, и он послушно закрыл глаза.

Айрис несколько минут смотрела на него, глазами полными нежности, но потом глубоко вздохнула, откинулась на спинку своего сиденья и посмотрела на графа Кориса.

— Ненавижу это, — сказала она почти неслышно, чтобы разговором не потревожить мальчика, который, уже явно засыпал, несмотря на раскачивание и частую тряску быстро движущейся кареты и стук копыт их кавалерийского эскорта.

— Я знаю, что ненавидите, Ваше Высочество, — так же спокойно ответил граф. — Я вас не виню. Я тоже чувствую себя так, словно я сбегаю.

— Вы не должны. — Она покачала головой. — Я прекрасно знаю, что единственная причина, по которой вы здесь — потому, что так вам приказал отец.

— Ваше Высочество, это честь для меня, так же как и мой долг… — начал он было, но новое покачивание её головы оборвало его.

— Можем ли мы просто продолжить и считать все обязательные комментарии уже сказанными и принятыми? — спросила она, и устало улыбнулась, увидев выражение его лица. — Простите меня, Филип. Я ни на мгновение не предполагала, что то, что вы говорили, было чем-то иным, кроме искренности. Я слишком давно вас знаю, чтобы думать о чём-то другом. Но я так устала говорить то, что мы все должны говорить, играть те роли, которые мы все должны играть.

— Я могу это понять, — сказал он через мгновение. — И всё же вы — корисандийская принцесса, а я, согласно назначению вашего отца, ваш законный опекун и первый советник вашего младшего брата, если уж на то пошло. Боюсь, мы не можем перестать играть эти роли, Ваше Высочество.

— Учитывая, как давно мы знаем друг друга, и мою уверенность в том, что когда мне меняли подгузник, вы, по крайней мере, один раз были рядом, как вы думаете, вы могли бы называть меня «Айрис», а не «Ваше Высочество», по крайней мере, когда мы одни, Филип?

Он начал было быстро отвечать, но затем умолк.

— Не уверен, что это хорошая идея, — сказал он наконец. — В данных обстоятельствах, особенно важно, чтобы ваше достоинство и достоинство Дейвина были защищены как можно более эффективно. Если я обращусь к вам слишком фамильярно, это подорвёт ваш авторитет как дочери вашего отца. И, с более эгоистичной точки зрения, я не хочу, чтобы кто-то думал, что я занимаю должность, на которую ваш отец назначил меня, из-за личной выгоды.

— Я согласна со всем этим. Вот почему я сказала «по крайней мере, когда мы одни». Но в Дельфираке и так будет нелегко, что бы ни случилось. Мне бы хотелось, чтобы хоть один человек, которому я могу доверять, хотя бы иногда называл меня по имени. И если мой «законный опекун» не может этого сделать, то кто же тогда может?

— Ну ладно… Айрис. — Его собственная улыбка была горько-сладкой. — И вы правы, я присутствовал, когда меняли ваши подгузники.

— Хорошо!

Искорка неподдельного веселья промелькнула по её лицу. Это длилось недолго, но он подумал, что увидел, как в её глазах стало немного меньше теней, когда это прошло. Конечно, при данных условиях освещения это было трудно точно сказать.

— Хотела бы я, чтобы он этого не делал, — сказала она.

— Отослал вас с Дейвином прочь?

— Вообще отослал меня прочь, — поправила она, и если в её глазах было меньше теней, то свет фонаря коснулся бриллиантового блеска слёз на кончиках её длинных ресниц. — Я знаю, что у него не было выбора… если он вообще собирался отсылать Дейвина. Но я должна быть с ним, Филип!

— Не думайте, что это было для него лёгким решением, — мягко сказал Корис. — На самом деле, я не видел решений, которые были бы тяжелее.

— Я знаю. Я знаю! — Она покачала головой. — И я уверяю, что не хочу выглядеть капризной, избалованной принцессой.

Он начал было отвечать на это, но умолк и просто покачал головой с лёгкой улыбкой.

Посидев ещё несколько минут молча, Айрис наклонилась, чтобы пригладить волосы брата, упавшие ему на лоб. Наконец она снова посмотрела на Кориса.

— Полагаю, поскольку нет никакого смысла плакать по поводу основного решения, я должна потратить своё время, отведённое на нытьё, на приготовления к поездке, — сказала она с определённо посветлевшим видом.

— Они действительно оставляют желать лучшего, не так ли? — суховато признал Корис, когда карета наехала на особенно солидную кочку. — Назовём это ещё одним неудобством, отнесённым на счёт Кайлеба и его черисийцев.

— О, поверьте мне, у меня есть целый список «неудобств» для… обсуждения с императором Кайлебом в один прекрасный день. — Тон её был капризным, а вот гнев в глазах — нет.

— В данных обстоятельствах, я думаю, адмирал Тартарян был совершенно прав, — продолжил Корис, и она кивнула.

В данный момент их карета, даже при такой высокой скорости, всё ещё находился в нескольких часах езды от небольшого городка — по правде говоря, не более чем прославленного рыбацкого порта — известного под именем Элварт. Путешествие по суше из Менчира было утомительным и долгим испытанием, особенно для Дейвина (который до сих пор не совсем понимал, что происходит), поскольку Элварт находился в графстве Штормовой Крепости, на северной оконечности острова Корисанд. Но у городка было три существенных преимущества. Во-первых, он был настолько мал и незначителен, что даже Кайлебу Черисийскому не пришло в голову, что его нужно блокировать. Во-вторых, он был так далеко от Менчира, как только можно было добраться. И, в-третьих, там уже стоял на якоре небольшой галеон, спасаясь от Имперского Черисийского Флота.

— Я уверена, что адмирал был прав, — согласилась Айрис. — И я рада, что он смог выделить нам капитана Хэриса.

Корис снова кивнул. Во многих отношениях, как он полагал, командование галеоном «Крыло» было для Жоэла Хэриса чем-то вроде ступеньки вниз. Бывший командир галеры «Пика» был назначен командовать одним из первых вооружённых галеонов Тартаряна — «Тесаком». «Крыло», в отличие от «Тесака», несло лишь горстку «соколов» и «волков», и имело не больше половины размера «Тесака». Конечно, существовала явная вероятность того, что «Тесак» в ближайшее время превратится в кровавую развалину трудами Имперского Черисийского Флота, но назначение Хэриса командовать им представляло собой огромный профессиональный шаг вперёд.

Несмотря на это, когда он узнал, что его князь выбрал его, чтобы доставить дочь и младшего сына в безопасное место, он отреагировал с неподдельной гордостью, и Корис никогда не сомневался, что капитан сделает всё, что возможно в человеческих силах, чтобы успешно выполнить свою миссию.

План Тартаряна о том, как сделать это, снова промелькнул в голове Кориса. По мнению Кориса, идея плыть на восток, а не на запад, имела много оснований для того, чтобы воспользоваться им. Черисийский Флот был сосредоточен в основном в водах вокруг Корисанда и Зебедайи, и его внимание было сосредоточено на территории между Лигой Корисанда и собственно Черис. Единственный маленький кораблик, плывущий на восток, а не на запад, в зону особого внимания, имел гораздо больше шансов прорваться неперехваченным.

Риски, конечно, оставались. На ум приходили треллхеймские пираты, а также стаи черисийских капёров, действующие в доларских водах. С другой стороны, «Крыло» не будет нести корисандийский или доларский флаг. У Хэриса был припасён довольно большой набор национальных флагов, наряду с великолепно фальсифицированным набором харчонгских бумаг, и «Крыло» было выбрано как из-за груза, который оно перевозило, когда черисийская угроза заставила его приземлиться в Элварте, так и из-за его расположения вдали от основных путей. По крайней мере пока, вся информация, доступная Корису, указывала на то, что новая Черисийская Империя оставляет ограниченный торговый флот Харчонга в полном покое. Если сообщения об участии Харчонга в создании нового флота «Группы Четырёх» были точными, то этот иммунитет от нападения черисийцев вряд ли продержится долго. Но пока, похоже, он держится, и они смогут добраться до Залива Швэй неперехваченными. Оттуда, несомненно, будет безопаснее добраться до Дельфирака по суше.

«Особенно путешествуя инкогнито», — мрачновато подумал Корис. — «Ты куда более ценная добыча, Айрис. Для тебя было бы намного лучше быть просто моей племянницей, леди Мерглей, путешествующей со мной в Дельфирак».

Это тоже было предложено Тартаряном. Это придавало хоть какой-то смысл тому, что Гектор отправил своего самого доверенного советника в Долар и Дельфирак в поисках помощи. А если кто-то из врагов Корисанда решит истолковать его миссию как попытку с его стороны выбраться из Корисанда до окончательного кораблекрушения, то Кориса это тоже вполне устраивало. Дополнительная легенда о том, что его невестка попросила его отвезти её дочь и сына в безопасное место в Дельфирак, также имела смысл. Мерглей Азгуд была на несколько лет старше Айрис, а Кельвин Азгуд был на несколько лет моложе Дейвина, но совпадение было достаточно близкое, и у Азгудов были родственники в Дельфираке, от которых можно было ожидать, что они обеспечат своим дальним родственникам безопасное убежище в эти смутные времена.

Конечно, все ещё оставалось слишком много возможностей для того, чтобы что-то пошло не так, даже если полностью игнорировать возможность природного катаклизма, могущего настигнуть галеон в море. И всё же, учитывая обстоятельства, это был, пожалуй, самый лучший план из возможных.

— Вы действительно думаете, что всё это сработает? — тихо спросила Айрис, словно прочитала его мысли.

— Честно? — Он посмотрел на неё, потом слегка пожал плечами. — Я действительно думаю, что это сработает. Я не стану притворяться, что многое ещё может пойти не так, но я думаю, что это лучший план, с наилучшими шансами на успех, который кто-либо мог придумать в данных обстоятельствах.

— Тогда это должно быть достаточно хорошо, не так ли? — просто сказала она, затем поправила свой собственный плащ, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Мерлин Атравес нахмурился, грустно соглашаясь с оценкой графа Кориса. Хотя Мерлин припозднился добычей информации о решении Гектора безопасно вывезти дочь и младшего сына из Корисанда, он уже почти пятидневку назад понял, что происходит. К несчастью, инструкции Гектора кучеру дочери и сопровождающему кавалерийскому эскорту включали приказ двигаться со всей возможной быстротой. К тому времени, как Мерлину стало известно о происходящем, у него уже не было времени, чтобы связаться с горсткой лёгких крейсеров, прикрывающих воды между мысом Меча и островом Восточный, прежде чем Айрис и Дейвин могли добраться до Элварта.

Он подумывал использовать разведывательный скиммер, чтобы перехватить их самостоятельно, но лишь очень короткое время. Скиммер мог бы добраться туда вовремя, но что он должен был делать после прибытия? Едва ли он мог уничтожить галеон, пришвартованный к городской пристани, не подняв при этом по меньшей мере несколько бровей. И он не был готов просто потопить корабль со всей командой — включая девочку-подростка и её младшего брата — как только галеон выйдет в море. Они с Кайлебом также не могли послать весточку капёрам, работающим в доларских водах — во всяком случае, так, чтобы успеть вовремя и это принесло какую-то пользу — не поднимая всевозможных неприятных вопросов о том, как они получили информацию о том, что принцесса Айрис и принц Дейвин отправляются в круиз.

Разумеется, он рассказал об этом Кайлебу, и император согласился с его собственными печальными выводами. Если им повезёт, одна из их патрульных шхун случайно перехватить «Крыло», захватить его и обнаружит невероятно ценный приз. Если им не повезёт (что, честно говоря, учитывая общий уровень компетентности капитана Жоэля Хэриса, было гораздо более вероятно), то Айрис и Дейвин прибудут неперехваченными ко двору короля Жамиса.

Ни он, ни Кайлеб не хотели позволить им ускользнуть, но было маловероятно, что их успешное бегство в Дельфирак окажет большое влияние на события здесь, в Корисанде. По крайней мере, в краткосрочной перспективе. В долгосрочной перспективе это, конечно, вероятно, могло оказаться… неудобным. На самом деле, это почти наверняка окажется намного хуже, чем неудобным. Вот почему капитан Атравес проводил время, надеясь, что одной из их шхун повезёт.

Прибойная шлюпка[31], которая приближалась к берегу с юго-востока, могла бы казаться чуть более плотным куском безлунной ночи. Она была тщательно выкрашена в матово-чёрный цвет, а матросы, сидевшие на её вёслах, гребли ровно, но осторожно. Последнее, что кому-то было нужно — это чтобы шлюпка повернулась бортом к прибою, а у её пассажиров намок порох. Среди всего прочего.

Сержант Эдвард Уистан сидел на носовой банке, держа ружьё вертикально между колен, и вглядывался в однообразное, чёрное пятно берега. Кроме бледной пены там, где мягкий прибой накатывал на рыжевато-коричневый песок пляжа, он не мог разглядеть никаких деталей. Ему казалось, что он может разглядеть неясные очертания холмов дальше за пляжем, возвышающиеся на фоне звёздного неба, но он был совершенно уверен, что это только его воображение.

«Я слишком долго изучал эти проклятые карты», — иронично подумал он. — «Последнюю пятидневку они мне даже снятся!»

На самом деле, это было не так уж и плохо. Один из основных принципов разведчиков-снайперов состоял в том, что гораздо более разумно было изнурять себя заранее планированием и подготовкой к операции, чем нести потери, которых можно было бы избежать, немного подумав.

— Малый ход! — прошипел унтер-офицер, командовавший прибойной шлюпкой. — Суши весла. Стив, Жак — за борт!

Шлюпка перемахнула через последние волны, держась носом к берегу за счёт плавучего якоря, сброшенного в воду за кормой, и указанные моряки перемахнули через планшир и погрузились по грудь в воду. Они наполовину плыли к берегу, опираясь всем своим весом на лодку, чтобы направлять её. Их ноги нашли опору, когда вода быстро стала мелеть, а затем нос выскочил на песок с тихим «хрусь». Звук был едва слышен сквозь шум ветра и волн, и унтер-офицер кивнул Уистану.

— Вот здесь вы выходите, сержант, — негромко сказал он, и Уистан увидел, как едва заметно сверкнули белые зубы в широкой улыбке. — Хорошей охоты.

Уистан кивнул в ответ, затем повернулся к остальным членам своего двойного отделения.

— Ладно, ребята, — сказал он им. — Двинули.

Он перешагнул через борт и пошёл вброд сквозь поток воды и вздымающиеся по колено волны, которые из последних сил скользили вверх по пологому пляжу. Песок закружился из-под подошв его ботинок, уносимый обратно в море отхлынувшей водой, а течение игриво щипало его за икры. Когда он, наконец, вышел из прибоя, твёрдая земля, казалось, сделала реверанс у него под ногами, но он проигнорировал это — как и морскую воду, хлюпающую в его ботинках — так как он оглядывался вокруг, а затем смотрел на звёзды, пытаясь сориентироваться.

— Похоже, морячки поставили нас в нужное место… разнообразия ради, — сказал он, и несколько его людей тихо засмеялись. — Там чернее, чем внутри грязного сапога, — продолжил он, — но я думаю, что наш холм вон там.

Он указал направление, затем ещё раз взглянул на звёзды, определяя местоположение, и кивнул Эйласу Мантину, старшему из двух своих капралов.

— Эйлас, марш. Постарайся не навернуться на твоих плоских ногах!

Мантин фыркнул и отправился в темноту. Уистан и остальные разведчики-снайперы позволили капралу проделать подходящий проход, а затем последовали за ним вверх по пляжу через высокую жёсткую траву, которая шелестела и шептала в ответ бормочущему морю под постоянными порывами ветра.

— Надеюсь, эта моя блестящая идея оправдает себя, — заметил император Кайлеб, стоя на корме «Императрицы Черисийской» и глядя на те же звёзды, с которыми только что советовался сержант Уистан. С того места, где стоял Кайлеб, холмов не было видно, но можно было увидеть мерцание звёзд на парусах по меньшей мере полудюжины галеонов, и он покачал головой. — Я не думаю, что Брайан особенно рад приближению к берегу посреди ночи подобным образом, — добавил он.

— Чепуха, — сказал Мерлин с того места, где он стоял, «охраняя» Кайлеба даже здесь. — С какой стати какому-то адмиралу волноваться о том, чтобы плыть прямо к берегу, который он даже не видит, с двенадцатью военными кораблями и шестьюдесятью транспортными галеонами, нагруженными пятнадцатью или двадцатью тысячами морских пехотинцев?

— О, спасибо. — Развернувшись, Кайлеб прислонился спиной к кормовым поручням и посмотрел на него. — Ты ведь знаешь, как укрепить чьё-то доверие, не так ли?

— Стараюсь, — ответил Мерлин, поглаживая один из своих навощённых усов. Кайлеб усмехнулся, а Мерлин улыбнулся, но его улыбка быстро угасла, так как он вспомнил другую ночь на корме другого корабля и свой последний разговор с королём Хааральдом.

«О, угомонись уже!» — сказал он себе. — «И заодно перестань искать дурные предзнаменования. Кайлеб вряд ли сойдёт на берег в первой волне!»

— Как у них дела? — спросил Кайлеб значительно более серьёзным тоном, и Мерлин пожал плечами.

— Пока всё идёт хорошо. — Он рассматривал схему, которую Сыч передавал ему со СНАРКов, наблюдавших за небольшими группами черисийских морских пехотинцев, просачивающихся вглубь суши. — Большинство из них высадились примерно в тысяче ярдов от нужного места, — продолжил он. — У нас есть одна группа, которая сумела высадиться на берег более чем в миле к югу от того места, где она должна быть, но это одна из «пустышек». На данный момент, похоже, что все остальные в значительной степени идут по графику.

— Хорошо.

Кайлеб повернулся и несколько мгновений стоял, вглядываясь в ночь. Затем он сделал резкий вдох и встряхнулся.

— Хорошо, — повторил он. — А теперь, как советовал мне Доминик перед Каменным Пиком, думаю, сейчас самое время мне немного поспать.

— Я думаю, это отличная идея, — согласился Мерлин.

— Ну, до рассвета я больше ничего полезного сделать не могу, — заметил Кайлеб. Он говорил гораздо спокойнее, чем Мерлин думал на самом деле, но он также махнул пальцем в сторону Мерлина. — Что касается вас, сейджин Мерлин, то, в сложившихся обстоятельствах, я дарую вам разрешение на ваше «отключение». Но только на сегодня, заметьте!

Мерлин фыркнул и иронично ему поклонился.

— Да, Ваше Императорское Величество. Как скажете, Ваше Императорское Величество, — произнёс он елейным голосом.

Уистан вздохнул с облегчением, когда Эйлас Мантин бесшумно поднялся из травы на крутом склоне холма. Поднятая рука сержанта остановила людей, следовавших за ним по пятам, и Мантин указал дальше вверх по склону.

— Именно тама, где они сказали, что она будет, сержант, — пробормотал капрал сквозь ровные вздохи ветра. — Их тама четверо. Разглядел ихнюю сигнальную мачту и несколька флагов. Похоже ещё на сигнальный костёр. Двое ихних спят. Есть один человек, сидящий на большом старом камне — похож он знает, как нести службу. Последний заваривает чай или что-то в этом роде. Дозорный примерна в пятидесяти ярдах вот туда. — Он указал вверх по склону и направо. — Костёр, где готовят еду, и сигнальное оборудование вон тама. — Он указал налево. — Их палатки и другое снаряжение на братной стороне склона.

— Хорошая работа, — тихо ответил Уистан.

Эйлас Мантин получил ещё меньше формального образования, чем сам Уистан, но он вырос в горах Хребта Ящерицы, и его способность двигаться бесшумно — не говоря уже о способности видеть практически в полной темноте — была феноменальной. Он обладал способностью лесовика ориентироваться на местности и способностью охотника проникать в разум своей жертвы, а его собственный мозг был острым, как кинжал, несмотря на отсутствие образования. Уистан обучал его письменности, поскольку умение читать и писать было одним из требований к сержанту разведчиков-снайперов. Про себя, хотя он и старался не упоминать об этом при Мантине, он нисколько не удивился бы, если бы капрал в итоге стал офицером, если предположить, что он когда-нибудь научится читать и писать. Что, к сожалению, было не совсем очевидно. Мантин старался больше, чем хотел бы признаться кому бы то ни было, но грамотность, насколько он мог судить, была более неуловимой, чем любая рогатая ящерица.

Сержант отбросил эту мысль в сторону, а затем повернулся и сделал знак остальным членам двойного отделения приблизиться к нему и Мантину.

— Повтори ещё раз для них, — сказал он капралу, и сам выслушал его второй раз так же внимательно, как и в первый. Когда капрал закончил, Уистан начал раздавать задания.

— …а на тебе дозорный, — закончил он через две минуты, похлопав Мантина по груди.

— Есть, — лаконично ответил капрал и кивнул остальным трём бойцам своего отделения.

Они были так же немногословны, как и он, и почти так же бесшумны. Уистан мог бы услышать, как одинокий сапог тихо зацепился за камень… но мог и не услышать. В любом случае, он не беспокоился о том, что может случиться с дозорным. Он поручил это задание Мантину отчасти потому, что капрал, в общем, был лучшим человеком для этой работы, но также и потому, что Мантин уже заметил корисандийца. Он точно знал, где находится дозорный, и Уистан был уверен, что тот уже придумал наилучший способ подобраться к нему. Человек, который заваривал чай, или что он там ещё делал, будет освещён своим кухонным костром, и его ночное зрение не будет работать, если он сидел там, глядя в огонь, пока работал. Двое других спали в своих палатках, а это означало, что никто из троих не заметит, как к ним кто-то подкрадывается. С другой стороны, дозорный сидел с полностью адаптировавшимися к темноте глазами, и природа его обязанностей означала, что он, по крайней мере, должен быть настороже. Солдаты есть солдаты, и, учитывая тот факт, что ни один из архангелов не смог видеть ничего дальше нескольких сотен ярдов от берега в текущих условиях освещения, он, вероятно, не был так бдителен, как должен был быть, но Эдвард Уистан не собирался предполагать этого. И если корисандиец внимательно относился к своим обязанностями, подкрасться к нему будет значительно более сложной задачей.

— Ну ладно, — сказал унтер-офицер солдатам, которых он не отправил с Мантином, — пойдём, разбудим этих ребят.

Император Кайлеб ступил на шканцы «Императрицы Черисийской» и посмотрел на небо. С востока медленно надвигалось похожее на дымку облако, но оно явно было тонким и высокоидущим, а не теми грозовыми тучами, которые были слишком обычны в предыдущую пару месяцев. Звёзды продолжали сиять над головой, но эти тонкие полосы облаков были светло-серыми, как будто солнце начало выглядывать из-за края мира, и ночь испытывала то чувство, которое рассвет посылает впереди себя. Капитан Жирард и его офицеры отошли от императора на почтительное расстояние, когда он подошёл к поручням и посмотрел назад. КЕВ «Неустрашимый» следовал в кильватере флагмана, и теперь его было определённо легче увидеть, чем раньше.

Пока не появился император, капитан Атравес тихо разговаривал с капитаном Жирардом. Теперь же сейджин кивнул Жирарду и, пройдя по палубе, встал позади Кайлеба, заложив руки за себя за спиной в позе почтительного ожидания.

Император закончил свой осмотр неба, моря и ветра, затем повернулся к своему личному оруженосцу.

— Всё нормально? — тихо спросил он.

— Нормально, — согласился Мерлин, так же тихо, с лёгким поклоном.

Ни один человек со слухом, менее острым, чем у Мерлина, не смог бы расслышать этот разговор сквозь неизбежные фоновые шумы парусного корабля, идущего по морю. Впрочем, никто не должен был слышать, и каким-то образом, даже нисколько не изменившись, выражение лица Кайлеба, казалось, просветлело.

Выражение лица Мерлина не изменилось, но он уже знал ответ на вопрос Кайлеба. Отправленные на лодках отряды разведчиков-снайперов были тщательно проинструктированы о том, куда именно они должны отправиться, как только они высадятся на берег. Что касается генерала Чермина и его офицеров, они были отправлены на предполагаемые наблюдательные посты — места, в которых, как решил император Кайлеб, он мог бы выставить часовых для наблюдения за своим морским флангом, если бы он был сэром Корином Гарвеем и в особенности чувствовал себя параноиком.

Некоторые морпехи считали, что меры предосторожности императора были чрезмерными. Другие в душе задавались вопросом, достаточно ли у их императора, несмотря на всю его адмиральскую доблесть, намётан глаз сухопутчика, чтобы выбрать по карте настоящие наблюдательные пункты. Однако любая из этих сомневающихся душ была достаточно мудра, чтобы держать своё мнение при себе. А Кайлеб немного прикрыл себя, проведя два дня на борту одной из флотских шхун, взгромоздившись на её фор-марс — к немалому беспокойству её шкипера — и лично обозревая береговую линию сквозь подзорную трубу. Шхуна явно находилась в «обычном патрулировании», без украшенного короной личного штандарта, который официально указывал на присутствие императора на борту, и Кайлеб со всей ответственностью исписал целый блокнот заметок. Никто другой не должен был знать, что содержание этих заметок на самом деле было продиктовано ему сейджином, который сидел рядом с ним (якобы для того, чтобы убедиться, что император не сделает ничего глупого, вроде запутывания в собственных ногах и оставления большого грязного пятна на палубе шхуны).

Как оказалось, Корин Гарвей на самом деле был достаточно «параноиком», чтобы организовать наблюдательные посты. Он слишком хорошо осознавал, на какой риск пошёл, утверждая передовые позиции на Перевале Талбора, и знал, что может произойти, если в его тылу высадится достаточно большой отряд. Однако, он не собирался позволять Кайлебу проделать что-либо подобное и расставил целую сеть взаимосвязанных наблюдательных постов, которая протянулась почти на пятьдесят миль к западу вдоль побережья Менчира от окончания Гор Тёмных Холмов. Каждый из этих постов был оборудован сигнальными флажками, а в центральных точках были установлены семафорные мачты. Он выискивал самые высокие точки господствующих высот, какие только мог найти, чтобы предоставить своим наблюдателям наилучший визуальный контроль над водами Плёса Белой Лошади, и, учитывая относительно низкую скорость даже черисийских галеонов, эти наблюдатели предупредили бы его минимум за шесть часов до начала высадки противника.

Конечно, они зависели от дневного света. Если бы черисийцы были достаточно уверены в себе, чтобы рискнуть высадиться, приблизившись к берегу под покровом темноты и начав высадку с первыми лучами солнца, они могли бы вырвать у часовых Гарвея эту полудюжину часов подходного времени. Но дозорные всё равно были бы в состоянии послать ему предупреждение задолго до того, как первые черисийские морпехи смогли бы добраться до южного конца Перевала Талбора, особенно без кавалерии. Вывести свою собственную пехоту с перевала до того, как черисийцы смогут запечатать его за ним, было бы более рискованным предложением в таких условиях, но он поставил кавалерию графа Разделённого Ветра прикрывать ему спину.

В общем, у него были достаточные основания быть уверенным, что любые черисийцы в ближайшей окрестности будут к востоку от него, и он планировал держать их там. Если им всё же удастся вытеснить его фланговым ударом из Талбора, он намеревался как можно быстрее отступить к Менчиру и обширным оборонительным сооружениям, строительство которых вокруг столицы контролировал его отец. В конечном счёте, любая выжидательная игра была в пользу Корисанда, особенно теперь, когда Каменная Наковальня знал о черисийских ружьях и начал делать их копии. Единственное, чего Корисанд не мог себе позволить — это уничтожение или нейтрализацию полевых войск Гарвея, и Гарвея совершенно не волновала вполне реальная возможность того, что кто-то может усомниться в его храбрости из-за отступления с одной сильно укреплённой позиции на другую перед лицом армии, немногим более чем вдвое превосходящей его собственную.

К несчастью для сэра Корина, он понятия не имел о разведывательных возможностях, которые Мерлин Атравес сделал доступными Кайлебу Армаку. Мерлин присутствовал на его штабных и офицерских собраниях, наблюдал и анализировал каждого из его командиров, изучал их сильные и слабые стороны. Он — и Кайлеб, основываясь на его отчётах — точно знал, почему Гарвей отдал те распоряжения, которые отдал, и, в общем-то, Кайлеб, вероятно, отдал бы такие же в тех же условиях. Но император также знал из отчётов Мерлина, что в структуре командования Гарвея есть потенциально фатальный изъян, и именно по этой причине он приказал Мерлину уточнить позиции каждого из корисандийских наблюдательных постов. Мерлин также вычертил их линии связи и определил расположение семафоров, образующих центральные узлы этих линий. А располагая этой информацией, Кайлеб спланировал ночные высадки, в результате которых сержант Уистан и его товарищи высадились на берег.

Он был очень осторожен при выборе некоторых «потенциальных наблюдательных постов», где, на самом деле, никто никогда не был размещён. И он был столь же осторожен, чтобы не выбрать таких, которые действительно существовали, но которые сообщали через один из центральных узлов, а не имели прямой сигнальной линии с армией Гарвея. Ему одинаково не подходили как безошибочно направленные атаки на каждый наблюдательный пункт, так и атаки один или два раза не увенчавшиеся успехом. Оставалось надеяться, что никто не заметит, что те посты, которые он пропустил, «совершенно случайно» оказались неспособны рассказать кому-либо, что они видели посредством сигналов. Бегуны оставались проблемой, с которой он ничего не мог поделать, но для того, чтобы кто-то из уцелевших позиций смог передать новости Гарвею, требовалось как минимум несколько часов… и это предполагало, что упомянутые бегуны поняли, что случилось, и направились прямо к Перевалу Талбора, вместо того чтобы сначала сбегать и проверить, почему ретрансляционный пост, которому они семафорили, не подтвердил приём их сигналов.

Это не было идеальным решением проблемы. Это было просто решение, которое не мог предвидеть даже самый мудрый и хитрый из вражеских командиров.

«Гарвей достаточно хорош и заслуживает чего-то получше этого», — подумал Кайлеб. — «Это похоже на мошенничество. Но, как говорит Мерлин, если я не жульничаю, то недостаточно сильно стараюсь».

Император повернул голову, чтобы ещё раз окинуть взглядом восточный горизонт. Небеса определённо начинали светлеть, а за кормой «Неустрашимого» стали видны остальные галеоны. Он решил, что к тому времени, как штурмовые лодки доберутся до берега, света будет достаточно, и направился через широкие шканцы к капитану Жирарду. Стук его каблуков по блестящим от росы доскам был единственным звуком, не рождённым ни ветром, ни морем, и флаг-капитан пришёл в почтительное внимание, когда Кайлеб остановился перед ним.

— Очень хорошо, капитан Жирард, — официально произнёс император. — Подайте сигнал.

— Так точно, Ваше Величество. — Жирард коснулся своего плеча в салюте и кивнул лейтенанту Ласалу.

Мгновение спустя зажжённые сигнальные фонари взмыли вверх на вершину бизань-мачты «Императрицы Черисийской».

— Ну, разве это не прелестное зрелище? — пробормотал Эдвард Уистан.

Он стоял на камне, где прошлой ночью устроил себе насест корисандийский дозорный, и вынужден был признать, что перед ним открывается вид на сверкающие воды Плёса Белой Лошади от которого перехватывает дыхание. Однако, в данный момент, во владение этой точкой обозрения вступил Уистан, и он подозревал, что её прежний владелец был бы гораздо несчастнее, чем он сам, увидев то, что находилось так далеко внизу.

Транспортные галеоны стояли на якоре или дрейфовали, в то время как спущенные с них лодки энергично тянулись к берегу. Десантные плоскодонные катера уже высадили людей, которых они привезли с собой из самого Дейроса, и, как с усмешкой подумал Уистан, должно быть, они были в восторге от того, что попали на песок. Эти десантные катера вполне доказали свою состоятельность, но они были хренью самой Шань-вэй при любом волнении, и было совершенно очевидно, что по крайней мере один или два морских пехотинца на борту каждого из них станут жертвами морской болезни.

«И как только блеванёт первый несчастный бедняга, начнут и все остальные. Держу пари, что все они были зелёными, как трава, и сдерживали рвоту к тому времени, когда они добрались до берега!»

Даже если так, то они не продемонстрировали никаких признаков этого, когда первая волна пехоты выстроилась в колонны и направилась вглубь от побережья. Лодки высадили Третью Бригаду бригадира Кларика и Пятую Бригаду бригадира Хеймина, а затем Первую Бригаду бригадира Жоша Макейвира. Теперь эти шесть тысяч человек рассредоточились, чтобы прикрыть обращённую к суше сторону зоны высадки, в то время как их десантные катера направились к ожидающим галерам, чтобы помочь забрать остальные девять тысяч человек, готовых сойти на берег позади них.

Лично Уистан полагал, что шансов на то, что им удастся полностью осуществить императорские планы, было меньше, чем обычно. Слишком велики были шансы, что они пропустили какой-нибудь наблюдательный пункт, или что на них наткнётся какой-нибудь случайный кавалерист, или что какой-нибудь внутренний сигнальный пост заметит их прежде, чем они смогут полностью обойти корисандийцев сзади. Но Эдварда Уистана это вполне устраивало. Если это сработает, то сработает, и война, вероятно, будет уже на пути к завершению. А даже если не сработает, это вынудит корисандийцев покинуть эту проклятую позицию на перевале без того, чтобы Уистан и его товарищи-морпехи будут вынуждены атаковать эти грозные земляные укрепления лоб в лоб. Кроме того, это означало, что у Анейны Уистан из графства Лочейр гораздо меньше шансов стать вдовой.

— Что?!

Корин Гарвей уставился на своего помощника. Лейтенант молча посмотрел в ответ, широко раскрыв глаза, а затем протянул ему листок бумаги.

— Вот сигнал, сэр, — сказал он.

Гарвею — каким-то образом — удалось не вырвать бумагу из рук молодого человека. Он подошёл поближе к открытому входу командирской палатки, чтобы лучше видеть, и его глаза блеснули, пробежав по строчкам, сделанными пачкающим карандашом. Затем он перечитал их второй раз. И в третий.

Но лучше от этого не стало.

Он поднял голову, и так долго, невидящим взглядом, глядел за порог палатки на повседневные дела лагеря вокруг него, что, казалось, прошла целая вечность. Затем он повернулся к совещанию старших офицеров, которое только что было так резко прервано.

— Каким-то образом Кайлеб обошёл нас сзади, — резко сказал он.

Головы вскинулись в недоверии, и офицеры, стоявшие вокруг стола с картами, уставились на него с выражением почти такого же ошеломления, какое чувствовал он сам.

Однако выражение лица барона Баркора отразило немного большее. Его лицо на мгновение застыло, а потом Гарвей смог увидеть, как от него отхлынула кровь, сделав его цвета холодной, застывшей подливки. Это едва ли было обнадёживающим, учитывая тот факт, что Баркор был назначен командовать арьергардом всей армии после его достижений на Переправе Хэрила. Гарвей выбрал его на эту должность, потому что она была достаточно престижной, чтобы служить мнимой наградой для этого человека, в то время как на самом деле он был простым администратором резервов передовых позиций. Гарвей никогда не собирался посылать кого-либо из «людей Баркора» в бой под командованием самого барона; вместо этого он планировал отрезать батальоны и полки по мере необходимости и «временно» передать их под командование таких людей, как граф Манкора.

Манкора, который был легко ранен на Переправе Хэрила, но каким-то образом сумел вернуться в тыл с жалкой горстью, оставшейся от его фланга, выглядел столь же изумлённым, но без выражения «ошеломлённого тяглового драка» в глазах, как у Баркора. К несчастью, Манкору назначили командовать самой дальней передовой позицией на Перевале Талбора.

«А это значит, что я… опять расставил совершенно не тех людей совершенно не в тех местах», — с горечью подумал Гарвей. — «Манкора сможет отправить своих людей в путь через час. И лишь Лангхорн знает, сколько времени понадобится Баркору, чтобы привести в движение свою задницу!»

— Насколько всё плохо, сэр? — тихо спросил Манкора.

— Я не уверен, — признался Гарвей. — Однако, согласно этому сообщению, — он помахал депешей, — они каким-то образом высадились на берег в секторе, ближайшем к перевалу, так, что ни один из наших наблюдательных постов не предупредил нас.

— Но это же невозможно! — выпалил Баркор, а затем поспешно добавил, — сэр.

— Именно так я и думал, — мрачно согласился Гарвей. — К сожалению, мы оба ошибаемся, милорд. Должно быть, они высадились прямо на рассвете. Как им удалось уничтожить наших наблюдателей до того, как они смогли отправить хоть одно сообщение, я не могу сказать, но из этого следует, что они уже в пределах пятнадцати или двадцати миль от западного конца перевала.

Ошеломленный взгляд Баркора начал превращаться в нечто слишком похожее на панику, что не очень устраивало Гарвея.

— У нас есть какая-нибудь оценка их сил, сэр?

Вопрос исходил от полковника Акиллиса Палзара, который был заместителем Чарльза Дойла. Палзар принял командование артиллерией Гарвея после того, как Дойл был захвачен черисийцами, и ему действительно следовало получить официальное повышение, когда он принял командование. Это была временная оплошность, которую Гарвей намеревался исправить как можно скорее, и в данный момент спокойный голос Палзара приятно контрастировал с голосом Баркора.

— Нет, полковник. Я думаю, однако, что мы можем предположить, что сил у него достаточно. Мы уже определили, что он не из тех командиров, которые бросают на растерзание слабые подразделения, да ещё и без поддержки.

Баркор ощутимо поморщился от напоминания Гарвея о том, что случилось на Переправе Хэрила. Некоторые из присутствующих офицеров казались такими же несчастными, но другие — такие как Манкора и Палзар — только кивнули.

— Отлично. — Гарвей встряхнулся, затем быстро подошёл к столу с картой и посмотрел сверху на диспозиции, указанные на ней. Он отдал бы всё на свете за то, чтобы волшебным образом изменить свои командные схемы. К сожалению, чудеса были выше его сил, поэтому он посмотрел на Баркора и заставил себя излучать уверенность в своём подчинённом.

— Я хочу, чтобы вы как можно скорее вернулись в своё подразделение, сэр Жер. Мы не можем позволить им прижать нас к перевалу. Вот здесь есть хорошая позиция. — Он постучал пальцем по карте в точке примерно в четырёх милях к западу от перевала, где королевский тракт проходил между двумя холмами. Небольшой фермерский городок называющийся (метко, если не сказать точно) Зелёная Долина располагался в седловине между ними, оседлав тракт. — Если вы доберётесь туда достаточно быстро, ваши люди смогут окопаться в городе и вокруг него и заставить их прийти к вам. Если они откажутся атаковать вас или попытаются маневрировать вокруг вас, это даст нам время, чтобы усилить вас и вывести больше наших людей из ущелья. Если они не сделают ни того, ни другого, мы сможем продолжать движение от перевала и вокруг северо-восточного края ваших людей, пока вы удерживаете свою позицию.

Баркор уставился на него, затем почти судорожно кивнул. Гарвей уже склонялся к мысли о том, чтобы освободить его от должности и передать командование арьергардом кому-нибудь ещё, например Манкоре. Но и на это не было времени. Если он потратит драгоценные часы на то, чтобы поставить кого-то другого на место Баркора — и донести новость о смене командования до всех Баркоровских подчинённых — неуклонно наступающие морские пехотинцы Кайлеба смогут постучать в заднюю дверь его армии ещё до того, как первый человек выйдет из его лагеря.

«Конечно, если я оставлю Баркора командовать, это с большой вероятностью случится в любом случае. Но я просто собираюсь воспользоваться своим шансом».

— Тем временем, — продолжил он вслух, — я немедленно отдам приказ графу Разделённого Ветра изводить и задерживать врага. Не очень похоже, что у них с собой есть какая-то своя кавалерия. Если повезёт, он сможет замедлить их достаточно, чтобы позволить вам выйти на позиции.

— Да, сэр. — Ответ Баркора прозвучал сдавленно, и он резко откашлялся. — С вашего позволения, сэр, — сказал он более нормальным голосом, — мне лучше вернуться к своим людям.

— Конечно, милорд. — В очередной раз Гарвей продемонстрировал всю уверенность, на которую был способен, крепко сжав предплечья Баркора и благодаря Бога за то, что барон не мог знать, о чём он думает на самом деле. — Остальная армия будет прямо за вами.

— Спасибо, сэр.

Баркор отпустил руку Гарвея и направился к выходу из палатки, выглядя почти как решительный командир, который знает, что делает. Гарвей позволил себе на мгновение понадеяться, что в этом впечатлении было больше правды, чем обычно, а затем повернулся к оставшимся офицерам.

— Милорды, — сказал он, — пожалуйста, подумайте о том, что мы должны сделать, пока я буду составлять инструкции для графа Разделённого Ветра. Граф Манкора.

— Да, сэр.

— Есть небольшая вероятность, что это всего лишь отвлекающий манёвр, направленный на то, чтобы мы запаниковали и отступили с нашей нынешней позиции. Чтобы обезопасить себя от такой возможности, я хочу, чтобы вы и ваши люди оставались там, где находитесь. В то же время, однако, я хочу, чтобы вы начали планировать прямо сейчас быстрое отступление, если окажется, что Кайлеб действительно превосходит нас по силе. Убедитесь, что вы и полковник Палзар тщательно координируете отвод его артиллерии.

— Конечно, сэр.

— Что касается остальных, — Гарвей обвёл взглядом остальных офицеров, сидевших за столом, — я хочу, чтобы каждое подразделение позади графа Манкоры было готово двинуться на запад в течение ближайших двух часов. — Одно или два лица побледнели, и он натянуто улыбнулся. — Джентльмены, мы здесь, на перевале, как бусины на нитке. Никто из нас не может сдвинуться с места, пока человек, находящийся непосредственно к западу от него, не начнёт двигаться. Не думайте, что Кайлеб не подумал и об этом. Так что, да. Я сказал два часа, и два часа я и имел в виду. Это предельно ясно?

Головы кивнули, и его улыбка стала немного теплее.

— Я бы рекомендовал каждому из вас немедленно отправить одного из своих помощников обратно к вашему подразделению с инструкциями начать подготовку к движению. Я постараюсь, чтобы все вы лично вернулись к своим людям как можно быстрее. А теперь, если вы меня извините?

Кайлеб и его конный телохранитель быстрым галопом проскакали по флангу марширующей колонны морских пехотинцев. Их сопровождала кавалерийская рота из ста человек, одна из очень немногих, имевшихся в морской пехоте. Этого было бы недостаточно, чтобы отбить хоть сколь-нибудь серьёзную атаку, но всё же эта компактная группировка была быстрой и манёвренной. Кроме того, они всегда могли отступить к колонне, а если уж целая бригада морпехов не могла предотвратить попытку убить или захватить в плен императора, то вся эта операция была уже фактически обречена.

Во всяком случае, таков был взгляд Кайлеба на ситуацию, и он его придерживался. Мерлин достиг предела своих возможностей, стараясь убедить юного императора изменить своё мнение, но Кайлеб был твёрд как кремень. И, как Мерлин вынужден был согласиться, на стороне императора было немало логики, нравилось ему это или нет. К худу или добру, но Кайлеб был единственным связующим звеном, через которое Мерлин был способен напрямую влиять на развёртывание черисийской полевой армии. Мерлин, определённо, не мог появиться на командном пункте бригадира Кларика и начать указывать ему, куда двинуть его войска, чтобы противостоять угрозам, которые не обнаружили его собственные разведчики. Кайлеб же мог отдавать любые приказы, какие ему заблагорассудится, и солдаты быстро пришли к выводу, что его способность понимать тактическую ситуацию на суше ничуть не хуже, чем на море. Учитывая такое стечение обстоятельств, Мерлин был вынужден признать, что присутствие Кайлеба на острие черисийского копья имело как минимум какой-то смысл.

Кроме того, Кайлеб был императором — что он не особенно тяготился подчёркивать, когда это соответствовало его целям.

«Хорошо, что он действительно чертовски умён», — подумал Мерлин, ехавший чуть позади и справа от императора. — «Как бы он ни был упрям, мы бы попали в невероятную переделку, если бы при таком подходе он решил взобраться на своего «императорского коня» и при этом не был умным парнем. Я так же полагаю, с учётом всех обстоятельств, нам повезло, что у него есть привычка командовать. Это чертовски лучше, чем нерешительность, видит Бог! Но я надеюсь, что мы с Шарлиен сможем удержать его от излишней самоуверенности. Для человека с такой властью как у него, будет очень трудно избежать ловушки всегда настаивать на правильности своего собственного пути, особенно когда он станет старше».

Впереди показалась голова колонны, и Кайлеб со своим эскортом замедлили шаг, заметив конную штабную группу бригадира Кларика под знаменем бригады в виде ласточкиного хвоста с вышитым на нём кракеном и огромной цифрой «3» алого и золотого цветов. Очевидно, бригадир был проинформирован, что они уже в пути, и он со своим штабом поспешил навстречу императору.

— Ваше Величество, — сказал Кларик, кланяясь с седла.

— Бригадир, — ответил Кайлеб. — Надеюсь, вы не чувствуете, что я пытаюсь толкнуть вас под локоть, — продолжил император, — но я обнаружил, что не так уж часто могу спокойно сидеть на борту корабля, когда я посылаю моих морских пехотинцев попадать в беду без меня.

Он слегка повысил голос, и Мерлин увидел, как несколько ближайших морпехов ухмыляются, проходя мимо. Он был совершенно уверен, что высказывания императора распространятся по всей бригаде в течение часа. К ночи они, вероятно, разойдутся по всему экспедиционному корпусу к западу от Тёмных Холмов.

— Конечно, Ваше Величество, — с улыбкой согласился Кларик, хотя Мерлин был совершенно уверен, что в данный конкретный момент бригадир хотел бы, чтобы Кайлеб был где угодно на Сэйфхолде, только не с Третьей Бригадой. Но затем Кларик бросил довольно странный взгляд в сторону Мерлина, и человек, который был Нимуэ Албан, внезапно задался вопросом, как много на самом деле догадался о нём Кларик.

— Ваши разведчики сообщали о каких-либо признаках кавалерии Гарвея? — спросил Кайлеб более серьёзно, и Кларик поморщился.

— Мои конные разведчики, к сожалению, крайне немногочисленны, Ваше Величество, и я не хотел, чтобы пешие патрули слишком далеко уходили от флангов колонны, учитывая обстоятельства. До сих пор у нас было несколько стычек с кавалерией противника, но только по одному и по двое.

— Их разведчики сталкиваются с нашими, — согласился Кайлеб, тоже нахмурившись. — Были какие-нибудь боестолкновения?

— Я получил пару отчётов. — Кларик кивнул. — Пока что всё складывалось в нашу пользу в каждом из случаев. С другой стороны, я думаю, что слышу только о тех случаях, когда это срабатывает в нашу пользу, — добавил он с безрадостной улыбкой.

Настала очередь Кайлеба кивнуть, и он задумчиво почесал жёсткие усики короткой, аккуратно подстриженной бородки, которую отрастил с тех пор, как покинул Черис. Он посмотрел на северо-восток, явно напряжённо размышляя, затем снова посмотрел на Кларика.

— Я думаю, мы можем ожидать, что граф Разделённого Ветра нанесёт нам визит, — сказал он. — Вообще-то я немного удивлён, что он ещё не прибыл. Я знаю, что мы обсуждали эту возможность на наших совещаниях по планированию, бригадир, но у меня есть ощущение, что он прибудет с бо́льшими силами, чем мы ожидали.

— Я понимаю, Ваше Величество, — спокойно сказал Кларик, и, прежде чем снова серьёзно взглянуть на своего императора, скользнул взглядом по капитану Атравесу. — У вас есть какие-нибудь предложения на этот счёт?

— Вообще-то, — сказал Кайлеб, слегка прищурившись, — есть. Мне пришло в голову, что тот факт, что Разделённый Ветер ещё не прибыл, вероятно, указывает на то, что мы застали их врасплох. Это также может указывать, — он посмотрел прямо в глаза Кларику, — что их пехота медленнее начинает движение, чем они надеялись. На самом деле, я полагаю, вполне возможно, что пехота Гарвея вообще ещё не начала двигаться.

— Если донесения наших шпионов о том, что арьергардом командует барон Баркор, точны, я бы сказал, что это, по крайней мере, возможно, Ваше Величество, — согласился Кларик.

— Ну, если это действительно так, тогда я ожидаю, что кто-то вроде Разделённого Ветра будет особенно решительно настроен задержать нас, особенно если него будет больше его людей, чем мы ожидали. На самом деле, я думаю, что он, вероятно, искал бы возможность сделать именно это, начав решительную атаку на нашу передовую колонну. Вашу колонну, бригадир.

— Да, Ваше Величество.

— Если он поддастся искушению сделать это, то у нас, в свою очередь, может появиться возможность решительно победить его. Насколько вы уверены в своей способности справиться, скажем, с тремя или четырьмя тысячами кавалеристов?

Глаза Кларика сузились, когда Кайлеб озвучил эту цифру. Он склонил голову набок, явно обдумывая цифровые показатели, затем повернулся в седле, чтобы осмотреть местность, по которой они в данный момент продвигались.

— Предполагая, конечно, что ваши цифры близки к истине, Ваше Величество, — сказал он, бросив ещё один молниеносный взгляд в сторону Мерлина, — и учитывая открытость большей части местности между этим местом и Зелёной Долиной, я думаю, что мы могли бы справиться с таким количеством кавалерии без особых трудностей. Мы рассредоточены больше, чем мне бы хотелось, но они не смогут прокрасться на расстояние удара так, чтобы мы их не заметили, и у нас не было достаточно времени, чтобы сформировать каре.

— Понимаю, — сказал Кайлеб чуть медленнее. — Но если вы встанете в каре, и если Разделённый Ветер достаточно умён — и достаточно терпелив — чтобы просто засесть там, он победит. Всё, что ему действительно нужно сделать — это задержать нас достаточно долго, чтобы Гарвей смог вывести свою пехоту из Талбора. Если он довольствуется тем, чтобы поставить вас под угрозу, задержать вас в одном месте и в каре, вместо того чтобы дать вам продолжать наступление, он купит Гарвею время, которое ему нужно.

— И вы хотите, чтобы я соблазнил его быть недостаточно умным и терпеливым, Ваше Величество?

— Именно. — Кайлеб кивнул. — Все отчёты, которые я читал про Разделённого Ветра, говорят, что он агрессивен. Кто-то даже описал его как «думающего своими шпорами». Я думаю, что это, вероятно, несправедливо — если он не самый умный человек, когда-либо рождённый, он так же и не глуп — но его инстинктом определённо является ударить сильно и быстро. Учитывая угрозу, которую мы представляем для остальных войск Гарвея, и тот факт, что он, вероятно, не имеет самой глубокой веры в мире в быстроту Баркора, он будет ещё более искушён сделать это, если он думает, что увидит возможность. Поэтому я хотел бы убедить его, что он её увидит.

— Рискованно, если вы позволите мне так выразиться, Ваше Величество, — заметил Кларик.

— Согласен. Но если вы сумеете это сделать, результат может оказаться решающим.

— Это я могу понять. В то же время, Ваше Величество, я надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что если я собираюсь предпринять что-то рискованное, то я действительно предпочёл бы, чтобы вы были где-то в другом месте, пока я это делаю.

— Похоже, все продолжают говорить мне это, — ответил Кайлеб с натянутой улыбкой. — И, как правило, я могу уговорить себя согласиться ними. Но на этот раз, я думаю, нет, бригадир. Я прошу вас и ваших людей пойти на бо́льший риск, чем мы обсуждали ранее. Я не собираюсь смотреть на это, пока сижу где-нибудь сзади.

— Ваше Величество, вся моя бригада стоит для Черис гораздо меньше, чем вы, — без обиняков сказал Кларик. — При всём моём уважении, я должен почтительно отказаться подвергать вашу персону ненужной опасности в ситуации, подобной той, которую мы обсуждаем.

— Бригадир… — резко начал Кайлеб, но тут же заставил себя оборвать фразу. Его челюсти на мгновение сжались, а затем он резко вдохнул.

— Вы же действительно намереваетесь заупрямиться насчёт этого?

— Ваше Величество, мне очень жаль, но да, собираюсь. — Кларик посмотрел прямо в лицо своему монарху. — Это ваша прерогатива — освободить меня от командования, если вы того пожелаете. Но в данный момент Империя буквально не может обойтись без вас. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Если вы хотите, чтобы я заманил графа Разделённого Ветра в ловушку, я это сделаю. Но я не стану рисковать вашей жизнью, поскольку есть вероятность, что Разделённому Ветру может повезти.

Кайлеб ожёг Кларика взглядом, но бригадир даже не вздрогнул. Затем его взгляд скользнул по Мерлину в третий раз.

— Ну хорошо, бригадир, — сказал император после долгой, кипящей паузы. — Вы победили. И вы ошибаетесь насчёт моей прерогативы освободить вас от командования. — Он оскалил зубы. — Я бы оставался безнаказанным ровно до тех пор, сколько понадобилось бы Императрице, чтобы выяснить, чем вы меня разозлили.

— Признаюсь, что эта мысль приходила мне в голову, Ваше Величество.

— Я не сомневаюсь, что приходила. Однако, если я позволю вам прогнать меня в тыл, я, по крайней мере, хотел бы оставить вместо себя… скажем там, личного представителя. Кого-то, кто может доложить мне лично, как только что-нибудь случится.

— Могу я предположить, что у вас есть кто-то на примете для выполнения этой обязанности, Ваше Величество?

— Я думаю, что оставлю капитана Атравеса. — Кайлеб спокойно посмотрел Кларику в глаза. — Я всегда считал отчёты Мерлина чрезвычайно точными, и я доверяю его суждениям.

— Как и я, Ваше Величество. — Кларик слегка улыбнулся. — Если вы чувствуете, что можете обойтись без услуг сейджина, для меня будет честью, если он останется в бригаде.

Сэр Алик Артир стоял, нетерпеливо похлопывая себя по бедру перчатками для верховой езды, когда к нему галопом подскакал курьер. Он был вне прямого контакта с семафорными мачтами, которые Гарвей приказал построить по всей своей тыловой зоне. Он мог общаться только с помощью старомодных курьеров, и это заставило его чувствовать себя ещё более нервным и раздражённым, чем он был, когда он получил первоначальное, ошеломляющее сообщение от Гарвея. Не то чтобы он особо нуждался в дополнительном раздражении.

— Ну? — прорычал он, когда курьер остановился около него.

— Прошу прощения, милорд, — ответил покрытый пылью молодой лейтенант. — Барон до сих пор не выступил.

— Тогда чего же, во имя Шань-вэй, ждёт этот идиот?! — прорычал Разделённый Ветер. Дипломатия никогда не была его сильной стороной, и, в отличие от Гарвея, он не видел причин тратить ту немногую дипломатичность, что у него была, на кого-то вроде Баркора.

«Может, я и не самый умный человек на свете», — яростно подумал он, — «но есть, по крайней мере, один, который намного глупее меня, клянусь Богом»!

— Милорд, я… — начал было курьер, но Разделённый Ветер жестом велел ему замолчать.

— Конечно, у вас нет ответа, лейтенант. Это было то, что генерал Гарвей называет «риторическим вопросом». — Командир кавалерии неожиданно для самого себя разразился резким лающим смехом. — Это не совсем то, что люди ожидают от меня, я признаю.

На этот раз лейтенант поступил мудрее, просто кивнув. Тем не менее, было удивительно, насколько лучше этот обмен репликами заставил Разделённого Ветра чувствовать себя… по крайней мере, на данный момент.

Он повернулся и поковылял обратно к полудубу на вершине холма, под чьей развесистой тенью он устроил свой временный командный пункт. Сухие семенные шишки хрустели под его сапогами, и он поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы эти хрустящие звуки исходили от барона Баркора. Члены его штаба посмотрели на него, и он с отвращением поморщился.

— Этот толстозадый идиот ещё даже не начал выводить войска, — прорычал он. Очень немногие из его штабных видели больше причин, чем он, скрывать своё мнение о Банкоре, а один или два из них действительно плюнули на землю.

— Милорд, если он не начнёт двигаться в ближайшее время, то эта армия окончательно и бесповоротно будет в дерьме, — резко сказал сэр Нейтин Галван.

Майор Галван был старшим помощником Разделённого Ветра, фактически начальником его штаба, хотя корисандийская армия не использовала этот конкретный термин. Как и практически все остальные офицеры Разделённого Ветра, Галван был чрезвычайно знатного происхождения. Это было неизбежно, учитывая тот факт, что кавалерия имела тенденцию притягивать благороднорождённых как особенно мощный магнит. Однако с мозгом Галвана всё было в порядке, и Разделённый Ветер знал, что он склонен полагаться на майора.

— Я знаю, Нейтин. Я знаю, — сказал он и посмотрел с небольшого холма на облака пыли, поднимающиеся над местным большаком, который соединялся с королевским трактом менее чем в трёх милях от того места, где он стоял в этот самый момент.

Галван был прав насчёт того, что произойдёт, если черисийцам удастся запечатать западную оконечность Перевала Талбора, пока армия Гарвея всё ещё будет поймана в ловушку внутри. К сожалению, все, казалось, понимали это, кроме одного человека, ответственного за то, чтобы вывести арьергард армии к чёртовой матери на открытое место, чтобы предотвратить это!

Разделённый Ветер не хотел признаваться, какое отчаяние он начал чувствовать в себе. То что Кайлеба попробует выйти во фланг Талбора, высадив войска к западу от него, вряд ли было неожиданным, но вот его способность каким-то образом уничтожить наблюдательные посты, специально расставленные для обнаружения любой такой высадки, неожиданной определённо была. Он безжалостно использовал преимущество внезапности, которое получил, и, на данный момент, Разделённый Ветер даже не смог составить ясного, чёткого представления о том, сколько людей высадилось на берег. Не из-за недостатка усилий, но противостоя армии, каждый солдат которой был вооружён ружьём, его кавалерийские патрули не смогли подобраться так близко к черисийским колоннам, как ему хотелось бы.

В этом не было вины его солдат. Его люди не испытывали недостатка ни в храбрости, ни в мастерстве верховой езды, но способность кавалерии, вооружённой пиками, саблями, кавалерийскими луками или арбалетами, противостоять массированному ружейному огню была… в лучшем случае ограничена. Единственными реальными преимуществами всадников были подвижность и скорость, и ни одно из них не было достаточно велико, чтобы компенсировать их новообретённые недостатки. Хуже всего было то, что кавалерия требовала открытой местности, чтобы действовать эффективно, но открытая местность только лишь позволяла стрелкам начать убивать их раньше, на более дальних дистанциях. И большая часть местности между точкой высадки десанта Кайлеба и Зелёной Долиной как раз состояла из холмистых открытых лугов, которые неуклонно поднимались к востоку, сливаясь с западными предгорьями Тёмных Холмов.

В свете неспособности его разведчиков поддерживать тесный контакт с врагом, его представление о силе черисийцев было в лучшем случае сомнительным. Самое большее, что можно было сказать на основании полученных им до сих пор донесений, это то, что Кайлеб высадил где-то от десяти до восемнадцати тысяч человек. Разделённый Ветер лично склонялся к более низкой оценке, но с досадой сознавал, что у него нет ничего конкретного, на чём можно было бы основать свои ощущения. И даже если у Кайлеба было «всего лишь» десять тысяч человек, у Разделённого Ветра на самом деле было меньше четырёх тысяч его кавалеристов. Ещё восемь тысяч из них были разбросаны вдоль линии Тёмных Холмов, наблюдая за перевалами дальше к северу от Талбора, но не было никакой возможности вовремя отозвать какой-либо из этих отрядов, чтобы сделать что-нибудь полезное. Так что он сидел здесь, имея не более четырёх тысяч человек и приказ беспокоить набегами численно превосходящие силы, оснащённые гораздо более дальнобойным оружием, чтобы задержать их наступление, пока барон Баркор не вытащит свой большой палец из задницы.

— Что, при таком темпе, произойдёт не раньше, чем Лангхорн вернётся, чтобы собрать весь мир, — с отвращением подумал он.

— Хорошо, Нейтин, — сказал он наконец, отворачиваясь от надвигающихся облаков пыли. — Мы должны что-то сделать, и ты прав, мы должны сделать это быстро. Я хочу, чтобы все, кто у нас есть, переместились на плантации хлопкового шёлка к западу от Зёленой Долины. Их колоннам придётся подтянуться там, где тракт проходит через этот пояс леса. Я знаю, что он не очень густой, но, по крайней мере, он должен их стеснить, а земля по эту сторону леса — лучшее место, которое мы можем найти для кавалерии.

— Сэр, эти леса не такие уж густые и заросшие. Конечно, ничего похожего на подходы к Переправе Хэрила. Свободно рассредоточенная пехота, вероятно, сможет пройти через них без особых трудностей, а если они пошлют стрелков вперёд в деревья, они смогут использовать их для прикрытия и…

— Не волнуйся, я не планирую устраивать для них хорошую сочную мишень как на стрельбище. Заметь, я не буду возражать, если они и впрямь потеряют время, посылая своих стрелков в те леса. Тем не менее, я думаю о том, что по эту сторону леса есть красивый восходящий склон. Если мы займём позицию сразу за его гребнем и они узнают, что мы там, они не смогут стрелять в нас, но они должны будут учитывать возможность нападения. По крайней мере, это должно побудить их остаться на месте, пока они не смогут подтянуть дополнительную пехоту. А учитывая тот факт, что у них, похоже, нет собственной кавалерии по эту сторону гор, они могут вообще не понимать, какие силы у нас там есть. Если же они поднимутся вверх по склону, подальше от защиты леса, и подойдут достаточно близко к нам…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Галван начал кивать. Сначала медленно, а потом с возрастающим энтузиазмом. Как бы майор ни уважал Разделённого Ветра как бойца, он не доверял графу как стратегу. Во многих отношениях, он был идеальным командиром полка или дивизии, но он, вероятно, стал бы катастрофой как командующий армией. Однако, одним из его достоинств было отличное чувство местности, и он был прав. Поля плантаций, покрытые хлопковым шёлком высотой примерно по колено, представляли собой довольно ровную площадку шириной почти в четыре мили. Это был веерообразный участок, самый широкий в западном конце и сужающийся по мере подъёма на восток. И, как только что указал Разделённый Ветер, земля вдоль его восточного края обрывалась в неглубокую впадину, прежде чем она снова начинала подниматься. Образовавшееся углубление было — вероятно — достаточно большим, чтобы позволить Разделённому Ветру скрыть основную часть своей кавалерии от приближающихся черисийцев, пока они не окажутся прямо над ним. Ничто не могло волшебным образом стереть преимущество, которое давали им черисийские ружья, но выбранное Разделённым Ветром место было самым близким к идеальному, которое они могли найти.

Если, конечно, не считать того, что оно находилось всего в полутора милях к западу от Зелёной Долины. Если они не смогут убедить черисийцев остановиться там, то практически наверняка морпехи Кайлеба возьмут Зелёную Долину без боя. А если они удержат Зелёную Долину, то шансы на прорыв хоть каких-нибудь сил пехоты из Перевала Талбора будут ничтожны.

— Да, милорд, — сказал он наконец. — Я распоряжусь об этом немедленно.

— Извините меня, бригадир.

Бригадир Кинт Кларик оторвался от разговора с полковником Артту Рейзингиром, командиром 2 второго батальона 3-го полка морской пехоты.

— Да, капитан Атравес?

— Я хочу спросить, можем ли перекинуться парой слов? — неуверенно спросил Мерлин.

Кларик мгновение задумчиво смотрел на него, потом кивнул.

— Мне всё равно нужно догнать батальон полковника Жанстина, сейджин Мерлин, — сказал он. — Почему бы вам не поехать со мной?

— Благодарю вас, сэр, — ответил Мерлин и подождал, пока Кларик снова сядет на своего коня.

То, что Кайлеб поддался настойчивым требованиям Кларика, что ему не место на острие копья, более чем удивило Мерлина. И это, по правде говоря, заставило его подумать о двух вещах. С одной стороны, он был рад, что Кайлеб вернётся туда, где ему было самое место. С другой стороны, решение Кайлеба оставить его здесь вместо себя, несомненно, заставило его почувствовать себя неловко. Остальные телохранители Кайлеба, не говоря уже о кавалерийской роте, окружавшей его, должны были быть способны справиться со всем, с чем мог столкнуться император, но Мерлин уже потерял отца Кайлеба. Была ли это его вина или нет, он всё ещё испытывал горькое сожаление каждый раз, когда думал о смерти короля Хааральда, и у него не было намерения испытывать такие же чувства из-за смерти Кайлеба.

«И потом, есть ещё одно незначительное соображение», — сухо подумал он, когда Кларик закончил свой короткий разговор с Рейзингиром и направился к своей лошади. — «Жаль, что у меня не было больше времени подумать о том, как я справлюсь с этой ситуацией. Я даже не уверен, означали ли все эти взгляды в мою сторону то, что я думал, или нет». — Он вдруг весело фыркнул. — «Если бы я сейчас всё ещё была Нимуэ, я могла бы придумать другую причину, по которой он делал это. И, по правде говоря, он достаточно симпатичный, так что я не думаю, что была бы против этого вообще...»

Он смог сдержать улыбку, наблюдая, как бригадир грациозно вскочил в седло. В отличие от слишком многих офицеров морской пехоты, Кларик, явно чувствовал себя как дома на спине лошади, поскольку он легко занял место рядом с конём Мерлина.

«А ещё у него действительно классные булки», — подумал Мерлин.

— Итак, сейджин Мерлин, — сказал Кларик, к счастью не подозревая об одобрительных мыслях сейджина, когда они вдвоём двинулись вперёд, сопровождаемые на почтительном расстоянии майором Лафтином и другими членами штабной группы Кларика. — Мне кажется, вы хотели мне что-то сказать, но предпочли бы, чтобы этого никто не слышал?

«Ну, вот и ответ на этот вопрос, не так ли, «Сейджин Мерлин»?» — сардонически подумал Мерлин.

— Прошу прощения, бригадир? — вежливо произнёс он вслух.

— Я понимаю, что на самом деле не должен этого знать, сейджин, — сказал Кларик с кривой улыбкой, — но я не провёл бы так много времени, работая с вами, императором, и бароном Подводной Горы, не понимая, что вы существенно больше, чем просто один из телохранителей Императора. Или даже больше чем «просто» сейджин, который случайно знает кучу разных интересных вещей и имеет ещё более интересные идеи. Я, например, до сих пор помню, как ловко вы сманипулировали мной, чтобы я предложил создать разведчиков-снайперов. И кто именно предложил это название для них. И я полагаю, что должен продолжить и признаться, что слышал несколько передаваемых шёпотом слухов о ваших «видениях». На самом деле, я поймал себя на том, что иногда задаюсь вопросом, насколько сверхъестественная способность Императора предсказывать, что может сделать враг, проистекает из тех видений, которые вы можете иметь, а можете и не иметь.

Мерлину удалось не вздрогнуть, но только потому, что он уже подозревал, по крайней мере, кое-что из того, что должно было произойти. Однако он не ожидал всего этого и поймал себя на мысли, что ещё больше подозрений Кларик до сих пор оставил при себе.

«Ну что ж, ты знал, что он умный человек, когда вместе с Кайлебом выбрал его для разработки новой пехотной тактики. Похоже, он даже острее, чем ты думал, а острые лезвия имеют тенденцию царапать пальцы, если обращаться с ними небрежно. Так что я думаю, что самое время тебе начать вести себя с ним правильно».

— Бригадир, — сказал он, — очевидно, я не могу вдаваться во всё это без разрешения Императора. С другой стороны, нет особого смысла притворяться, что вы в целом не правы. У меня есть видения, своего рода, по крайней мере. И они были весьма полезны Императору — и его отцу — в нескольких случаях. Что, по очевидным причинам, объясняет, почему все мы приложили некоторые усилия, чтобы слухи, о которых вы упомянули, не получили широкого распространения.

— Да, я могу понять, почему это так, — согласился Кларик.

— Раз уж вы догадались хотя бы о некоторых вещах, я полагаю, что должен продолжить и сказать вам, что, хотя я могу «видеть» многие вещи, я не могу видеть ни будущего, ни прошлого — только настоящее. Очевидно, что даже это может иногда дать большое преимущество, но это означает, например, что я не могу просто поднять свой хрустальный шар — и, нет, я на самом деле не использую его — и сказать Кайлебу заранее, что сделают Гарвей и Разделённый Ветер, когда они узнают, что мы высадились у них за спиной.

Кларик задумчиво поджал губы, потом кивнул, и Мерлин продолжил.

— Хотя я не вижу будущего, я могу сказать вам, что граф Разделённого Ветра собирает большую часть из своих четырёх тысяч солдат примерно в двух милях отсюда дальше по дороге. На самом деле это довольно хорошая позиция с его точки зрения, и я думаю, что он рассчитывает, что местность поможет ему не дать вам понять, насколько близко он находится, пока вы не наткнётесь на него.

— Что даёт потенциальную возможность осуществить намерения Его Величества, — задумчиво произнёс Кларик.

— Да, это так. Но место, которое он нашёл, даёт ему гораздо больше шансов действительно выжать всё из атаки, чем я думаю Кайлеб хотел бы, чтобы вы ему дали.

— Может, и так. Но если его позиция так хороша, то если мы не сможем выманить его в атаку, мы будем вынуждены остановиться, по крайней мере, до тех пор, пока бригадир Хеймин не сможет прийти нам на помощь. Так что остаётся либо найти способ убедить его сражаться, либо позволить ему прижать нас к земле, возможно, достаточно надолго, чтобы Гарвей выбрался из ловушки.

Мерлин кивнул, и Кларик задумчиво нахмурился.

— Расскажите мне побольше об особенностях той местности, которую выбрал Разделённый Ветер, сейджин, — сказал он.

Граф Разделённого Ветра нахмурился, внимательно прислушиваясь к отдалённым ружейным выстрелам по другую сторону гребня. Они постепенно приближались, и он надеялся, что его передовые пикеты не понесут слишком больших потерь.

«Проклятые ружья», — подумал он с досадой.

Он вспомнил своё собственное недоверие на Переправе Хэрила, когда стрелки, спрятавшиеся в лесу, открыли по нему огонь из ружей. Сначала он буквально не мог поверить, что это происходит. Никто не мог стрелять так далеко и так быстро — сама мысль об этом была немыслима!

К сожалению, черисийцы могли. Разделённый Ветер не мог полностью согласиться с мнением Гарвея, что новые ружья перевернут всю принятую тактику действия на поле боя, так же как их галеоны уже перевернули всю принятую тактику действий флота, но даже он вынужден был признать, что последствия будут серьёзными. Он не был готов допустить, что они просто сделали кавалерию устаревшей как решающую силу на поле боя, но он был достаточно честен, чтобы признать, что по крайней мере часть этого нежелания могла быть чистым, упёртым упрямством с его стороны.

«Война, в которой роль кавалерии была сведена исключительно к разведывательным силам, способным время от времени проводить рейды «бей-беги», но беспомощным против любой непоколебимой пехотной позиции? Ерунда. Смешно! Немыслимо!» — И всё же, как бы яростно ни отвергал эту идею Разделённый Ветер, он не мог избавиться от грызущего подозрения, что сказанное Гарвеем имеет смысл.

Даже на карьере[32] типичный кавалерист мог покрыть менее пятисот ярдов за минуту. Против медленно стреляющих гладкоствольных фитильных мушкетов, с максимальной эффективной дальностью стрельбы не более ста ярдов, это означало, что у мушкетёров будет время только на один выстрел, прежде чем всадники окажутся рядом ними. Но эти проклятые черисийские ружья стреляли в четыре-пять раз быстрее фитильных мушкетов, и в четыре-пять раз превосходили их по дальность стрельбы. Именно по этой причине вольтижёры, развёрнутые для прикрытия наступающих пехотных колонн, были способны удерживать разведчиков Разделённого Ветра на расстоянии. Равным образом вольтижёрам приходилось держаться достаточно близко к своим колоннам, чтобы отступить, если им будет угрожать кавалерийская атака, но способность пехотных сил двигаться практически по своей воле, даже в присутствии превосходящего количества кавалерии, казалась извращением такому солдату старой школы, как Разделённый Ветер.

«Что ж, Корин, возможно, прав», — неохотно согласился Разделённый Ветер. — «Я всё ещё думаю, что он слишком остро реагирует на случившееся на Переправе Хэрила, но я готов признать, что могу ошибаться на этот счёт. Но даже если я ошибаюсь, у этих ублюдков нет ни одного копейщика. Если только они подойдут достаточно близко…»

— Милорд.

Разделённый Ветер вздрогнул и перестал заниматься самоанализом, так как к нему трусцой подбежал Галван.

— Да, Нейтин?

— У них два батальона по эту сторону опушки леса. Ещё один только начинает выходить, но они позволили интервалу между ним и двумя другими растянутся до более чем трёхсот ярдов.

— В самом деле? — Глаза Разделённого Ветра блеснули, и Галван улыбнулся.

— Да, милорд. И их головной батальон направляется прямо на нас. Наши пикеты отступают перед ним, как вы и приказали. Это их стрельбу вы можете слышать. — Он дёрнул головой в направлении щёлкающих ружейных выстрелов. — Они тоже держатся на расстоянии, именно так, как предположительно они и должны были делать, и мы потеряли не так уж много людей. Мы потеряли больше дюжины лошадей, но, по-моему, из людей ранены только двое или трое.

— Хорошо! — Разделённый Ветер хлопнул себя по бедру перчатками. — Хорошо, Нейтин!

Граф забрался обратно в седло и оглядел членов своего штаба.

— Джентльмены, я полагаю, что пришло время обескуражить этих людей, — сказал он.

Мерлин Атравес поймал себя на том, что надеется, что бригадир Кларик не был слишком самоуверен.

Два его передовых батальона — Первый Батальон полковника Жанстина и Второй Батальон полковника Рейзингира, которые вместе составляли Первый Полк Третьей Бригады — маршировали прямо по королевскому тракту к Зелёной Долине в такт батальонным волынщикам и с ружьями, висящими через плечо. Хотя их боевые потери были смехотворно малы, заболевания и ранения сократили численность обоих батальонов с номинальной численности в пятьсот человек каждый до общей численности чуть более восьмисот человек. Что для любой армии, использующей силу животных, которую когда-либо изучала Нимуэ Албан, было невероятно низким уровнем заболеваемости. Традиционно, раньше на Старой Земле, особенно в доиндустриальных армиях, потери боевого состава от болезней значительно превышали боевые потери. Только в период Первой Мировой Войны число смертей от вражеских действий фактически превысило число смертей от болезней, но учения «архангела Паскуаля» привели к тому, что уровень гигиены и профилактических мер здравоохранения здесь, на Сэйфхолде, был совершенно иным.

Ничто из этого не меняло того факта, что кавалерия, ожидавшая на дальнем склоне холма, превосходила силы Жанстина и Рейзингира числом примерно пять к одному.

Мерлин взглянул на Кларика, и ему показалось, что бригадира, ехавшего рядом, ничто на свете не заботит. Он остался со штабной группой Жанстина, и если он и был как-то особенно обеспокоен насчёт Разделённого Ветра, то выражение его лица не выказывало абсолютно никаких признаков этого.

Граф Разделённого Ветра сидел в своём седле, наблюдая, как его отступающие кавалерийские пикеты отходят вверх по склону холма по направлению к нему, в точности так, как описывал майор Галван. Длинный пологий склон позади них был усеян телами убитых и раненых лошадей, которые, очевидно, были подстрелены вольтижёрами, двигавшимися в пятидесяти или шестидесяти ярдах впереди основной пехотной колонны, но среди них он увидел лишь несколько человеческих тел.

Его подзорная труба показала ему черисийцев, марширующих со своими ружьями, висящими через плечо. К его немалому удивлению, они шли с примкнутыми штыками, что было более чем странно. Штыки были последним рубежом обороны мушкетёров и, в лучшем случае, неуклюжей заменой настоящих копий. Хуже того, люди с круглыми рукоятками штыков, засунутыми в дула мушкетов, не могли ни стрелять, ни перезаряжать оружие, так о чём же вообще могли думать черисийцы?

В глубине души, тихий голос подсказывал ему, что кто-то вроде Гарвея, возможно, смог бы найти ответ, не предполагая, что его противники поддались безумию. Возможно, ему должно было прийти в голову, что ни в одном из его предыдущих докладов ничего не упоминалось о штыках. С другой стороны, это были не те детали, которые кавалерийские разведчики обычно включали в свои доклады, и, на данный момент, мозг Разделённого Ветра был занят другими вещами. Типа того факта, что, были штыки или нет, шли они быстро, концентрируясь на том, чтобы покрыть максимум расстояния, какое возможно, не истощая себя, и того, что раз они позволили себе стать более рассредоточенными, это указывало на то, что они не тратили много энергии на беспокойство об этом.

«А у них и нет причин, почему бы они должны беспокоиться», — мрачно подумал он. — «Мы следили за ними — а они убивали и ранили моих людей — уже несколько часов, и я сомневаюсь, что их карты местности так же хороши, как наши. Для них это просто продолжение того же самого, и они, вероятно, даже не знают, как выглядит местность между этим местом и Зелёной Долиной. У них нет причин думать, что я мог бы спрятать здесь более четырёх тысяч кавалеристов».

Он хищно улыбнулся, наблюдая за приближением врага.

Поднять его людей и перевалить их через линию гребня должно было стать щекотливым делом. Мало того, что нужно было принять во внимание склон, так ещё и пространство будет сужаться до тех пор, пока они не пересекут гребень, где снова начнёт открываться веерообразная перспектива поля боя. По многим причинам, ни один солдат не хотел начинать атаку, направляясь вверх по склону, а в данном случае они собирались уплотниться, как яблоки уложенные в корзину, вынужденные сформировать более глубокий строй, чем он предпочёл бы, пока они не покинут вершину склона. С другой стороны, там были эти штыки. Даже если бы мушкеты черисийцев были заряжены, им всё равно пришлось бы снять штыки, прежде чем они смогли бы стрелять, и его солдаты будут иметь сзади понижающийся склон, который поможет им набрать и поддерживать скорость, как только они начнут движение. Хитрость заключалась в том, чтобы выбрать время. Ему нужно было начать атаку достаточно быстро, чтобы дать своим людям время перемахнуть через холм и набрать скорость, но в то же время он хотел дать черисийцам как можно меньше времени для реакции.

«И всё же», — подумал он, разглядывая висящие через плечо мушкеты, — «неожиданность не даст им среагировать мгновенно».

Мерлин намеренно отвёл взгляд от Кларика. На самом деле, он развернулся в седле, чтобы посмотреть назад вдоль колонны туда, где позади них первая батарея двенадцатифунтовых пушек только что появилась из-за пояса деревьев в дорожной колонне. Возможно, в этом не было особой необходимости, но он хотел дать понять любому потенциальному наблюдателю, что в данный момент даже не думает о бригадире.

Конечно, он на самом деле не смотрел и на колонну тоже, поскольку он ждал, наблюдал и слушал через свой СНАРК.

— Начали! — рявкнул Разделённый Ветер, и майор Галван встал в стременах, энергично размахивая красным сигнальным флагом.

Мерлин, возможно, и не следил за Клариком, но бригадир очень внимательно — хотя и ненавязчиво — наблюдал за ним. Вот почему морпех увидел, как телохранитель поднял руку и снял шлем, чтобы вытереть пот со лба.

— Я думаю, пора, Брайан, — решительно сказал он.

Майор Лафтин мгновение смотрел на него, потом глянул на склон перед ними. Очевидно, он не мог себе представить, что побудило Кларика отдать приказ именно в этот момент, но это был именно тот приказ, которого он ожидал. Он колебался не больше удара сердца, а затем кивнул горнисту, стоявшему рядом с ним.

— Сигналь «Сформировать каре», капрал, — сказал он.

* * *

Сбившиеся в кучу всадники Разделённого Ветра начали движение вверх по склону. Сначала они шли шагом, но быстро переходили на рысь, с плавностью многолетнего опыта и требующей многих сил выучки, через которую им пришлось пройти с тех пор, как Разделённый Ветер принял командование кавалерией Гарвея.

Передовые эскадроны достигли гребня шеренгами по восемь человек, двигаясь быстрой рысью, покрывая чуть более двухсот ярдов в минуту, и две передние шеренги быстро ускорились. К тому времени, как они преодолели ещё сорок ярдов, они двигались полным карьером, комья влажной земли сыпались из под копыт, копья и сабли сверкали на солнце, в то время как следующие две шеренги грохотали в тридцати ярдах позади них. Вокруг и позади них раздавалась музыка горнов, барабанящий грохот шестнадцати тысяч копыт и низкий лающий крик, когда они наконец повернулись к своим врагам.

Сам Разделённый Ветер поднялся на гребень с третьей двойной шеренгой, в шестидесяти ярдах позади первой. Он скакал точно в центре шеренги, его знамя трещало и хлопало на ветру от его движения, а глаза сверкали яростным удовлетворением.

Но потом его глаза распахнулись от удивления.

* * *

Солдаты первых двух батальонов Кларика ждали сигнала горна и среагировали немедленно. Оба батальона развернулись, двигаясь со скоростью и точностью, которые могли привить только бесконечные, жёсткие, требующие полной выкладки учения. Они рассредоточились, Первый Батальон двинулся вправо, а Второй Батальон влево, образуя не колонну, не линию, а единый полый строй. Как бы то ни было, он не был буквально «квадратом»; земля для этого была слишком неровной, и это был скорее прямоугольник, чем квадрат. Но этот компактный, уверенный, непоколебимый, ничем не удивлённый строй ощетинился штыками, направленными во все стороны, и, в прямом противоречии со всеми стандартными правилами безопасности, ружья, на которых были установлены эти штыки, были тщательно заряжены и взведены, прежде чем они вообще были повешены на плечи.

* * *

Разделённый Ветер не мог поверить в это.

Он никогда не видел, чтобы пехота двигалась так быстро, так точно, даже на учебном плацу. И, конечно же, не могло быть и речи, чтобы они могли отреагировать так мгновенно! Это было невозможно!

Однако черисийцы сделали это, и ему было уже слишком поздно менять своё решение. Половина всех его сил — включая самого Разделённого Ветра — уже мчалась галопом вниз по склону холма навстречу врагу со скоростью более семи ярдов в секунду, выстроившись в шеренги по сто двадцать пять человек в каждой. Его передовым подразделениям оставалось пролететь немногим более ста пятидесяти ярдов, а передние ряды второй половины его отряда уже двигались вверх и пересекали линию гребня позади него, готовые использовать успех его атаки.

«И эти ублюдки всё ещё держат свои проклятые штыки примкнутыми!» — понял он и свирепо ухмыльнулся. — «Они могут думать, что это удержит моих парней от сближения с ними, но они скоро узнают, насколько они ошибаются!»

* * *

Бригадир Кларик сидел на коне в середине построенного в каре Первого Батальона, наблюдая за приближением врага. Когда он взглянул на Мерлина, выражение его лица было таким же спокойным, как и всегда.

— Полагаю, именно сейчас мы узнаем, насколько я на самом деле умён, — заметил он.

Фронт его каре, обращённый к холму, был в три ряда глубиной, а не в два. Первая шеренга стояла на одном колене, приклады ружей были упёрты в землю, штыки торчали вверх и наружу под острым углом… прямо на уровне груди лошади. Вторая и третья шеренги ждали, держа винтовки взведёнными. Искушение выстрелить как можно скорее было почти непреодолимым, когда они смотрели, как две тысячи всадников с грохотом приближаются к ним, но они этого не сделали. Они ждали.

Полковник Жанстин ждал вместе с ними. Его батальон сформировал длинную сторону каре, ближайшую к врагу, и он спешился, чтобы встать рядом со штандартом батальона, с мечом в руке, не сводя глаз с врага.

Что бы ни случилось, времени перезарядить оружие до того, как на них обрушится первая волна, не будет, и он не собирался тратить поражающее воздействие массированного залпа, стреляя слишком рано. Это был не просто вопрос дальности стрельбы или точности; это был также вопрос расчёта времени, чтобы поразить этих кавалеристов не только физическим воздействием пуль его морских пехотинцев, но заодно и их моральным эффектом — и сделать это в точно нужный момент.

* * *

Корисандийская кавалерия с грохотом понеслась вниз по склону, выстроившись в две шеренги. Передние солдаты уже напряглись в сёдлах, готовясь к столкновению, и понеслись прямо на черисийский строй. Изгородь из непоколебимых штыков злобно поблёскивала в лучах послеполуденного солнца, но, по крайней мере, это были не пики. А через несколько секунд…

Вселенная разлетелась на части внезапным, оглушительным грохотом ружейного огня.

* * *

В черисийском каре было около восьмисот человек, в котором четыре взвода — навскидку человек по восемьдесят — занимали каждую из его коротких сторон, прикрывая каждый фланг. Ещё одна сотня человек образовала его тыльную сторону, обращённую вниз по склону, прикрывая спины двухсот двадцати человек в передней части, а резерв из сорока человек стоял наготове в середине строя, готовый усилить любое слабое место. Его длинная сторона была примерно в сотню ярдов от края до края, достигая едва ли трети фронта наступающей кавалерии, и каре выглядело невероятно хрупким перед лицом такой угрозы.

Если черисийцы в этом каре и поняли это, они не подали никаких признаков этого.

Когда атакующие кавалеристы Разделённого Ветра хлынули вниз по склону холма, подобное реке из конской плоти и стали, сто пятьдесят ружей во второй и третьей шеренгах каре полыхнули как одно.

Воздействие этого смертоносного залпа было ошеломляющим, и не только в каком-то одном смысле. Каждый человек, принимающий участие в атаке Разделённого Ветра, видел эти штыки, а поскольку они никогда не слышали о «штыках с кольцевым байонетом», которые крепились вокруг дула ружья вместо того, чтобы быть засунутыми в отверстие ствола, они знали, что мушкетёры позади них не могли стрелять. Удивление от того, что они пошли прямо вперёд и всё равно выстрелили, было всеобщим. Даже если бы эти пули не причинили вообще никаких потерь, явный шок от того, что они испытали ещё один сюрприз от рук черисийцев, нанёс бы уверенности и решимости кавалерии смертельный удар.

Но, к несчастью для Корисанда, черисийские пули наносили ещё и урон.

Лошади были большими мишенями, а люди — относительно маленькими. На самом деле черисийским огнём были поражены не более двадцати или тридцати солдат Разделённого Ветра. Те, в кого попали, тяжело падали вниз, когда массивные пули пробивали нагрудники и хрупкие тела под ними, но они представляли лишь горстку из общего числа этой набегающей волны.

Но лошади — это было совсем другое дело. В центре корисандийской шеренги внезапно появились дыры, когда на землю рухнули визжащие лошади. Всадников выбрасывало из седел, только для того, чтобы они обнаружили себе оказавшимися на пути второй шеренги всадников, шедшей позади них. Обычно лошадь делает почти всё возможное, чтобы избежать столкновения с человеком, но эти лошади никак не могли этого сделать. Они двигались слишком быстро, со слишком большой скоростью, слишком большим количеством других лошадей прямо за ними, и они втоптали свалившихся с сёдел кавалеристов в кровавую грязь.

Тела павших лошадей были более серьёзным препятствием, и первая линия атакующего строя раскололось, когда лошади, всё ещё стоявшие на ногах, отчаянно попытались избежать запутанных останков своих мёртвых и раненых собратьев. Многие из них потерпели в этом неудачу, врезаясь в барьер, визжа, ломая ноги и отправляя своих всадников в полёт, и новые, бьющиеся тела были добавлены к куче.

Жанстин рассчитал время своего залпа почти идеально. Было достаточно времени, чтобы нарушить наступательный порыв кавалерии, достаточно расстояния, чтобы передний край атаки растянулся вокруг внезапного препятствия и потерял сплочённость, но слишком мало времени, чтобы он начал восстанавливаться. И точно так же, как лошади инстинктивно стараются не затоптать поверженного человека, они испытывают такое же явное отвращение к броску прямо на твёрдый барьер сверкающей стены из заточенной стали. Когда их инерция была нарушена, их ряды пошатнулись, их всадники нервничали, они не приняли вызова. Вместо этого они разделились вокруг каре, стекая по его коротким сторонам, и новые ружейные залпы загремели, когда их инерция понесла их через поле огня фланговых взводов.

Затем они миновали каре… и его задняя сторона выпустила смертельный залп им в спины.

* * *

У Разделённого Ветра не было времени даже начать анализировать, что случилось с его первой волной, прежде чем десятью секундами спустя с грохотом обрушилась вторая.

Этих десяти секунд было недостаточно много, чтобы стреляющие ряды перезарядились, но стоявший на коленях передний ряд не стрелял в первую волну атакующих. Теперь вторая шеренга выставила вперёд свои штыки, вытянувшись далеко вперёд над головами первой шеренги, в то время как первая шеренга подняла ружья и произвела свой собственный яростный залп в упор.

Он был лишь наполовину тяжелее того залпа, который разбил первую волну, но его хватило, чтобы пошатнуть вторую, особенно с учётом корчащегося потока мёртвых и раненых лошадей и тел из остатков первой двойной линии, чтобы помочь нарушить строй корисандийцев, а уцелевшим лошадям второй волны не больше, чем их собратьям, нетерпелось броситься на ожидающие штыки. Они сражались со своими всадниками, и в этот момент третья шеренга каре закончила перезарядку, подняла ружья и выстрелила с расстояния менее тридцати футов.

Бойня была невероятной, но даже среди крови, дыма и криков некоторым солдатам Разделённого Ветра действительно удалось приблизиться к морским пехотинцам. Копья скрестились со штыками мушкетов, сверкнули мечи, кровь брызнула на травянистый склон холма, а затем третья волна врезалась в эту свалку.

В большинстве мест каре держалось. Непоколебимая пехота в плотном строю и под твёрдым тактическим контролем имела отличные шансы против кавалерии. Это павшая духом пехота, или нетвёрдый строй, составляли законную добычу кавалерии, но черисийцы отказывались терять дух. Однако корисандийцы были настроены столь же решительно, и черисийцы тоже начали умирать.

Прореха открылась в передней части каре, когда третья линия Разделённого Ветра врезалась в цель. Один из резервных взводов быстро двинулся, чтобы закрыть брешь, но полдюжины корисандийских всадников прорвались через неё прежде, чем он смог это сделать. Штабная группа бригадира Кларика была единственным конным отрядом под его командованием, и он ударил пятками, пришпориваясь, чтобы встретить прорыв со своими штабными офицерами.

Однако один из всадников начал двигаться за мгновение до того, как прореха действительно открылось. На синей шахматной клетке его щита Черисийской Имперской Гвардии был нанесён чёрно-золотой кракен, а в его руке сверкала катана. Он врезался в приближающихся корисандийцев как таран, и сразу отлетела одна из голов. Прежде чем первая коснулась земли, клинок Мерлина забрал вторую.

Он прошёл сквозь них, как архангел смерти, затем бросил своего коня прямо в разрыв и спрыгнул с седла, чтобы орудовать своим мечом уже двумя руками, пока Кларик и члены его штаба разбирались с двумя корисандийцами, которых он не убил на своём пути. За те несколько секунд, что потребовались резервному взводу, чтобы добраться до него, он убил ещё девять человек.

* * *

Граф Разделённого Ветра пришёл себя, поняв, что он снова сброшен с лошади, но на этот раз без вывиха плеча. Штыковая рана в его правом бедре сильно кровоточила, и он сел, зажимая ногу обеими руками и пытаясь остановить поток крови. Лошади топали копытами, вставали на дыбы, и ржали вокруг него, сталь стучала о сталь с глухим, отвратительным кузнечным звуком мельницы смерти, работающей на полную мощность на этом поле боя, но он прочувствовал ритм битвы. Когда прореха открылась, он надеялся, что они всё ещё как минимум смогут хотя бы разбить это каре. Теперь он знал, что они этого не сделают. Потрясение от невероятно быстрой реакции черисийцев — того факта, что они вообще смогли открыть огонь, и эффективности их огня — сломило решимость его людей, а он уже мог слышать новые ружья, и артиллерию, стреляющую издалека вниз по склону, где ещё два черисийских батальона развернулись в стандартную огневую линию, чтобы прикрыть фланги каре своим немыслимым дальнобойным огнём. Он также мог различить звук своих собственных горнов, до сих пор трубящих сигнал в атаку, посылая всё больше его людей вперёд в водоворот, и что-то внутри него съёжилось от этой мысли. Даже если его люди продолжат попытки, всё, что они смогут достигнуть, это умереть в ещё большем количестве, и…

Какой-то инстинкт предупредил его, и он поднял глаза как раз в тот момент, когда одна из этих визжащих лошадей встала на дыбы, а затем рухнула прямо на него. Он ничего не мог поделать, но затем человеческая рука сомкнулась сзади на его оружейной разгрузке, и его глаза расширились, когда она без усилий отдёрнула его с пути падающей лошади.

Он обнаружил, что его поддерживает одной рукой высокий широкоплечий черисиец в чёрно-золотом одеянии Дома Армак. Он понятия не имел, что делает Имперский Гвардеец посреди этой безумной мясорубки, но почему бы ни оказался тут этот человек, он только что спас жизнь Разделённому Ветру. И пока граф смотрел, меч в другой руке черисийца отсёк руку одного человека и отрубил голову другому.

«Не будь глупцом», — заявил ему какой-то уголок его мозга. — «Никто не может сделать это одной рукой! Ты ранен. Потеря крови может заставить человека вообразить самые разные вещи».

Затем, оправившись от замешательства, появился взвод черисийских морпехов, чтобы запечатать разрыв во фронте каре, и Разделённый Ветер почувствовал, что его вытаскивают из сражения.

— Прошу прощения за грубое обращение, милорд, — сказал человек, тащивший его в безопасное место, — но я думаю, что генерал Гарвей предпочёл бы, чтобы вы остались живы.

— Ну, я бы сказал, для нас есть подходящая работа, Ваше Величество, — тихо сказал Рейджис Йеванс, стоя рядом с императрицей Шарлиен и наблюдая, как заполняется бальный зал.

Они вдвоём укрылись в приёмной, расположенной рядом с большим бальным залом Теллесбергского Дворца. Именно эту приёмную они выбрали потому, что искусно устроенная и украшенная орнаментом решётка в стене между ней и намного бо́льшим бальным залом позволяла кому-то внутри приёмной наблюдать за этим залом, не будучи замеченным в ответ. А этот бальный зал для сегодняшнего собрания они выбрали потому, что во дворце не было другого помещения, достаточно большого для их потребностей.

— Я не понимаю, почему вы занимаете такую позицию, милорд, — сказал Шарлиен со слегка кривоватой улыбкой. — Конечно же, все эти верные слуги черисийской и чизхольмской корон не могли собраться, лелея что-то меньшее, чем искренний дух сотрудничества! Я, по-честному, не ожидаю от них ничего меньше этого!

Она задрала нос с лёгким, но отчётливо слышимым шмыганьем, и граф Серой Гавани с улыбкой повернулся к ней.

— Ваше Величество, — сказал он, — я надеюсь, вы не воспримите это в неверном ключе, но я не думаю, что вам следует задумываться о смене профессии. Из вас выйдет очень плохой продавец, если вы не научитесь лгать лучше, чем сейчас.

— Как не стыдно, милорд! — пожурила она.

— О, поверьте мне, Ваше Величество, — заверил он её с любезным поклоном, — никто никогда не сможет понять, что я на самом деле думаю об этих… людях. В отличие от вас, из меня вышел бы отличный продавец.

Шарлиен усмехнулась и покачала ему головой, но когда она снова повернулась к решётке, закрывающей их глазок, ей пришлось признать, что Серая Гавань был прав.

«И за причину, по которой он прав, в основном надо благодарить Чизхольм», — кисло признала она.

Она не испытывала никаких опасений касательно черисийских делегатов в новый Имперский Парламент. Или, во всяком случае, их было очень мало. Без нескольких из них она могла бы и обойтись, но все они были отобраны объединённым комитетом от Палаты Лордов и Палаты Общин. В Черис эти два органа имели традицию на самом деле работать совместно в одной связке, и их члены, в общем и целом, считали себя подотчётными своим коллегам, так что вряд ли кто-то из них проигнорировал бы свои официальные инструкции. Было несколько стычек, и одна или две тяжёлые, затяжные свары, особенно из-за того, кто из знати Королевства должен сидеть в новой Имперской Палате Лордов. И было несколько разногласий (и довольно много жёсткой политической торговли) по поводу того, кто заменит представителей, назначенных в новую Имперскую Палату Общин в Черисийской Палате Общин. Однако, по большей части, все эти споры разрешились относительно полюбовно. Никто не был полностью доволен окончательным списком избранных, но не было и таких, кто был полностью им недоволен, и это было почти наверняка лучшее, чего кто-либо мог разумно ожидать.

Чизхольм, однако, не решал дела в подобном стиле.

В письме от Зелёной Горы и матери Шарлиен содержались глубокие извинения за это, но она знала, что не может по-настоящему винить их. Если уж на то пошло, она не могла винить и Кайлеба, хотя какая-то часть её была немного расстроена из-за того, что она не могла этого сделать. Его решение остаться в стороне от процесса отбора, несомненно, было правильным, даже если это оставило её с липким, потенциально мерзким беспорядком.

Палата Общин Чизхольма была вполне готова сотрудничать со своей собственной Палатой Лордов, но Палата Лордов наотрез отказались сотрудничать с Палатой Общин. Они, и только они, могли решать, кто из их членов может быть послан в Теллесберг, чтобы представлять их в новом Парламенте.

«И именно поэтому они будут такой занозой в моей заднице», — мрачно подумала Шарлиен. — «Они здесь не для того, чтобы представлять Чизхольм; они здесь для того, чтобы представлять самих себя».

Что ж, она не в первый раз скрещивала мечи с чизхольмской знатью, и на этот раз у неё были действительно внушительные союзники.

— …и поэтому, милорд Спикер, я настоятельно требую, чтобы эта коллегия немедленно уделила внимание этому вопросу.

Шарлиен поморщилась, откинувшись на спинку удобного кресла в той же приёмной, где они с Серой Гаванью засели этом утром. У неё было много других неотложных дел, на которые она могла бы потратить своё ограниченное время, но ей ужасно хотелось услышать хотя бы первые обсуждения собственными ушами. Она доверяла Серой Гавани и архиепископу Мейкелу — оба они были официальными членами Имперского Парламента, который делегаты пытались организовать — и по большей части она могла бы полностью удовлетвориться их докладами о ходе организационных совещаний. Но сейчас ей хотелось почувствовать настроение делегатов и понять, к чему могут привести их дискуссии.

«Чего я действительно хочу», — ворчливо призналась она себе, — «так это быть там, пиная их задницы — или, возможно, застрелить парочку из них прямо с порога — чтобы эта работа была сделана правильно!»

В конце концов, они с Кайлебом почти наверняка получат то, что хотели. Она знала это, и если кто-то в этой бальной зале, превратившейся в зал заседаний, думал иначе, то вскоре они должны были обнаружить обратное. К несчастью, она не могла просто диктовать свои собственные условия и решения — если только она хотела, чтобы легитимность этого нового Парламента была полностью признана его собственными членами, а тем более остальной частью Империи. Эти люди, какими бы раздражающими ни были некоторые из них, были представителями подданных Империи. Если они действительно собираются представлять Палату Лордов и Палату Общин, то следовало позволить им высказывать своё собственное мнение, налаживать связи и принимать свои собственные решения. Если Корона не согласна с этими решениями, то очевидно, что именно Корона должна что-то сделать с этим, но не путём наглого игнорирования или открытого их попрания. И не без того, чтобы сначала выслушать их и попытаться поработать с ними, поскольку было весьма вероятно, что у них есть что-то стоящее, даже если это было не то, что Корона хотела услышать.

И не важно, насколько это может быть изматывающе, расстраивающе и просто раздражающе.

«Если уж на то пошло», — подумала Шарлиен с кривоватой усмешкой, — «сидеть здесь, а не там, может быть, действительно пойдёт мне на пользу. Я могу справиться с — или, по крайней мере, пройти через — худшими из приступов моего гнева, прежде чем мне придётся иметь с ними дело».

Это было совсем не второстепенным соображением, а человек, который только что закончил говорить и снова занял своё место, был прекрасным примером того, почему это было не так. Пейт Стиврит, герцог Чёрного Коня, имел амбиции (которые он скрывал не так хорошо, как ему казалось) преуспеть там, где предыдущий герцог Трёх Холмов потерпел неудачу. И в этом он был не одинок. Он, и человек, сидевший рядом с ним — Жасин Сифарер, герцог Каменного Берега — были близкими союзниками по чизхольмской Палате Лордов. Как предполагала Шарлиен, это было не слишком удивительно, учитывая тот факт, что их герцогства соседствовали друг с другом в Юго-Западном Чизхольме, а семьи были связанны брачными узами в течение многих поколений. Или что оба они были настолько упрямы, глупы и близоруки, насколько это вообще возможно для дышащего человека. Если уж на то пошло, она подозревала, что большинство трупов были менее глупы, чем они! И всё же, по странному стечению обстоятельств, оба они, а также почти столь же отвратительный (с точки зрения Шарлиен) граф Драконьего Холма, были избраны своими коллегами-пэрами, чтобы представлять их интересы в Теллесберге. К счастью, сэр Адем Жефри, граф Поперечного Ручья, тоже каким-то образом проскользнул через процесс отбора. Поперечный Ручей был шурином графа Белого Утёса и одним из старших членов Палаты Лордов, который на самом деле был верным союзником Короны.

В данный момент герцог Чёрный Конь готовил почву для того, что Шарлиен с самого начала предвидела как одну из возможных тактик Палаты Лордов. В Черис было гораздо меньше герцогов и графов и гораздо больше баронов, чем в Чизхольме, а брачные контракты, создавшие Империю, оговаривали, что все существовавшие ранее дворянские патенты останутся неизменными и после формального слияния двух корон станут императорскими титулами. Теперь чизхольмские пэры заняли позицию, согласно которой места в Палате Лордов нового Имперского Парламента должны быть распределены строго на основе приоритета титулов, независимо от того, из какого королевства могут происходить обладатели этих титулов.

Это была бесстыдная попытка обеспечить доминирование чизхольмской аристократии в верхней палате нового Парламента, и хотя Шарлиен предвидела движение в этом направлении, она не ожидала, что они попытаются продавить это настолько быстро. По всеобщему признанию, Чёрный Конь имел много общего с драконом в стекольной лавке, но он научился, по крайней мере, малой толике тактического расчёта в Чизхольме. Конечно, у него должно было хватить ума понять, что было бы благоразумно хотя бы прощупать почву здесь, в Теллесберге, прежде чем бросаться в воду с головой. И помнить, что геральдическим символом Черис был кракен.

«Очевидно, нет», — язвительно подумала она. — «Но это точно не разбивает мне сердце. Если и есть какие-то черисийские дворяне с манией захвата власти, это должно по крайней мере гарантировать, что они не думают, что могут заключить какую-то сделку с моей идиотской аристократией!»

На самом деле, она уже повидала довольно много громогласных черисийских пэров. Очевидно, для них тактика Палаты Лордов тоже не стала полной неожиданностью. Не то чтобы предвидение этого сделало черисийцев менее… раздражёнными, когда их ожидания подтвердилось. И не то чтобы осознание того, что Чёрный Конь скакнул слишком быстро, делало его слова хоть немного менее раздражающими для Шарлиен.

Он и его союзники завернули своё предложение в камуфляж её собственного и Кайлеба настойчивых требований о том, что не должно быть никаких «старших» или «младших» партнёров при слиянии их двух королевств. Если Чизхольм и Черис действительно собираются слиться в единое целое, аргументировал Чёрный Конь, то национальных границ, некогда разделявших их, больше не будет. Все их пэры должны считаться членами единого объединённого пэрства, так же как все простолюдины из обоих ныне юридически покойных королевств должны иметь право на избрание в новую Палату Общин. И если это так, то, очевидно, места в новой Палате Лордов должны быть распределены строго на основе приоритета титула, независимо от того, был ли это чизхольмский или черисийский титул. В конце концов, разве не всем им суждено стать верными слугами единой, объединённой Короны?

«Совсем как этот лживый кретин», — колко подумала она. — «Но неужели он действительно думает, что этот благородное патриотическое выступление кого-то обманет? Я бы хотел быть «верным» его «слугой»! И у меня где-то есть камера в подземелье, которая бы ему очень подошла. Я уверена, что есть, даже если Кайлеб забыл сказать мне, где она. Может быть, если я спрошу Рейджиса, он сможет…»

— Милорд Спикер, — произнёс ещё один голос, и гримаска Шарлиен немного смягчилась, когда Сэмил Жаксин, герцог Хэллик, попросил слова.

Хэллик был одним из сравнительно небольшой горстки черисийцев, чьи титулы имели преимущество практически над любым чизхольмцем. Действительно, он, герцог Коринфский и молодой герцог Тириенский были тремя из четырёх самых высокопоставленных аристократов всего Старого Королевства Черис, и все трое были выбраны в качестве делегатов, несмотря на тот факт, что молодому Рейджису Армаку, герцогу Тириенскому, едва исполнилось двенадцать лет. Очевидно, выбор был сделан именно потому, что черисийцы ожидали чего-то подобного. Хотя, как довольно противно усмехнулась Шарлиен, тот факт, что регентом молодого Рейджиса был его дед, граф Серой Гавани, вероятно, тоже имел к этому некоторое отношение.

— Его Светлость, герцог Хэллик, слово ваше, — объявил Спикер, и Хэллик серьёзно кивнул в знак благодарности.

— Хотя я чувствую уверенность, что говорю от имени большинства моих собратьев черисийцев — прошу прощения, моих собратьев Старых Черисийцев, ибо, как только что заметил Его Светлость Чёрный Конь, мы все сегодня черисийцы — когда я говорю это, я всем сердцем одобряю готовность наших чизхольмских собратьев-подданных признать, что мы теперь единая Империя, а не отдельные королевства, я боюсь, что герцог Чёрный Конь, возможно, немного забегает вперёд. При всём моём уважении и полном согласии с тем, что Империя уже существует, я хотел бы обратить внимание Его Светлости на брачный договор между Его Величеством и Её Величеством. В частности, я хочу отметить, что в разделе четвёртом сказано, что короны Чизхольма и Черис не будут официально объединены до тех пор, пока их не унаследует наследник Их Величеств. Поскольку каждый патент на дворянство в Старой Черис в настоящее время поклялся верности королю Черис, а каждый патент на дворянство в Чизхольме в настоящее время поклялся в верности королеве Чизхольма, мы не можем, в настоящее время, как бы нам этого ни хотелось, считать их частью единого целого.

Чёрный Конь набычился. Каменный Берег выглядел не намного счастливее, хотя Эдвирд Албейр, граф Драконьего Холма, на самом деле серьёзно кивал, его губы были сжаты в явной задумчивости. С другой стороны, Драконий Холм всегда был более хитрым интриганом, чем любой из двух герцогов.

— На самом деле, — продолжил Хэллик, — если только я не превратно толкую третий раздел брачного контракта, функция этого собрания состоит в том, чтобы организовать наш новый Имперский Парламент с тем, что наиболее точно можно было бы описать как Палату Лордов и Палату Общин, каждая из которых будет состоять из двух частей: членский состав одной будут выдвинут из Старой Черис, а другой из Чизхольма. Все члены этого нового Имперского Парламента будут, конечно, равными коллегами друг другу, независимо от королевства, от которого они выдвинуты, но моё собственное мнение в настоящее время состоит в том, что членский состав этих двух частей в каждой Палате должно определяться парламентом королевства, которое они будут представлять. Я считаю, что в настоящее время было бы самонадеянно с нашей стороны делать какие-либо попытки диктовать любому из этих суверенных органов. Несомненно, это было бы неоправданным посягательством на их прерогативы и древние юридические права и обязанности.

Хэллик сел, и послышался гул разговоров между присутствующими. Большинство из них, судя по их тону, одобрили это предложение, и Шарлиен усмехнулась, наблюдая за выражением лица Чёрного Коня.

«Неужели он действительно думал, что черисийцы настолько глупы, чтобы не предвидеть нечто столь очевидное?» — презрительно удивилась она. — «Конечно, он — и Каменный Берег, и Драконий Холм — все трое достаточно глупы, чтобы продолжать надеяться, что они смогут вывернуться из-под ног, которыми Марек, матушка, и я твёрдо давим на их шеи в Чизхольме. Так что, возможно, они были достаточно глупы, чтобы думать, что им сойдёт с рук что-то подобное так быстро».

Она покачала головой, а затем её глаза сузились, так как она увидела, как голова Чёрного Коня дёрнулась в направлении ещё одного чизхольмского дворянина. Сэр Пейтрик Макни, герцог Озёрного Края, внимательно смотрел на Спикера, явно не обращая внимания на Чёрного Коня, но Шарлиен почувствовала внезапный укол подозрения. В свои тридцать шесть, Озёрный Край уже не был неопытным юнцом, но всё же он был слишком новичком для своего титула. Его отец погиб, упав с лошади, когда Озёрному Краю было всего одиннадцать лет, и это сделало его наследником его деда. Но этому деду, умершему меньше года назад, было уже далеко за восемьдесят, и он всё ещё был полон сил, всё ещё полностью отвечал за своё герцогство и все его обязанности, вплоть до самого дня своей смерти. Предыдущий герцог также был тесно связан с Чёрным Конём и Каменным Берегом, тоскуя по «добрым старым временам» Ирвейна III, которые он слишком хорошо помнил. Однако, несмотря на свою ментальную энергию, он был по понятным причинам слаб и уже не мог совершать длительные поездки в столицу, а сэр Пейтрик всегда был послушным внуком, выполняя все указания деда до последней буквы, когда бы он ни выступал в качестве представителя старика в Здании Парламента. Предполагалось, что он согласен с этими инструкциями, но Шарлиен вдруг почувствовала себя менее уверенной в этом.

«Я всегда знала, что он умнее своего деда», — подумала она. — «Возможно ли, что он ещё и намного хитрее? И что, возможно — только возможно — он не был согласен с политическими целями своего деда все эти годы? А если это так и есть, и если он достаточно умён и хитёр, чтобы не дать союзникам своего деда понять, что это так…»

Возможно, она немного обидела Чёрного Коня. Это всё ещё был весьма глупый дебютный ход, но возможно ли, что эта глупость не была полностью придумана им самим? Что если кто-то другой, кто-то вроде герцога Озёрного Края, мог предложить ему эту пьесу, чтобы намеренно заставить его и его союзников сделать неверных шаг? Который сделает кристально ясным для каждого, как для черисийца, так и для чизхольмца, где именно будет проведена эта линия битвы?

«Мне действительно нужно получше узнать Озёрного Края», — сказала она себе. — «Если он действительно так хитёр, мне нужно убедиться, что он действительно на стороне Короны. Кайлебу и мне совершенно не нужно, чтобы он был на другой стороне!»

— Что ж, я думаю, похоже всё прошло гораздо лучше, чем вы ожидали, Рейджис, — жизнерадостно сказала Шарлиен много позже тем же вечером, обедая с Серой Гаванью и архиепископом Мейкелом.

— На самом деле, Ваше Величество, — заметил Серая Гавань мягким уточняющим тоном, — я думаю, всё прошло гораздо лучше, чем мы оба ожидали.

— Ерунда. — Шарлиен усмехнулась. — Я ни минуты не сомневалась.

— Вспомните, что я говорил вам о смене карьеры, Ваше Величество.

Шарлиен громко рассмеялась и покачала головой. Затем она осушила свой бокал с вином, и архиепископ снова наполнил его для неё.

— Благодарю, Ваше Высокопреосвященство, — сказала она.

— Для вас, всегда пожалуйста, Ваше Величество. Хотя, как священник, я должен чувствовать некоторое лёгкое беспокойство за состояние вашей души, если вы продолжите увиливать от ответа, как вы только что сделали.

— О нет, Ваше Высокопреосвященство! Вы совершенно не правы. Я вовсе не «увиливала». Я соврала.

— О, так гораздо лучше. — Глаза Стейнейра блеснули. — Или, по крайней мере, более прямолинейно.

— Стараюсь, Ваше Высокопреосвященство.

— В самом деле стараетесь, Ваше Величество, — согласился Серая Гавань. — И если мне будет позволено перевести наш разговор на немного более серьёзную тему, вы правы насчёт того, как хорошо всё прошло сегодня.

— Я знаю. — Шарлиен откинулась в своём кресле, с более серьёзным выражением лица, и кивнула. — Кто-нибудь из вас двоих смотрел на Чёрного Коня после того, как герцог Хэллик отрезал ему ноги?

— Какой очаровательный оборот речи, Ваше Величество, — заметил Стейнейр. Она скорчила ему гримаску, и он улыбнулся, а потом покачал головой. — Вообще-то, должен признаться, что я не смотрел. Могу я спросить, почему?

— Потому что я вовсе не уверена, что его глупость была исключительно его собственной идеей, — сказала Шарлиен. Она поделилась с ними пришедшими ей в голову мыслями о герцоге Озёрного Края, и, когда закончила, первый советник и архиепископ выглядели задумчивыми.

— Очевидно, Ваше Величество, вы знаете и Чёрного Коня, и Озёрного Края гораздо лучше, чем Мейкел или я, — сказал Серая Гавань. — Хотя, конечно, мне бы хотелось думать, что вы правы насчёт этого. Честно говоря, я подозреваю, что армрестлинг ваших чизхольмских дворян довольно быстро начнёт утомлять.

— Может быть, — сказал Стейнейр. — А может быть и нет. Очевидно, если Ваше Величество правы насчёт Озёрного Края, это означает, что нам удалось заполучить союзника в стане врага. С другой стороны, замечание Хэллика о том, что мы едва ли можем диктовать что-нибудь парламенту любого из королевств, не нарушая его прерогатив, было особенно неприятным для Чёрного Коня и его друзей. Не могло случиться так, что вы и он могли бы обсудить это перед завтрашним утренним заседанием?

— Я полагаю, что это вполне возможно, — признался Серая Гавань.

— Мне показалось, что я почувствовал ваше прикосновение. — Стейнейр улыбнулся. — В любом случае, это, вероятно, заставит по крайней мере некоторых из наиболее консервативных товарищей Чёрного Коня серьёзно задуматься о том, хотят ли они подорвать свои собственные прерогативы дома. И должен признаться, что я был весьма приятно удивлён отношением делегатов архиепископа Павла.

— Приятно удивлены? — Шарлиен посмотрел на него.

— Несомненно, Ваше Величество. — Архиепископ склонил голову в сидячем поклоне. — На нескольких уровнях. Прежде всего потому, что я не обнаружил никаких оговорок с их стороны относительно законности нашей ссоры с Храмовыми Лоялистами. Один или два из них, очевидно, имеют серьёзные опасения относительно того, куда именно мы можем зайти в богословском и доктринальном смысле, но они явно поддерживают нашу основную позицию относительно разложения Матери-Церкви. Письма архиепископа Павла совершенно ясно дали понять, что он чувствует то же самое и что он с готовностью готов принять существующую иерархию Церкви Черис и главенство архиепископа Теллесберга, чем не следует пренебрегать. Изумруд уже сделал то же самое, конечно, но, несмотря на помолвку принцессы Марии с молодым Жаном, факт остаётся фактом, что большая часть мира будет видеть Изумруд по существу завоёванной провинцией. Клинтан и Трайнейр смогут довольно убедительно доказать, что Кайлеб принудил Изумрудскую Церковь принять Церковь Черис.

— В случае Чизхольма это не так. Или, по крайней мере, не совсем так. Это делает готовность архиепископа Павла открыто и охотно принять позицию чизхольмской церкви в иерархии Церкви и гораздо более ценной, и более смелой. Он не может спрятаться за угрозой черисийских штыков, не может притворяться, что мы «заставили» его сделать это, и всё же он открыто принял раскол и его последствия. Отношение его представителей убеждает меня, что его письмо также совершенно искренне. Имейте в виду, он уже привлёк моё внимание к нескольким областям в Чизхольме, где потребуется твёрдость и терпение — и осторожность — но в целом ему удалось развеять большинство моих самых насущных опасений.

— На другом уровне, однако, и том, который на самом деле напомнил мне об этом в данный момент, я также читал его инструкции своим представителям, в которых идёт речь об Имперском Парламенте. По сути, им было поручено ориентироваться на меня в политических и светских делах, и он внушил им, что он, как их архиепископ, желает от них, чтобы они помогали Короне любыми возможными способами.

— О, хорошо. — Шарлиен удовлетворённо кивнула. — Марек — барон Зелёной Горы — и мама сказали мне, что они ожидали от него чего-то очень похожего. Я рада видеть, что они были правы.

— Это, безусловно, так и есть, Ваше Величество.

— И, — сказал Серая Гавань с нескрываемым удовлетворением, — делегаты Палаты Общин уже формируют рабочие партнёрства со своими коллегами из Черис. Жак Чёрная Виверна и сэр Сэмил Вейсмим рассказали мне, что они уже беседовали с Уиллимом Уотсином и Тобисом Сэмилсином, Ваше Величество.

— Я хорошо знаю их обоих. — Шарлиен снова кивнула. — Уотсин, в частности, был одним из ближайших союзников Марека в Палате Общин в течение многих лет. Я, позвольте сказать, нисколько не удивлена, что он перешёл в наступление здесь, в Теллесберге.

— У меня сложилось впечатление, что именно это он и делает, — согласился Серая Гавань. — Хотя Жак сказал мне, что у него сложилось впечатление, что у мастера Сэмилсина могут быть более существенные сомнения относительно нашей «раскольнической» политики, чем у мастера Уотсина.

— В самом деле? — Шарлиен слегка нахмурился, затем немного вскинула голову. — Это вполне возможно. Тобис по натуре необычайно преданный человек. Он не самый умный человек в мире, но он необычайно уравновешен, что является одной из причин, почему он и Уотсин обычно работают в тандеме. Уотсин может быть просто гениальным, но он также может быть немного… неуравновешенным, время от времени. Тобис помогает ему сохранять сосредоточенность. Но Тобис также распространяет свою преданность не только на Корону. На самом деле, это одна из вещей, которые мне всегда нравились в нём больше всего; он привносит ту же самую уравновешенность, то же самое чувство ответственности во все важные вещи в своей жизни. И Церковь важна для него.

— Может ли это стать проблемой, Ваше Величество? — Глаза Серой Гавани стали гораздо более серьёзными, чем прежде. — Судя по тому, что сказал Жак, и он, и сэр Сэмил считают, что Уотсин и Сэмилсин вполне могут быть двумя самыми важными делегатами от Палаты Общин.

— Они почти наверняка являются двумя самыми важными делегатами, — согласилась Шарлиен. — И я подозреваю, что одной из причин, по которой выбрали Тобиса, было та, что другие члены Палаты знают, что у него есть по крайней мере некоторые сомнения относительно раскола. Он выполнит все инструкции, которые они ему пришлют — или, по крайней мере, если решит, что не может выполнить их с чистой совестью, то скорее уйдёт в отставку и откажется от участия в процессе, чем нарушит их — но я уверена, что есть немало других членов Палаты, у которых есть свои собственные сомнения. Они доверяют его честности, и они также доверяют ему в разрешении этих сомнений.

— Должен ли я попытаться положить конец любым опасениям, которые у него могут быть, Ваше Величество? — тихо спросил Стейнейр.

— Я думаю, что это была бы очень хорошая идея, — сказала Шарлиен после короткой паузы. — Но я не думаю, что вам придётся искать его, Ваше Преосвященство. Если я не ошибаюсь, он собирается прийти к вам. Как я уже сказала, он очень уравновешен, и я думаю, теперь, когда я подумала об этом, что он, вероятно, захочет обсудить эти его сомнения непосредственно с вами при первой же возможности. И я думаю, что он сделает всё возможное, чтобы выслушать то, что вы должны сказать, без предвзятости, когда он это сделает.

— Я ни от кого не могу требовать чего-то большего. — Стейнейр снова улыбнулся своей безмятежной улыбкой. — Если он действительно готов слушать, я надеюсь, что Бог сможет сделать так, чтобы Его услышали, даже если Ему придётся использовать для этого такой ненадёжный проводник, как я.

Шарлиен покачала головой. Для большинства людей в положении Стейнейра, эта последняя фраза была бы примером настоящей ложной скромности. В случае Мейкела Стейнейра, она была абсолютно искренней.

— Может быть, ты и не можешь ни от кого просить большего, Мейкел, — голос Серой Гавани был значительно более кислым, чем у архиепископа, — но я хотел бы, чтобы ты получал это немного чаще.

— И что же привело вас к этой мысли, милорд? — спросила Шарлиен, изогнув бровь.

— Этот идиот Кейри, Ваше Величество, — проворчал Серая Гавань. — Хотел бы я знать, о чём думали члены Палаты Общин, когда включили его в свой список делегатов!

Шарлиен поморщилась. Трейвир Кейри был одним из немногих черисийских делегатов, по отношению к которым она питала серьёзные сомнения. Она тоже задавалась вопросом, что могло вдохновить остальных членов Палаты Общин выбрать его, дабы он говорил от их имени, и всё ещё не могла придумать ответ, который бы ей понравился.

— По большей части это были просто разговоры о благосостоянии, Рейджис, — сказал Стейнейр, чей тон был значительно спокойнее, чем у первого советника. — Неужели я действительно должен объяснять тебе, сколько ещё членов Палаты Общин должны ему деньги, услуги или и то, и другое?

— Нет, — проворчал Серая Гавань.

— Ну, я думаю, что это, на данный момент, вероятно, главная причина. — Архиепископ слегка пожал плечами. — Я бы нисколько не удивился, если бы он припомнил большую часть этих услуг для того, чтобы его выбрали.

— Должна сказать, что я согласна с Рейджисом, — сказала Шарлиен, и резкость в её голосе немного удивила даже её саму.

Шарлиен Тейт Армак полюбила Черис и большинство вещей, с ней связанных. Не все, конечно, но почти все. С другой стороны, Трейвир Кейри олицетворял собой почти всё, что ей в Черис не нравилось. Он был сказочно богат (как благодаря усилиям своего отца, так и благодаря своим собственным), и все негативные стереотипы, которые питали остальные жители Сэйфхолда о черисийцах, были словно списаны с него. Он был жаден, коварен, и совершенно не заботился о благополучии своих работников. Он был одним из тех владельцев мануфактур, которые наиболее энергично выступали против новых законов о детском труде, и она знала, что Эдвирд Хоусмин и Рейян Мичейл презирают его и не особенно заботятся о том, кто об этом знает. Насколько она могла судить, он испытывал к ним точно такие же чувства, с добавкой сильного негодования из-за того, что они оба были значительно богаче, чем он.

Шарлиен была готова отнестись к этому человеку с отвращением только лишь на этом основании, но у неё были и свои, глубоко личные и индивидуальные, причины ненавидеть Кейри. Хотя с тех пор он значительно смягчил свою резкую критику, он не делал секрета из своего первоначального несогласия с решением бросить вызов власти «Группы Четырёх». Шарлиен была удивлена этому меньше, чем некоторые. При всей его показной преданности Церкви — и что бы она о нём ни думала, никто не мог оспорить тот факт, что он всегда делал Церкви щедрые пожертвования — ей было совершенно очевидно, что он никогда не делал даже жеста, чтобы применить положения Писания о братстве к своим несчастным служащим, так же как не было никаких доказательств какой-либо особой праведности его собственной жизни. На самом деле, по её мнению, он идеально подходил для «Группы Четырёх». Его «дары» Церкви, как и его весьма публичное словесное служение церковному учению, представляли собой попытку подкупить Бога, а не какое-либо подлинное, идущее от сердца благочестие. Это означало, что Церковь Черис представляла собой вызов мошенничеству, которое он всю свою жизнь совершал над Богом и архангелами.

«Шарли, возможно, ты просто относишься к нему немного жёстче, чем он того заслуживает», — напомнила она себе.

«Может, и так», — ответила она. — «А может быть и нет».

Несмотря на попытки преуменьшить своё первоначальное несогласие с отверганием Черис «Группы Четырёх», Кейри в лучшем случае лишь частично смирился с существованием Церкви Черис. Он принял, по крайней мере, форму церковной реформы в Черис, но Шарлиен была одной из тех, кто сомневался, что он действительно принял её сердцем. Война против Церкви просто породила слишком много контрактов, стоивших слишком много денег, чтобы он мог настаивать на принципах и позволить всем этим прекрасным маркам упасть в чью-то чужую кассу.

Этого было бы более чем достаточно, чтобы настроить Шарлиен против него, но на этом он не остановился. Её дядя, герцог Халбрукской Лощины, входил в двадцатку самых богатейших людей королевства Чизхольм, и последнюю пару месяцев Кейри потратил, уговаривал его вложить деньги в принадлежащие ему различные черисийские деловые предприятия. Дело было не в том, что Шарлиен возмущалась участием её дяди в черисийских рисковых вложениях, но если он собирался инвестировать в кого-то, то почему это не мог быть кто-то вроде Хоусмина или Мичейла? Кто-то, кто был хотя бы отдалённо принципиальным?

«Он паразитирует на принципах дяди Биртрима», — с досадой подумала она. — «Он знает, как дядя Биртрим недоволен моими решениями, и использует свою репутацию человека преданного Церкви, чтобы убедить дядю Биртрима положить деньги в его карман! Сейчас дядя Биртрим убеждён, что Кейри на самом деле его друг — один из очень немногих друзей, которые у него есть здесь, в Черис — и последнее, что мне нужно, это чтобы дядя, чья преданность Церкви Черис уже сомнительна, публично проводил время с кем-то, имеющим репутацию Кейри!»

Она на мгновение закрыла глаза, снова ругая себя. Её дядю едва ли можно было винить за то, что он общался с одним из горстки богатых и знатных черисийцев, которые не смотрели на него с открытым подозрением. И хотя она сделала несколько намёков Халбрукской Лощине, она не могла заставить себя быть более откровенной в своих попытках вбить клин между ним и Кейри. Она должна была. Она знала, что должна это сделать. Но у него было так мало друзей в Черис, и именно она была той, кто заставила его прийти сюда. Как бы сильно она ни питала отвращение к Кейри, он, очевидно, видел этого человека совсем в другом свете.

«И всегда возможно, что твоё представление о Кейри искажено именно потому, что ты обижена таким отношением к нему дяди Биртрима», — сказала она себе.

— Я и сам был бы значительно счастливее, если бы Кейри находился далеко-далеко не только от Имперского Парламента, но и заодно от Палаты Общин, — признался архиепископ Мейкел. — С другой стороны, может быть, это и к лучшему, что он там, где сейчас.

— И почему же это может так быть, Мейкел? — кисло спросил Серая Гавань. — Кроме, конечно, удобства всегда знать, где он находится, когда придёт время позвать палача?

— Потому что, Рейджис, — сказал Стейнейр, — он не уникален. Он гораздо более раздражающий, чем многие другие, более заметен, чем большинство, и почти наверняка более лицемерен, чем кто-либо другой, кого я могу вспомнить навскидку, но не уникален. Здесь, в Черис, и в Чизхольме, есть много других людей, которые, несомненно, чувствуют то же самое, что и он.

«Он даже не взглянул в её сторону», — отметила про себя Шарлиен, вспомнив другой разговор с ним.

— Важно, чтобы те, кто не согласен с Церковью Черис, не были лишены своего собственного права на публичное выражение своих мыслей, — сказал архиепископ. — Это борьба за принципы, за право и ответственность отдельных людей делать выбор, и, как сказал Кайлеб, мы не можем выиграть войну за свободу совести, если мы отказываем в свободе совести тем, кто просто не согласен с нами. Если это означает, что мы должны мириться с несколькими Кейри, даже в Парламенте, то это цена, которую мы должны быть готовы заплатить.

— В теории, я согласен, — сказал Серая Гавань. — И видит Бог, я провёл достаточно времени в политике, чтобы понять, что искренне пытаться выслушать противоположные точки зрения всегда неприятно. Но Кейри… — он покачал головой с выражением отвращения на лице. — Почему Храмовые Лоялисты не могли, по крайней мере, выбрать себе представителя, у которого в жилах была бы хоть капля подлинных принципов?

— Я полагаю, это тот самый случай, когда им приходится довольствоваться тем, что они могут найти, — едко заметила Шарлиен. Затем она встряхнулась.

— Но довольно о мастере Кейри, — продолжила она. — У нас есть гораздо более важные вещи, о которых нужно беспокоиться. Например, когда делегаты должны «спонтанно» пригласить меня выступать перед ними.

— Ваше Величество, — сказал Серая Гавань, — это звучит необычайно расчётливо и цинично, особенно для человека столь нежного возраста как вы.

— Не расчётливо и цинично, милорд, а просто практично, — ответила она. — И мой вопрос остаётся в силе. Когда мы должны договориться о предоставлении приглашения?

— Нет нужды двигаться так быстро, Ваше Величество, — сказал Стейнейр. — Если вы хотите моего совета, то нужно дать им всем хотя бы ещё несколько дней повариться в собственном соку. Давайте немного околотим молотом наши острые углы — и дадим нам время, чтобы начать разбиваться на узнаваемые фракции — прежде чем вы войдёте и используете на нас свою собственную киянку.

— Вы имеете в виду, подождать, пока у меня не появятся заметные цели?

— Да, что-то в этом роде.

— Вы не думаете, что мне было бы лучше нанести несколько ударов, пока всё находится в более или менее изменяющемся состоянии? — Судя по тону, Шарлиен не была настроена спорить. Она была просто экспертом-тактиком, обсуждающим тактику со своими коллегами-экспертами.

— Ваше Величество, что бы вы прямо сейчас ни предприняли, это не остановит формирование фракций, — заметил Стейнейр. — Просто такова человеческая натура. Я считаю, что было бы мудрее позволить воде растечься, дать фракциям возможность формироваться естественным образом, чтобы мы могли идентифицировать как друзей, так и врагов, прежде чем обнажать наши мечи.

— Боже, какая воинственная метафора, — пробормотал Серая Гавань. Стейнейр выгнул в его сторону бровь, и первый советник рассмеялся. — Я с тобой не спорю, Мейкел! На самом деле, я думаю, что ты прав.

— Я тоже на это надеюсь, — задумчиво произнесла Шарлиен.

— Хорошо, — сказал Серая Гавань. — В таком случае я поговорю с Крутым Холмом. Он уже приготовился к тому, чтобы катнуть мяч — как вы сказали, Ваше Величество — «спонтанным» движением, чтобы делегаты умоляли вас обратиться к ним. Всё, что ему нужно — это кивок.

— Превосходно. — Шарлиен улыбнулся. Сэр Мейкел Трейвир, граф Крутого Холма, был тестем Эдвирда Хоусмина. Кроме того, он обладал достаточным превосходством в положении среди черисийского пэрства, чтобы убедить слушать себя даже чизхольмского аристократа, и, в данный момент, он очень старательно держал голову опущенной и старался как можно меньше выдавать свои собственные мысли. Сэр Мейкел нравился Шарлиен с того момента, когда она встретила его, и она могла легко понять, почему Хоусмин так высоко ценил отца своей жены.

— Что ж, — сказала она, снова беря бокал, — должна сказать, джентльмены, что я чувствую себя значительно бодрее, чем чувствовала сегодня утром. По крайней мере, что бы ни случилось, у нас с Кайлебом есть союзники в большинстве необходимых мест.

— «Союзники», Ваше Величество? — с невинным видом повторил Серая Гавань. — Разве вы не имеете в виду шпионов, провокаторов и саботажников?

— Милорд! — потрясённо произнесла Шарлиен. — Я не могу поверить, что королевский советник с таким многолетним опытом как у вас, может быть виновен в том, что забавляется откровенностью в такой момент как этот! О чём вы только думали?

— Простите меня, Ваше Величество, — убедительно сказал он. — Это была всего лишь временная оплошность! Не знаю, что на меня нашло, но я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы впредь воздерживаться от подобных неприличных выходок!

— Надеюсь, это действительно так, — чопорно ответила императрица Шарлиен Черисийская.

— Ваше Высочество, я думаю, вам лучше спуститься вниз, — тихо сказал капитан Хэрис.

Принцесса Айрис открыла было рот, собираясь возразить, но затем закрыла его, не произнеся ни слова, и посмотрела на графа Кориса. Это не было безмолвным призывом к нему переубедить капитана. Она почти пересекла эту черту, но оборвала себя, и Корис почувствовал новый прилив гордости за неё, когда, почти против своей воли, он снова сравнил её со старшим из двух её братьев.

— Если вы думаете, что так будет лучше, капитан, — сказала она Хэрису через мгновенье. — Как вы думаете, мне нужно немедленно спуститься вниз или я могу понаблюдать ещё несколько минут?

— Мне действительно было бы гораздо спокойнее… — начал капитан Хэрис, поворачиваясь к принцессе, но затем осёкся на полуслове. — «Это были её глаза», — подумал Корис с полускрытой улыбкой, несмотря на вполне реальную потенциальную опасность момента. — «Они встретили взгляд капитана твёрдо и спокойно, и, в конце концов», — решил Корис, — «дело было в том, что, глядя в эти глаза, Хэрис не увидел ни страха, ни раздражения, но увидел обещание принять его приказ, каким бы он ни был».

— Мне действительно было бы гораздо спокойнее, если бы вы спустились вниз сейчас, — продолжил капитан свою прерванную мысль. — С другой стороны, я не думаю, что вам чем-то повредит, если вы задержитесь ещё немного, Ваше Высочество. Однако я был бы вам очень признателен, если бы вы вовремя отвели Его Высочество вниз, чтобы он основательно устроился на случай, если у нас будут… гости.

— Конечно, капитан. — Айрис улыбнулась ему. Не было никаких сомнений, что она точно поняла, что он подразумевал, но её глаза, такие же, как у покойной матери, встретили его бестрепетно, и Жоэл Хэрис поймал себя на том, что одобрительно улыбается.

— Я скажу вам, когда настанет время уходить, Ваше Высочество, — сказал он ей, затем слегка поклонился, словно думал, что наблюдающие подзорные трубы могут обнаружить более глубокий жест уважения, и отвернулся, чтобы прикрыть глаза рукой и посмотреть поверх залитой солнцем воды на низкосидящую, похожую на кракена шхуну, которая неуклонно приближалась.

Айрис шагнула немного поближе к Корису, так и не оторвав глаз от черисийского военного корабля. Граф подумал, что с её стороны это не было сознательным поступком, хотя у него было сильное искушение ободряюще обнять её за прямые, стройные плечи. Вместо этого он просто стоял, наблюдая за ней и надеясь на лучшее.

Он поймал себя на мысли, что желает, чтобы они находились на борту Хэрисова «Тесака», а не на «Крыле». Мысль о том, чтобы быть способным встретить огневую мощь черисийского корабля на равных, была в данный момент невероятно привлекательной. Но, конечно, не было никакой надежды протащить «Тесак» или одного из его собратьев мимо кораблей блокады, наблюдавших за Менчиром. А поскольку использовать настоящий военный корабль было невозможно, Тартарян — и Хэрис — несомненно, был прав в своих аргументах, когда говорил, что размещение дополнительных морпехов на борту «Крыла», или попытка разместить где-нибудь на нём дополнительные орудия, были бы серьёзной ошибкой. Наилучшим вариантом для них было полностью избегать черисийских крейсеров. Если же этого было не избежать, их единственной надеждой было выглядеть настолько невинно и безобидно насколько это возможно. Последнее, что они могли себе позволить — это попытаться объяснить одной из тяжеловооружённых черисийских шхун, почему на борту торгового галеона, идущего под флагом Харчонга, находятся двадцать или тридцать корисандийских морпехов.

В связи с этим, моряки «Крыла» нарядились в разнообразную пёструю одежду, которую можно было ожидать найти на борту торгового судна, владельцы которого были слишком скупы, чтобы обеспечить хорошо укомплектованную корабельную лавку. Однако люди, носившие эту одежду, были тщательно отобраны капитаном Хэрисом и графом Тартаряном не только за многолетний опыт службы в торговом флоте, но и за проявленную ими преданность и сообразительность во время службы на флоте военно-морском. Они точно знали, как должен вести себя экипаж торгового судна в подобных обстоятельствах.

Теперь Корис не сводил глаз с черисийца и надеялся, что Хэрис и Тартарян были правы.

Жоэл Хэрис стоял на юте «Крыла», наблюдая за манёврами черисийца. Ют галеона был гораздо ниже, чем на военном корабле, и Хэрис сконцентрировался на том, чтобы выглядеть настолько спокойнее, насколько можно. Конечно, не стоило выглядеть слишком спокойным; любой торговый шкипер, столкнувшийся с потенциальной военной абордажной группой, испытывал бы вполне естественное опасение, в конце концов.

«Что я, чёрт возьми, и делаю», — сказал он себе. — «Фокус в том, чтобы выглядеть достаточно нервным, не выглядя нервным настолько, чтобы они решили, что я могу что-то скрывать».

На самом деле, он обнаружил, что его живот был завязан в менее тугой узел в проливе Даркос, когда он понял, что на самом деле могут натворить черисийские пушки, чем сейчас.

Принцесса и её младший брат без возражений спустились вниз и устроились в своей тесной каюте. «Крыло» никогда не предназначалось для перевозки пассажиров в роскоши, и — в соответствии с остальной их маскировкой — принцессе Айрис и принцу Дейвину были отведены относительно удобные, но совершенно спартанские каюты. Они и граф Корис были записана в судовом журнале «Крыла» под фальшивыми удостоверениями личности, но все были бы гораздо счастливее, если бы черисийцы вообще не обратили никакого внимания на просто одетых дочь и сына торгового агента.

Черисиец легко скользил под попутным ветром по направлению к ним, его орудия были расчехлены, и он мог видеть его капитана, стоящего на своих шканцах и пристально рассматривающего «Крыло» через подзорную трубу. Он надеялся, что черисиец заметил тот факт, что ни один из моряков «Крыла» не приближался к жалкой бортовой артиллерии галеона, состоящей из «соколов». А так же, что ни один из корабельных «волков» не был установлен на своих вертлюгах.

«Мы не представляем абсолютно никакой угрозы», — напряжённо подумал он, глядя на другого капитана. — «Просто ещё одно маленькое потрёпанное торговое судёнышко с грузом для Швэя».

Когда шхуна подошла ещё ближе, оказавшись менее чем в пятидесяти ярдах от наветренного борта «Крыла», галеон резко лёг на правый галс. Черисийский крейсер, на котором были подняты только фок и кливер, повторил манёвр, легко подстраиваясь под текущую скорость «Крыла» при таких условиях ветра, и Хэрис почувствовал внезапный укол зависти. Как бы он ни был взволнован, получив командование «Тесаком», он знал, что галеон никогда не сможет сравниться со скоростью и манёвренностью этой шхуны, а бортовой залп тридцатифунтовых карронад черисийца был почти таким же тяжёлым, как и бортовой залп нового «Тесака».

«И держу пари, они не назначают на эти проклятые шхуны кого попало», — мрачно подумал он. — «Они явно хотят, чтобы командовали люди, которые способны не только сражаться, но и думать».

— Эй, на «Крыле»! — Голос черисийского капитана разнёсся над водой между двумя кораблями, усиленный и направленный его кожаным рупором.

— И что я могу сделать для вас в это прекрасное утро? — прокричал в ответ Хэрис в свой собственный рупор.

— Ложитесь в дрейф, пожалуйста! — ответил черисиец.

— И на каком основании? — Хэрис изо всех сил постарался вложить в вопрос нужную нотку бахвальства.

— Вы знаете на каком, капитан! — Хэрис заметил, что голос черисийца прозвучал скорее весело, и он использовал свой рупор, чтобы жестом указать на флаг с кракеном, развевающийся над его собственным кораблём.

— Это имперский торговый корабль! — крикнул Хэрис в ответ.

— И мы не воюем с Империей, — сказал ему черисиец. — Но мы воюем с людьми, которые могут притворяться харчонгцами. А теперь ложитесь в дрейф, капитан, пока я не начал думать, что вы один из них.

Хэрис подождал ещё несколько мгновений, затем позволил своим плечам поникнуть.

— Ладно, — раздражённо буркнул он в ответ, и повернулся к своему первому помощнику. — Лечь в дрейф, — приказал он.

— Так… да, сэр.

Хэрис нахмурился, но другой офицер спохватился прежде, чем отдал формальное военно-морское подтверждение приказа, и так же ухитрился не отдать честь. Что, учитывая тот факт, что в стрессовых ситуациях мужчины, как правило, реагируют так, как их учили, и что он должен был чувствовать себя так же тревожно, как и Хэрис, было, вероятно, лучшим из всего, что Хэрис мог ожидать.

«Крыло» легло в дрейф без лёгкости или расторопности, которых можно было бы ожидать от военного корабля. Его фок и грот были взяты на гитовы, бизань исчезла, а фок- и грот-марсели были развёрнуты вокруг, стараясь тащить его в противоположных направлениях и удерживая почти неподвижно под их противостоящими силами.

Шхуна гораздо искуснее выполнила этот манёвр, а затем с её борта был спущен катер с экипажем. Он быстрыми гребками пересёк промежуток между двумя судами и подошёл к борту «Крыла».

— Разрешите подняться на борт, сэр? — довольно почтительно спросил молодой лейтенант, командовавший абордажной группой, когда взобрался по борту галеона к входному порту.

Хэрис позволил себе сердито смотреть на молодого человека секунду-другую, потом поморщился.

— Раз уж вы сочли нужным пригласить сами себя, то, полагаю, наверное, и это можете, — проворчал он.

— Благодарю вас, сэр, — сказал лейтенант. Он преодолел оставшуюся часть пути к входному порту и подождал, пока десять черисийских морпехов поднимутся за ним на борт.

— Мой капитан проинструктировал меня извиниться за причинённые неудобства, капитан, — сказал он затем. — Он понимает, что никому не нравится, когда его останавливает и берёт на абордаж иностранный корабль. Если вы покажете мне ваши документы, мы постараемся покончить с этим так быстро, как это только возможно.

— Меня это вполне устроит, — ответил Хэрис. — Пойдёмте со мной.

— Спасибо, сэр.

Лейтенант кивнул сержанту, командовавшему взводом морских пехотинцев. Один из них присоединился к лейтенанту, остальные остались там же, где и стояли, прямо около входного порта. Они не делали никаких откровенно угрожающих жестов, хотя ни Хэрис, ни кто-либо из его людей не сомневались, что мушкеты, спокойно поставленные на палубу, заряжены.

Лейтенант и единственный сопровождающий его морпех последовали за Хэрисом в его каюту под ютом. Они остановились прямо у двери и терпеливо ждали, пока Хэрис рылся в ящике стола в поисках бумаг «Крыла». Он потратил несколько минут, чтобы найти их, затем вытащил их, вместе с тщательно подготовленным судовым журналом, и передал их лейтенанту.

— Благодарю вас, сэр, — повторно сказал черисиец. Он прошёл немного дальше в каюту, держа корабельные документы на свету, падающим сквозь световой люк в крыше каюты, и внимательно изучил их. Он явно знал, что ищет, и Хэрис испытал внезапную благодарность, что люди, которые подделали эти бумаги, тоже знали, что они делают.

Спустя мгновенье лейтенант отложил бумаги в сторону, а затем быстро пролистал судовой журнал. Он не пытался прочитать его весь целиком, но было очевидно, что он искал любые несоответствия… или любые признаки того, что среди старых были сделаны новые записи.

«Слава Лангхорну, что мы сделали его с нуля», — подумал Хэрис со спокойным выражением лица. — «Даже если я думал, что умру от судорог в пишущей руку, прежде чем мы закончим эту чёртову вещь».

Большинство записей были сделаны его собственной рукой, хотя он использовал для этого несколько разных перьев и чернил. Другие записи, разбросанные повсюду, были написаны почерком его первого и второго помощников, а фальшивомонетчики графа Кориса здорово состарили страницы. Несколько записей были настолько испорчены водой, что их почти невозможно было разобрать, и большинство из них были краткими, одно- или двухстрочными записями, которые можно было бы ожидать от торгового шкипера, в то время как некоторые другие были расширены до более крупных описаний конкретных событий.

— Могу я спросить, что вы делаете в этих водах, капитан? — спросил наконец лейтенант, оторвав взгляд от журнала и аккуратно перебирая регистрационные, таможенные и хозяйственные документы «Крыла».

— Плыву в Бухту Швэй… как и написано в судовом журнале, — немного язвительно ответил Хэрис.

— Но почему таким маршрутом? — Тон лейтенанта был по-прежнему вежливым, но глаза его сузились. — Судя по журналу, вы отплыли из Черис. Разве не было бы значительно более коротким путешествием идти на запад, а не на восток?

— Я уверен, что так бы оно и было, — согласился Хэрис. — С другой стороны, воды у южных берегов Хевена и Ховарда в эти дни кишат капёрами… или вы не слышали об этом, лейтенант?

— Да, сэр, кажется, я что-то слышал об этом, — губы лейтенанта дрогнули, и Хэрис фыркнул.

— Я в этом не сомневаюсь. Так или иначе, мне показалось, что я с меньшей вероятностью налечу на капёра, идущего на восток, поскольку все они, похоже, охотятся к западу от Черис. И ещё мне показалось — не сочтите за неуважение, лейтенант — что время от времени капёры становятся немного… чересчур восторженным, если вы понимаете, что я имею в виду. Я бы предпочёл избегать ситуаций, в которых может произойти что-то неприятное. Хозяевам не понравится, если что-то случится.

— Понимаю. — Лейтенант несколько секунд смотрел на него задумчивым взглядом. Затем он пожал плечами. — Я полагаю, что это имеет смысл, если продолжительность вашего перехода не имеет большого значения.

Хэрис снова фыркнул.

— Груз сельскохозяйственной техники не будет сильно беспокоиться, если потребуется несколько дополнительных дней или даже несколько дополнительных пятидневок, чтобы доплыть, лейтенант! Не похоже на то, чтобы я тащил груз скоропортящихся продуктов.

— Сельскохозяйственной техники?

— Жатки, культиваторы и бороны, — коротко ответил Хэрис. — Мы погрузили его в Теллесберге.

— Могу я осмотреть его?

— А почему нет? — Хэрис взмахнул обеими руками в жесте, который сочетал раздражение и согласие. — Следуйте за мной.

Он вывел лейтенанта обратно на палубу и поманил к себе военно-морского лейтенанта, которой был назначен на роль казначея «Крыла».

— Он хочет увидеть груз, — сказал он. — Покажи ему.

— Да, сэр, — подтвердил казначей, и кисло посмотрел на черисийца. — Постарайтесь не оставлять слишком большой беспорядок, который мне придётся убирать, — сказал он.

— Постараюсь, — ехидно согласился черисиец.

Четверо матросов «Крыла» выбили клинья и сняли планки с крышки главного грузового люка, после чего четверо черисийских морпехов спустились в трюм. Где они нашли именно то, что, согласно грузовой декларации, должны были найти.

Сельскохозяйственное оборудование было произведено на одной из мануфактур Эдвирда Хоусмина, хотя и не было куплено в Теллесберге. На самом деле оно было куплено в Чизхольме и направлялось в герцогство Западный Ветер, когда первый прилив черисийских капёров пронёсся по водам вокруг Зебедайи и Корисанда и «Крыло» укрылись в Элварте. Однако оно всё ещё лежало в своих оригинальных ящиках, и на этих ящиках стаяли таможенные знаки Теллесберга. Однако на них не было таможенных знаков Чизхольма, поскольку они каким-то образом избежали досмотра чизхольмской таможни. Королева Шарлиен официально запретила торговлю между Чизхольмом и Корисандом ещё до того, как она отплыла в Теллесберг. К сожалению, по крайней мере некоторые из её подданных — особенно те, у кого уже были оплаченные заказы от корисандийских клиентов — решили, что она, конечно же, не имела в виду, что её запрет распространяется на них… и предприняли шаги, чтобы этого не произошло.

Это было последним, решающим фактором при выборе графом Тартаряном «Крыла» для его нынешней миссии. В конце концов, мало что могло выглядеть менее угрожающим, или менее подозрительным, для черисийской абордажной команды, чем товары, произведённые в самой Черис.

Морские пехотинцы несколько минут ползали по трюму, а потом выбрались обратно на палубу.

— Соответствует декларации, сэр, — сказал старший морпех своему лейтенанту, и лейтенант повернулся обратно к Хэрису.

— Ну что ж, — сказал он, возвращая документы «Крыла», — я полагаю, это всё, капитан. Благодарю вас за сотрудничество, и ещё раз прошу принять извинения моего капитана за причинённые вам неудобства.

— Полагаю, никто не пострадал, — неохотно согласился Хэрис. Затем он покачал головой и поморщился. — По правде говоря, лейтенант, я не виню ни вас, ни вашего капитана. Имейте в виду, я думаю, что все вы, черисийцы, сошли с ума, но в данных обстоятельствах я, вероятно, сделал бы то же самое на вашем месте.

— Я рад, что вы понимаете, сэр. — Лейтенант слегка поклонился, затем мотнул головой своим морским пехотинцам. Сержант на мгновение вытянулся по стойке «смирно», а затем начал загонять своих людей обратно в катер.

— Надеюсь, вы и ваш корабль благополучно доберётесь до Бухты Швэй, капитан, — сказал лейтенант и последовал за своими морпехами.

Хэрис стоял у фальшборта, наблюдая, как вёсла катера окунулись в воду, а затем резко бросили его обратно к шхуне. Какая-то часть его души почти сочувствовала лейтенанту, но правда заключалась в том, что молодой человек хорошо выполнил свою работу. Он искал в совершенно правильных местах, и он нашёл именно нужные документы и груз, но кто в здравом уме заподозрил бы такую хитрую уловку, рассчитанную исключительно на то, чтобы доставить трёх пассажиров в Бухту Швэй? Сама эта идея была абсурдной.

«Конечно, я полагаю, что вопрос о том, насколько это нелепо, зависит от того, кем являются пассажиры, не так ли?»

Жоэл Хэрис по-волчьи улыбнулся при этой мысли и обнаружил, что впервые в жизни он вполне доволен тем, что командует «Крылом», а не «Тесаком».

— Ваше Преосвященство, — сказал отец Брайан, — пришла мадам Диннис.

— Конечно, Брайан.

Архиепископ Мейкел встал и, широко улыбаясь, обошёл вокруг стола, в то время как Ашир с поклоном пропустил Адору Диннис через дверь его кабинета. Он протянул руку, и вдова Эрайка Динниса тепло улыбнулась ему в ответ. За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как она приехала в Теллесберг, он узнал её гораздо лучше, и не удивился, когда она встала на цыпочки и легонько поцеловала его в щеку.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, Ваше Высокопреосвященство, — сказала она, когда он положил её руку себе на локоть и подвёл к одному из стоящих в кабинете кресел. — Я понимаю, что не так-то легко вписать кого-то в своё расписание за такой короткий срок. Особенно если учесть, что ещё не все проблемы нового Парламента улажены.

Как отметил Стейнейр, она не добавила все детали слияния с другой группой еретиков в Чизхольме в свой список его обязанностей. Это было очень тактично с её стороны.

— Вписать вас в моё расписание никогда не было проблемой, — сказал он ей. — Ну, иногда это может быть немного трудно, я полагаю, но это никогда не бывает нежелательной трудностью.

— Благодарю вас, — сказала она, он внимательно, хоть и ненавязчиво, посмотрел на неё.

Морщины, которые тревога и горе оставили на её лице, стали менее заметными, чем раньше. Они скорее всего никогда не исчезнут полностью, так же, как он подозревал, никогда полностью не исчезнут случайные вспышки печали в её глазах. И всё же в своей новой жизни в Теллесберге она устроилась лучше, чем он был бы готов предсказать. Вполне возможно, к этому имело какое-то отношение решение Кайлеба и Шарлиен поселить её во дворце и сделать официальным членом их собственного домашнего хозяйства, но Стейнейр думал, что больше это было связано с тем фактом, что, впервые в своей жизни, она могла открыто противостоять коррумпированной системе, которая опутала сетями её мужа. Она стала одной из самых громких и эффективных сторонниц неприятия Церковью Черис разложения нынешних лидеров Церкви. Это, конечно, предало её анафеме для черисийских Храмовых Лоялистов, но сторонники Церкви Черис, уже настроенные приветствовать её после того, как они узнали подробности ужасной смерти архиепископа Эрайка, приняла её в свои сердца по её собственному праву, а Шарлиен назначила ей двух личных оруженосцев в качестве меры предосторожности.

— Чем я обязан удовольствию от этого конкретного визита? — спросил он наконец.

— Вообще-то, Ваше Высокопреосвященство, мне нужен ваш совет. Я…

Она замолкла, так как Ардин высунул свою гладкую, круглую, безухую голову из корзины. Адора Диннис была одной из самых любимых людей кото-ящерицы. Он всегда мог положиться на то, что она позволит ему вымогать у неё бесконечные ласки, и потому вскочил и неторопливо пересёк кабинет, чтобы запрыгнуть в её кресло с приветственным мурлыканьем.

«Что ж», — подумал Стейнейр, — «пожалуй, это можно было бы приветствовать. Лично я считаю, что это триумф».

Кото-ящерица устроилась у неё на коленях, и она с улыбкой погладила её короткую, пышную шерсть.

— Вы ведь понимаете, что единственная ценность человеческих созданий для ящериц заключается в том, что у них есть руки? — спросил Стейнейр.

— Чепуха, Ваше Преосвященство. У них ещё есть кувшины с молоком.

— В общем, да. Полагаю, что и это тоже, — с улыбкой признал Стейнейр. Затем, когда Адора откинулся назад, всё ещё поглаживая кото-ящерицу, он склонил голову набок. — Полагаю, прежде чем нас прервали, вы собирались объяснить, почему вам мог понадобиться мой совет?

— Да. — Её пальцы не переставали двигаться, но выражение на лице сменилось выражением глубокой серьёзности. — На самом деле, «нуждаюсь в вашем совете», вероятно, не лучший способ выразить это, но я думаю, что я действительно нуждаюсь в вашем духовном совете.

— Конечно, — пробормотал он, с потемневшими от беспокойства глазами, когда понял выражение её лица и тон её голоса.

—У меня есть для вас письмо, Ваше Преосвященство… которое мне было поручено передать вам и Императору. Оно от моего очень дорогого друга, и мой друг сделал предложение, которое может быть очень ценным для Черис. Но если это предложение будет принято, оно также может быть очень опасным для… моего друга. Так что, я пришла к вам, чтобы передать вам это письмо, а также спросить вашего совета. Вы не только член Имперского Совета, но и священник. Мой друг уже много и многим рисковал. Я… не желаю, чтобы существующие риски возросли, и к тому же я не уверена, что имею право принимать это решение за кого-то другого. Поэтому, прежде чем я передам это предложение Императрице Шарлиен, я хочу немного рассказать вам об этом письме, о причинах его написания и о том, что оно подразумевает.

— И спросить моего мнения о том, следует ли вам позволить вашему другу подвергнуться дополнительному риску, о котором вы только что упомянули? — мягко спросил он.

— Да. — Она посмотрела ему в глаза. — С политической точки зрения я знаю, каким должен быть ваш ответ, Ваше Высокопреосвященство. Но я также познакомилась с вами, как с одним из священников Божьих. Я прошу Вас рассмотреть этот вопрос как священника.

— Обязательно, — просто ответил он, и она вздохнула с облегчением.

Она посидела ещё несколько секунд, поглаживая Ардина, потом встряхнулась.

— Ваше Высокопреосвященство, когда я впервые прибыла сюда, в Теллесберг, вы, Император и Императрица выразили своё облегчение и удивление от того, что мне это удалось. Но я бы не смогла этого сделать без помощи дорогого друга. Позвольте мне рассказать вам о ней.

— Отцом Ниниан был Великий Викарий Жоэл, который, как вы возможно знаете, приходился мне дядей. К сожалению, её мать умерла через два года после её рождения, а мой дядя — который, я уверена, должен был обладать некоторыми достойными качествами, помимо своих поистине выдающихся талантов к лицемерию и эгоизму, а так же неоспоримого умения манипулировать политикой Храма, хотя я никогда лично не видела всего этого, как вы понимаете — не захотел признавать свою незаконнорождённую дочь.

Губы Адоры сжались от вспомнившегося гнева, а взгляд стал жёстким.

— К счастью, дядя Жоэл ещё не стал Великим Викарием. В то время он был всего лишь простым викарием, как и мой отец. Отец и мать были достаточно злы на него, чтобы недовольство простого викария позволило ему помешать им взять её к себе, и до двенадцати лет она росла в доме моих родителей. Они называли её Ниниан, потому что она была таким красивым ребёнком, и она выросла такой же красивой, как и настоящая Ниниан. Во всех отношениях она была моей сестрой, а не просто кузиной, хотя даже отец и мать не были готовы открыто признать её кровное родство с нами. В конце концов, нужно было поддерживать «видимость».

— Потом её отец был избран Великим Викарием, и всё изменилось. Он настоял, чтобы мои родители отослали Ниниан, и на этот раз у них не было другого выбора, кроме как согласиться. Поэтому они отправили её в монастырскую школу, получать образование. Я думаю, они надеялись, что она найдёт своё призвание, которое позволит ей не попадаться на глаза моему дяде, и я думаю, что в каком-то смысле так оно и было.

На этот раз, губы Адоры дёрнулись от очевидного веселья.

— Я уверен, что такой бе́дардист, как вы, провели бы целый день, решая, почему именно она выбрала именно это призвание. И я не сомневаюсь, что обстоятельства её собственного рождения сыграли свою роль. Но я искренне не думаю, что она сделала это просто потому, что была уверена, что это заставит её отца крутиться в могиле веками. В любом случае, она сменила имя и фамилию…

— …и вот так «Анжелик» пришла к тому, чтобы помочь мне и мальчикам спастись в Черис, — закончила Адора, некоторое время спустя. — У неё есть всевозможные контакты среди знакомых, и один из них сумел протащить нас на борт корабля так, что ни один из ищущих нас шуляритов не догадался, кто мы такие.

— Похоже, она довольно удивительная женщина, — сказал Стейнейр. — Хотел бы я иметь возможность встретиться с ней когда-нибудь.

— Вы действительно так думаете, Ваше Высокопреосвященство? — спросила Адора, чьи глаза изучали его лицо, и он кивнул.

— Если вы спрашиваете меня, осудил бы я её за её выбор — профессии, как вы, кажется, это назвали — то мой ответ — нет, — спокойно ответил он. — Я не скажу, что это именно то, чего бы я хотел для своей дочери, но, с другой стороны, моей дочери никогда не приходилось заботиться о себе просто потому, что она была позором для моего высокого и святого положения. И из всего, что вы мне о ней рассказали, она, очевидно, сумела стать человеком с сильным характером, и верным и любящим другом — и сестрой — несмотря на многочисленные недостатки своего отца.

— Да, — тихо сказала Адора. — Да, она смогла. Хотя я должна признаться, что мы оба чувствовали себя более чем странно из-за её отношений с Эрайком.

— Я не понимаю, как бы вы могли бы чувствовать себя иначе, Адора. — Стейнейр покачал головой. — Жизнь, которой мы живём, не всегда та, которую мы могли бы выбрать, но, учитывая двух таких необычных женщин в его жизни, я начинаю понимать, что должно быть в Эрайке Диннисе всегда было нечто гораздо бо́льшее, чем я предполагал в то время. Достаточно бо́льшее, чтобы, возможно, мы все не были бы так удивлены последним решением в его жизни.

— Об этом я действительно ничего не знаю, Ваше Преосвященство. Мне хотелось бы верить, что вы правы, и, возможно, так оно и есть. Но в данный момент всё дело в том, что Анжелик — Ниниан — прислала мне это.

Она отставила Ардина в сторону и полезла в сумочку, которую принесла с собой. Ардин явно испытал сильное раздражение из-за её неуместного вмешательства в нормальные отношения между человеческими пальцами и мехом кото-ящерицы. Он бросил на неё один, полный отвращения взгляд, затем спрыгнул на пол и направился обратно к своей корзинке и к прерванному сну. Адора, не обращая на него внимания, достала толстый конверт, положила его себе на колени, туда, где только что лежала возмущённая кото-ящерица, и долгое мгновение смотрела на него.

— Ваше Высокопреосвященство, это транскрипт Кафедрального Послания Великого Викария, — сказала она, поднимая глаза. — Это транскрипт полного Послания, а не… сокращённая версия, которая была официально распространена.

Стейнейр застыл, выпрямившись в кресле, и она кивнула.

— Я понимаю, что официальное Послание было достаточно суровым в своих обвинениях и заявлениях против Черис, Ваше Высокопреосвященство. Оказалось, что на самом деле Послание была ещё хуже. Я подозреваю, что причина, по которой оно было отредактировано до того, как оно было официально выпущено, заключается в его явном предупреждении викариату, что «Группа Четырёх» — о, извините меня, я конечно имел в виду, Великого Викария, — решила, что Священная Война неизбежна.

Стейнейр глубоко вздохнул. Не столько от удивления, сколько в подтверждение.

— У меня было сильное искушение сжечь её письмо и просто передать расшифровку вам — и Императрице Шарлиен — не говоря вам, откуда она взялось и как именно попало в мои руки, — продолжала Адора.

— Чтобы защитить личность Ниниан?

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Чтобы вы никогда не прочитали, что ещё она предложила сделать.

Стейнейр просто склонил голову набок, слегка приподняв брови и ожидая, и она вздохнула.

— Ваше Высокопреосвященство, она предложила, по сути, стать вашим шпионом в Зионе. А ещё она предложила — фактически, послала с этим письмом — содержимое своих собственных архивов.

— Её архивов?

— Почти двадцать лет скрупулезных записей, подробно описывающих злоупотребления церковной властью, разложение в рядах викариата, продажа удостоверительных и запретительных постановлений на соответствие «Запретам», покупку и продажу судебных решений, подобных тому, что было принято в пользу притязаний Тадейо Мантейла на Хант… всё это. Там набралось несколько сундуков, Ваше Высокопреосвященство. Просто удивительно, что влиятельные мужчины могут обсуждать между собой или о чём могут проболтаться в компании кого-то из её профессии.

Глаза Стейнейра распахнулись. Прежде чем снова заговорить, он несколько мгновений просто сидел, глядя на неё.

— Это… экстраординарное предложение.

— Она экстраординарная женщина, Ваше Преосвященство, — просто сказала Адора.

— Я вполне могу в это поверить, судя по тому, что вы мне уже рассказали. И всё же, должен признаться, я озадачен.

— О причине её предложения стать шпионом Церкви Черис? Или о причине, по которой она вообще составила эти заметки?

— Из-за обоих, на самом деле.

— Ваше Высокопреосвященство, Ниниан никогда не имела особых причин испытывать лояльность к великим церковным династиям. К людям из этих династий, таким как я и мои родители, возможно да, но не к самим династиям. И даже если бы у неё была такая причина, её первая и самая сильная реакция — это сочувствовать тем, кого бросила Церковь, так же как мой дядя бросил её. Что ещё хуже, с точки зрения викариата, по крайней мере, так это полученное ей монастырское образование. Она верит, как и я, в то, что Церковь должна отстаивать, и это делает её оппозицию тому, чем на самом деле является Церковь, неизбежной. И, — она снова посмотрела прямо в глаза Стейнейра, — я должна признаться, что именно Ниниан первой втянула меня в активную оппозицию внутреннему разложению Матери-Церкви, а не наоборот.

— Но я всё ещё никак не могу понять, почему она собрала всю информацию, которую вы описали.

— Я это понимаю. И хотя она на самом деле не уполномочила меня говорить вам об этом, мне придётся дать вам дополнительную информацию, если я действительно намерена объяснить. Но прежде чем я это сделаю, пожалуйста, поймите, что то, что я собираюсь вам рассказать, может стоить десятков жизней, если Клинтан когда-нибудь узнает об этом, Ваше Высокопреосвященство.

— Вы намерены рассказать мне об этом, чтобы прояснить, почему вы хотите, чтобы я посоветовал передать её предложение Шарлиен? — спросил Стейнейр, и она кивнула. — В таком случае, Адора, это попадает под тайну исповеди. Без вашего разрешения я никогда не поделюсь этим ни с одной живой душой.

— Спасибо, Ваше Высокопреосвященство.

Она ещё раз глубоко вздохнула и расправила плечи.

— Ваше Высокопреосвященство, внутри Церкви, на самых высоких уровнях, есть группа людей, которые знают о злоупотреблениях вокруг них так же хорошо, как любой черисиец. Я не открою их имен, даже вам, без их разрешения. Если уж на то пошло, я уверена, что знаю лишь горстку из них. Но Анжелик — Ниниан — была одним из их главных агентов на протяжении десятилетий. Они называют себя просто «Круг», и их цель заключается в…

Сэр Корин Гарвей мрачно наблюдал, как раненые ковыляют в тыл. Многие из них использовали своё оружие в качестве импровизированных костылей. То тут, то там один из них опирался на плечо товарища — иногда оба были ранены и опирались один на другого, поддерживая друг друга — а группы носильщиков несли людей, раненных слишком тяжело, чтобы даже хромать. — «В мире не может быть ничего ужаснее проигранной битвы», — подумал он. Дело было не просто в поражении, а в осознании того, сколько людей погибло и было ранено по его приказу совершенно напрасно.

В отличие от многих других командиров, Гарвей взял себе за правило навещать раненых так часто, как только мог. В любом случае, слишком многие из них умрут, несмотря на всё, что может сделать Орден Паскуале, и он чувствовал себя обязанным хотя бы сказать им, как он им благодарен за всё, что они сделали и выстрадали. И это также заставляло его осознавать цену своей неудачи.

«Это не совсем честно, Корин», — настаивал уголок его мозга. — «Это не твоя вина, что у черисийцев есть дальнобойная артиллерия и эти проклятые ружья».

«Нет», — резко возразил другой уголок его мозга, — «это ты виноват, что сумел загнать всю свою армию в Перевал Талбора, как овец на бойню».

Он стиснул зубы и вспомнил ярость, бурлившую в его жилах. Единственной дело, которое ему удалось сделать после того злополучного дня, и доставившее ему неистовое чувство личного удовлетворения — это освободить барона Баркора от командования. Но даже это чувство удовлетворения было ущербным, потому что он не мог простить себя за то, что не решился действовать и не снял Баркора с должности, как только до него дошла весть о высадке Кайлеба. Барону потребовалось больше четырёх часов, чтобы привести в движение хоть один из своих отрядов. Даже тогда он двигался с артритной медлительностью, а основная часть арьергарда всё ещё находилась в западной части перевала, когда разбитые остатки кавалерии Разделённого Ветра бросились назад.

Даже тогда у Баркора ещё оставалось время, чтобы очистить перевал и позволить по крайней мере части оставшихся войск, оказавшейся в ловушке позади него, покинуть ограниченную территорию Талбора. Но барон запаниковал, услышав неумолимо завышенные оценки силы черисийцев от побеждённой кавалерии. По собственной инициативе он приостановил наступление и приказал своим людям окопаться там, где они находились. К тому времени, когда Гарвей сумел добраться до арьергарда, чтобы лично отменить приказ Баркора, черисийцы воистину представляли внушительную силу, и попытка пробить себе путь через перевал закончилась кровавым крахом и потерей более трёх тысяч убитыми, ранеными и пленными. В сочетании с потерями, понесёнными кавалерией Разделённого Ветра, это составило в общей сложности более шести тысяч человек, и они фактически оказались загнанными более чем на полторы мили дальше на восток, глубже в ущелье.

Это было две с половиной пятидневки назад. За последние двенадцать дней он предпринял пять отдельных попыток вырваться из окружения, более чем удвоившие его первоначальные потери в процессе. Он знал, что его усилия почти наверняка были тщетны, как знали и его люди, но они отвечали на его приказы с бесстрастным мужеством и готовностью попробовать в любом случае, что заставляло его стыдиться просить их об этом.

«Но это не значит, что у тебя был выбор, Корин. Ты не можешь просто оставаться здесь, не с перерезанной линией снабжения. Нет больше игры в ожидание, когда тебе уже пришлось начать резать лошадей и драконов. И даже при урезанных пайках, припасы закончатся через несколько дней, даже не пятидневок. Тут либо борьба за прорыв из окружения, либо голод, либо капитуляция».

Его разум вздрогнул от последнего слова, но это было слово, с которым он должен был столкнуться. Даже если бы у Корисанда была другая полевая армия, она не смогла бы прорваться через позиции черисийцев, чтобы освободить его. Не против черисийского оружия. И, как он решительно признался сам себе, не против черисийских командиров.

Запасы еды были ограничены, а у целителей заканчивались бинты и лекарства. У них уже кончились почти все болеутоляющие, и его люди страдали и умирали напрасно, ничего не добившись… кроме того, чтобы заставить черисийцев тратить боеприпасы, убивая их.

Он сжал кулаки, прижав их к бокам. Затем он сделал глубокий и решительный вдох.

— Генерал Гарвей, — спокойно произнёс Кайлеб Армак, когда корисандийского командира ввели в его палатку.

— Ваше Величество.

Кайлеб стоял, с Мерлином у него за плечом, и смотрел, как Гарвей выпрямляется после почтительного поклона. Император отметил, что корисандиец следил за своей внешностью. Он был свежевыбрит, его одежда была чистой и выглаженной, но вокруг его глаз была какая-то напряжённость, лицо было измождённым, и эта безупречная одежда, казалось, свободно висела на его теле. Из донесений Мерлина Кайлеб знал, что Гарвей настоял на том, чтобы рационы его офицеров — включая его собственный — были урезаны вместе с рационами рядовых солдат, и это было заметно.

— Благодарю Вас, Ваше Величество, за то, что вы согласились встретиться со мной и обеспечили мне безопасный проход через ваши позиции. — Голос Гарвея звучал натянуто, почти неестественный в своей официальности.

— Генерал, — сказал Кайлеб, — я не получаю удовольствия убивая людей. И особенно я не получаю удовольствия убивая храбрецов, которые, не по своей вине, не могут даже эффективно сопротивляться. Если что-то из того, что мы скажем или сделаем здесь сегодня, поможет сохранить жизнь некоторым из этих людей, я буду считать эту встречу хорошо потраченным временем.

Гарвей посмотрел в лицо императора, и выражение его собственного лица, казалось, немного расслабилось. Кайлеб увидел это и задался вопросом, насколько напряжённость Гарвея была вызвана историями, которые были рассказаны — и выросли из рассказов — о его ультиматуме графу Тирску после битвы при Скальном Плёсе.

— Раз уж вы это сказали, Ваше Величество, я полагаю, нет никакого смысла притворяться, что армия находится в каком угодно положении кроме отчаянного. Я могу продержаться ещё несколько дней, и люди под моим командованием снова атакуют, если я попрошу их об этом. Но мы оба знаем, что, в конечном счёте, любые дальнейшие атаки ничего не дадут. Если бы я верил, что продолжительное сопротивление может послужить моему князю или Корисанду, тогда я бы сопротивлялся, как мог. При тех же обстоятельствах, что действительно сложились, я должен спросить вас об условиях, на которых вы позволите моим людям с честью сдаться.

— Я не могу сказать, что ваша просьба была неожиданной, сэр Корин, — тон Кайлеба был почти сочувственным, — и мои условия относительно просты. Я потребую, чтобы ваши люди сложили оружие. Я потребую сдачи всей артиллерии вашей армии, обоза и уцелевших тягловых животных. Офицерам будет разрешено сохранить свои мечи, и любому человеку — офицеру или солдату — который сможет подтвердить личное владение своей лошадью, будет позволено сохранить её.

— Я сожалею, что не могу освободить ваших офицеров или кого-либо из ваших людей под честное слово, — продолжил император. Глаза Гарвея сузились, а его челюсти сжались, но Кайлеб спокойно продолжил. — При любых других обстоятельствах, я с радостью принял бы ваше обещание, сэр Корин. Хотя мы могли оказаться друг другу врагами, я никогда бы не усомнился в вашей честности или вашей чести. К сожалению, как вы, возможно, слышали, — натянутая улыбка Кайлеба обнажила его зубы, — императрица и я были официально отлучены от церкви Великим Викарием Эриком. Ну, на самом деле «Группой Четырёх», через их марионетку на Троне Лангхорна, но это одно и то же.

Гарвей поморщился от едкого сарказма, прозвучавшего в последней фразе Кайлеба, и император хрипло хмыкнул.

— Если бы я хоть на мгновение поверил, что Эрик действительно говорит от имени Господа, я бы встревожился, генерал. А так я воспринимаю это скорее как знак чести. Как однажды сказал мне мой отец, правда в том, что человека можно узнать по его друзьям, но ещё больше о нём можно узнать по врагам, которых он наживает.

— Однако, если я попросил бы вас об освобождении под честное слово, это поставило бы вас в довольно щекотливое положение. В глазах Храмовых Лоялистов вы были бы по меньшей мере виновны в незаконной торговле с еретиками. И, кроме того, в глазах Храмовых Лоялистов, любое честное слово, которое вы мне дадите, не будет иметь юридической силы, так как никто не может принести какую-либо обязывающую клятву тому, кто был отлучён от церкви. Если же вы попытаетесь сдержать своё слово — а я, кстати, верю, что вы его сдержите — то вы будете прокляты в глазах Храма дважды.

— Сознаюсь, — признался Кайлеб, — что у меня было искушение предложить вам свободу под честное слово в любом случае. Это могло бы быть одним из способов ускорить разрушение внутренней стабильности Корисанда, которое могло бы помочь только моему собственному делу. Но после более зрелого рассмотрения этого вопроса, я решил, что использовать благородного врага таким образом — это не то, что я хотел бы сделать. Однако, поскольку эта маленькая проблема о клятвах и моём собственном религиозном статусе стоит между нами, я боюсь, что если вы и ваши люди сдадитесь, мне придётся настоять на том, чтобы переместить всех вас обратно в окрестности Дейроса и создать там лагерь для военнопленных. С этой целью вам будет позволено сохранить использование всех палаток вашей армии, кухонного оборудования и другого подобного снаряжения. Мы обеспечим любые дополнительные потребности, в медицине или питании, которые у вас могут быть. И как только военные действия завершатся, официальное освобождение вас и всех ваших людей, несомненно, будет обеспечено в соответствии с условиями любого соглашения, которое в конечном итоге будет достигнуто.

Гарвей долго и пристально смотрел на него, а Кайлеб спокойно смотрел на него в ответ. Он не знал точно, что Гарвей мог прочитать в его собственных глазах, но терпеливо ждал. Затем, наконец, ноздри корисандийца раздулись.

— Я понимаю ваши опасения и причины их возникновения, Ваше Величество, — сказал он. — Честно говоря, они даже не приходили мне в голову. Я полагаю, что, как и вы, я имею некоторые… сомнения относительно обоснованности вашего отлучения. Но вы, несомненно, правы насчёт того, что может произойти, если я предложу вам своё освобождение под честное слово. В сложившихся обстоятельствах ваши условия весьма щедры — на самом деле, даже более щедры, чем я ожидал. Я не буду притворяться, что это легко, но у меня нет выбора, кроме как принять их… и поблагодарить вас за ваше великодушие.

В зале для совещаний было удивительно тихо.

Князь Гектор сидел во главе стола. Граф Тартарян сидел с противоположной стороны, лицом к нему, а граф Каменной Наковальни и сэр Линдар Рейминд, принявший на себя обязанности графа Кориса в дополнение к своим собственным, сидели по обе стороны от него. Больше никого не было, и лица советников князя казались высеченными из камня.

Лицо Гектора было не лучше. Известие о капитуляции Перевала Талбора пришло меньше часа назад, и тот факт, что все знали о его неизбежности, не сделало его более желанным, когда оно прибыло. Лицо Каменной Наковальни, в особенности, выглядело серым и пепельным. Ведь именно его армия потерпела поражение… и именно его сын сдался.

— Мой князь, я прошу прощения, — наконец произнёс граф.

— Тебе не за что извиняться, Ризел, — сказал ему Гектор. — Корин сделал именно то, что мы сказали ему сделать. Он не виноват, что у черисийцев лучше оружие, и они лучше контролируют море.

— Но он всё равно…

— Ты, или не ты, рекомендовал освободить Баркора от командования? — перебил Гектор. Каменная Наковальня мгновение смотрел на него, потом кивнул, и князь пожал плечами. — Мне следовало прислушаться к твоему совету. Каким бы политически важным ни был этот человек, как армейский офицер он представлял собой явную катастрофу. Ты знал это, Корин знал это, и я знал это. Но вместо того, чтобы позволить Корину убрать его, я сказал ему найти для этого идиота что-то «важное, но безвредное». В сложившихся обстоятельствах, и получив такие инструкции от своего князя, я поступил бы точно так же, как он. И это вообще не должно было иметь никакого значения, учитывая наблюдательные посты, которые он расставил вдоль побережья.

— Я согласен, мой князь, — сказал Тартарян. Адмирал покачал головой. — Я всё ещё не понимаю, как они смогли разорвать сигнальную цепь настолько основательно.

— Армаки, к сожалению, имеют очень неприятную тенденцию производить на свет очень способных королей, Терил, — сказал Гектор с ледяной улыбкой. — И часто получается так, что когда ты избавляешься от одного из этих способных ублюдков, то взамен получаешь другого, ещё более способного.

— Меня не волнует, насколько способным может быть Кайлеб, мой князь, — вставил Рейминд. — Я должен согласиться с графом Тартаряном. Я, как и он, не понимаю, как он смог это сделать.

— Этого почти достаточно, чтобы заставить тебя поверить, что Клинтан был прав насчёт еретиков, а Шань-вэй приглядывает за своими, не так ли? — В смехе Гектора не было ни капли юмора.

— Я не готов зайти так далеко, мой князь, — сказал Тартарян. — Но я готов признать, что удача у него, как у самой Шань-вэй.

— Согласен. Однако в данный момент то, как он это сделал, имеет гораздо меньшее значение, чем сам факт того, что он это сделал. И то, что мы сейчас хорошо и по-настоящему облажались.

Несколько долгих мгновений никто не произносил ни слова. Наконец Каменная Наковальня зашевелился в своём кресле.

— Боюсь, вы правы, мой князь, — тяжело вздохнул он. — С потерей полевой армии Корина, мы не сможем собрать ещё одну, по крайней мере, в течение трёх или четырёх месяцев. И всё, что мы могли бы сколотить вместе, будет гораздо менее хорошо оснащено — и обучено — чем армия, которую мы только что потеряли, даже если бы у нас было время, которого у нас нет.

— Согласно нашим последним отчётам, у Кайлеба уже есть три сильные колонны, выдвигающиеся из Тёмных Холмов на Менчир. То, что осталось от кавалерии Разделённого Ветра, пытается беспокоить его, но не очень успешно. Они способны задержать его, но, по моей оценке, он всё равно будет здесь, у границ столицы, в течение пятидневки. Гарнизон, который у нас есть, может удерживать окопы, по крайней мере, некоторое время, но мы планировали, что силы Корина — особенно его артиллерия и мушкетёры — также будут доступны. Если Кайлеб хочет расплатиться жизнями, он, вероятно, может штурмовать полевые укрепления. Если, вместо этого, он пожелает устроить осаду, мы сможем продержаться несколько месяцев. Мы запасли достаточно продовольствия для населения города и гарнизона на этот срок, но чтобы его хватило надолго, нам придётся ввести нормирование прямо сейчас. И как можно быстрее убрать из города настолько много ненужных гражданских ртов, насколько это возможно.

— А его военно-морской флот полностью запечатал Бухту Менчир, — мрачно добавил Тартарян. — Даже если бы Храм был в состоянии послать помощь, я не вижу никакого способа, которым он мог бы пройти мимо Черисийского Флота.

— Ни один из вас не говорит мне ничего такого, чего бы я уже не знал, — вздохнул Гектор. — Я думаю, нам придётся тянуть время. Мы можем ошибаться — у Храма действительно может быть в пути флот с помощью, достаточно сильный, чтобы сделать что-то хорошее. Я не говорю, что верю в это, я просто говорю, что это возможно. И будь я проклят, если сдамся Кайлебу Армаку спустя столько времени, пока это не станет абсолютно необходимо.

Молчание, после того, как его последняя фраза была, наконец, произнесена вслух, было глубоким.

— Мой князь, — наконец сказал Рейминд, — я думаю, что мы всё ещё можем вытащить вас из столицы. До тех пор, пока вы свободны, чтобы сплотить дворян, вполне возможно, что…

— Нет, Линдар. — Гектор покачал головой. — Как только что заметил Ризел, весь наш запас нового оружия практически полностью был захвачен вместе с Корином. Выставлять против него в поле войска, вооружённые только пиками и фитильными ружьями, было бы бесполезно. А количество людских потерь, которые мы понесём, вероятно, будет достаточным, чтобы навсегда отвратить выживших от моего Дома, особенно после того, как люди поймут, что я с самого начала знал, какими плохими они будут. И я не собираюсь бегать вокруг, как кролик или оградная ящерица, ища укромное местечко, в то время как Кайлеб будет шуршать по кустам в поисках меня. Если я проиграл, то испытаю удачу стоя на ногах, а не прячась где-нибудь в чулане, пока меня не вытащат оттуда за шкирку!

На ещё одно мгновение воцарилась тишина. На этот раз она была нарушена Каменной Наковальней.

— Мне ненавистно говорить это, мой князь, но я думаю, что вы, вероятно, правы. Конечно, вы правы насчёт бесполезности попыток бороться с ними старомодным оружием. И я должен сказать, что, судя по тому, как он обращался со своими пленниками, я не думаю, что Кайлеб тот человек, который ищет слепой мести. Я не сомневаюсь, что он предпочёл бы видеть вас мёртвым, особенно после всей, э-э… вражды между вашим Домом и его, и всей пролитой крови. Но если это выбор между удовольствием отрубить вам голову и найти войска, чтобы контролировать Корисанд перед лицом ответной отрицательной реакции, которая может быть спровоцирована среди ваших подданных, я думаю, что он, вероятно, откажется от вашей казни.

— Я тоже так думаю, — сказал Гектор. — И ни секунды не думай, что я не нахожу тот факт, что меня заставляют так думать… раздражающим. — Последнее слово вышло так тяжело, словно его вытягивали рыболовным крючком. — С другой стороны, я бы предпочёл сохранить настолько больше пространства для манёвра, насколько у меня получится. И, по крайней мере, мы благополучно вывезли из Корисанда Айрис и Дейвина.

Его лицо напряглось, а в глазах и в сжатых губах отразилась тревога отца, который послал двоих своих детей в беду, пытаясь защитить их от ещё большей опасности. Но потом он встряхнулся.

— Я не собираюсь посылать ему никаких предложений о сдаче в ближайшее время, — сказал он остальным троим. — Как я уже сказал, шанс есть всегда, каким бы ничтожным он ни был. И как бы ни был «милосерден» Кайлеб, я всегда могу надеяться, что один из его собственных Храмовых Лоялистов доберётся до него с ножом в одну прекрасную ночь.

— Должен ли я предположить, полковник, — прохладно спросил император Кайлеб, — что вы каким-то образом не поняли моих намерений в этом вопросе?

Полковник Бартол Рожир, стоявший в командирской палатке Кайлеба перед разгневанным императором, имел вид человека, которому хотелось бы оказаться где-нибудь ещё. Офицер-тыловик был фактически главным интендантом армии Кайлеба, и, в общем и целом, на данный момент он проделал выдающуюся работу, чему способствовала способность Черисийского Флота быстро перемещать большие количества припасов по воде. В данный момент, однако, он явно не ожидал, что его прошлые достижения будут занимать большое значение в мыслях Кайлеба.

— Нет, Ваше Величество, — сказал он.

— В таком случае, может быть, вы можете объяснить мне, почему мои указания не были выполнены?

Голос Кайлеба стал ещё холоднее, и Рожир незаметно сглотнул. Затем он расправил плечи и посмотрел прямо в лицо императору.

— Ваше Величество, они нам не верят.

— Кто нам не верит? Ваши помощники комиссаров?

— Нет, Ваше величество, корисандийцы. Корисандийцы не верят, что вы говорите серьёзно.

Брови Кайлеба взлетели вверх, и Мерлин с трудом удержал себя от того, чтобы не рассмеяться, когда Рожир посмотрел на своего императора с выражением, которое частично было умоляющим, частично смущённым, а частично оскорблённой добродетелью.

В отличие от большинства сэйфхолдийских офицеров-тыловиков, Рожир был на самом деле честным. По традиции большинство тыловиков «откусывали» десять процентов сверху от всех денежных средств, проходивших через их руки. В большинстве королевств это считалось одним из преимуществ их положения, но в Черис это было не так, и Рожир никогда не выказывал искушения подражать своим коллегам с более липким руками из других королевств.

Вдобавок к своей честности, он обладал такими достоинствами, как ум и энергия, но так же он был выдающимся примером того, что когда-то на Старой Земле называлось «крохобором». Он был организован почти до грани фанатизма, и был одним из тех людей, которые ухватились за введение абака и арабских цифр обеими руками. Однако за пределами предписаний и требований Службы Тыла, воображения у него было не больше, чем у сапога. И он был одержим сильном чувством, что всё должно делаться так, как делалось всегда, только более эффективно.

Поэтому сейчас Кайлеб сидел в походном кресле рядом со столом, стоявшим в центре палатки, глядя на Рожира, а офицер-тыловик нервно сцепил руки за спиной.

— Что вы имеете в виду, говоря, что они не думают, что я серьёзен?

— Ваше Величество, я пытался объяснить им это. Они просто не верят.

Мерлин не был сильно удивлён, услышав это.

Кайлеб и его командиры деловито изымали каждый мешок риса, каждую корзину пшеницы, каждое зерно, каждую лошадь, корову, тяглового дракона, цыплёнка или свинью, которых их фуражирным отрядам удавалось найти. Это не застигло врасплох местных жителей, как бы сильно они этим ни возмущались. В конце концов, армии реквизируют продовольствие и грабят фермеров. Ожидать, что они этого не сделают, было примерно так же разумно, как ожидать, что ураган не прольётся дождём, хотя конкретно эта армия отличалась удивительно малым количеством изнасилований, которые часто сопровождали грабёж.

Однако, в данном случае, Кайлеб собирал продовольствие и другие припасы не пропитания для своей собственной армии. Он собирал эти предметы главным образом для того, чтобы лишить их Гектора, хотя он также был вполне готов использовать эту конфискованную еду, чтобы накормить пленников, которые когда-то были армией сэра Корина Гарвея. Хотя, конечно, эта конкретная разница в подходе к делу не имела абсолютно никакого значения для несчастных первоначальных владельцев продуктов питания, животных и сельскохозяйственного оборудования. Что действительно имело для них определённое жгучее значение, так это то, что, в отличие от подхода практически всех других армий, морпехи фактически выдавала расписки за реквизированную частную собственность. Расписки, которые должны были быть погашены реальными, живыми деньгами по окончании военных действий. Причём в этом вопросе Кайлеб намеревался на всю катушку использовать казначейство, находящееся в настоящее время во владении Гектора, чтобы заплатить за них.

Это было невиданное ранее изобретение, пришедшее в голову Кайлебу совершенно самостоятельно. Как он уже говорил, одним из лучших способов победить пропаганду «Группы Четырёх» было завоевать доверие тех людей, которые действительно контактировали с Черис, конкретными делами, а не повторяющимися бортовыми залпами.

— Позвольте мне уточнить, — сказал он наконец. — Вы хотите сказать, что корисандийские фермеры отказываются принимать расписки, которые выдают наши фуражиры?

— Более или менее, Ваше Величество. — Рожир слегка пожал плечами. — Некоторые из них берут их, но не прилагают особых усилий, чтобы следить за ними. А другие, я боюсь, продают их любому «достаточно глупому», чтобы предложить им за них живые деньги на месте.

— По какому обменному курсу? — спросил Кайлеб, прищуриваясь.

— Большинство из них готовы согласиться и на сотую часть от марки, Ваше Величество, — вздохнул Рожир, и челюсти Кайлеба зловеще сжались.

— И эти столь щедрые спекулянты — черисийцы? — ледяным тоном осведомился он.

— Некоторые из них, — признался Рожир. — Возможно, большинство. Я не знаю на самом деле. Я только знаю, что местные жители считают наши расписки не стоящими той бумаги, на которой они написаны. Я нисколько не удивлюсь, если некоторые из них используют их в своих туалетах, Ваше Величество.

— Понимаю.

Мерлину, из выражения лица Рожира и языка его тела, было очевидно, что лично он считает стремление Кайлеба действительно возместить ущерб гражданам страны, с которой он в настоящее время воюет, в лучшем случае донкихотством. На самом деле, тыловик, казалось, находил всю эту идею почти аморальной. Возможно, это казалось ему каким-то неестественным актом типа инцеста. Он не собирался прямо говорить об этом в присутствии Кайлеба, но по его мнению было совершенно ясным, что если корисандийцы решили не принимать или выбрасывать предложенные им расписки, то это их забота, а не его.

— Слушайте меня внимательно, полковник, — сказал Кайлеб после короткой паузы. — Политика Имперского Флота и Имперских Морских Пехотинцев будет заключаться в том, что мы заплатим гражданским владельцам за то, что мы у них отбираем. Гражданским владельцам, полковник. Я не собираюсь платить кучке жадных черисийских спекулянтов вместо людей, чью собственность мы забрали на самом деле.

— Ваше Величество, я понимаю это, но…

— Я ещё не закончил говорить, полковник.

Рот Рожира закрылся с почти слышимым щелчком, и Кайлеб одарил его холодной улыбкой.

— Боюсь, что ваши писари обнаружат, что нагрузка на них станет немного тяжелее, — продолжил император. — С этого момента, расписки на конфискованное имущество не подлежат передаче. Они будут считаться действительными только в том случае, если их предъявит лицо, которому они были первоначально выданы, или, в случае его смерти, его законные наследники. Это понятно?

— Да, Ваше Величество! Но… как мы сможем доказать, что индивидуум, предъявивший расписку, действительно тот, кто получил её изначально? А что будет, если кто-то потеряет расписку?

— Вот почему ваши писари будут работать немного усерднее, полковник. Во-первых, я хочу получать дубликаты всех расписок, которые мы выдаём, с указанием даты, времени и места, подаваемые каждой фуражирной командой каждый день, в дополнение к записям в ваших бухгалтерских книгах. И я хочу, чтобы были записаны имена по крайней мере двух свидетелей, подтверждающих, что имя человека, которому была выдана расписка, указано в расписке правильно. Те же самые два свидетеля смогут опознать этого человека перед офицером казначейской службы, если это будет необходимо.

Лицо Рожира вытягивалось всё больше, по мере того как он представлял себе дополнительную работу, но один взгляд на выражение лица императора предостерёг его от споров. Кайлеб подождал несколько секунд, затем откинулся на спинку своего походного стула и склонил голову.

— Есть ещё что-нибудь, что нам нужно обсудить, полковник? — любезно спросил он.

Рожир почти судорожно покачал головой, и император улыбнулся.

— В таком случае, полковник, я вас больше не задерживаю. Я уверен, что у вас есть очень много дел, которые нужно сделать.

— Ты уверена, что это хорошая идея, Шарлиен?

Императрица Шарлиен замерла, с бокалом вина на полпути к губам, а её глаза прищурились, когда она склонила голову набок, глядя на герцога Халбрукской Лощины.

Её отношения с дядей не столько улучшились за последние несколько месяцев, сколько перешли в состояние взаимного изнеможения. Он по-прежнему не скрывал своего неодобрения её браком и и её решением встать на сторону Черис против Храма. Так же ни один из них больше не притворялся, что Шарлиен не взяла его с собой в Теллесберг именно из-за этого неодобрения. Несмотря на её беседу с архиепископом Мейкелом, их отчуждённость друг от друга причинила ей больше боли, чем она могла выразить словами, и она предприняла сознательное усилие, чтобы сохранить, по крайней мере, их семейные отношения, поскольку было очевидно, что их политические отношения были в значительной степени разрушены. Она знала, что он по-прежнему любит её, и они оба делали вид во время своих совместных ужинов дважды в пятидневку, что политики не существует.

Что делало его вопрос неожиданным, а также объясняло, почему она обнаружила, что борется с инстинктивным всплеском автоматического, обиженного раздражения.

— Какая идея, дядя Биртрим?

Она изо всех сил постаралась скрыть раздражение в своём тоне, но притворяться перед кем-то, кто всегда был так близок к ней, было гораздо труднее, и его губы на мгновение напряглись. Затем он отодвинулся от стола и положил локти на подлокотники своего кресла.

— Вообще-то, Шарли, — сказал он, впервые за долгое время назвав её детским прозвищем, — говоря так, я не имел в виду ни одно из твоих, хм, политических решений. Или, во всяком случае, не конкретно их политические аспекты. — Он легко, с оттенком нежности, улыбнулся. — Я говорил о твоей выездной экскурсии.

— Ох. Вы имеете в виду паломничество в Святую Агту?

— Да. — Он покачал головой. — Мне это не нравится, Шарли. По правде говоря, я начинаю сожалеть, что вообще упомянул при тебе об этом конвенте. Слишком велик шанс, что что-то пойдёт не так, если ты настоишь на его посещении.

— Я думаю, что полковник Рейпволк, Уиллис и Эдвирд совместно вполне способны справиться со всем, что может пойти не так, дядя Биртрим.

— Я знаю, что ты так думаешь. И, честно говоря, я надеюсь, что ты права, а я ошибаюсь. Но я думаю, что, возможно, могу понять чувства тех, кто не хочет видеть этот раскол процветающим, немного лучше, чем ты.

Он снова покачал головой, когда её лицо напряглось.

— Я не пытаюсь полностью открыть весь этот кувшин с червями, Шарли. Обещаю! — Он смог выдавить из себя кривую улыбку, и она снова расслабилась… в основном. — Я просто хочу сказать, что эмоции с обеих сторон очень сильны, а учитывая интердикт и отлучение от церкви, те, кто желает тебе зла, скорее всего, сочтут себя вправе предпринять какие-то отчаянные действия. Кайлеб может быть и в безопасности со своей армией, но ты — нет. Я не хочу видеть, как ты идёшь на ненужный риск.

— Спасибо, — сказала она, с глазами, потеплевшими от того, что он тревожился о её безопасности, несмотря на противоречия между ними. — Но я не позволю страху перед своими собственными подданными превратить меня в пленницу во Дворце. Особенно я не могу позволить себе этого, пока я всё ещё «та самая иностранка» для слишком многих из них. Эта «экскурсия», как ты её называешь — один из способов продемонстрировать, что я доверяю им достаточно, чтобы путешествовать среди них. Да и тот факт, что Святая Агта родилась в Чизхольме, но предпочла провести почти всю свою жизнь в Черис, также не ускользнёт от них. Кроме того, я была очарована её биографией. Я действительно хочу увидеть конвент, где она совершала все эти чудесные исцеления.

«И», — не добавила она вслух, — «потому что я опустошена. Я думаю, что Рейджис, Мейкел и я проделали хорошую, солидную работу по сколачиванию Имперского Парламента, и я не могу поверить, насколько хорошо Мейкелу удаётся интегрировать архиепископство архиепископа Павла в новую иерархию, даже при активном сотрудничестве Брейнейра. Но всем нам это далось нелегко. Да и люди вроде твоего «хорошего друга» Кейри не очень-то помогали, дядя Биртрим. Мне нужна эта поездка».

— Всё это может быть правдой, — ответил он, — но также это не меняет ничего из того, что я сказал. Я бы хотел, чтобы ты хотя бы взяла с собой из дома побольше личной охраны.

— Этого я тоже не могу сделать, дядя Биртрим. — Её тон стал немного жёстче, и она поморщилась, недовольная собой из-за этой перемены. — Последнее, что я могу себе позволить, — продолжила она, стараясь смягчить своё раздражение, — это создать впечатление, что я доверяю чизхольмцам больше, чем черисийцам. Именно это в первую очередь и является причиной объединения моих гвардейцев и гвардейцев Кайлеба.

— Но…

— Дядя Биртрим, — мягко перебила она, — я ценю твою заботу. Действительно ценю. Поверь, тот факт, что я знаю, что ты по-прежнему любишь меня, несмотря на наши нынешние политические разногласия, для меня важнее, чем я могу выразить. Но, как ты сам говорил, помогая Мареку учить меня, когда я была девочкой, когда решение принято, самое худшее, что ты можешь сделать, это попытаться заново пересмотреть свою решение. И давай будем честны друг с другом, пожалуйста. Мои доводы в пользу принятых мною решений не могут быть приемлемы для тебя. Я знаю это, и я сожалею об этом, но это факт, который мы оба просто должны принять. А это значит, что ты смотришь на все эти решения с совершенно иной точки зрения. Конечно, мы не придём к согласию. Если ты простишь меня за сказанное, я думаю, что мы оба должны принять как данность, что ты движим своей любовью ко мне, когда беспокоишься о моей безопасности, но я не могу позволить твоим заботам изменить моё мнение. И исходя из этого, я думаю, было бы гораздо лучше, если бы мы договорились обсудить что-то другое.

Секунду или две он смотрел на неё через стол, потом вздохнул.

— Хорошо, Шарли, — сказал он. — Наверное, ты права. И кстати, о том, чтобы обсудить «кое-что ещё», — продолжил он решительно более весёлым тоном, — что ты думаешь о моём новом гнедом?

Мерлин Атравес сидел без света в тёмной палатке, откинувшись на спинку складного походного стула и закрыв глаза. Ему действительно следовало бы лечь, запрограммировав своё «дыхание» на медленное и глубокое, и притвориться спящим, на случае если кто-то забредёт сюда, но последнее было гораздо менее вероятно, чем на борту корабля. Кроме того, он обнаружил, что на самом деле лучше думает сидя или стоя. Это должно было быть чисто психологическим эффектом, но не становилось от этого менее правдивым.

К несчастью, поза, в которой он решил предаваться размышлениям, не добавляла больше часов к долгому сэйфхолдийскому дню, а, как он сказал Кайлебу, ему просто нужно было слишком многое отслеживать. Поначалу это не было такой уж большой проблемой, но когда отголоски неповиновения Черис «Группе Четырёх» разнеслись по всей планете, это стало кошмарной задачей, даже с помощью Сыча. Тот факт, что он был вынужден так сильно сосредоточиться на Корисанде, как только Кайлеб начал активные операции против Гектора, только усугубил кошмар, и вне зависимости от того, где бы он упустил петельку в этом кружеве, последствия могли быть ужасными. Не говоря уже об адском разочаровании.

Он всё ещё был… сердит на себя за то, что вовремя не догадался о планах Гектора вывезти дочь и младшего сына из Корисанда. А вот тот факт, что шхуна «Рассветная Звезда» действительно остановила и высадила досмотровую партию на борт корабля вместе с ними обоими — и графом Корисом — только усиливал его раздражение. Если бы только нашлось время предупредить «Рассветную Звезду» и другие крейсеры о том, что какой-то подходящий анонимный информатор сообщил им, что члены семьи Гектора, возможно, пытаются бежать из княжества, то её офицер-абордажник, несомненно, гораздо внимательнее изучил бы список пассажиров «Крыла», вместо того чтобы сосредоточиться на его грузе. Его полностью законно выглядящем грузе.

Тем не менее, он вынужден был признать, что Кайлеб был прав, приказывая ему делать регулярные перерывы каждую ночь. Два часа были, наверное, больше, чем ему на самом деле было нужно, но с тех пор, как Кайлеб официально объявил ему свой диктат, он мог заметить значительную разницу в остроте своего восприятия.

Его губы дрогнули в улыбке, когда он задумался, каким образом Кайлеб будет определять, «бодрствует» он или «спит», если императору вздумается прийти проверить и убедиться, что он выполняет предписанное «отключение» каждую ночь.

«Я полагаю, дело в том, что он не обязан проверять. Я сказал ему, что сделаю это, и он поверил мне на слово. Подлый ублюдок. Гораздо проще прятаться за спиной человека, который не ждёт от тебя такой же чести и доверия, как у него. Кроме того, я мог бы также признать, что у него примерно такой же «начальствующий вид», как и у всех, под чьим началом я когда-либо служил, включая коммодора Пей».

Он отметил, как странно изменилось его первоначальное отношение к Черис и черисийцам. Он с самого начала уважал и Кайлеба, и его отца, но, как он сказал королю Хааральду во время их самой первой беседы, он был предан будущему Сэйфхолда, а какому-либо конкретному монарху или даже государству. Но это уже была не совсем правда. С тех пор, каким-то образом, он сам стал черисийцем, и он не был уверен, что это хорошо. Он нёс ответственность перед всем человеческой расой, а не перед Домом Армак, каким бы представительным, симпатичным и харизматичным ни был нынешний глава этого Дома. Он не мог позволить себе начать отождествлять себя с интересами Черис таким образом, чтобы это могло отвлечь его от его главной обязанности.

«Но я не... не совсем», — сказал он себе в одном уголке мозга, в то время как большая часть его внимания была сосредоточена на итогах дневного улова СНАРКов, которые Сыч передавал ему. — «Или, скорее, на данный момент времени интересы Черис идентичны интересам человеческой расы в целом. Во всяком случае, больше нет никого, кто был бы готов занять позицию, которую занимают Кайлеб, Мейкел и Шарлиен! Даже с самой хладнокровной точки зрения я не могу позволить себе потерять конкретно эту команду. Если бы я это сделал, то, вероятно, никогда больше не нашёл бы равных им».

«Конечно», — сардонически отозвался другой уголок его мозга. — «Ты правильно делаешь, убеждая себя подобным образом».

«Ой, да заткнись ты!» — брюзгливо клацнул первый уголок.

Он фыркнул. Эти его маленькие разговоры с самим собой, несомненно, обеспокоили бы любого психолога, который был бы готов принять вызов анализа электронного шаблона воспоминаний и эмоций, который упрямо продолжал думать о себе как о человеческом существе. Как будь-то бы…

Течение его мыслей внезапно прервалось, и он резко выпрямился на своём стуле.

— Сыч! — сказал он беззвучно.

— Да, лейтенант-коммандер Албан.

— Проиграй заново последний фрагмент.

— Да, лейтенант-коммандер, — послушно ответил ИИ, и Мерлин беззвучно и злобно выругался, когда ледяной кинжал, казалось, пронзил его несуществующее сердце.

«Чёрт возьми. Чёрт возьми! Я же говорил Кайлебу, что мне нужно слишком много сделать!»

Да, он говорил. И как ему сказал Кайлеб, это было так же неизбежно, как и следующий восход солнца. Он просто должен был расставить приоритеты, и вот почему он сосредоточился на делах здесь, в Корисанде, и событиях, которые могли непосредственно повлиять на операции Кайлеба. Кроме того, он хорошо знал квалификацию людей, которых Кайлеб оставил вместо себя в Теллесберге, и, в любом случае, находясь так далеко, не мог лично повлиять на то, что там происходило.

Каждое слово этого было правдой, и он знал это… и это не помогало ему чувствовать себя хоть чуточку лучше.

Он резко встал, продолжая наблюдать за закрытыми веками, как СНАРК, привычно обшаривающий окрестности физического местоположения Шарлиен и отслеживающий её перемещения, обнаружил вооружённых людей, постепенно приближающихся к монастырю Святой Агты.

Он не знал, кто они такие, но знал, что это не её гвардейцы или кто-то ещё, связанный с её силами охраны. Это оставляло только одну реальную возможность того, для чего они могли бы приближаться к конвенту. Очевидно, он пропустил даже больше, чем думал. Ни он, ни Сыч не пометили никого из людей, которых заметил СНАРК, как потенциальную угрозу; их даже не было в базе данных, которую они создавали. Но они должны были иметь контакт с кем-то, кто был, иначе они не знали бы расписание дня Шарлиен достаточно хорошо и достаточно заранее, чтобы подготовиться так хорошо, как они, очевидно, подготовились.

Эти мысли промелькнули в его молицирконовом мозгу, и он вздрогнул. Как бы ни были интересны все эти рассуждения, они не приносили ему никакой пользы. И Шарлиен это тоже не пошло бы на пользу.

Он стоял совершенно неподвижно, обдумывая альтернативы и последствия. В Корисанде было около четырёх часов утра, то есть в Черис было восемнадцать ноль-ноль, а он находился примерно в семи тысячах воздушных миль от Теллесберга. Он никак не мог предупредить Шарлиен или кого-либо из её гвардейцев. Хотя была одна возможность, только…

«Опять эти дети и кракены, снова и снова», — подумал он. — «Только на этот раз, всё ещё хуже. Я не могу этого сделать. Я не могу так рисковать. Это может свести на нет всё, чего мы достигли на данный момент, и я не имею никакого права подвергать себя такому риску, как бы мне этого ни хотелось».

Он знал, что был прав. Знал, что не может пойти на такой огромный риск. Знал…

— Подними в воздух разведывательный скиммер! — рявкнул он Сычу.

— Я думаю, аббатиса ожидала, что я буду возражать против правила о слугах, — прокомментировала Шарлиен, когда отец Карлсин, капитан Гейрат и сержант Сихемпер проводили её из трапезной в архондарик[33] конвента Святой Агты.

— Простите меня за такие слова, Ваше Величество, но вам следовало бы возразить, — немного кисло ответил Гейрат. — Это неподобающе.

— О, перестань волноваться по пустякам, Уиллис! — ласково пожурила его Шарлиен. — Я знала о паломнических правилах конвента ещё до того, как попросила аббатису разрешить мне приехать. И моё имперское достоинство не настолько хрупко, чтобы его приходилось поддерживать каждую минуту, особенно время паломничества. Кроме того, репутация благочестивого человека не так уж плоха в нынешних обстоятельствах, не так ли?

— И вы ожидаете от меня, чтобы я поверил, что вы приняли условия конвента исключительно на основании холодного расчёта. Это так, Ваше Величество?

— Нет, но если то, что я считаю правильным, окажется тем же самым, что я решила бы сделать, на основе хладнокровного расчёта, то я не буду возражать, — безмятежно ответила Шарлиен.

— Для меня облегчение слышать, что вы определили порядок ваших приоритетов, Ваше Величество, — сухо сказал отец Карлсин, и Шарлиен усмехнулась.

— Я рада, что вам полегчало, отче. С другой стороны, вряд ли я смогу придумать другой ответ там, где его может услышать мой духовник, не так ли?

— За исключением того, что такая вероломная мысль вряд ли придёт в голову тому, кто так долго пользовался моими духовными наставлениями, Ваше Величество, — спокойно ответил он.

— О, конечно, нет, — согласилась она, а затем снова посмотрела на Гейрата. — Во всяком случае, Уиллис, правила конвента есть правила конвента, и я не собираюсь с ними спорить.

— А сколько лет прошло с тех пор, как вы сами укладывали себя в постель? — требовательно спросил командир её охраны.

— Если ты хочешь формальный ответ на этот счёт, то не думаю, чтобы я вообще когда-нибудь делала это… за исключением религиозных паломничеств. Причём, я полагаю, я могла бы указать, если бы я была человеком, который любит повторяться, эта конкретная экскурсия именно им и является, разве нет?

— И вы хотите, чтобы я поверил, что Сейра была бы счастлива услышать об этом, Ваше Величество? — скептически спросил капитан.

— Хотя я понимаю, что в это трудно поверить, Уиллис, Сейра научился принимать — в отличие от некоторых офицеров Имперской Гвардии, которых я могла бы упомянуть, если бы была тем человеком, который способен на это — что при случае я действительно могу решить отложить своё королевское достоинство в сторону. И, что удивительно, она со мной по этому поводу не спорит.

Гейрат вроде бы что-то прорычал себе под нос, но если он это и сделал, то достаточно тихо, чтобы Шарлиен могла притвориться, что не слышала. И, по крайней мере, он не сподвигнул её к откровенной лжи. Хотя технически могло быть правдой, что Сейра Халмин ничего не сказала против решения её имперской подопечной оставить её на борту КЕВ «Танцор», она, конечно же, нашла достаточную возможность ясно выразить свои чувства. Она, вероятно, вполне могла бы содержать себя как актриса, если бы устояла перед искушением переигрывать. Что, судя по сегодняшнему утреннему выступлению, было маловероятно.

— По крайней мере, я хотел бы, чтобы леди Мейра была здесь, — сказал капитан вслух.

— И если бы она не упала и не сломала себе ногу, когда они с дядей Биртримом катались верхом, она бы так и сделала, — заметила Шарлиен.

— Вы могли бы попросить одну из остальных придворных дам… — начал он.

— Со мной всё будет в полном порядке, Уиллис, — твёрдо сказала она. — И я не собираюсь провести всю ночь, споря с тобой об этом.

Он бросил на неё ещё один неодобрительный взгляд, затем глубоко вздохнул, на мгновение надул усы и кивнул.

Императрица с выражением признательности покачала головой. Как и большинство её гвардейцев — и, конечно же, Сейра — Гейрат был гораздо более чувствителен к требованиям её королевского достоинства, чем она сама. Возможно, потому, что это было «её» королевское достоинство — уже, к этому моменту, императорское достоинство — а не их. Она очень рано поняла, что не может позволить, чтобы её достоинство было подорвано реальным или кажущимся пренебрежением других. Хотела ли она быть сверхчувствительной в таких вопросах или нет, на самом деле не имело значения, учитывая важность внешнего вида в мире политических расчётов. И всё же репутация скромницы при соответствующих обстоятельствах тоже могла быть ценной, а возможность отойти от своей персоны королевы или императрицы, пусть даже ненадолго, была буквально бесценной. Это была одна из причин, по которой она любила время от времени совершать религиозные паломничества с того самого дня, как взошла на трон Чизхольма. Возможность ускользнуть от повседневных светских требований своей короны и, вместо этого, провести некоторое время, размышляя о требованиях своей души, всегда была желанной. А возможность перестать отстаивать своё достоинство, пусть даже мимолётно, была желанной почти столь же.

Гейрат и Сихемпер знали это так же хорошо, как знала она, и они много раз в прошлом вели разговоры, очень похожие на этот. Это была старая и знакомая тема, и её дядя всегда склонялся на их сторону, качая головой и задаваясь риторическим вопросом, почему она просто не пошла ещё дальше и сама не принесла обета.

Она улыбнулась этому воспоминанию, но улыбка быстро угасла, так как она вспомнила об охлаждении в их отношениях. Он не сопровождал её в Святую Агту, хотя она и пригласила его, надеясь, что эта возможность поможет больше сблизить их. Его отказ был вежливым, но твёрдым, и она подумала, что ей было бы не так больно, если бы она не подозревала, что он предчувствовал такую же возможность… и хотел избежать её.

Они подошли к гостевому дому, и она протянула руку и ласково положила её на плечо Гейрата.

— Вы, Уиллис Гейрат, просто надоедливый зануда, — сказала она ему.

— Как будет угодно Вашему Величеству. — Чопорность в голосе гвардейца была опровергнута сверканием его глаз, и она сжала его закованное в кольчугу предплечье.

— Именно. Я здесь Императрица, в конце концов. И, уверяю тебя, я прекрасно справлюсь в своей одинокой маленькой конвентской келье. Если я неожиданно обнаружу, что физически не в состоянии сама добраться до постели, я знаю, что всё, что мне нужно сделать, это крикнуть, и мои отважные гвардейцы бесстрашно бросятся мне на выручку.

— Ваше Величество, физическая опасность — это то, с чем каждый гвардеец связан обещанием столкнуться от вашего имени, — серьёзно сказал Гейрат. — Я боюсь, что помогать вам готовиться ко сну сюда не входит.

— Трус. — Она улыбнулась, потом убрала руку с его локтя и посмотрела на своего исповедника.

— Вы готовы ложиться спать, отче? — спросила она, и он кивнул.

— Вот видишь, Уиллис? У меня будет по крайней мере одна преданная душа под рукой, если меня настигнет какой-нибудь ужасный ночной кошмар!

— И я очень рад за вас, Ваше Величество, — заверил он её.

— Спасибо, — сказала она и шагнула в дверь архондарика. Священник задержался достаточно долго, чтобы обменяться сочувственными улыбками с её оруженосцами, а затем последовал за ней внутрь и закрыл за собой дверь.

Гейрат и Сихемпер обменялись молчаливыми, но красноречивыми взглядами, а затем одновременно пожали плечами.

— У вас не получится изменить её мнение сегодня, капитан, — заметил Сихемпер.

— Конечно, не получится, но она будет разочарована, если я перестану пытаться, и ты это знаешь!

Сихемпер усмехнулся, затем оглядел территорию конвента.

Святая Агта располагалась в Горах Стивина над бухтой Трекейр в графстве Хребтовой Впадины, на узком перешейке, отделяющем Бухту Хауэлл от Котла. Путешествие из столицы на борту пятидесятишестипушечного галеона капитана Пейтрика Хьюита КЕВ «Танцор» было приятным развлечением. Подъем по узкой извилистой дорожке, которая вела к Святой Агте и окружавшим её сельскохозяйственным угодьям, был немного более напряжённым, но всё же приятным, а высота над уровнем моря, на которой находился конвент, была достаточной, чтобы действительно придать сгущающемуся вечеру немного леденящего холодка.

«Наверное, у меня просто разыгралось воображение», — подумал сержант. — «Я северный мальчик, и, похоже, я слишком долго был вдали от дома, если это бросает меня в дрожь!»

— Есть какие-нибудь особые соображения, сэр? — спросил он Гейрата после недолгого размышления.

— Да нет, наверное, — ответил капитан, завершая свой осмотр конвента. — В каком-то смысле мне жаль, что она не послушалась герцога и не взяла с собой побольше людей, но я думаю, что мы в достаточно хорошей форме, Эдвирд.

— Да, сэр, — согласился Сихемпер.

— Тогда ладно, — сказал Гейрат более оживлённым тоном. — Я ещё раз проверю периметр, потом передам смену лейтенанту и лягу спать. Позови меня, если я тебе понадоблюсь.

— Да, сэр, — ответил Сихемпер так, словно Гейрат не говорил ему ровно то же самое множество раз до этого. Капитан улыбнулся ему и направился в сгущающиеся сумерки.

С запада донёсся громовой раскат, и Сихемпер поморщился. В Черис часто шёл дождь, особенно по меркам тех, кто вырос в Чизхольме. Судя по доносящимся звукам, сегодня вечером намечалось ещё немного дождя.

Уиллис Гейрат, услышавший тот же раскат грома, вышел через открытые ворота конвента, кивнул десятерым солдатам, стоявшим там вместе с лейтенантом Хаскином, его заместителем черисийского происхождения, и повернул направо.

Древняя каменная стена вокруг конвента служила скорее для поддержания уединения, чем для какой-либо подлинной безопасности. Он подумал, что был рад уже от того, что видел её, но было бы гораздо полезнее, если бы она была либо немного короче, либо достаточно шире и выше, чтобы можно было расставить людей по её верху. Как бы то ни было, она была достаточно высока, чтобы люди снаружи были эффективно отделены от тех, кто был внутри, и им пришлось бы использовать одни из трёх ворот, чтобы попасть внутрь, как бы они не спешили.

Главные ворота, в южной стене, были достаточно широкими, чтобы через них могли проходить тяжёлые грузовые повозки. В западной и северной стенах были ворота поменьше, размером едва с человека, и все три из них стояли открытыми, когда прибыли передовые подразделения Имперской Гвардии. Они быстро забрали ключи от маленьких ворот у аббатисы, которая с готовностью их отдала. Сколь бы несговорчивой она ни была в отношении правил конвента, когда дело касалось работников, она ясно понимала реальность обеспечения надлежащей безопасности для своей императрицы. И, как с благодарностью подумал Гейрат, несмотря на то, что она была аббатисой Святой Агты почти двадцать лет, она явно была одной из тех черисиек, что с энтузиазмом приняли Черисийскую Церковь. Он, по большей части, боялся, что они встретят кого-то, симпатизирующего Храмовым Лоялистам.

Он дошёл до угла стены, ещё раз повернул направо и начал пробираться через фруктовый сад, находящийся снаружи у западной стены. Аббатиса была немного обескуражена размером подразделения охраны императрицы Шарлиен. Конвенты обычно не имели привычки принимать у себя людей с оружием, и находящиеся в её распоряжении жилищные возможности не были рассчитаны на прибытие восьмидесяти вооружённых и закованных в броню Имперских Гвардейцев. Она попыталась скрыть своё смятение, когда они появились, но, очевидно, понятия не имела, куда их девать, и с благодарностью приняла предложение Гейрата, сказавшего, что его люди могут разбить себе лагерь на лугу сразу за садом. Глубокий, быстро текущий ручей предлагал достаточно свежей воды, и этот место находился поблизости от внутренних территорий конвента, рядом с небольшими западные воротами. То, что его расположение также придавало некоторую дополнительную безопасность этим воротам, было просто приятным побочным эффектом.

В данный момент половина подразделения готовилась устроиться в палатках и спальных мешках. Через шесть часов их должны были разбудить, чтобы сменить дежурную смену, и он надеялся, что их способность спать не окажется чересчур обременительной, если вечерняя погода станет такой же интересной, какой угрожала быть. Ни один гвардеец никогда не будет склонен спать слишком глубоко, но достаточный отдых был важен, если они собирались оставаться начеку посреди ночи, а грозы редко успокаивали людей, спящих в брезентовых палатках.

Дозор из восьми человек на западной стене было довольно трудно заметить. Двух его людей было достаточно легко найти, они открыто расхаживали взад и вперёд вдоль подножия стены с ружьями, к которым были примкнуты штыки, на плечах. Остальные шестеро, однако, нашли подходящее укрытие, что позволило им вести наблюдение, не раскрывая своих позиций никому, кто мог бы случайно оказаться поблизости. Сержант, командовавший отрядом, вышел из кустов, чтобы отдать честь проходящему мимо Гейрату, и капитан ответил на его приветствие.

Отделение, дежурившее у северной стены, было столь же бдительно, сколь сосредоточено на своих обязанностях, и Гейрат чувствовал глубокую гордость за всех своих людей. Половина из них были чизхольмцами, другая половина — уроженцами Черис, но, не услышав их акцента, посторонний не смог бы отличить их друг от друга. Было некоторое количество трений, когда гвардейские подразделения были объединены, чтобы сформировать новую Имперскую Гвардию, но это были элитные бойцы. Они быстро успокоились, сплочённые своими обязанностями и гордостью от того факта, что они были признаны достойными охранять императрицу от неприятностей.

Он двинулся вдоль восточной стены, направляясь обратно к южной стене и главным воротам. Это была самая короткая из стен конвента, и он был счастлив, что она была такой. Последние кровавые лучи заката, зловеще просачиваясь сквозь узкую щель между грозовыми тучами и вершинами Гор Стивина, быстро угасали, и деревья по эту сторону конвента — зрелый лес, который никогда не вырубали, в отличие от аккуратных деревьев фруктового сада — стояли в пятидесяти-шестидесяти ярдах от стены. Тени под ними были уже непроницаемы, и из-за этого они выглядели как тёмный, смутно зловещий барьер или какое-то притаившееся чудовище. От этой мысли Гейрату стало не по себе, и он нетерпеливо отмахнулся от неё, закончив проверять последний пост с той стороны и направляясь к главным воротам.

«У тебя слишком живое воображение, Уиллис», — твёрдо сказал он себе. — «Наверное, это лучше, чем быть слишком глупым, чтобы беспокоиться об очевидном, но это не то чтобы…»

Арбалетный болт со стальным наконечником, с шипением вылетевший из темноты под деревьями, ударил его прямо в горло и навсегда прервал его размышления.

Епископ Милц Хэлком заставлял себя безмятежно сидеть за грубо сколоченным столом фермерского дома в полутора милях от конвента Святой Агты. Чего ему действительно хотелось, так это яростно расхаживать взад и вперёд, выплёскивая физическую энергию в попытке снять нервное напряжение, скручивающееся глубоко внутри него. К сожалению, сделать этого он не мог.

Если всё пошло согласно плану, то атака на конвент должна была начаться в ближайшее время, и он закрыл глаза в короткой, безмолвной, проникновенной молитве за людей там, в сгущающейся темноте, которые приняли суровые требования Бога. Ирония того факта, что ещё совсем недавно он бы пришёл в ужас при одной мысли о том, чтобы молиться об успехе такой миссии, как эта, не ускользнула от него.

— Милорд, у нас… посетитель.

Хэлком открыл глаза и быстро поднял взгляд, отметив напряжение в голосе Алвина Шумея. Его помощник стоял в дверях кухни фермерского дома, и выражение его лица было встревоженным.

— Что ещё за гость, Алвин? — заставил он себя спросить спокойным тоном.

— Я, милорд епископ, — ответил другой голос, и брови Хэлкома взлетели вверх, когда герцог Халбрукской Лощины протиснулся мимо Шумея.

— Ваша Светлость, — сказал епископ после нескольких напряжённых, безмолвных мгновений, — это неразумно.

— При всём моём уважении, милорд, меня совсем не волнует «разумность», раз мы говорим о жизни моей племянницы, — ровным голосом ответил Халбрукская Лощина.

— И как вы собираетесь объяснить своё присутствие здесь, Ваша Светлость?

— Мне и не придётся. Все знают, что Шарлиен и я больше не имеем общего мнения по политическим вопросам. Никто не удивится, что я предпочёл не сидеть в Теллесберге, когда она была в отъезде. В конце концов, у меня там не так уж много друзей, не так ли? Официально, я навещаю мастера Кейри, и мы вдвоём находимся в его охотничьем домике. Я вернусь туда и буду ждать до того момента, когда до меня дойдёт официальное сообщение.

— Милорд, вы слишком сильно рискуете. — Голос Хэлкома был ещё более ровным, чем у Халбрукской Лощины. — Сколько людей знает, что вы здесь?

— Всего лишь горстка, — нетерпеливо ответил герцог. — Кейри, мои личные оруженосцы и команда шхуны, которая привезла меня.

— Простите, милорд, — вмешался Шумей, на мгновение привлекая к себе взгляды обоих старших мужчин, — но Его Светлость использовал «Восход Солнца».

Глаза Хэлкома на мгновение сузились. Затем он вскинул голову в странном движении, которое было одновременно пожатием плеч и кивком, когда понял, что Халбрукская Лощина не был — совсем уж — таким опрометчивым, как он первоначально полагал.

Недовольство Трейвира Кейри внезапным вливанием вызывающих вопросы инноваций, наводнивших Черис, его равноценное недовольство и отвращение к решению Кайлеба и Мейкела Стейнейра открыто бросить вызов авторитету Храма и Великого Викария, и его богатство и политическая известность — всё это вместе взятое сделало его одним из первых осторожных контактов Хэлкома, когда епископ прибыл в Теллесберг. Он ответил быстро и твёрдо, пообещав пылкую поддержку, а кроме того принял указание Хэлкома и умерил свой открытый, публичный гнев и отвращение. Ни один из них не был настолько глуп, чтобы думать, что он может внезапно притвориться, что действительно поддерживает все богохульные изменения, происходящие вокруг него, но он более чем ясно и твёрдо дал понять, что не намерен пытаться бороться с ними. Как он уже не раз публично заявлял, Королевство приняло такое решение, мудро это или нет, и притворяться иначе было бы предательством.

Нечего и говорить, что чего он не сказал вслух, так это того, что он был совершенно готов к предательству, и он также выполнил свои первоначальные обещания о поддержке. Части его состояния, которые он и Хэлком осторожно направляли через «благотворительные пожертвования» в церкви и монашеские общины, разделявшие его религиозные взгляды, такие как Церковь Святого Хэмлина в Ривермуте, стали критически важным элементом в способности епископа успешно создавать, снабжать и вооружать свою организацию Храмовых Лоялистов.

Хэлком не был совершенно счастлив от того, что Кейри и Халбрукская Лощина стали открытыми друзьями, но он понимал, что у этих отношений были как свои преимущества, так и свои недостатки. А принимая во внимание, что недовольство герцога браком и политикой его племянницы было хорошо известно, вероятно, было неизбежно, что кто-то, столь же богатый и политически значимый, как Кейри, который, как известно, разделял его недовольство, должен был стать одним из его относительно немногих дружественных партнёров в Черис. Ни один из мужчин не был готов открыто осудить политику своих монархов, но в их общих взглядах должна была быть вполне понятная «зона комфорта». Кроме того, Халбрукская Лощина инвестировал значительные средства в различные предприятия Кейри, у них обоих были общие интересы в области лошадей и охоты, и Кейри предоставил свой охотничий домик, чтобы познакомить своего нового друга с животными из охотничьего мира Черис. В конце концов Хэлком решил, что Кейри был прав: ещё более подозрительно выглядело бы, если бы эти двое не стали друзьями. И поскольку все знали, что они оба были заядлыми охотниками, решение герцога ещё раз посетить домик Кейри, особенно в то время, когда императрицы всё равно не было в городе, было на самом деле совершенно разумным. Или, во всяком случае, могло бы быть, если бы выбор времени был немного другим.

То, что Халбрукская Лощина использовал шхуну «Восход Солнца» для перевозки себя из охотничьего домика Кейри в соседнем графстве Стивин в Бухту Трекейр, было ещё одним из немногих положительных моментов в невероятно глупом решении герцога выехать за пределы Теллесберга в данный конкретный момент. «Восход Солнца» был одним из судов Кейри, и его использовали для доставки нескольких Храмовых Лоялистов в Залив Хауэлл и его окрестности. Его команда уже продемонстрировала свою лояльность и способность держать свой коллективный язык за зубами.

Ничто из этого не меняло того факта, что Халбрукская Лощина должен был остановиться в Теллесбергском Дворце, где у него было бы железное алиби, когда придёт известие о нападении на Святую Агту. И, конечно, ещё оставался тот незначительный факт, что «Восход Солнца» приплыл в Бухту Трекейр прямо за галеоном Имперского Черисийского Флота. Что, учитывая то, что должно было произойти в Святой Агте, означало, что в конце концов корабль попадёт под пристальную проверку, а это само по себе порождало всевозможные неприятные возможности.

— Ваша Светлость, — сказал епископ, помолчав, — я понимаю, почему вы беспокоитесь, но, по-моему, это всё-таки было неблагоразумным решением с вашей стороны. Слишком много вещей потенциально могут пойти не так.

— Именно поэтому я здесь. — Рот герцога искривился в пародии на улыбку. — Я знаю, какие высокие настроения носятся среди наших людей. Я хочу быть здесь, чтобы быть уверенным, что они поведут себя с… надлежащей сдержанностью. Шарлиен никогда не должна узнать, что я был здесь, но я должен знать, что с ней всё в порядке.

— Понимаю.

Хэлком медленно кивнул и снова уселся за кухонный стол, лицом к двери. Он махнул рукой в сторону второго стула, стоявшего по другою сторону стола от него, и Халбрукская Лощина сел. Затем епископ взглянул через плечо посетителя на Шумея.

— Алвин, в свете опасений Его Светлости, не мог бы ты попросить Митрана подойти сюда? Иди и скажи ему, что герцог здесь и… — он замолчал и посмотрел на Халбрукскую Лощину. — Полагаю, вы привели с собой по крайней мере одного или двух собственных оруженосцев, Ваша Светлость?

— Двух, — кивнул Халбрукская Лощина. — Не волнуйтесь. Они оба служат мне по меньшей мере двадцать лет.

— Хорошо. — Хэлком снова повернулся к Шумею. — Скажи Митрану, чтобы он позаботился и о любых нуждах оруженосцев Его Светлости.

— Конечно, милорд, — пробормотал Шумей с бесстрастным лицом и вышел из кухни.

— Ваша Светлость, — продолжал Хэлком, когда молодой священник удалился, — как я уже сказал, я понимаю причину вашего беспокойства. И я полагаю, что не могу винить вас за ваше желание обеспечить безопасность вашей племянницы. Всё-таки, было бы лучше, если бы вы были в состоянии доверить мне позаботиться об этом, в то время как сами остались бы в Теллесберге. Все наши планы и стратегия строились на том, чтобы вы были там, во Дворце, когда придёт известие об этом.

— Я это понимаю, — немного отрывисто сказал Халбрукская Лощина. — В конце концов, первоначальный план был моим. Но Трейвир готов прикрыть меня, и тот факт, что я уже нахожусь «совсем неподалёку» в Горах Стивина, приведёт меня на сцену гораздо быстрее. К тому же, тот факт, что я буду здесь до того, как прибудет Серая Гавань или кто-то ещё из Теллесберга, даст мне возможность установить контакт с похитителями Шарлиен, прежде чем они тоже это сделают. Им будет гораздо труднее попытаться отстранить меня, если я уже веду переговоры до того, как они сюда доберутся.

Хэлком медленно кивнул, хотя и узнал в голосе нотки кого-то, кто обосновывал решение, которое он на самом деле принял по совершенно другим причинам. Однако, по зрелому размышлению, епископ был вынужден признать, что всё было не так уж плохо. План Халбрукской Лощины по похищению Шарлиён черисийскими враждебными элементами, противостоящими слиянию Черис и Чизхольма, был разработан, чтобы нанести смертельный удар вере Чизхольма в Черис. Если черисийцы не могли даже потрудиться, чтобы должным образом защитить чизхольмскую королеву от своих собственных безумцев, ответная реакция в Чизхольме почти наверняка должна быть серьёзной. Не говоря уже о том, что она будет самой серьёзной среди чизхольмских простолюдинов, тех, кто, скорее всего, будет сопротивляться любым махинациям среди аристократии королевства.

С другой стороны, свободно высказанные Халбрукской Лощиной сомнения в разумности её брака будут полностью подтверждены, и как старший чизхольмский дворянин в Черис, не говоря уже о его статусе дяди Шарлиен и человека, который всё ещё официально командовал Королевской Армией, он неизбежно будет глубоко вовлечён в любые переговоры с её похитителями. Даже если у кого-то вроде Серой Гавани возникнет искушение исключить его, они поймут, что политические последствия в Чизхольме будут катастрофическими.

Требования этих похитителей были бы экстремальными, но не невозможными для того, кто решил вернуть свою любимую племянницу живой. Герцог согласился бы от имени Шарлиен отказаться от чизхольмской поддержки раскола между Храмом и Церковью Черис, но только в том случае, если она вернётся к нему живой. Если бы его черисийские коллеги по переговорам возражали, он бы указал, что Шарлиен всегда может отменить своё собственное соглашение позже, но для этого они сначала должны её вернуть.

Как только критическая точка будет достигнута, «похитители» согласятся вернуть Шарлиен под опеку Халбрукской Лощины… но не в Черис. Её доставят в Чизхольм, что, естественно, потребует от Халбрукской Лощины лично вернуться в Черайас. И Халбрукская Лощина прибудет достаточно заблаговременно до её возвращения, чтобы спровоцировать падение регентства барона Зелёной Горы и королевы-матери Эланы, которое неизбежно будет ослаблено доказательством того, насколько неразумным был на самом деле союз с Черис. Он должен будет быть осторожен насчёт того, как именно ему это удалось, но, учитывая командование армией, это не должно будет оказаться невероятно трудным. Особенно когда он примет отставку своего старого друга Зелёной Горы с поста первого советника с явной печалью и сожалением и только потому, что это было частью требований похитителей.

Халбрукская Лощина не сомневался, что с уходом Зелёной Горы более консервативные — и амбициозные — дворяне Шарлиен будут готовы прийти к тихому, негласному взаимопониманию с ним, несмотря на прошлую вражду. К тому времени, когда Шарлиен сама прибудет в Чизхольм, он и его новообретённые союзники будут твёрдо контролировать ситуацию, и в этот момент Шарлиен обнаружит, что оказалась под комфортным, но надёжным — и очень тщательным — домашним арестом, в то время как Халбрукская Лощина будет проводить в жизнь «её» новую политику.

К несчастью, как указал Хэлком Шумею, этот план мог вообще не сработать — во всяком случае, в долгосрочной перспективе. Вот почему он разработал свою собственную, совершенно иную стратегию. И как ни раздражало епископа неожиданное прибытие Халбрукской Лощины, более зрелые размышления показали ему, что за глупым решением герцога стоит рука Божья. В конце концов, его реакция на то, что они на самом деле намеревались сделать, при любых раскладах была бы в лучшем случае проблематичной, тогда как сейчас…

— Я понимаю ход ваших мыслей, Ваша Светлость, — сказал Хэлком с лёгким сожалением, когда Митран Дейвис, лидер одной из групп Храмовых Лоялистов, вошёл в кухонную дверь позади сидящего Халбрукской Лощины. — И, учитывая обстоятельства, возможно, не так уж и плохо, что вы решили приехать.

— Я рад, что вы можете понять мою точку зрения, — сказал Халбрукская Лощина. — Как я уже сказал, очень важно, чтобы Шарлиен никогда не догадалась, что я был здесь. Поэтому…

Его голос превратился в отвратительное бульканье, так как Дэйвис схватил его за волосы, запрокинул голову назад и перерезал горло.

Хэлком оттолкнулся от стола с гримасой отвращения, так как на него хлынул поток крови. Часть брызг разлетелась по его собственной куртке, и его гримаса усилилась. Он инстинктивно потёр их, но его взгляд не отрывался от лица Халбрукской Лощины, когда глаза герцога распахнулись от ужасающего удивления, а затем навсегда потеряли всякое выражение.

— Мне очень жаль, Ваша Светлость, — мягко сказал Хэлком, протягивая руку через стол, чтобы закрыть глаза мертвеца. — Но, по-моему, это действительно наилучший выход.

Он сделал глубокий вдох, подавляя рвотный позыв, так как медный запах крови и вонь опорожнённых кишок заполнили кухню, и посмотрел на Дейвиса.

— Мне жаль, что нам пришлось это сделать, Митран. Возможно, он был глупцом, и мы все знаем, что у него были и личные политические амбиции. Но он также был сыном Матери-Церкви.

Дейвис кивнул, вытирая кинжал о куртку герцога, а затем приподнял одну бровь.

— Что нам сделать с телом, милорд? — деловито спросил он.

— Нам придётся подумать об этом, — признался Хэлком. — Я склоняюсь к теории, что лучше всего для него было бы просто исчезнуть… возможно, стать ещё одна жертвой черисийских наёмных убийц. Это будет зависеть от того, насколько эффективно мастер Кейри сумел прикрыть себя и что именно герцог сказал людям в Теллесберге насчёт того, что он намерен делать. А пока положи его вместе с его оруженосцами.

Снайпер, убивший Уиллиса Гейрата, застыл совершенно неподвижно.

Возможность прикончить командира телохранителей Шарлиен была неожиданным даром Божьим, и он воспользовался ею без всякого приказа. Конечно, в конце концов капитану всё равно пришлось бы умереть — в живых, после этого ночного дела, не осталось бы никого — но вероятность того, что он бы закричал или кто-то из его людей увидел, как он упал, была вполне реальной. С другой стороны, расстояние было меньше сорока ярдов, а стрелок с детства не промахивался. По его мнению, шансы были в пользу бесшумного убийства, и устранение главнокомандующего телохранителей показалось ему стоящим риска.

Он напряжённо прислушался, но не услышал ничего, кроме раскатов грома на западе и шума предгрозового ветра, вздыхающего в кронах деревьев вокруг него.

«Хорошо», — подумал он и осторожно и тихо заново взвёл арбалет.

Эдвирд Сихемпер, нахмурившись, взглянул на небо, когда полная тьма опустилась на Святую Агту. Территория конвента была тускло освещена светом свечей, льющимся из различных окон, а витражи часовни конвента тепло светились. Узоры на окнах были простыми, как и подобает конвенту, посвящённому святому, который являлся сторонником аскетической жизни и дал обеты бедности и служения, но цвета были насыщенно яркими.

«И они совсем не помогут мне видеть в темноте», — сердито подумал он.

Света было как раз достаточно, чтобы сделать тени ещё более непроницаемыми, и всё станет ещё хуже, как только дождь начнёт идти всерьёз, если только он не ошибся в своих догадках.

«Конечно, я смогу прекрасно всё видеть во время вспышек молний».

При этой мысли его хмурый взгляд превратился в гримасу. Размышления о том, какой эффект дождь произведёт на такие мелочи, как кольчуги, кирасы, клинки мечей, пистолеты, ружейные стволы, штыки, и всё остальное, сделанное из стали, почему-то не заставляли его чувствовать себя значительно лучше. Тем не менее, он и раньше попадал под дождь, и до сих пор ни разу не растаял.

Пожатием плеч он отбросил это беспокойство и вернулся к мысли, которая заставила его нахмуриться первоначально.

Капитан Гейрат должен был вернуться уже полчаса назад. Капитан был энергичным человеком, не склонным терять время попусту. К этому времени он успел бы дважды обойти конвент, но его нигде не было видно.

«Вероятно, он нашёл кого-то, кто, по его мнению, нуждался в небольшой… консультации», — подумал Сихемпер. — «Да поможет Бог любому, кто, по его мнению, бездельничает в этом подразделении! С другой стороны, кто мог быть настолько глуп, чтобы вообще сделать это?»

Он снова нахмурился, на этот раз сильнее, чем прежде, и взглянул на сержанта Тирнира. Тирнир, ещё один чизхольмец, был с императрицей последние восемь лет, что делало его логичным выбором на то, чтобы разделить сегодня с Сихемпером дежурство у дверей гостевого дома.

— Хотел бы я знать, почему задерживается капитан? — поинтересовался вслух Сихемпер.

— Я как раз думал о том же, — ответил Тирнир.

— Возможно, ничего особенного не случилось, но это на него не похоже, — продолжил Сихемпер. — Беги к главным воротам, Бриндин. Посмотри, там ли он.

— А если его там нет?

— Тогда оббеги вокруг сам. Нет, подожди. Если они его не видели, попроси лейтенанта послать кого-нибудь другого вокруг на его поиски, а сам возвращайся сюда.

— Понял, — лаконично ответил Тирнир и побежал трусцой прочь по ухоженному газону конвента.

Человек, припавший к земле на лугу сразу за фруктовым садом, медленно выпрямился, как только наступила полная темнота. Лицо Нейлиса Ларака было покрыто чёрной краской, а его тёмная одежда плавно сливалась с окружавшей его ночью. Никто не смог бы увидеть его с расстояния более нескольких ярдов. На самом деле, даже сам Ларак не мог видеть других людей, находящихся здесь под его командованием. Не то чтобы он беспокоился о них; ему не нужно было видеть их, чтобы знать, где они находятся, учитывая, как часто они репетировали эту конкретную задачу.

Невозможно было с уверенностью предсказать, где разобьют бивак телохранители императрицы, но Ларак был опытным охотником и лесником, выросшим менее чем в четырёх милях от Святой Агты, и был хорошо знаком с территорией конвента. Он знал, что аббатиса не сможет разместить их в самом конвенте, и безусловно самым логичным местом для них было разбить свои палатки снаружи его стен. Существовали ещё две возможности, и они отрепетировали атаки и на эти места, но он, на основании своего собственном опыта, был уверен, что это место будет именно тем, которое в действительности будет выбрано.

Сейчас же он достал из кармана маленький предмет и поднёс его к губам. Мгновение спустя в ночи раздался жалобный свистящий зов серорогой виверны. Ночной охотник позвал три раза, и где-то в ветреной темноте ему ответила другая серорогая виверна.

Капитан Гейрат расставил часовых вокруг зоны своего бивака, а также вокруг самого конвента, и эти часовые были выбраны не за отсутствие бдительности. Они стояли на своих постах в состоянии боевой готовности, но всё же они были сверхлюдьми, если бы действительно ожидали нападения. Особенно нападения на свой собственный лагерь, а не прямого удара по императрице. Их планирование и подготовка включали в себя представление о том, что первым шагом в атаке может быть нейтрализация их резервных сил, но лишь немногие из них действительно ожидали такого уровня изощрённости или планирования от тех сумасшедших, которые могли бы начать прямую атаку на Шарлиен или Кайлеба.

К сожалению, они имели дело не с сумасшедшими… всего лишь с фанатиками.

Часовые внимательно вглядывались в ночь вокруг, но ничего не видели. Люди, постепенно ползущие к ним сквозь темноту, были практически невидимы, но зато тщательно определили местоположение своих целей до наступления темноты. Они точно знали, где найти часовых, к тому же гвардейцы были освещены, хотя и слабо, кострами, на которых их товарищи готовили еду.

В течение нескольких минут после того, как охотившиеся по ночам виверны перекликивались друг с другом, больше ничего не происходило. Затем, внезапно, почти одновременно произошло довольно много событий.

Неожиданный треск стреляющего ружья расколол ночь.

Часовой, который в последний момент увидел нападавшего на него, не только успел выстрелить, но и попал ему прямо в грудь. К сожалению, точность его единственного выстрела ничего не смогла противопоставить двум другим Храмовым Лоялистам, направленным на нейтрализацию его позиции.

— Пост три! Пост тр…! — крикнул он, идентифицируя свой пост, но прежде чем он успел закончить объявление, двое других набросились на него. Его ружьё блокировало удар меча первого нападавшего, и быстрый, яростный ответный удар прикладом заставил нападавшего отступить, выиграв ему достаточно времени, чтобы ударить штыком другого. Второй Храмовый Лоялист попытался увернуться, но не смог полностью увернуться от штыка и застонал от жестокой боли, когда горькая сталь ударила его между рёбер.

Он свалился, но как только гвардеец начал поднимать свой штык, мечник, чью первую атаку он отразил, вонзил два фута стали прямо ему в горло.

Никто из оставшихся часовых даже не заметил нападавших. Двое из них повернулись в сторону ослепительной дульной вспышки из ружья первого гвардейца, когда их собственные противники обрушились на них; остальные шестеро были уже слишком заняты смертью, чтобы заметить даже этот единственный выстрел.

С бивака раздались крики тревоги, и кто-то начал выкрикивать резко звучащие приказы, в то время как оруженосцы выскакивали из своих палаток, роняли столовые приборы, вскакивали на ноги и хватались за оружие. Солдаты Имперской Гвардии отреагировали быстро, почти мгновенно, с дисциплиной непрестанных тренировок и добытого нелёгким трудом опыта. Однако, несмотря на всю быстроту, с которой они среагировали, они были слишком медлительны. Они всё ещё в спешном порядке пытались восстановить душевное равновесие, преодолевая ошеломляющий шок от полной неожиданности, когда их лагерь наводнило вдвое больше вооружённых, дисциплинированных нападавших.

Лишь горстка свободных от дежурства гвардейцев была в доспехах, и все они были разбросаны по биваку, где занимались рутинными домашними делами — обихаживали своё снаряжение, заканчивали ужинать и готовились немного отдохнуть, прежде чем настанет их очередь заступать на дежурство. Храмовые Лоялисты же были сосредоточены, двигаясь целеустремлёнными группами, и они пронеслись по лагерю подобно урагану.

Люди выкрикивали проклятия, рычали, и вопили, когда оружие попадало в цель, и те из гвардейцев, кто сумел схватить своё собственное оружие, отчаянно сопротивлялись. Люди кричали, когда сталь впивалась глубоко в тела, или когда приклады винтовок гвардейцев, не успевших зарядить их, дробили плоть и кости. Ночь была наполнена ужасными звуками людей, убивающих друг друга, а затем, так же внезапно, как и началось, всё закончилось.

Луг был усеян телами, большинство из которых были в форменных цветах Черисийской империи. Тридцать пять телохранителей Шарлиен были жестоко уничтожены ценой четырёх убитых и шести раненых Храмовых Лоялистов.

— Лангхорн!

Лицо сержанта Сихемпера побелело от внезапных бурных звуков резни за стеной конвента. Несмотря на то, что его беспокоило опоздание капитана Гейрата, он ожидал подобной атаки не больше, чем кто-либо другой. Но Эдвирд Сихемпер не просто так столько лет был личным оруженосцем своего монарха.

— Сюда! — услышал он собственный кричащий голос. — Сюда!

Другие голоса прокричали в ответ… но не так много, как он должен был бы услышать.

Другие группы нападавших подобрались к дежурящим часовым так близко, как смогли, но они не осмеливались подходить слишком близко, пока бивак не был атакован. Они ждали, натягивая поводок дисциплины и своих приказов, пока резкий звук единственного ружейного выстрела не бросил их на гвардейцев, которых они оказались способны обнаружить.

Полдюжины арбалетных тетив щёлкнули, но на этот раз темнота была другом гвардейцев, и, несмотря на небольшое расстояние, большинство болтов не попали в цель. Не все из них промахнулись, но часовые, в отличие от своих товарищей по лагерю, ожидали, что любое нападение на императрицу начнётся с попытки нейтрализовать их. Вот почему они так тщательно выбирали свои позиции.

Несмотря на рвение, с которым Храмовые Лоялисты наблюдали за конвентом с момента прибытия Шарлиен, они не смогли обнаружить все сторожевые посты снаружи стены. Движущихся часовых было относительно легко заметить, когда они расхаживали взад-вперёд, но заметить остальных было совсем другим делом. В сложившихся обстоятельствах, у нападавших не было иного выбора, кроме как полагаться на своё численное превосходство и на то, что они примерно знали, где должны быть размещены охранники, даже если не знали их точного местоположения. И, в отличие от часовых, они знали о готовящемся нападении. Когда ружейный выстрел расколол ночь, они были наготове, и ночь за пределами Святой Агты расплескалась маленькими, уродливыми узлами насилия, когда они попытались ворваться в ворота.

Они потерпели неудачу.

Даже застигнутые врасплох, мужчины, которым было поручено защищать Императрицу Шарлиен, ударили в ответ изо всех сил. Хотя Имперская Гвардия приняла ружьё в качестве основного оружия, служащие в ней люди знали, что лучше не выдавать свои позиции огнём. Вместо этого они продемонстрировали своим врагам, насколько смертоносным может быть штык. Гвардия была вооружена тем же оружием, что и разведчики-снайперы Морской Пехоты, с теми же четырнадцатидюймовыми штыками, и они безжалостно использовали преимущество досягаемости своего оружия.

Храмовые Лоялисты закричали, когда гвардейцы внезапно появились перед ними или позади них, и они внезапно оказались пронзёнными острыми лезвиями из закалённой стали. В отличие от застигнутых врасплох гвардейцев в лагерной стоянке, часовые сформировали слаженные команды, действовавшие с плавностью долгой и хорошей подготовки, и первоначальная атака на главные ворота и на самые маленькие ворота в западной стене провалилась.

Атака на северные ворота прошла совсем по-другому. Густой лес позволил Храмовым Лоялистам, выделенным для этой атаки, подобраться гораздо ближе, прежде чем упала темнота. У них было более чёткое представление о том, где находятся их противники, и они яростно атаковали, готовые принять свои собственные потери, если они позволят им быстро приблизиться к гвардейцам.

Они… почти преуспели

Все восемь часовых на северной стене погибли, но вместе с ними погибли ещё одиннадцать Храмовых Лоялистов. И прежде чем сержант, командовавший этим подразделением, упал на землю, он повернулся и перебросил ключ от ворот через стену. Старший из оставшихся в живых нападавших закричал от разочарования, когда понял, что крепкие железные ворота были заперты, но он не стал терять время, пытаясь пробиться через них. Вместо этого он и его оставшиеся люди повернулись и побежали к западным воротам.

Резерв из десяти человек, который капитан Гейрат расположил рядом со зданием капитула конвента, почти мгновенно отреагировал на крик Сихемпера. Они так же хорошо, как и сержант, понимали, как реагировать на внезапное нападение, и автоматически плотно окружили гостевой дом. Их работа состояла в том, чтобы в первую очередь обеспечить безопасность императрицы, а не позволять себе отвлекаться на очевидные угрозы, которые вполне могли оказаться отвлекающими манёврами. Как только центр будет в безопасности, они смогут двинуться на укрепление периметра.

Восемь человек у западных ворот убили восемнадцать Храмовых Лоялистов ценой жизни пятерых своих. Сержант, командовавший подразделением, и один из двух оставшихся в живых солдат были ранены, но им удалось отступить через ворота и запереть их за собой, прежде чем оставшиеся в живых нападавшие смогли реорганизоваться для новой попытки. Трое этих гвардейцев отступили, чтобы присоединиться к резерву вокруг гостевого домика, в то время как у главных ворот начал раздаваться треск ружейной стрельбы.

Лейтенант Хаскин ждал капитана Гейрата со всё возрастающим нетерпением. Он тоже начал задаваться вопросом, что могло задержать Гейрата, ещё до того, как Тирнир прибыл к главным воротам с сообщением от Сихемпера, но то, что его командир, возможно, уже мёртв, он подозревал не больше, чем Сихемпер.

Это не помешало ему быстро среагировать. Он узнал звук самого первого ружейного выстрела ещё до того, как услышал, как Сихемпер закричал тревогу, и он и его люди точно знали, что делать.

Так же, как первоначальная обязанность резерва состояла в том, чтобы окружить императрицу и убедиться, что она в безопасности, ответственность команд периметра состояла в том, чтобы удерживать свои позиции, как минимум, до тех пор, пока ситуация не прояснится. Десять человек из подразделения лейтенанта Хаскина не нужно было говорить об этом.

Им не нужно было, чтобы он говорил им, как это сделать, потому что он и Гейрат обошли вместе весь периметр сразу по прибытии. Они обсудили планы на случай непредвиденных обстоятельств для каждой позиции и проинструктировали своих людей о том, что именно они должны делать в соответствии с каждым из этих планов, и теперь люди на воротах воплотили этот инструктаж в жизнь.

В отличие от других позиций стражи, подход к главным воротам конвента был относительно хорошо освещён, а Хаскин, к тому же, установил дополнительные фонари дальше по подъездной дорожке, вдоль обеих её сторон, чтобы расширить зону охвата существующего освещения. Из-за этого Храмовые Лоялисты, которым было поручено захватить ворота, не смогли подобраться к ним так близко, как это удалось их товарищам у других ворот. Расстояние, которое им нужно было преодолеть, было больше, что дало гвардейцам больше времени, чтобы понять, что происходит, и когда они бросились в атаку, их встретил точный огонь десяти ружей в упор.

Треть из них рухнула на землю, корчась и крича. Остальные продолжили свою атаку, но внезапная резня в их собственных рядах наполовину оглушила их и разрушила их строй. На этот раз, именно гвардейцы не испытали шока от внезапного боя, и их раскалённая добела ярость и досягаемость их оружия оказались решающими. Только один из них был легко ранен, и горстка уцелевших Храмовых Лоялистов отступила, оставив путь к воротам устланным телами своих товарищей.

— Сержант Тирнир! — рявкнул Хаскин, пока подразделение у ворот быстро перезаряжалось. — Возвращайся к сержанту Сихемперу и убедись, что императрица в безопасности!

— Да, сэр!

Сержант бросился по направлению к гостевому домику, а Хаскин повернулся к своему старшему унтер-офицеру.

— Проверь другие ворота! — сказал он. — Затем возвращайся с докладом.

— Да, сэр! — Второй сержант быстро отдал честь и растворился в темноте, а Хаскин посмотрел на оставшихся членов своего подразделения.

— Ладно, парни, — мрачно сказал он, — я не знаю, кто эти ублюдки, но их там как самой Шань-вэй. Отступаем за ворота.

Лица его людей напряглись, когда они поняли, о чём он говорит. Они и другие охранники периметра должны были быть силами реагирования, теми, кто контратакует, как только ситуация стабилизируется. Закрытие и запирание ворот за ними было явным признанием того, что они были слишком малочисленны, чтобы думать о том, чтобы принять бой с другой их стороны.

— Шань-вэй их возьми!

Чарльз Абилин злобно выругался, окинув взглядом тела, распростёртые снаружи главных ворот конвента. Тщательно разработанный план предполагал проникновение внутрь с первым же броском, так чтобы Храмовые Лоялисты могли схватиться со всеми силами телохранителей Шарлиен, в то время как гвардейцы всё ещё были бы ошеломлены внезапным нападением. Последнее, что им было нужно — это позволить солдатам калибра Имперской Гвардии оправиться от первоначального шока и замешательства!

В отличие от некоторых своих товарищей, Абилин всегда сомневался в вероятности успешного штурма ворот, но даже в самом пессимистичном настроении он не ожидал той бойни, которую устроили люди лейтенанта Хаскина. Он не знал, насколько хорошо прошли атаки на другие ворота, хотя уже было очевидно, что они не прорвались внутрь, и он не знал — пока — насколько хорошо прошла атака на бивак. Однако, если другие направления штурма понесли такие же тяжёлые потери, как его…

Он поднял глаза, когда к нему подбежал гонец. Он узнал во вновь прибывшем одного из людей Нейлиса Ларака, хотя и не знал его имени.

— Ну? — резко спросил он.

— Их лагерь готов, — задыхаясь выпалил бегун, и в тусклом свете далёких фонарей у ворот на его лице отразилось торжествующее выражение. — Все они — мертвы!

Абилин удовлетворённо хрюкнул. Хотя он не разделял очевидного удовольствия другого человека от смерти людей, которые всего лишь выполняли свой долг, какой бы ошибочной ни была их преданность, по крайней мере, он мог быть уверен, что другая половина телохранителей императрицы не будет копошиться у него за спиной, пока он разбирается с теми, кто перед ним.

— Где Нейлис?

— На подходе. — Дыхание бегуна начало успокаиваться, и он вытер пот со лба. — Мы потеряли несколько наших людей, и он реорганизуется. Он скоро будет здесь.

— Вот и хорошо, — кисло сказал Абилин и махнул рукой в сторону запертых ворот. — Как видишь, мы потеряли больше чем «несколько человек». Я ещё ничего не слышал о других воротах, но чертовски очевидно, что там тоже не удалось прорваться. Похоже, в конце концов, нам придётся сделать это самым трудным способом.

Лицо гонца напряглось, когда он проследил за жестом Абилина и, наконец-то, заметил распростёртые тела своих собратьев Храмовых Лоялистов.

— Чёрт бы их побрал! — злобно прошипел мужчина.

— Что бы мы о них ни думали, они выполняют свой долг так, как его понимают, и выполняют его хорошо, — резко сказал Абилин. Бегун посмотрел на него, и Абилин покачал головой. — Не совершай ошибки, думая о чём-то другом. Если только ты действительно не хочешь умереть здесь сегодня ночью.

— Эдвирд!

Сержант Сихемпер повернулся к прозвучавшему сопрано. Императрица Шарлиен стояла в дверях гостевого дома, полностью одетая, с напряжённым выражением лица, рядом с ней стоял Карлсин Рэйз, и он быстро шагнул к ней.

— Я ещё не знаю, Ваше Величество, — сказал он, отвечая на невысказанный вопрос в её глазах, и его голос был мрачен. — Мы ещё ничего не знаем, но я только что отправил Бриндина к главным воротам, чтобы узнать, не видел ли кто капитана Гейрата, когда ад вырвался на свободу. Судя по звукам, которые я слышал, их должно быть очень много. Я думаю, что они первыми напали на бивак… и я больше не слышу оттуда звуков боя.

Кожа вокруг её глаз напряглась, но она не вздрогнула, и он почувствовал прилив гордости за неё.

— Я думаю, что мы должны были сдержать ворота, иначе они уже были бы здесь, — продолжил он, предлагая ей неприкрашенную правду, — но у нас нет достаточно людей, чтобы помешать им перебраться через стену где-нибудь, если их будет достаточно. Думаю, мы скоро увидим лейтенанта Хаскина. А пока, пожалуйста, оставайтесь внутри. И задуйте так много свечей, как сможете. Я не уверен, что где-то там, на территории, уже нет стрелков, и я бы предпочёл не предоставлять им освещённых окон, в которых они могут видеть силуэты мишеней.

Гром гремел всё громче, быстро приближаясь с запада, и первые, внезапные пелены черисийского ливня обрушились с небес. Чарльз Абилин услышал, как кто-то с отвращением выругался, но сам он тихо прошептал благодарственную молитву, осознав божественное вмешательство им в поддержку. Дождь должен был промочить запалы гвардейских ружей, и, по его мнению, это было самая лучшая вещь из того, что могло случиться.

— Хвала Лангхорну за этот дождь! — рявкнул кто-то ему в ухо сквозь внезапный шум дождя и ветра, словно подтверждая его собственные мысли. Он повернул голову и увидел Нейлиса Ларака.

— Аминь, — горячо произнёс Абилин и наклонился ближе к собеседнику. — Твой гонец сказал, что вы захватили лагерь?

— Зачистили. — Ларак оскалил зубы. — Мы подтвердили количество тел. И насколько я могу сказать, только трое или четверо из них сумели убежать внутрь через двое других ворот.

— И сколько же мы потеряли?

— Я не уверен, — ответил Ларак более резким голосом. — Не считая ваших здесь, больше двадцати, но меньше сорока, я думаю. Через несколько минут я буду знать лучше; мы продолжаем подходить и разбираемся.

Их глаза встретились. Они предвидели потери среди своих, и они и их люди были готовы заплатить любую цену, которую от них потребуют, но потери, столь тяжёлые на столь раннем этапе, были больше чем просто болезненными.

— Скоро здесь будет Митран со своими людьми, — сказал Абилин.

— Мне не нравится ждать, давая им время окопаться там, — запротестовал Ларак.

— Мне тоже, но мы уже потеряли почти столько же людей, сколько и они, и если нам придётся перелезть через стену, я хочу, чтобы на нашей стороне было достаточно людей, чтобы быть чертовски уверенным, что мы сможем рассредоточить их достаточно тонко, чтобы они не смогли остановить нас, когда мы это сделаем. И нам понадобятся все мечи, которые у нас есть, когда мы переберёмся на другую сторону.

Выражение лица Ларака было кислым, но он недовольно хмыкнул в знак согласия.

— В таком случае, — сказал он, — давай реорганизуем наших людей, раз уж мы ждём.

Эдвирд Сихемпер закончил подсчёт своих людей, когда по территории конвента хлестнули потоки дождя. Он послал гонца к аббатисе, предупредить её, чтобы она отвела сестёр в часовню и держала их там, подальше от опасности. Он жалел, что не мог обеспечить им лучшую безопасность, но у него было слишком много других дел, чтобы даже думать об этом.

— Я насчитал тринадцать, плюс двое раненых, — сказал он Бриндину Тирниру, вернувшемуся от главных ворот.

— Плюс десять с лейтенантом, — добавил Тирнир.

— Итого, двадцать шесть.

— Двадцать пять, — решительно поправил Тирнир. — Жорджа можно не считать. Он кашляет кровью.

Сихемпер тихо выругался. Сержант Жордж Симин был родившимся в Черис гвардейцем, который командовал пикетом у западных ворот. Он не только сдерживал их достаточно долго, чтобы привести своих оставшихся в живых людей обратно к гостевому дому, но даже сумел притащить все ружья пикета. И всё же Сихемпер не мог себе позволить зациклиться на осознании того, что умирает ещё один хороший человек. Он даже не мог найти время, чтобы проститься с человеком, который стал его другом.

— Тогда двадцать пять, — сурово сказал он, и оба стражника мрачно переглянулись. Это было меньше трети их первоначальных сил, и они не питали иллюзий относительно того, что случилось с кем-то из их пропавших без вести товарищей.

— Я думаю, нам тут нужен лейтенант, — сказал Сихемпер. — Почему бы тебе не пойти и…

— Почему бы вам вместо этого не остаться на прямо здесь? — прервал его другой голос, и Сихемпер, подняв глаза, увидел лейтенанта Хаскина. Дождь струился с краёв офицерского шлема, а другие гвардейцы, появившиеся с ним, выглядели такими же промокшими, но Сихемпер никогда не видел более приятного зрелища.

— Рад вас видеть, лейтенант, — сказал он с похвальной сдержанностью, и Хаскин мрачно улыбнулся.

— Сержант, если вы считаете эту ситуацию «радостной», нам с вами нужно немного потолковать, — сказал черисиец.

— Я имел в виду относительно радостно, сэр.

— Ну, вот это облегчение. — Улыбка Хаскина на мгновение стала шире, а затем исчезла. — Императрица?

— Внутри. — Сихемпер мотнул головой в сторону маленького гостевого домика.

— Она знает, что происходит?

— Так же хорошо, как и любой из нас, сэр.

— Это нехорошо, Эдвирд, — более спокойно сказал Хаскин, чей голос едва доносился до сержанта сквозь шум ветра и дождя. — Не думаю, что они сдались только потому, что мы умудрились окровавить им нос у ворот. Я думаю, что они реорганизуются, возможно, переосмысливают случившееся, но они не собираются просто развернуться и уйти. Если только нам не удалось нанести им потери чертовски большие, чем я думаю, мы смогли нанести.

— Нет, сэр, — резко согласился Сихемпер.

— Я думал над тем, чтобы послать гонца к капитану Хьюиту, — сказал лейтенант ещё тише. Его глаза встретились с глазами Сихемпера. — Но не послал.

Сихемпер кивнул, с мрачным лицом. Шансы на то, что кто-то из гонцов сумеет пробраться через нападавших, которые, несомненно, окружили конвент, были невелики. И даже если бы кто-то мог совершить это чудо, что бы ни случилось, всё, несомненно, будет кончено прежде, чем он успеет преодолеть одиннадцать миль до галеона, стоящего на якоре в маленьком порту Святой Агты, и привести подкрепление.

— Хорошо, сержант. — Хаскин глубоко вдохнул. — Я возьму на себя охрану внешнего периметра. Ты берёшь на себя внутренний периметр. И смотри по сторонам, Эдвирд. Если всё это свалится на нас, ты будешь тем, на кого она будет надеяться, и к кому, скорее всего, прислушается.

Он заглянул глубоко в глаза Сихемпера, и его собственные глаза при этом были мрачными.

— Сохрани её в живых, — сказал он. — Делай всё, что потребуется, но сохрани её в живых.

— Как хорошо, что вы настояли на большем количестве людей, милорд, — мрачно сказал Митран Дейвис епископу Милцу.

Епископ и отец Алвин прибыли через несколько минут после самого Дейвиса и были такими же промокшими, как и все остальные. Зубы епископа слегка стучали, так как дождь и ветер холодили его, а выражение его лица было напряжённым, так как фонари у ворот и случайные вспышки молний показывали ему тела мертвецов Абилина, неподвижно распростёртые под дождём. Это зрелище леденило его сердце гораздо сильнее, чем буря, которая леденила его плоть.

«Прекрати это, Милц!» — сказал он себе. — «Ты знал, как это будет, ещё до того, как взялся за дело. И никто не обещал тебе, что исполнять волю Божью будет легко или дёшево».

— Что будет дальше? — спросил он вслух.

— Нейлис и Чарльз уже почти закончили разбираться со своими людьми, — сказал ему Дейвис. — Их осталось всего около семидесяти на двоих, но мои люди все ещё целы. Мы возьмём инициативу на себя.

Милц Хэлком кивнул, но его лицо оставалось напряжённым. Если у Ларака и Абилина осталось всего семьдесят человек, значит их ударные группы уже потеряли больше половины своих первоначальных сил.

— Хорошо, Митран, — согласился он. — Бог свидетель, вы лучше меня подготовлены для подобных дел, чем я.

— Вы просто сосредоточьтесь на том, чтобы замолвить Ему за нас словечко, милорд, — сказал Дейвис. — Об остальном мы позаботимся.

Андрей Хаскин расположил своих оставшихся людей так тщательно, как только мог.

Он не мог рассредоточить их слишком широко, особенно в разгар грохочущей грозы, когда видимость измерялась футами, а не ярдами. Слаженность бойцов подразделения в таких условиях могла исчезнуть без особых усилий, и единственное, в чём он был уверен, так это в том, что он и его люди сильно превосходили их числом. Он не мог позволить, чтобы всё это превратилось в неорганизованную свалку. Он также не мог рассчитывать на то, что их ружья и пистолеты будут стрелять в такой ливень, даже если предположить, что они достаточно хорошо видели, чтобы различать цели. Всё должно было свестись к холодной стали, а это означало, что он должен держать позицию прямо рядом с самим гостевым домиком.

Он подумывал о том, чтобы перетащить императрицу в главное здание капитула, но быстро отверг эту возможность. Во-первых, кажущаяся обороноспособность капитула была обманчивой. Его стены были относительно тонкими, в нём было слишком много окон и дверей, его внутренняя архитектура разделила бы его гвардейцев на отдельные отряды, а у него не было достаточно людей, чтобы прикрыть все потенциальные точки входа. Во-вторых, он был уверен, что императрица отказалась бы подвергать опасности монахинь. Если бы не первый ряд соображений, он был бы вполне готов оттащить Шарлиен в самое безопасное место и рискнуть навлечь на себя её неудовольствие в случае собственного выживания. К сожалению, гостевой дом был самым безопасным местом… таким, каким он был, и тем, чем он был.

Ограниченным его достоинством было то, что гостевой дом стоял довольно далеко от любой из стен конвента. Любой, кто хотел его атаковать, должен был пересечь ухоженную территорию, которая не давала ни маскировки, ни укрытия, хотя плохая видимость имела свойство сводить на нет это конкретное оборонительное преимущество.

Во время передышки, во время которой другая сторона явно реорганизовывалась, Хаскин и Сихемпер делали всё возможное, чтобы увеличить эффективность своих позиций. Святая Агта мало чем могла помочь, но три фермерских фургона сестёр и две их повозки были вытащены из конюшни и перевёрнуты вверх дном, образовав грубый опорный пункт, прикрывающий единственную дверь гостевого дома, а стены пристройки рядом с конным двором были быстро разрушены. Плохо закреплённый камень давал слишком мало строительного материала для любого вида бруствера, но Сихемпер проследил за тем, чтобы отдельные камни были разбросаны повсюду вокруг их позиции. Они было не так хороши, как мог бы быть «чеснок»[34], но в темноте эти неожиданные, но почти невидимые обломки камней должны были стать гарантированно неприятными сюрпризами для атакующих людей.

Теперь оставшиеся в живых гвардейцы ждали. Все они были ветеранами, которые могли рассчитать шансы против них так же хорошо, как Хаскин или Сихемпер. Они знали, что произойдёт в конце концов, если нападающих снаружи будет достаточно, чтобы продолжить атаку, и их лица были мрачными, когда они думали о жизни молодой женщины за их спинами.

Императрица Шарлиен быстро подняла глаза, когда Эдвирд Сихемпер вошёл в скромно обставленную, тускло освещённую спальню гостевого дома. Вода капала с кирасы и шлема её личного оруженосца, капли стучали по каменному полу, и она увидела в его глазах абсолютное отчаяние, сдерживаемое дисциплиной.

— Насколько всё плохо, Эдвирд? — тихо спросила она.

— Настолько, насколько только может быть, Ваше Величество. — Выражение его лица было мрачным. — Я практически уверен, что капитан Гейрат мёртв. — Шарлиен поморщился от боли, но не от удивления, и он решительно продолжил: — Сейчас командует лейтенант Хаскин, но у нас осталось двадцать пять человек, и мы не знаем, сколько противников нам противостоит и насколько сильный урон мы им нанесли. Очевидно, они знали, сколько нас было. Если они будут продолжать наступать, то только потому, что верят, что у них хватит сил победить.

Она кивнула, с напрягшимся от страха лицом, и он, потянувшись, взял её руку своими двумя.

— Я не знаю, сможем ли мы остановить их. — Его голос был резким, срывающимся от сильного личного беспокойства, так как он заставил себя признать то, чего боялся больше всего на свете. — Если мы не сможем…

Он замолчал, стиснув зубы, и она сжала его руку.

— Если ты не сможешь, — сказала она ему, — то только потому, что ни один смертный не смог бы. Я знаю это, Эдвирд. Я никогда в этом не сомневалась.

Его губы сжались ещё сильнее, и он глубоко вздохнул.

— Мы не знаем, чего они хотят, Ваше Величество… не знаем наверняка. О, мы знаем, что они хотят вас, но они вполне могут хотеть вас живой, а не мёртвой.

— Ты действительно так думаешь, Эдвирд? — мягко спросила она. — Или ты просто пытаешься меня успокоить?

— Я думаю, что это действительно возможно, — спокойно сказал он, позволяя ей увидеть правду в его глазах. — Даже вероятно. Они ещё не пытались поговорить с нами, так что нет никакого способа узнать, чего они хотят, но я могу придумать много вариантов, когда вы были бы более ценны для кого-либо, оставаясь живой.

— Ты имеешь в виду, как они могут использовать меня против Кайлеба, Черис или Чизхольма?

— Возможно, но даже если бы они могли, вы должны остаться в живых, Ваше Величество.

— За такую высокую цену? — Она покачала головой. — С того самого дня, как я взошла на трон, я знала, что королева — или императрица — такая же смертная, как и все остальные, Эдвирд. Я старалась жить как королева и как человек, которому не нужно будет бояться, когда придёт время встретиться лицом к лицу с Богом. И у королевы — или императрицы — есть последний долг перед своими подданными. Я не позволю использовать себя против всего, что я люблю, или против людей, за которых я несу ответственность.

— Ваше Величество… — начал он с явной мольбой в голосе, но она снова покачала головой.

— Нет, Эдвирд. Как давно ты меня знаешь? Неужели ты действительно думаешь, что я захочу жить ценой того ущерба, который кто-то может причинить, используя меня, чтобы влиять на всех тех людей, которые доверяли нам с Кайлебом?

Он заглянул ей в глаза и увидел в них правду, решимость. И страх. Не было ни фатализма, ни стремления принять смерть, но не было и паники. Она хотела жить так же отчаянно, как и он, и всё же она имела в виду именно то, что только что сказала, и в этот момент, несмотря на его мучительную боль от того, что должно было произойти, он почувствовал больше гордости за неё, чем когда-либо прежде.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Он не прикасался к ней так с тех пор, когда она, будучи ребёнком, плакала от боли после падения с лошади, вывихнув себе плечо, и она улыбнулась при воспоминании, несмотря на страх, когда прижалась щекой к его ладони.

— Ваше Величество… — он сделал паузу и откашлялся. — Шарлиен, если у меня не будет возможности рассказать вам об этом позже, то знайте, что для меня было величайшей честью служить вашим оруженосцем. И… ваш отец очень гордился бы вами.

Она ещё крепче сжала его другую руку, с глазами блестевшими от слёз, и он глубоко вздохнул.

— Идёт слишком сильный дождь, чтобы кто-нибудь смог стрелять из ружья или пистолета, Ваше Величество, — сказал он более оживлённо. — Это будут штыки и холодное оружие, но у нас есть ещё девять лишних ружей и целая пачка пистолетов. — Ему не нужно было объяснять, почему ружья оказались «лишними», и она кивнула с мрачным пониманием. — Они не могут стрелять снаружи, — продолжил он, подходя к единственному окну спальни и используя свой закованный в кольчугу локоть, чтобы выбить все дорогие стёкла из держащих их рам, — но изнутри они будут стрелять просто отлично.

Он высунулся наружу, чтобы закрыть ставни, вытащил кинжал и пробил в них бойницу, а затем повернулся к ней.

— Они не остановят ни пулю, ни арбалетный болт, Ваше Величество, но дадут вам хоть какое-то укрытие, а Дейшин Тейсо получил ранение в ногу. Он слишком нетвёрдо стоит на ногах, чтобы быть полезным снаружи, поэтому я посылаю его сюда, чтобы у вас был кто-то, кто будет перезаряжать оружие.

— Кто-то, кто будет перезаряжать оружие для меня, а не наоборот? — спросила она со слабым проблеском юмора, несмотря на свой страх, и он фыркнул.

— Ваше Величество, ваш дядя, возможно, не считает это подходящим хобби для королевы, но каждый человек в вашем подразделении знает, что вы стреляете лучше, чем почти любой из них. И, честно говоря, сейчас мне всё равно, что может подумать об этом ваш дядя.

— Эдвирд прав, Ваше Величество, — сказал отец Карлсин. — И сейчас мне жало, что я не научился стрелять из этих штук. К сожалению, я этого не сделал, но если Дейшин покажет мне, как это делать, я уверен, что смогу хотя бы научиться помогать ему заряжать их для вас.

Выражение лица Рэйза было натянутым, но он сумел криво улыбнуться, когда она посмотрела на него. Сихемпер одобрительно улыбнулся ему в ответ, затем в последний раз оглядел спальню, прежде чем выйти.

— Я приведу сюда Дейшина с ружьями и пистолетами, Ваше Величество.

— Спасибо, Эдвирд. — Она последовала за ним к двери, затем наклонилась ближе, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в бородатую щёку. — Я люблю тебя, — тихо сказала она.

— Я знаю, Ваше Величество. — Он снова коснулся её лица. — Я знаю.

— Отлично, — сказал Митран Дейвис Нейлису Лараку и Чарльзу Абилину. — Мы все готовы?

Командиры двух других групп кивнули. Реорганизация их людей заняла больше времени, чем они ожидали. С другой стороны, уединённость конвента означала, что у них впереди целая ночь, и они вполне могли потратить время на то, чтобы сделать всё правильно. Без сомнения, гвардейцы по ту сторону стены конвента делали то же самое, и никто из них не был особенно рад этой мысли, но оставалось лишь ограниченное количество телохранителей Шарлиен, которые могли что-то делать.

Ларак и Абилин перераспределили своих оставшихся людей, чтобы у каждого из них получилось по чуть меньше половины сил, с которыми они начали эту ночь. До сих пор невредимая команда Дейвиса была всё ещё в полном составе, и это давало Храмовым Лоялистам в общей сложности чуть более ста пятидесяти человек.

— У них было время оправиться от неожиданности и навести у себя порядок, — продолжил Дейвис. — Они не собираются легко сдаваться. Убедитесь, что ваши люди это понимают.

Ларак и Абилин снова кивнули, хотя в глазах Абилина мелькнуло что-то, что могло быть похоже на негодование. Он не нуждался в том, чтобы Дейвис рассказывал ему о том, что его собственные люди уже выяснили на собственном горьком опыте.

Дейвис увидел выражение лица собеседника и хотел было сказать что-то ещё, но передумал. В конце концов, если Абилин думал именно об этом, он был в чём-то прав.

— Хорошо, — повторил он вместо этого и мрачно улыбнулся, указывая на завёрнутый в клеёнку пороховой заряд, прикреплённый к запертым главным воротам. — Я почти уверен, что вы оба услышите сигнал к атаке.

Когда внезапный раскат грома и ослепительная вспышка, никак не связанные с грозой, разорвались в темноте, Андрей Хаскин поднял голову.

— Приготовиться! — крикнул он, и его оставшиеся люди напряглись в готовности.

Люди Дейвиса с рычанием ворвались в разрушенные ворота. Они неслись сквозь дождь к гостевому дому, не делая никаких попыток подкрасться незаметно. Единственная причина, по которой он использовал порох, чтобы открыть ворота вместо того, чтобы просто перелезть через стену, заключалась в том, чтобы как можно сильнее сосредоточить внимание гвардейцев на своей атаке. Он хотел, чтобы защитники Шарлиен смотрели в его сторону, когда Ларак и Абилин — перелезшие через стену — неожиданно нападут на них с боков.

Сам Дэйвис одним из первых ворвался в ворота. Четверть от его восьмидесяти пяти человек несла арбалеты, хотя вероятность того, что они действительно смогут использовать их в бою, подобном этому, была очень мала. Все Храмовые Лоялисты также были вооружены мечами, но правда заключалась в том, что большинство нападавших были в лучшем случае посредственными фехтовальщиками. Некоторые из них, как и сам Дейвис, были, вероятно, не хуже любого имперского гвардейца; большинство же из них имели лишь ограниченный боевой опыт, и он поймал себя на мысли, что жалеет, что не вооружил их алебардами или пиками… или хотя бы копьями для охоты на ящериц.

Вывести так много людей на позиции для атаки конвента, так, чтобы никто не заметил этого, было достаточно сложно, даже используя оружие, которое можно было легко спрятать в разного типа сельскохозяйственных фургонах, которые не вызвали бы слишком большого удивления в таком малонаселённом районе. Попытаться проделать то же самое с десяти или двенадцатифутовыми пиками было бы гораздо труднее. Он знал и принимал это с самого начала, но не рассчитывал на то, какое большое преимущество даст гвардейцам длина их ружей. Что бы ни думали Ларак и Абилин, он знал, что они понесут ещё большие потери — вероятно, тяжёлые — прежде, чем закончится эта ночь.

Но с численным преимуществом более шести к одному они могли позволить себе людские потери.

— Следить за флангами! — крикнул Хаскин, когда первые атакующие фигуры смутно нарисовались в грозовой темноте. Затем внезапная, мертвенно-бледная вспышка сине-белой молнии окрасила темноту в пурпурный цвет и высветила ему массу людей, несущихся к нему… как раз в тот момент, когда приближающиеся Храмовые Лоялисты споткнулись на каменных глыбах, разбросанных Сихемпером на подходах к гостевому дому.

Зубы лейтенанта Гвардии обнажились в хищной ухмылке, когда люди начали падать, причём некоторые из них кричали от боли в раздробленных лодыжках, а безрассудная атака их товарищей сбавила темп. Эта неожиданность даже близко не подошла к тому, чтобы остановить их, но она разбила их строй, оставила дыры в их рядах и значительно замедлила скорость их движения.

Самые первые из них добрались до позиции Гвардии позади дуги из фургонов и сельскохозяйственного оборудования, защищающей единственную дверь гостевого дома. Они бросили себя вверх и через препятствие, только для того, чтобы попасть на смертоносные штыки, ожидающие их с другой стороны. Острая сталь вонзалась в мягкую плоть, вскрывая животы и грудные клетки, перерезая глотки, и люди закричали в агонии, когда кровь брызнула и задымилась под проливным дождём.

Штыковая подготовка для Имперской Гвардии была разработана майором Клариком и капитаном Атравесом. Она отражала не только факт преимущества в пределе досягаемости ружья перед мечом, но и тот факт, что ружьё короче и удобнее копья или пики. Что оно может быть использовано для парирования или блокирования, а также для атаки… и что оно может убить или искалечить с любого конца.

Люди, нападавшие на гвардейцев Хаскина, никогда не сталкивались ни с чем подобным. Они ожидали, что дождь нейтрализует ружейный огонь гвардейцев, и так оно и было. Чего они не ожидали, так это абсолютной смертоносности винтовок со штыками в руках людей, которые точно знали, что с ними делать.

Глаза Митрана Дейвиса расширились, когда первая дюжина его людей обрушилась обратно с импровизированной баррикады, корчась в агонии или уже мёртвыми. Он не мог видеть, что происходит на самом деле, но было очевидно, что штыки гвардейцев оказались даже более эффективными, чем он опасался.

Остатки его передних рядов сдали назад, и он выругался, так как они отскочили от наваленных фургонов и повозок. Он понимал их потрясение, но давать защитникам время оправиться от первоначального натиска было худшим, что они могли сделать.

— Бей их! — проревел он. — Бей их!

Лейтенант Хаскин почувствовал прилив надежды, когда нападавшие отпрянули назад. Он знал, что это было неразумно, учитывая количество людей снаружи, но было очевидно, что они были не готовы к жестокости оказанного им приёма. Они отступили — не совсем уж неуверенной толпой, но явно колеблясь снова вступить в бой.

Затем он услышал единственный раздавшийся голос.

— Бей их! — прокричал тот резкую команду, и толпа людей зарычала, снова двинувшись вперёд.

Люди Дейвиса бросились обратно в сторону гостевого дома. Из-за сломанных лодыжек и штыков они потеряли четверть своих сил в первой попытке, но их всё ещё было в два раза больше, чем гвардейцев Хаскина, и на этот раз они лучше представляли, с чем им придётся столкнуться. С их стороны никогда не было недостатка в храбрости или решимости. Было удивление, которое заставило их отступить, но на этот раз они не были удивлены.

Они приближались, выкрикивая свою ненависть, бросаясь в зубы Гвардии, и внезапно с обеих сторон налетело ещё больше нападавших, так как Ларак и Абилин бросили своих людей в атаку. Гвардейцы на флангах повернулись лицом к своим новым врагам, но на этот раз их было просто слишком много. Одна только тяжесть тел несла их вперёд и через баррикаду.

Дисциплина и выучка гвардейцев держали их вместе, пары мужчин сражались как команды, пытаясь прикрыть друг друга, но их охватила рукопашная схватка, и воцарилось безумие. Дисциплина и тренировка могли сработать лишь до определённой степени, даже со всем мужеством в мире, стоящим за ними, и командная работа, которая предсказывала возможное выживание, развалилась, подавленная числом и хаосом. Ночь распалась на безумно кружащиеся клубки индивидуальных схваток, а гвардейцев было слишком мало, чтобы выиграть такой бой.

Императорская Гвардия умирала трудно… но она умирала.

Шарлиен Армак просунула ствол ружья в прорезанную Сихемпером бойницу и нажала на спусковой крючок.

Жестокая отдача крупнокалиберного ружья на дымном порохе безжалостным молотом ударила в её стройное плечо. Ощущение у неё было такое, словно лошадь только что пнула её в ключицу, но она повернулась и наполовину бросила разряженное оружие Дейшину Тейсо, а затем схватила последнее из шеренги, стоявшей у стены. Большая часть порохового дыма осталась снаружи, но дым от запала завис и закружился, поднимаясь к потолку спальни, чтобы присоединиться к облаку, уже висевшему там.

Кто-то молотком застучал в ставень снаружи. А потом сквозь ставень просвистел пучок арбалетных болтов. Один из них с рычанием пронёсся мимо головы Шарлиен, промахнувшись на несколько дюймов, прежде чем уткнуться в дверь спальни, и она почти вслепую просунула дуло винтовки в бойницу и снова нажала на спусковой крючок.

Агония взвизгнула в ночи, как истерзанная лошадь, долбёж в ставни прекратился, и, когда она отпрянула в сторону, потянувшись за первым из ожидавших пистолетов, ещё один болт, пробившись сквозь разрушающиеся ставни, с шипением пронёсся мимо неё.

Эдвард Сихемпер отступил, отчаянно сражаясь. Каким-то образом Бриндину Тирниру удалось остаться рядом с ним, прикрывая его левый фланг, пока они пробивались сквозь дикое, хлещущее дождём и громом безумие, отчаянно пытаясь остаться между нападавшими и дверью гостевого дома. Они расслышали трескучие звуки выстрелов, раздавшиеся у них за спиной, и Сихемпера захлестнул новый приступ отчаянья, когда он понял, что это значит.

Его мозг запомнил происходящее фрагментами. Вот лейтенант Хаскин вонзил штык в одного из врагов, ружьё крутнулось в его руках, когда приклад размозжил череп другому, а затем ему под мышку через отверстие в боку кирасы вонзился меч и лейтенант упал. Вот ещё один гвардеец отчаянно сражается с двумя противниками, каким-то образом удерживая их обоих на расстоянии, пока третий не схватил его сзади и не перерезал ему горло. Чей-то меч оставил кровоточащую рану на щеке Сихемпера, другой ударил в нагрудник его кирасы, третий отскочил от шлема, но каким-то образом он и Тирнир всё ещё были на ногах, продолжая отступать туда, где за их спинами трещали пистолетные выстрелы.

Они добрались до двери гостевого дома, и Тирнир плечом подтолкнул Сихемпера, когда на них обрушился новый поток. Сихемпер отшатнулся назад, почти падая в дверной проем, и его сердце сжалось, так как два меча сразили Тирнира прежде, чем он успел последовать за ними.

Времени, чтобы почувствовать горе, не было. Была только отчаянная потребность как-то защитить императрицу, которую он охранял с тех пор, как она была маленькой девочкой. Молодую женщину, которую он помог вырастить, и монарха, которому он с гордостью поклялся служить. Храмовые Лоялисты теперь могли нападать на него только вдоль по коридору, и он сам заревел от ненависти, встречая их своим штыком, с которого сбегали красные капли. Горячая кровь сделала каменный пол под его ногами скользким, а когда один из Храмовых Лоялистов поскользнулся и растянулся во весь рост, и он яростно ударил прикладом винтовки по шее упавшего, хрустнула кость. Его мир состоял только из этого коридора, из людей, свирепствующих по нему, из нарастающей ужасной боли в руках и вони крови.

Гром прогремел подобно взрыву, громче, чем когда-либо, сотрясая весь гостевой домик, но это было что-то далёкое, нереальное и неважное.

И потому, он так никогда и не понял, что этот гром пришёл не с запада, а с востока.

Пистолет рявкнул. Фигура, нарисовавшаяся в окне, исчезла из виду, и тонкие руки и запястья Шарлиен почувствовали себя так, словно она только что ударила по ним молотком, когда она повернулась, чтобы бросить пистолет Дэйшину Тейсо. Но гвардеец не взял его. Он неподвижно и молча сидел в своём кресле, с замершими на половине движения руками, так как в его левой глазнице застрял арбалетный болт.

— Я возьму его, Шарлиен! — крикнул Карлсин Рэйз. Он выхватил у неё пистолет и начал перезаряжать его, как они с Тейсо учили его. Его руки были неуклюжи от непривычной работы, но он мотнул головой в сторону окна. — Ты об этом беспокойся!

— Пошли! Пошли!

Голос Митрана Дейвиса был хриплым и надтреснутым. Его горло саднило и першило, но он продолжал кричать, подгоняя своих людей криками. Даже сквозь суматоху он слышал, как отрывисто кричит Чарльз Абилин, но голос Ларака умолк.

Он увидел, как два гвардейца сражаются в самом дверном проёме гостевого дома, а потом один из них упал, растоптанный сапогами его Храмовых Лоялистов, когда они ринулись вперёд. Безумие схватило их за глотку. Само выживание стало нереальным, нематериальным на фоне их движущей потребностью достичь своей цели.

«Хорошо, что она всё-таки не нужна нам живой!»

Эта мысль промелькнула в каком-то крошечном сегменте его мозга, и он понял, что это правда. Кроваво-клыкастая ненависть и решимость его людей сделали бы почти невозможным взять сейчас Шарлиен живой, даже если бы они захотели.

«Я не…»

Его мысль оборвалась, так как над головой раздался невозможный раскат грома. Едва ли это было неожиданностью — хотя дождь на данным момент почти прекратился, гроза была далека от завершения — но этот раскат грома был таким громким, таким яростным, что он вздрогнул. А затем, внезапно, оказалось, что ещё один гвардеец по-прежнему стоит на ногах.

Дэйвис моргнул, протирая глаза, чтобы смахнуть дождевую воду, продолжающую стекать с его мокрых волос, и пытаясь понять, откуда взялся этот единственный гвардеец. Было похоже, что он материализовался из воздуха.

Глаза Храмового Лоялиста внезапно сузились, когда он понял, что этот гвардеец не был мокрым от дождя. Но ведь это было невозможно… не так ли?

Он отбросил этот вопрос. Позже будет время подумать о деталях; прямо сейчас у него были другие дела, о которых нужно было позаботиться, и он бросился в атаку.

То, что у этого гвардейца не было ружья, он понял, когда гвардеец выхватил два меча. Один был значительно короче другого, и что-то насчёт них шевельнулось у него в памяти. Что-то о человеке, который носит два меча…

Его мозг всё ещё цеплялся за эти воспоминания, когда катана из легированной стали, двигаясь так быстро, что он вообще не увидел её движения, снесла его голову с плеч.

«Что такого общего в грозовых ливнях и покушениях на убийства?»

Этот вопрос стрелой пронёсся в голове Мерлина Атравеса как раз в тот момент, когда голова Дейвиса отлетела в сторону и снова начал лить дождь. Это была отчуждённая мысль, которая затерялась под стальным фокусом его отчаяния, когда он атаковал Храмовых Лоялистов со спины.

Часть его скорчилась от муки, крича в бесполезном протесте, когда он увидел Имперских Гвардейцев, распростёртых среди клубка мёртвых тел своих врагов. Он знал каждого из этих людей. Он помогал обучать их, помогал отбирать их для выполнения их обязанностей… и наблюдал, как каждый из них умирает через дистанционные камеры своего СНАРКа, пока разведывательный скиммер мчался по небу Сэйфхолда со скоростью, превышающей пять Махов[35].

Просто полёт на такой скорости представлял собой риск, который, как он знал, он не мог по-настоящему оправдать. Несмотря на системы маскировки скиммера, полёт с такой скоростью в атмосфере выделял столько тепла, что орбитальный сканер — вроде тех, что вполне могли быть включены в орбитальную систему кинетической бомбардировки, оставленную Лангхорном — всё равно мог её обнаружить. Но даже на такой скорости ему потребовалось полтора часа, чтобы долететь из Корисанда.

«Никто на Сэйфхолде никогда не слышал невероятного грохота сверхзвукового летательного аппарата на малой высоте. До сегодняшнего вечера… и очень немногие из тех, кто только что услышал его, переживут этот опыт», — мрачно подумал он. Без мужества и решимости тех людей, что погибли, защищая Шарлиен, он всё равно опоздал бы. Даже сейчас, он всё ещё мог опоздать, и его сапфировые глаза были безжалостны, когда он врезался в строй Храмовых Лоялистов.

У большинства из них никогда не было шанса осознать, что в битву вступил кто-то новый. Нервные импульсы Мерлина использовали волоконную оптику, а не химическую передачу. Когда он снял регуляторы контроля, которые поставил, чтобы не слишком сильно выдать свои сверхчеловеческие способности, его скорость реакции стала в сто раз выше, чем у человека из плоти и крови, а его невероятно острые мечи из легированной стали управлялись «мускулами» в десять раз более сильными, чем у любого смертного человека.

Казалось, он просто шагает сквозь своих врагов, двигаясь практически замедленно, но тела каскадом падали вокруг него. Первые несколько человек, с которыми он столкнулся, умерли слишком быстро, чтобы понять, что было что-то особенно странное в том, что за человек убил их, но когда молния обрисовала его, вспыхнув стробоскопическими вспышками блеска на его летящих мечах и брызгах крови, тянущихся за ними, их товарищи поняли, хотя и смутно, что они столкнулись с чем-то, чего они никогда не представляли себе возможным.

— Демон! — завыл чей-то голос. — Демон!

Мерлин не обратил на это никакого внимания. Между ним и гостевым домом было двадцать человек; трое из них прожили достаточно долго, чтобы попытаться убежать.

* * *

Эдвирд Сихемпер понятия не имел, что происходило за пределами гостевого домика. Всё, что он знал, это то, что кажущийся бесконечным поток нападавших, которые толпились вокруг него, внезапно исчез. Однако сквозь шум грозы он всё ещё слышал крики и вопли, а за спиной снова раздался треск пистолетного выстрела.

Он развернулся и пробежал по короткому коридору к двери спальни.

— Это я, Ваше Величество! — крикнул он, прижимаясь плечом к закрытой двери. Он ворвался в пропахшую пороховым дымом спальню как раз в тот момент, когда Шарлиен отступила от закрытого ставнями окна с поднятым пистолетом в обеих руках.

Пороховой дым висел густым, ослепляющим туманом, но он увидел, как последняя из разбитых ставень разлетелась на куски, когда человеческое тело бросилось на них, и человек наполовину пролез через оконный проём. Там незваный гость застыл, уставившись в дуло пистолета Шарлиен с расстояния менее трёх футов, а затем Сихемпер почувствовал себя так, словно кто-то ударил его по ушам двумя кувалдами, так как она нажала на спусковой крючок.

Она отшатнулась на полшага назад от отдачи, а затылок её врага разлетелся на части, когда массивная пуля пробила ему череп. Он исчез за окном в брызгах крови, ткани и белоснежных осколков костей, а императрица повернулась к Карлсину Рэйзу за следующим пистолетом. Но священник тоже был убит, из середины его груди торчал арбалетный болт, а по полу под ним густо растекалась кровь.

Лицо Шарлиен сморщилось, когда она увидела его, но затем Сихемпер протиснулся мимо неё, как раз в тот момент, когда ещё один Храмовый Лоялист попытался протиснуться в окно. Новый нападавший поднял глаза и тут же закричал, схватившись обеими руками за грудь, так как Сихемпер вонзил ему острый штык прямо между рёбер. Гвардеец вывернул запястья, освобождая штык, и ещё один Храмовый Лоялист вскрикнул и отлетел от него, когда он нанёс ещё один удар.

Позади него, Шарлиен с бешеной поспешностью потянулась за последним заряженным пистолетом, и Сихемпер резко выругался, когда ещё один человек попытался влезть в окно. Он сделал ещё один укол, и внезапно нападавших больше не стало.

* * *

Мерлин Атравес вернулся в стойку, труп соскользнул с его клинка из легированной стали, и внезапно он оказался единственным человеком, стоящим во дворе конвента.

Он медленно огляделся вокруг, стоя буквально по колено в телах, и на этот раз его глаза были такими же твёрдыми, как композиты, из которых они были сделаны. На этот раз он мог позволить себе не оставлять в живых никого, кто мог бы рассказывать дикие истории о «сейджине». Без сомнения, большинство этих историй были бы объяснены дикими преувеличениями, как объяснялись и все другие истории о Мерлине. Но на этот раз одного простого факта, что «сейджин Мерлин» вообще был здесь, было бы достаточно, чтобы породить все те обвинения в «демоническом влиянии», которых следовало избегать любой ценой. Он уже отправил на тот свет полудюжину раненых Храмовых Лоялистов, и, хотя ему была не по нраву мысль убивать людей, которые не могли дать отпор, на этот раз он был готов сделать исключение.

«В любом случае, это наказание за измену… не говоря уже о том, что я «поймал их на месте преступления»», — подумал он сурово, пробираясь через запутанные нагромождения людей, которые уже были мертвы, и выполняя свою мрачную задачу. Он закрыл уши, чтобы не слышать мольбы о пощаде, молитвы и проклятия, и сосредоточился на том, чтобы как можно быстрее покончить со смертью.

А затем во всём дворе конвента не осталось ни одного живого человека. — «Но это не обязательно означает, что не осталось никого из нападавших», — подумал он. Дождь и темнота были слабыми препятствиями для его улучшенного зрения, и он легко различил двух мужчин, ожидающих у главных ворот.

Он увеличил изображение, и его губы сжались, когда он узнал их.

* * *

Епископ Милц посмотрел на Алвина Шумея, так как крики, вопли и звуки боя внезапно стихли.

Глаза епископа были заполнены тенями, тьмой и болью от реальности кровопролития и резни, которую он развязал в пределах одного из принадлежащих Господу конвентов. Он думал, что готов к тому, как это будет, но ошибся.

«Пожалуйста, Господи», — мысленно взмолился он. — «Пусть всё закончится. Да будет воля Твоя, но я прошу Тебя избавить меня от продолжения этого».

Божьего ответа не последовало, и даже когда он молился, Хэлком знал, что в следующий раз будет легче, а потом ещё легче. Он не хотел, чтобы это было так, но то, чего он хотел, не могло изменить того, что было.

«По крайней мере, всё кончено… на этот раз», — подумал он и, закрыв глаза, пробормотал ещё одну молитву — на этот раз за душу молодой женщины, которая только что умерла от рук его людей.

Он всё ещё молился, когда раздался глубокий ледяной голос.

— Епископ Милц, я полагаю, — сказал этот голос, и его глаза распахнулись, потому что он никогда в жизни не слышал этого голоса.

Шок сбил румянец с его щёк, так как он обнаружил себя стоящим лицом к лицу не с Дэйвисом, не с Лараком, не с Абилином. Этот человек был одет в чёрно-золотую одежду Дома Армак, и Хэлком никогда не видел его раньше. Но затем внезапный удар молнии сверкнул сапфиром в глазах гвардейца, и сердце Хэлкома, казалось, остановилось. Только у одного Имперского Гвардейца были глаза такого цвета, но он был с вместе Императором в…

— Тебя не может быть здесь, — услышал он, как произнёс его собственный, почти спокойный голос.

— Нет, не может, — холодно согласился мужчина, стоящий перед ним… и улыбнулся.

Шумей двинулся внезапно, его рука метнулась к поясу и кинжалу в ножнах на нём. Глаза гвардейца вообще не моргнули. Он даже не взглянул на Шумея. Его пустая левая рука просто вытянулась, как какая-то невероятно быстрая змея, сомкнулась на шее священника и сжалась. Шумей резко дёрнулся, Хэлком услышал жуткий хрустящий звук, а затем гвардеец снова разжал руку.

Помощник Хэлкома бескостной кучей сполз на землю, а тонкая улыбка гвардейца, казалось, могла бы заморозить сердце солнца.

— Два часа назад, — тихо сказал он, — я был в Корисанде, милорд епископ.

Хэлком, глаза которого были огромными как блюдца, в недоверии медленно покачал головой.

— Демон, — прошептал он.

— Я полагаю, в каком-то смысле, — согласился тот. — Во всяком случае, по вашим меркам. Но вы потерпели неудачу, епископ. Императрица жива. И вот что я вам сейчас скажу: ваша «Церковь» обречена. Я лично прослежу за тем, чтобы она навсегда стёрлась с лица Вселенной, как и та непристойность, которой она является.

Хэлком услышал чьё-то хныканье и понял, что это был он сам. Его рука поднялась, неконтролируемо дрожа, когда он чертил скипетр Лангхорна в воздухе между собой и кошмаром, с которым столкнулся.

Этот кошмар просто игнорировал его руку, совершенно отмахнувшись от влияния защитного знака изгнания, и вдох Хэлкома захлебнулся в его ноздрях.

— Ваш Лангхорн — это ложь, — холодно и ровно сказал ему гвардеец. — Он был лжецом, шарлатаном, сумасшедшим, предателем и массовым убийцей, когда был жив, и если во Вселенной действительно существует справедливость, то сегодня он горит в аду вместе с этой сукой Бе́дард. А вы, епископ Милц — из вас же получится правильный священник для них обоих, не так ли?

— Богохульство! Богохульство! — Каким-то образом Хэлком нашёл в себе силы выдохнуть это слово сквозь тиски отчаяния, сжимающие его горло.

— В самом деле? — Смех гвардейца был вырезан из эбенового сердца самого Ада. — Тогда возьмите эту мысль с собой, милорд епископ. Может быть, вы поделитесь ей с Лангхорном, пока будете присаживаться на угли.

Хэлком всё ещё в ужасе смотрел на него, когда катана в правой руке гвардейца перерезала ему шею.

Шарлиен закончила перезаряжать последнее ружьё и прислонила его к стене рядом с остальными.

— Что происходит, Эдвирд? — тихо спросила она, берясь за пистолеты.

— Я не знаю, Ваше Величество. — Её последний оставшийся в живых гвардеец стоял сбоку от разбитого окна, стараясь как можно больше оставаться в укрытии, и вглядывался в дождь, в то время как кровь стекала по его рассечённой щеке, а голос был напряжён. — На самом деле, у меня ни одной чёртовой идеи, не при вас будет сказано, — признался он. — Всё, что я могу сказать, это то, что если больше не будет никаких схваток и никто не попытается влезть в это окно, или войти через эту дверь, — он кивнул головой в сторону дверного прохода спальни, — то это для нас будет намного лучше, чем было. И… — он повернулся, чтобы одарить её натянутой, с кровавыми прожилками улыбкой, — если такое возможно, я думаю, что только что пережил своё первое чудо.

Шарлиен неожиданно для себя рассмеялась. Возможно, в её смехе слышалась нотки истерики, но это действительно был смех, и она обхватила лицо ладонями, прижав кончики пальцев к вискам.

Она почувствовала липкую кровь на своих руках. Часть крови на самом деле была её собственной, она сочилась из порезов на голове и левой стороне лба, где осколки сломанного ставня рассекли кожу, когда арбалетные болты с визгом пронеслись сквозь него. Ещё больше крови забрызгало её длинные юбки и черисийского стиля жакет, а лицо и руки почернели и были вымазаны пороховой гарью. Её правое плечо болезненно пульсировало, и она не хотела думать о том, насколько сильно оно ушиблено. Если бы она не могла пошевелить правой рукой — хотя болезненный опыт подтвердил возможность этого — она бы решила, что плечо сломано.

Запах пороховой гари, крови и смерти был почти невыносим, несмотря на омывающий эффект проливного дождя. Вода, льющаяся сквозь разбитое окно, разбавила часть крови, густо растёкшейся по полу спальни, а с кончика штыка Сихемпера всё ещё капала свежая кровь, похожая на имеющую форму жемчужин слёзы. Эмоциональный шок нарисовал благословенный налёт нереальности между ней и окружающим миром. Её мозг работал с почти неестественной ясностью, но мысли казались какими-то далёкими, и раздирающее горе, которое, как она знала, ждало её, ещё не могло пробиться.

«Оно придёт», — мрачно сказала она себе. — «Оно придёт… когда ты оглянешься вокруг и никогда больше не увидишь всех этих лиц».

Она вознесла отчаянную мольбу, чтобы хотя бы один из её гвардейцев, кроме Сихемпера, всё ещё был жив, и чувство вины сжало её горло, когда она поняла, как невыразимо благодарна, что если кто-то и мог выжить, то это был бы сержант. Но…

— Ваше Величество, — послышался низкий голос сквозь шум грозы, и Шарлиен, резко убрав руки с лица, вскинула голову, узнав его.

— Лангхорн! — прошипел Сихемпер, так как он тоже узнал этот невозможный голос. Гвардеец рефлекторно встал между Императрицей и окном, и его окровавленный штык снова поднялся, в защищающем движении.

— Ваше Величество, — повторил голос. — Я понимаю, что всё это будет… немного трудно объяснить, — продолжил голос, и, несмотря на весь ужас, охвативший её в эту ужасную ночь, Шарлиен расслышала в этих словах нотку сухого юмора, — но теперь вы в безопасности. Я сожалею, — голос снова помрачнел, — что не смог добраться раньше.

— К… Капитан Атравес? — Даже сейчас Шарлиен почувствовала укол раздражения от дрожи, которую она не могла полностью скрыть в своём голосе. — «Не будь такой дурой!» — резко сказала ей какая-то часть её мозга. — «В такую ночь даже один из архангелов, вероятно, был бы потрясён!»

— Да, Ваше Величество, — ответил Мерлин и подошёл достаточно близко к окну, чтобы они оба могли его видеть. Острие штыка Сихемпера поднялось немного выше, и он, казалось, ещё твёрже встал на своём месте, но Шарлиен наклонилась, глядя из-за него, и Мерлин рассмотрел выражение её лица своим усиленным зрением.

«Выглядит она ужасно», — подумал он. Её волосы выбились из замысловатой причёски и свисали беспорядочными прядями. Лицо было измазано кровью и пороховой гарью, а глаза потемнели от осознания того, сколько мужчин — мужчин, которых она знала и о которых волновалась — погибло, защищая её. Но даже после всего этого, знакомый острый ум всё ещё жил в этих глазах. Несмотря на шок, горе, потерю, а теперь ещё и то, что она была вынуждена столкнуться с абсолютной невозможностью его собственного присутствия, она до сих пор думала, всё ещё атаковала стоящую перед ней проблему, а не отступала в ошеломлённом замешательстве или отрицании.

«Боже мой», — подумал он. — «Боже мой, как же Кайлебу повезло с вами, леди!»

— Как… — Шарлиен замолкла и откашлялась. — Как ты можешь быть здесь, Мерлин? — Она покачала головой. — Даже сейджин не может быть в двух местах одновременно!

— Нет, Ваше Величество. Не может. — Мерлин слегка поклонился, все ещё держась достаточно далеко, чтобы не вызвать защитной реакции со стороны Сихемпера, и глубоко вздохнул. — Два часа назад я был в Корисанде, в своей палатке, — сказал он затем.

— Два часа назад? — Шарлиен уставилась на него, потом покачала головой. — Нет, это невозможно, — решительно заявила она.

— Да нет, — сказал он с сочувствием в голосе. — Это вполне возможно, Ваше Величество. Это просто требует определённых вещей, о которых вы… пока не знаете.

— Пока? — Она набросилась на это наречие, как кото-ящерица на пауко-крысу, и он кивнул.

— Ваше Величество, Кайлеб не знает, что я здесь. У меня не было достаточно времени, чтобы рассказать ему и успеть добраться сюда достаточно быстро, чтобы сделать что-то хорошее. Я и так едва успел. Проблема в том, что есть секреты, которыми даже Кайлеб не может поделиться — даже с вами, как бы сильно он этого ни хотел с тех пор, как вы прибыли в Теллесберг. Как я попал сюда, как узнал, что вы в опасности — это часть этих секретов. Но, несмотря на все причины, из-за которых он не смог вам рассказать это, я должен был сам решить, стоит ли рисковать, позволяя вам узнать о них или остаться в стороне и ничего не делать, пока вас убивают. Я не смог этого сделать. Так что теперь у меня нет другого выбора, кроме как сказать вам хотя бы часть правды.

— Ваше Величество… — резко начал Сихемпер.

— Подожди, Эдвирд. — Она мягко коснулась его закованного в броню плеча. — Подожди, — повторила она, и её глаза, казалось, впились в Мерлина.

— Ни один смертный не смог бы сделать то, что сделали вы, сейджин Мерлин, — сказала она после короткой паузы. — Тот факт, что вы явились таким… сверхъестественным образом, чтобы спасти мою жизнь — и жизнь Эдвирда — заставляет меня чувствовать только благодарность за сверхъестественное, — она намеренно повторила это слово, — вмешательство Бога. Но есть и другие возможные объяснения.

— Да, Ваше Величество, они есть. И именно поэтому тайны, о которых я говорил, так тщательно охраняются. Враги Черис — ваши враги — немедленно объявят, что мои способности имеют демоническую природу, и используют это обвинение, чтобы атаковать всё, что вы с Кайлебом надеетесь достичь.

— Но вы же собираетесь сказать мне, что они ошибаются, не так ли?

— Так и есть. С другой стороны, я так же, как и вы, знаю, что даже если бы я был демоном, я бы сказал вам, что это не так. У меня был такой же разговор с Кайлебом, ещё до битвы в Заливе Даркос, но к тому времени он знал меня уже больше года. А вы — нет. Я знаю, что это сделает любое объяснение, которое я могу дать вам, ещё более трудным чтобы поверить и принять его, но я прошу вас, по крайней мере, попытаться.

— Сейджин Мерлин, — сказала она, иронично изогнув губы, — кем бы вы ни были, меня бы не было в живых, чтобы вести этот разговор или испытывать кризис сомнения без вашего вмешательства. Эдвирд не стал бы стоять здесь, готовый проткнуть вас штыком, если бы подумал, что вы собираетесь причинить мне вред, а это для меня почти так же важно, как и всё остальное. В сложившихся обстоятельствах, полагаю, самое меньшее, что я могу сделать, это как минимум выслушать то, что вы хотите сказать.

Сихемпер слегка шевельнулся, но продолжил стоять, крепко сжав челюсти.

— Спасибо, Ваше Величество, — искренне сказал Мерлин. Но затем он покачал головой, фыркнув. — К сожалению, у меня нет времени рассказать вам всю историю. В Корисанде уже день, и никто, включая Кайлеба, не знает, где я. Я должен вернуться туда как можно скорее.

— Похоже, вы живёте ещё более сложной жизнью, чем я предполагала, — заметила Шарлиен, и он хмыкнул.

— Ваше Величество, вы и половины не знаете, — сказал он. — Но, я думаю, вам придётся это узнать. А пока, я прошу Вас принять — по крайней мере, предварительно, — что я не ангел и не демон. Что то, что я могу делать, не нарушает никаких естественных или священных законов, как бы Инквизиция к этому ни относилась. Что я желаю вам с Кайлебом добра и сделаю всё, что в моих силах, чтобы служить вам и защищать вас обоих. Что есть другие люди, добрые и благочестивые люди, которые знают обо мне и моих способностях. И, — он посмотрел ей прямо в глаза, — что я скорее умру, чем позволю таким людям, как Жаспер Клинтан, продолжать использовать Самого Бога как предлог для убийства и пыток во имя своих собственных амбиций и извращённых убеждений.

— Вы просите меня принять очень многое, пусть даже «в предварительном порядке», — отметила Шарлиен.

— Я это знаю. Но если вы сможете принять это, по крайней мере до вашего возвращения в Теллесберг, я постараюсь доказать правдивость всего, что только что вам рассказал. Сейчас я признаю, что не могу «доказать» всё это, но если вы проследите, чтобы балкон перед вашими покоями во дворце был свободен всю первую ночь после вашего прибытия в Теллесберг, я думаю, что смогу представить дружественного свидетеля, которому вы сможете доверять.

— Кайлеб? — быстро спросила она, с посветлевшим лицом, и Мерлин кивнул.

— Организовать всё так, чтобы мы с ним оба могли исчезнуть на несколько часов, не вызвав при этом фурора во всей армии, будет непросто, как вы понимаете. Это одна из причин, по которой я не могу назвать вам конкретный час нашего прибытия. Но я совершенно уверен, что, когда я расскажу ему о том, что произошло здесь сегодня вечером, он настоит на том, чтобы самому прибыть к вам. И теперь, когда я думаю об этом, у меня есть ещё две просьбы.

— Какие? — спросила она, когда он замолчал.

— Во-первых, Ваше Величество, существует довольно щекотливая проблема того, что нам делать с вашей безопасностью и установлением личности тех людей, которые организовали это нападение.

«И я до сих пор не решил, говорить ли вам, что ваш собственный дядя был одним из них», — подумал он.

— Установлением личностей? — повторила она, и он кивнул.

— Никто не выжил после нападения на монастырь, Ваше Величество, — мрачно сказал он. Его усиленное зрение помогло отметить, как расширились глаза Шарлиен… и как Сихемпер удовлетворённо прищурился. — В районе бивака есть несколько раненых, но я постараюсь… разобраться с ними, перед тем как отправлюсь обратно. Мне не очень хочется это делать, но, боюсь, на этот раз у меня нет выбора. Если кто-нибудь из них поймёт, что я здесь был, последствия могут быть катастрофическими.

— Однако за главными воротами лежат два тела. У одного из них больше нет головы, хотя она находится достаточно близко к телу, чтобы Эдвирд мог её найти. Я думаю, что было бы очень неплохо, если бы он это сделал.

— Могу я спросить почему, сейджин Мерлин?

— Конечно, можете, Ваше Величество. Всего несколько минут назад, эта голова принадлежала некоему Милцу Хэлкому, экс–епископу Залива Маргарет.

Шарлиен посмотрела на него с недоверием, но Сихемпер хмыкнул, словно внезапно всё понял.

— По всей видимости, добрый епископ обеспечивал организацию и руководство Храмовыми Лоялистами в Черис с тех пор, как покинул город Хант. Я думаю, что было бы неплохо отвезти его голову обратно в Теллесберг, где его собратья-епископы смогут точно её опознать. И пока они это делают, вы могли бы упомянуть барону Волны Грома, что Трейвир Кейри был основным источником финансирования Хэлкома. Скажите ему, что я пока не могу этого доказать, но я уверен, что он найдёт нужные ему доказательства, если заглянет под нужные камни. Скажите ему, что, в частности, он, возможно, захочет поближе познакомиться с экипажем шхуны Кейри «Восход».

«И, если он это сделает, возможно, мне не придётся рассказывать тебе о твоём дяде. Это, наверное, трусость с моей стороны, но сейчас мне всё равно».

— Я думаю, что мы, вероятно, сможем это сделать — сказала ему Шарлиен таким же мрачным голосом. — А вторая просьба?

— Эдвирд любит вас, Ваше Величество, — мягко сказал Мерлин. — И прямо сейчас он боится того, кем я всё ещё могу оказаться. Поэтому я хотел бы попросить вас сделать для меня ещё два дела, когда вы вернётесь в Теллесберг. Во-первых, поговорите наедине с архиепископом. Расскажите ему всё, что я только что рассказал вам, и спросите его мнение о том, стоит ли вам услышать что-нибудь ещё. И, во-вторых, пожалуйста, позаботьтесь, чтобы Эдвирд тоже присутствовал, когда появимся мы с Кайлебом. Я думаю, никто не удивится, если вы почувствуете необходимость в дополнительной охране после чего-то подобного случившемуся сегодня, так что, возможно, вы могли бы настоять, чтобы полковник Рейпволк поставил Эдвирда на пост на вашем балконе. Я хочу, чтобы он услышал всё, что мы с Кайлебом расскажем вам. Я хочу, чтобы он сам принял решение и знал, что никто и ничто не попытается причинить вам вред.

— Я могу сделать и то, и другое, — заверила его Шарлиен, не пытаясь скрыть своего облегчения при его упоминании архиепископа.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Он низко поклонился, затем выпрямился и встретился взглядом с Сихемпером.

— Вы хорошо справились сегодня вечером, сержант, — тихо сказал он чизхольмцу. — Её Величеству повезло, что у неё есть вы.

Сихемпер ничего не сказал, и Мерлин криво усмехнулся.

— Я знаю, что ты всё ещё пытаешься составить обо мне своё мнение, Эдвирд. Я не удивлён. На твоём месте я бы, наверное, уже решился и воткнул в меня этот штык. Но если ты позволишь, я хотел бы дать тебе небольшой совет.

Его тон превратил последнюю фразу в вопрос. Через мгновение Сихемпер кивнул.

— Я вполне уверен, что идентифицировал и разобрался — или, во всяком случае, скоро разберусь — со всеми Храмовыми Лоялистами, стоящими за этим конкретным нападением. Однако я не могу быть до конца уверен в этом. И даже если бы мог я, ты бы не смог. Поэтому, я думаю, что для тебя будет правильным исходить из предположения, что ты и остальная часть отряда Её Величества сумели справиться с нападавшими, но не быть слишком уверенным, что в лесу не осталось одного или двух из них. При таких обстоятельствах, для тебя было бы логичным послать одну из сестёр — или их садовника, если аббатиса сумеет выкопать его из тайника под кроватью, — к «Танцору» с посланием для капитана Хьюита. Скажите ему, что вам нужна рота его морских пехотинцев, вооружённых как для охоты на кракена, в качестве эскорта обратно на корабль. И пока вы ждёте их прибытия, найдите безопасное место, чтобы спрятать Её Величество, пока вы остаётесь между ней и любыми дверями или окнами.

Сихемпер тщательно обдумал слова Мерлина. При обычных обстоятельствах он принял бы их за приказ, учитывая чин Мерлина в Имперской Гвардии. Как бы то ни было, он, очевидно, думал об их источнике с гораздо большей степенью подозрительности, чем обычно. Однако через несколько секунд он снова кивнул.

— Спасибо, — сказал Мерлин, и его улыбка на мгновение стала ещё более кривой. Затем он снова поклонился Шарлиен.

— А теперь, если вы извините меня, Ваше Величество, мне действительно пора возвращаться в Корисанд.

— О, конечно, сейджин Мерлин, — сказала она со слабой, слегка дрожащей улыбкой. — Не смею вас задерживать.

— Благодарю Вас, Ваше Величество, — повторил он и исчез под проливным дождём.

Шарлиен смотрела в окно вслед ему ещё несколько секунд, затем повернулась к Сихемперу.

— Ваше Величество, разумно ли это? — спросил он, и она немного диковато рассмеялась.

— Разумно, Эдвирд? После такой ночи, как эта? — Она покачала головой. — Понятия не имею. Я только знаю, что без него — кем бы и чем бы он ни был на самом деле — ты и я в этот момент были бы мертвы. Кроме того, хоть я и не имею ни малейшего представления о том, что здесь происходит на самом деле, я знаю, что архиепископ Мейкел и Кайлеб — хорошие люди. Если они знают «секреты» Мерлина и доверяют ему так глубоко, как, очевидно, доверяют, то я готова, по крайней мере, выслушать то, что он скажет. И я думаю, что он тоже прав насчёт тебя. Мне кажется, очень важно, чтобы ты услышал то же, что и я.

Сихемпер долго и пристально смотрел на неё, а потом начал кивать.

— Думаю, вы правы, Ваше Величество, — медленно произнёс он. — Я тоже не знаю, что думать обо всём этом. Но в одном вы правы. Этот человек — или кто он там на самом деле — спас сегодня ночью вашу жизнь. Я обязан дать ему хотя бы шанс объяснить, как он это сделал.

— Хорошо, Эдвирд, — сказала она тихо, а затем сама сделала глубокий вдох.

— А сейчас, — грустно сказала она, — я думаю, нам пора найти аббатису и сказать ей, что я всё ещё жива.

— Я полагаю, от Мерлина пока не было никаких вестей?

Лейтенант Франц Астин, заместитель начальника личной охраны Императора Кайлеба, поднял глаза, когда император высунул голову из-за полога, закрывающего вход в его палатку, и приподнял бровь.

— Нет, Ваше Величество, — ответил лейтенант. — Боюсь, пока нет.

— Ну, по крайней мере, он способен сам о себе позаботиться, — философски заметил император и снова удалился в свою палатку.

Астин некоторое время глядел на закрытые пологи шатра, потом бросил взгляд на Пейтера Фейркастера. Огромный сержант был единственным членом личной гвардии императора, исключая самого капитана Атравеса, который был с ним, когда тот был ещё кронпринцем. Это означало, что он также был единственным из них, кто служил с сейджином Мерлином с тех пор, как таинственный иностранец появился в Черис.

— Не спрашивайте меня, сэр. — Фейркастер пожал плечами. — Вы знаете, насколько Император полагается на… озарения капитана. Если он решил, что что-то является достаточно важным, чтобы послать капитана лично взглянуть на это, то он должен думать, что это действительно важно. Но, как он сказал, капитан способен сам о себе позаботится.

Последнее предложение, подумал Астин, должно быть, было самым чудовищным случаем преуменьшения, которое он когда-либо слышал за всю свою жизнь. Астин лично не видел, чтобы сейджин совершал какие-либо невозможные подвиги, приписываемые ему легендами. Со своей стороны, лейтенант был готов предположить, что невозможные подвиги, о которых шла речь, выросли из болтовни… но это не означало, что Мерлин не был самым опасным человеком, которого он когда-либо знал. Вся личная охрана Кайлеба тренировалась в паре сейджином. Ни один не был принят в отряд, который уже стал известен как Личный Отряд Императора, пока Мерлин лично не испытал его в спарринге без всяких ограничений, и никому из них никогда не удавалось превзойти его с тренировочными клинками, в рукопашной или на стрельбище. На самом деле, ни один из них даже не смог заставить его вспотеть. Несмотря на это, рассказы о том, как он в одиночку прокладывал себе путь через сотни врагов на борту «Королевской Черис» в битве в Заливе Даркос, вероятно, не были правдой. Возможно. Астин не был готов поставить на это деньги, но был почти уверен, что на самом деле не верит в это. В конце концов, как бы хорош ни был сейджин, он по-прежнему оставался всего лишь ещё одним смертным человеком.

Возможно.

Сам лейтенант подозревал, что байки о чудовищной смертоносности Мерлина тихо поощрялись тогдашним кронпринцем и его телохранителями-морпехами. Сосредоточение внимания на его смертоносности как воина, несомненно, было частью тщательного прикрытия, которое было построено, чтобы защитить правду о величайшей ценности Мерлина для Черис. Астин на самом деле не верил в это, когда он и остальные члены Личного Отряда Императора были впервые проинформированы о «видениях» сейджина. Это звучало слишком похоже на детские сказки о сейджине Коди и его магических способностях.

Однако, в данном случае, байки оказались правдой. Астин видел слишком много примеров использования императором этих видений, чтобы сомневаться в этом, и потому прекрасно понимал, насколько было важно, чтобы кто-то ещё не узнал об истинных способностях сейджина. А удостовериться, что все знают, что Мерлин был самым смертоносным телохранителем в мире — что, в конце концов, не было большим преувеличением — было идеальным способом объяснить, почему он всегда находится за плечом императора. Он был там не как наиболее доверенный и... «проницательный» советник императора, как метко выразился сержант Фейркастер; он был там, чтобы сохранить императору жизнь.

Это помогло объяснить, почему другие члены отряда оказались серьёзно обеспокоены, когда сейджин не явился к завтраку. Мерлин всегда ел рано, ещё до того, как вставал император, чтобы успеть заступить на дежурство, пока обслужат Кайлеба, и он был столь же безупречен в выборе времени, как и в обращении с мечом. Поэтому, когда он опоздал на целых пятнадцать минут, Астин осторожно просунул голову в маленькую палатку, выделенную Мерлину для личного пользования.

Он ожидал увидеть сейджина, сидящего, скрестив ноги, посреди палатки, сосредоточенного на одном из своих «видений». Они, в конце концов и в первую очередь, и были причиной того, что ему была выделена отдельная палатка. Однако, к удивлению лейтенанта, палатка была пуста, а спальный мешок выглядел так, словно им вообще не пользовались.

Это было совершенно беспрецедентно, и более чем достаточно, чтобы Астин отправился к императору. Насколько было известно Астину, капитан Атравес ни разу не отсутствовал, когда ему полагалось быть на дежурстве. И уж конечно, он никогда бы не исчез посреди ночи, не сказав кому-нибудь о своих намерениях! Если уж на то пошло, Астин чувствовал себя более чем немного обиженным явным доказательством того, что Мерлин каким-то образом пробрался сквозь защитное кольцо вокруг императора так, что ни один из гвардейцев Кайлеба не заметил его. Этот человек мог быть сейджином, но он не был невидимкой!

К счастью, император, по крайней мере, знал, куда делся Мерлин. Астину пришлось терпеливо ждать, пока Галвин Дейкин войдёт и разбудит спящего императора. Затем камердинер высунул голову из спальных покоев императора и жестом пригласил гвардейца войти со своим посланием. На мгновение Астину показалось, что он увидел удивление в глазах Кайлеба, но он явно ошибся.

— Мне очень жаль, Франц, — сказал император, качая головой и криво улыбаясь. — Я сказала Мерлину, что не хочу, чтобы кто-нибудь узнал об этом, но не ожидал, что он поймёт меня настолько буквально. Я предполагал, что он, по крайней мере, расскажет хоть кому-то в подразделении, что я решил отослать его.

— Отослать его, Ваше Величество? — повторил Астин.

— Да. — Кайлеб встал и потянулся, сильно зевая, прежде чем принять от Дейкина солдатскую куртку. — Скажем так, мне нужно было передать сообщение кое-кому, кого нельзя было увидеть открывающим письмо от меня. По крайней мере, если он хотел сохранить свою голову.

Глаза Астина на мгновение расширились. Потом к нему пришло осознание, и тот факт, что сейджин смог просочиться через своих собственных часовых, так что никто не заметил его, объяснил, почему император выбрал его, чтобы передать важное сообщение одному из своих агентов в корисандийском тылу.

— Очевидно, — продолжил император, снова поворачиваясь к Астину и опоясывая поясом солдатскую куртку, — я бы предпочёл, чтобы об этом никто больше не знал.

— Конечно, Ваше Величество.— Астин слегка поклонился. — Я немедленно проинструктирую всех остальных.

— Спасибо, Франц. И я прошу прощения. Я просто надеялся, что Мерлин к данному моменту уже вернётся. Я не ожидал, что тебе придётся стоять и его вахту, и твою собственную.

— Не беспокойтесь об этом, Ваше Величество. — Астин улыбнулся. — Капитан Атравес работает больше, чем любой из нас. Я не против потратить немного своего свободного времени, если вам так нужно.

— Я знаю. — Император ухмыльнулся ему. — Тем не менее, с моей стороны было бы вежливо хотя бы предупредить тебя об этом заранее.

Астин лишь улыбнулся, коснулся левого плеча, отдавая честь, и вышел из спального шатра императора. Он сильно сомневался, что какой-нибудь другой король или император на лице Сэйфхолда хоть на мгновение задумался бы об удобстве или неудобстве одного из своих телохранителей.

И всё же становилось ясно, что даже император постепенно теряет терпение. Было бы несправедливо называть поведение Кайлеба обеспокоенным, но это могло быть потому, что, как и сам Астин, он считал невозможным представить себе ситуацию, с которой Мерлин не смог бы справиться. Конечно, он должен был справиться; Астин просто не мог себе представить, что может быть по-другому. С другой стороны…

— Извини, что опоздал, Франц.

Лейтенант дёрнулся и, не веря своим ушам, оглянулся вокруг, когда глубокий, знакомый голос произнёс эту фразу у него за спиной.

— Мерлин?

— Во плоти, так сказать, — ответил Мерлин с широкой улыбкой.

— Чёрт побери, сэр! — Астин сердито посмотрела на аккуратно одетое привидение, которое, казалось, выросло прямо из-под земли. — Я знаю, что вы сейджин, но как, во имя Лангхорна, вам это удалось?

— Удалось что? — выражение лица Мерлина было сама невинность.

— Вы сами знаете что! — почти закричал Астин. — Достаточно плохо, что вы проскользнули мимо всех нас по пути наружу, но если вы можете проскользнуть мимо нас и по пути внутрь, то, может быть, сможет и кто-то ещё!

— Вообще-то, Франц, я бы об этом не беспокоился, — Мерлин покачал головой, и искреннее раскаяние смягчило его улыбку. — Никто больше не сможет повторить те приёмы, которые я только что использовал. Поверь мне.

— Я начинаю думать, что во всех старомодных «волшебных» историях о сейджинах гораздо больше правды, чем я думал, — сказал Астин.

— Это не волшебство, Франц. Просто тренировка и несколько усиленных способностей.

— Уверен, это так и есть.

— Ну, если ты не готов отправиться в Горы Света и провести пару десятилетий, тренируясь со мной, боюсь, это лучшее объяснение, которое я могу тебе дать. — Мерлин протянул руку и похлопал лейтенанта по плечу. — Я вовсе не пытаюсь быть загадкой, Франц. Хотя я признаю, что возможность немного покрасоваться перед людьми, которым разрешено знать о моих маленьких… особенностях — это одно из моих маленьких удовольствий.

— Вероятно, именно поэтому никому кроме нас не разрешается знать о вас, — кисло сказал ему Астин. — То, как мы продолжаем падать замертво от сердечной недостаточности, сдерживает от увеличения количества!

Мерлин рассмеялся.

— О, всё не так уж плохо! Кроме того, вы все здоровы и молоды. Я уверен, что если чьи-то сердца и могут выдержать это, так это ваши.

— Это обнадёживает, сэр. — Астин на мгновение посмотрел на своего начальника очень чопорно, затем скривился. — Я уверен, что было забавно напугать так, чтобы за этот год я не вырос ни на сантиметр, но Император высовывал голову из своей палатки ежеминутно последние десять минут. Думаю, он ожидал, что вы вернётесь чуть раньше.

— Знаю, — пожал плечами Мерлин. — Но поиски… корреспондента Его Величества потребовали больше времени, чем я ожидал. И, честно говоря, даже сейджин не может бегать слишком быстро и так, чтобы его никто не замечал.

— Это действительно обнадёживает, — сказал Астин с улыбкой. — Тем не менее, думаю что…

Он сделал прогоняющий жест рукой в сторону шатра императора, и Мерлин кивнул. Затем сейджин расправил плечи, подошёл к шатру и энергично постучал костяшками пальцев по маленькому колокольчику, висевшему снаружи закрытого полога.

— Ваше Величество, я вернулся, — объявил он, перекрывая переливающуюся мелодию колокольчика.

— О, ты, вернулся, да? — Голос Императора казался явно раздражённым. Мгновение спустя он снова высунул голову и одарил своего личного оруженосца столь же бесспорно раздражённым взглядом. — Мне казалось, ты говорил что-то про рассвет, — сказал он и довольно многозначительно взглянул на позднее утреннее солнце.

— Да, Ваше Величество, — признался Мерлин. — Однако возникли некоторые осложнения.

— Мне не нравится слово «осложнения», — ещё более раздражённо сказал Кайлеб. — Думаю, тебе лучше зайти внутрь и рассказать мне о них.

— Конечно, Ваше Величество, — пробормотал Мерлин и последовал за императором в шатёр.

Астин и Фейркастер посмотрели друг на друга.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал сержант с широкой улыбкой. — Император очень любит сейджина, честное слово.

Кайлеб позволил пологу шатра опуститься на место, затем повернулся к Мерлину, скрестив руки на груди и подняв брови.

— Не думаешь ли ты, — сказал он, — что было бы неплохой идеей держать хотя бы меня в курсе твоих маленьких экспедиций?

В его голосе прозвучали нотки неподдельного гнева, и, как заметил Мерлин, он имел на это полное право.

— Кайлеб, мне очень жаль, — серьёзно сказал человек, который был Нимуэ Албан. — Если бы было время, я, конечно, сказал бы тебе. К сожалению, времени не было. На самом деле, я, чёрт возьми, я еле успел туда.

Гнев Кайлеба заметно уменьшился, когда Мерлин заговорил серьёзным тоном.

— Успел куда? — спросил он.

Мерлин пристально посмотрел на него, гадая, как отреагирует Кайлеб. Он продолжал наблюдать за лагерем через один из своих СНАРКов всё время, пока его не было, и почувствовал облегчение, когда Кайлеб автоматически прикрыл его отсутствие. Он ожидал, что император сделает именно это, но если бы он был человеком из плоти и крови, то затаил бы дыхание, когда Астин пошёл рассказать Кайлебу о его отсутствии. К счастью, Дейкин (который также знал «легенду» о видениях сейджина Мерлина) убедился, что император полностью проснулся, прежде чем позволить Астину объяснить, почему он разбудил его в первую очередь, а лейтенант, видимо, был почти уверен, что ему скажут, что Кайлеб знает, где Мерлин.

В тоже время…

— Садись, Кайлеб, — сказал он, указывая на один из складных походных стульев у стола с картой.

— К чему ты меня так активно готовишь, Мерлин? — Глаза Кайлеба сузились, но он сел на указанный стул.

— Я как раз собираюсь тебе это сказать. Но, прежде чем я это сделаю, ты должен сделать две вещи. Во-первых, ты должен понять, что я успел вовремя. И, во-вторых, ты должен быть готов исполнить свою лучшую актёрскую роль, которую ты когда-либо играл в своей жизни.

— Мерлин, ты начинаешь меня по-настоящему пугать, — откровенно признался Кайлеб.

— Это не входит в мои намерения. Но я знаю тебя, Кайлеб. Когда я расскажу тебе, где я был и почему, ты не воспримешь это… слишком уж спокойно, скажем так. И тебе будет нелегко притвориться, что я тебе ничего не говорил, но тебе придётся.

— Не мог бы ты уже перестань меня успокаивать? — поморщился Кайлеб. — Если тебе нужно, ты можешь усесться на меня, после того, как расскажешь, чтобы я не носился по лагерю, как ящерица с отрубленной головой. Но если ты не приступишь к делу и не скажешь мне, где, чёрт возьми, ты был, ты увидишь действительно впечатляющую имитацию вулкана!

Мерлин коротко улыбнулся и расправил плечи.

— Хорошо, Кайлеб. Я расскажу тебе.

— Вчера вечером я просматривал вместе с Сычом каждодневные записи со СНАРКов о Черис. Я действительно не думал найти там что-то слишком удивительное, но я ошибся. На самом деле…

Мерлину — почти — не пришлось садиться на Кайлеба. Хотя он был очень близок к этому.

— Боже мой! — Лицо императора посерело. — Боже мой! Ты уверен, что с ней всё в порядке, Мерлин?!

— Уверен, — ободряюще сказал Мерлин. — Я следил за ней всю дорогу обратно до Корисанда, и Сихемпер не лентяйничал. Он лично сидел с ней, отправив одну из монахинь в бухту, а капитан Хьюит повёл две полные роты морских пехотинцев в монастырь под своим личным командованием, чтобы забрать её. Она уже на пути к «Танцору», а Хьюит и Сихемпер следят за ней, как великие драконы за единственным детёнышем.

— Слава Богу, — горячо пробормотал Кайлеб, закрывая глаза. Затем он выпрямился, встал и положил руки на плечи Мерлина.

— И спасибо тебе, Мерлин Атравес, — тихо сказал он, глядя в тёмно-синие глаза Мерлина. — Я и так задолжал тебе гораздо больше, чем когда-либо рассчитываю вернуть. А уж теперь… — он покачал головой. — Ты не будешь возражать, если мы назовём нашего первого сына Мерлином? Или, — он вдруг усмехнулся, — нашу первую дочь — Нимуэ?

— Любое из этих имён, вероятно, вызовет удивление, но я буду польщён.

— Хорошо!

Кайлеб слегка встряхнул его, затем отступил и глубоко вздохнул.

— Теперь я понимаю, почему ты сказал, что я должен быть хорошим актёром. Как можно вести себя как ни в чём не бывало, когда свора сумасшедших пыталась убить мою жену менее пяти часов назад?

— Не знаю, — честно ответил Мерлин, — но, так или иначе, тебе придётся это сделать. С другой стороны, вполне возможно, что ты уже создал для себя небольшое прикрытие. История о том, что ты отправил меня доставить сообщение — вполне хорошая причина.

— Ты это видел, да? — Кайлеб криво ухмыльнулся, и его лицо начало терять пепельный оттенок. — Я так и думал, что один из твоих СНАРКов будет следить за мной, где бы ты ни был.

— Конечно, я так и сделал. И поскольку ты никому не сказал, что это было за «сообщение», ты можешь и дальше продолжать молчать. Пусть все они думают, что у тебя в огне больше железа, чем они знают. И так как ты не собираешься рассказывать им, что это было за сообщение или кому оно было адресовано, большинство из них придумают свою собственную… творческую вариацию, скажем так, на то настроение, в котором ты находишься.

— Это сработает на всех, кроме Нармана, — немного кисло сказал Кайлеб. Мерлин поднял бровь, и Кайлеб усмехнулся.

— Не пойми меня неправильно. Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал бы мне, что я действительно признаю, что мне нравится этот человек, я бы сказал ему, что он сумасшедший. Но так уж вышло, что он мне нравится, а то, что всё, что ты видел, указывает на то, что он искренне решил, что его лучшая надежда — быть верным мне и Шарлиен, лишнее тому доказательство. Но этот человек дьявольски умён.

— Мне кажется, я упоминал что-то такое некоторое время назад, — мягко заметил Мерлин.

— Да, действительно. Но моя точка зрения в данный конкретный момент заключается в том, что я совершенно уверен, что он уже пришёл к выводу, что способности «сейджина Мерлина» ещё более необычны, чем предполагают все «дикие истории» о нём.

— Не сильно удивлюсь, если ты прав насчёт этого, — пожал плечами Мерлин. — Одна из проблем того, что вы используете особенно острый нож — это держать пальцы подальше от лезвия.

— Должен сказать, ты отнёсся к моим подозрениям очень спокойно.

— Если я не отнесусь к этому спокойно, то это не поможет, — заметил Мерлин. — И если предположить, что человек не паникует, если узнает чуть больше правды, тогда он будет ещё более полезным в качестве аналитика. Не говоря уже о том, что мы сможем поделиться с ним ещё большим количеством необработанных данных.

— Должен ли я предположить из этого, что ты думаешь о том, чтобы познакомить его с историей, которую мы выдали Пейтеру и остальному подразделению?

— По правде говоря, да. На самом деле, я думаю, что было бы неплохо попросить Нармана вмешаться в данном случае.

— Прямо сейчас? — Глаза Кайлеба расширились, и Мерлин снова пожал плечами.

— До тех пор, пока мы можем держать слои наших историй прямыми, — сказал он с кривой улыбкой. — Давай посмотрим. Мы скажем Францу и остальным, что ты отправил меня с сообщением какому-то неизвестному агенту на другой стороне. Они расскажут это остальной армии, если кому-то интересно, куда я исчез. И мы расскажем эту же историю Чермину и остальным твоим офицерам, что также поможет объяснить, почему ты хотел видеть Нармана. В конце концов, кто может быть лучшим советчиком, когда речь идёт о мошенничестве и общей, всесторонней подлости? Затем мы рассказываем Нарману, что на самом деле я провёл утро, сидя в своей палатке и наблюдая видение о Святой Агте. Мы расскажем ему всё, что я знаю о покушении и о том, кто за ним стоит, и спросим, как он отреагирует и как, по его мнению, будет лучше действовать. И мы скажем ему, что история с «посланием» — это наше официальное прикрытие, и что он должен просто сказать любому, кто будет достаточно неловок, чтобы спросить, что он не имеет права обсуждать, кому ты можешь отправлять сообщения или почему ты это делаешь.

— У меня начинает болеть голова, когда я слежу за тем, кто знает, какая часть информации находящейся в обращении состоит изо лжи, — проворчал Кайлеб. Он на мгновение задумался, потом кивнул. — Я думаю, ты прав, — сказал он. — И я думаю, что Нарман отнесётся к этому довольно спокойно. Он достаточно умён, чтобы понять, почему мы не могли рискнуть рассказать ему о чём-то подобном, пока у нас не было возможности оценить, насколько искренне он решил поддержать Империю.

— Точно.

— Ну ладно. Но в таком случае, — Кайлеб спокойно посмотрел Мерлину в глаза, — расскажем ли мы ему о Халбрукской Лощине?

— Кайлеб, мы говорим о дяде твоей жены, — тихо ответил Мерлин и покачал головой, осуждая себя. — Мы все знали, что он симпатизирует Храмовым Лоялистам, и мне следовало бы приглядывать за ним повнимательнее. У меня была такая возможность, но, как ты мне недавно сказал, у меня просто нет времени смотреть за всеми подряд. Мне нужно было расставить приоритеты, и в его случае я допустил серьёзную ошибку. Думаю, я позволил тому факту, что он, очевидно, любил её, сделать меня слишком самоуверенным. И я, вероятно, рассчитывал на естественную подозрительность Бинжамина больше, чем имел на это право. — Он покачал головой снова. — Как бы то ни было, я не сделал наблюдение за ним одним из своих приоритетов, и это чуть не убило Шарлиен.

— Но это не так — сказал ему Кайлеб. — И, как я уже указывал тебе в том случае, о котором ты только что упомянул, рано или поздно что-то подобное должно было произойти. Есть только один ты, Мерлин. Неважно, каким чудесным ты кажешься, неважно, как сильно ты подстёгиваешь себя, есть только один ты.

— Я знаю, но…

— Перестань заниматься самоуничижением, — строго сказал Кайлеб. — Всё кончено, а она всё ещё жива. Это самое главное. Итак, ты собирался сказать о герцоге?

Мерлин посмотрел на него ещё мгновение, а затем слегка кивнул в знак согласия.

— Я не знаю, найдёт ли кто-нибудь его тело, — сказал он. — Дейвис забросал его и его оруженосцев достаточным количеством грязи, и, кроме того, вся эта местность по-прежнему находится рядом с девственным лесом, так что даже искатели, специально ищущие могилу, вполне могут пропустить её. Но если Волна Грома возьмётся за Кейри, его связи с Халбрукской Лощиной почти обязательно обнаружатся. И объяснять его таинственное исчезновение в такой момент…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Кайлеб кисло фыркнул.

— Рассчитано совсем не на то, чтобы успокоить умы чизхольмцев Шарлиен, не так ли? — сказал император.

— Нет. И уж тем более не в Палате Общин, учитывая его тесные связи с армией и с Зелёной Горой. Но ведь на самом деле ты думал не об этом, не так ли?

— Нет, — со вздохом согласился Кайлеб.

— Она очень умная леди, — печально заметил Мерлин. — Слишком умная, чтобы не догадаться в конце концов, расскажем мы ей об этом или нет. Особенно если Бинжамин возьмётся за Кейри. Поэтому я полагаю, что настоящий вопрос заключается в том, есть ли смысл пытаться защитить её.

— И как она отреагирует, когда узнает, что мы пытались это сделать, — согласился Кайлеб.

— В любом случае, я думаю, что мы определённо должны сказать Нарману. Во-первых, потому что его советы о том, как мы справимся со всей этой неприятной частью проблемы, были бы чрезвычайно ценны. Во-вторых, потому что он такой же умный, как Шарлиен. Расскажем мы ему или нет, он всё равно догадается, так что мы можем рассказать ему всю правду — во всяком случае, об этом — с самого начала и сэкономить всем немного времени.

— Ты, конечно, прав. — Плечи Кайлеба поникли. — Я только хотел бы, чтобы это было не так. Она любила его как отца, Мерлин. Это разобьёт ей сердце. И, честно говоря, я немного боюсь.

— Боишься, что она обвинит в этом, хотя бы и косвенно, тебя? — мягко спросил Мерлин. — Что она увидит в своём решении принять твоё предложение истинную причину того, что он сделал... и его смерти?

— Да, — признался император.

— Я не могу обещать, что она этого не сделает, Кайлеб. Никто не может. Но Шарлиен не первый человек, у которого кто-то из близких не одобряет её брак. И она не смогла бы выжить так долго на троне Чизхольма, не научившись понимать, как работают умы и сердца людей, когда речь идёт о политике и власти. Давай посмотрим правде в глаза — она привезла своего дядю в Черис в первую очередь потому, что боялась, что не сможет доверять ему дома, в Чизхольме. Она так много знала о нём ещё до того, как вышла за тебя замуж. Конечно, люди могут наказывать себя за вещи, которые не имеют никакого рационального смысла, поэтому вполне возможно, что она решит, что её брак «подтолкнул его» к действиям, которые он предпринял, хотя её интеллект знает, что окончательное решение было его и только его. Но даже если и так, я думаю, она скорее будет винить себя за то, что приняла твоё предложение, чем тебя за то, что ты его вообще предложил.

— Я бы предпочёл, чтобы она обвинила меня, — очень тихо сказал Кайлеб, глядя на свою руку, играющую с коробкой карандашей на краю стола с картами.

На этот раз Мерлин ничего не ответил. На несколько секунд воцарилась тишина, а затем Кайлеб снова выпрямился.

— Хорошо, — сказал он чуть более оживлённо. — Думаю, ты прав насчёт Нармана, так что, пожалуй, мне лучше послать весточку, что я хочу его видеть.

— И пока мы ждём, — сказал Мерлин, — нам с тобой нужно подумать над небольшой проблемой: как император, который к тому же сам себе полевой командир, может исчезнуть из своего штабного лагеря хотя бы на… ну, скажем, на четыре-пять часов посреди ночи?

— Не говоря уже о том, как мы вытащим вышеупомянутого императора и полевого командира из его штабного лагеря, — согласился Кайлеб. Он покачал головой и усмехнулся. — Я действительно с нетерпением жду встречи с этим твоим «разведывательным скиммером» — напуган до смерти, заметь, но с нетерпением жду. Но придумать способ вытащить меня отсюда будет намного сложнее, чем просто выяснить, как сделать что-то столь незначительное, как… о, убедить Гектора Корисандийского, что я действительно его лучший друг.

Нос Кайлеба Армака плотно прижался к внутренней обшивке бронепластового фонаря кабины, когда разведывательный скиммер прорвался сквозь ночные небеса. Он был первым уроженцем Сэйфхолда, который действительно летал за более чем восемь веков, и Мерлин почти физически чувствовал восторг молодого человека, так как император сидел в пилотском кресле позади него.

Вытащить их обоих из лагеря оказалось гораздо проще, чем, по крайней мере, предполагал Кайлеб. Конечно, то была не его вина, что он переоценил трудности; в отличие от Мерлина, он не знал о таких вещах, как портативные голографические проекторы. Как и умное покрытие скиммера, проектор, привязанный к ремню Мерлина, лучше всего работал в условиях неоптимальной видимости, но им повезло с дождевыми облаками, которые надвинулись ближе к вечеру. Дождь шёл не очень сильно, но туман от него уменьшил видимость и помог им двоим слиться с фоном достаточно хорошо, чтобы они смогли начать движение значительно раньше и задолго до того, как наступила полная темнота.

Учитывая разницу во времени, выходить раньше не имело особого смысла. Девятнадцать часов в Корисанде было только тринадцатью часами в Теллесберге, но Мерлин всё равно был счастлив, что у него появилось дополнительное время. Это означало, что на этот раз им не придётся лететь на высоких числах Маха, что было хорошо, поскольку не было никаких удобных гроз, готовых скрыть звуковой удар, и раз он не будет лететь так быстро, то ему не придётся беспокоиться о том, что температура обшивки скиммера будет измерена какими-нибудь орбитальными датчиками, которые ему не принадлежали. А ещё он предпочёл бы прибыть на место немного пораньше, если бы мог. Он всегда мог провести время, кружа высоко над Теллесбергом, так, чтобы никто не мог увидеть их с земли, и чем раньше он сможет посадить их обоих на балконе Шарлиен, тем лучше.

Когда Кайлеб увидел скиммер, он довольно сильно напомнил Мерлину младшего брата императора. На самом деле, если Мерлин хотел быть точным, он выглядел даже моложе кронпринца Жана, когда Сыч перевёл машину в плавное парение и отключил функции маскировки.

— О боже! — пробормотал император, наблюдая широко раскрытыми глазами, как скиммер внезапно появился в поле зрения и мягко опустился на кучу из мёртвых листьев, устилавший лесную поляну в двух милях от периметра его лагеря.

Его очевидный восторг заставил Мерлина взглянуть свежим взглядом на утончённую, изящную грациозность скиммера, хотя он с трудом мог себе представить, как его зализанные грани и широкие крылья должны выглядеть для человека, который не вырос во вселенной высоких технологий. Реакция Кайлеба так сильно подчеркнула огромную пропасть между жизненным опытом Нимуэ Албан и его собственным, как ещё не было за время пребывания Мерлина на Сэйфхолде.

Император проследил, как откинулся фонарь кабины и выдвинулся посадочный трап, а затем с небольшой опаской взобрался по нему под присмотром Мерлина. Он устроился на заднем пилотском кресле, и каким-то образом ему удалось не выпрыгнуть из него, пока его поверхность двигалась под ним, приспосабливаясь к контурам его тела. Хотя, к счастью, Мерлин и предупредил его о том, что произойдёт, но его удивление всё равно было очевидным.

Мерлин терпеливо показал ему разные дисплеи. При этом, даже не потрудившись предупредить Кайлеба, чтобы тот не трогал ничего, что ему специально не разрешалось трогать. Во-первых, потому что Кайлеб был достаточно умён, чтобы не делать ничего подобного. Во-вторых, потому что Мерлин перевёл всё управление полётом на переднюю часть кабины. Он показал императору, как перенастроить его визуальные дисплеи так, чтобы он мог направлять оптический блок скиммера туда, куда хотел, и первые тридцать или сорок минут полёта Кайлеб провёл, восхищённо поворачивая сканер и увеличивая масштаб изображения земли, океана и островов под ними.

Так же он провёл эти тридцать-сорок минут, болтая обо всём, что мог увидеть с высоты чуть более шестидесяти пяти тысяч футов. Но затем, наконец, он пришёл в себя.

— Так вот что Лангхорн и остальные отняли у всех нас, — тихо произнёс он, наконец снова усаживаясь на своё сиденье.

— Это лишь часть того, что они у тебя отняли, — мягко поправил Мерлин. — Поверь мне, Кайлеб. Как бы захватывающе и ново всё это ни было для тебя, это едва ли поцарапает поверхность того, что Шань-вэй хотела вернуть твоим предкам. О, Лангхорн и планировщики миссии были правы в одном — в течение примерно первых трёх столетий они должны были похоронить любую память об инфраструктуре, которая могла бы произвести что-то наподобие этого скиммера. Встроенные в него системы маскировки и тот факт, что его сигнатура будет настолько крошечной и трудно уловимой в любом случае, означали, что они могли бы управлять, по крайней мере, некоторыми подобными транспортными средствами, не рискуя ничем, что Гбаба могли бы обнаружить, не проводя детального поиска в атмосфере. А если бы они подобрались достаточно близко, чтобы проводить поиск в атмосфере, уже не имело бы значения, обладал ли Сэйфхолд передовыми технологиями или нет.

— Но вы могли бы получить это обратно — и всё остальное, что с этим связано, — четыреста или пятьсот лет назад, не беспокоясь о том, наткнутся ли на вас Гбаба. Или, во всяком случае, как минимум, не беспокоясь о том, что они заметят вас, потому что они тебя активно искали. Это то, что они забрали у тебя, у твоих родителей, у твоих бабушек и дедушек, и у твоих прадедов.

— Мы могли бы владеть этими звёздами, — почти прошептал Кайлеб.

— С некоторой осторожностью — да, — согласился Мерлин. — На самом деле, если исходить из тех знаний, которые Шань-вэй пыталась сохранить в Александрии, то к настоящему времени человечество, вероятно, развило бы достаточно высокий уровень технологии, чтобы отправиться на поиски Гбаба, а не наоборот. Не говоря уже о том, что средняя продолжительность жизни человека, родившегося при жизни Нимуэ Албан, превышала триста лет.

— Или о таком незначительном соображении, что эти лживые ублюдки оставили нас с такими «духовными пастырями», как Клинтан, — резко добавил Кайлеб.

— Или об этом, — согласился Мерлин.

— Знаешь, Мерлин, — сказал Кайлеб совершенно другим голосом, — до этого момента, несмотря на дневник Святого Жерно и другие документы, я действительно не мог понять, что ты имеешь в виду, когда говоришь о «продвинутых технологиях». Может быть, потому, что по-настоящему я и не пытался. Я был слишком озабочен, слишком сосредоточен на том, чтобы просто выжить, чтобы действительно попытаться представить, каким могло бы быть будущее — или, может быть, я должен сказать, прошлое. И, наверное, тот факт, что ты жив, и те невероятные вещи, которые я видел, что ты делаешь, должны были дать мне ключ к разгадке, но, честно говоря, я всё ещё думал о тебе как о сейджине Коди. Ты не «технология», не то, что один из механиков Хоусмина мог бы спроектировать или построить, если бы у них была правильная коллекция гаек и болтов и правильный гаечный ключ. Ты волшебник — это подтвердит любой дурак! Но сейчас…

Он замолчал, и когда Мерлин взглянул на небольшой экран рядом с правым коленом пилота, камера в задней кабине показала ему, как император пожал плечами.

— Когда-то на Старой Земле жил писатель, — сказал он. — Он умер за триста лет — триста лет Старой Земли, то есть примерно за триста тридцать сэйфхолдийских лет — до того, как мы встретились с Гбаба, но он писал нечто под названием «научная фантастика». Его звали Кларк, и он сказал, что любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии[36].

— «Неотличима от магии», — тихо повторил Кайлеб, затем кивнул. — Я полагаю, это хороший способ думать об этом. И это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, немного меньше похожим на какого-то невежественного дикаря.

— Это хорошо, потому что «невежественного дикаря» нет ни в тебе, ни в Шарлиен или Нармане — даже в Гекторе. В рамках мировоззрения, разрешённого Церковью, ты такой же умный, способный и изобретательный, как и любой другой в истории человечества, Кайлеб. На самом деле, хотя я и не хотел бы, чтобы у тебя распухла голова или что-то в этом роде, вы с Шарлиен чертовски невероятны, если уж на то пошло. Всё, что нам нужно сделать, — это разрушить барьеры, воздвигнутые Лангхорном и Бе́дард, чтобы держать вас всех в тюрьме, а интеллект, способности и изобретательность сделают всё остальное.

— Конечно, разрушение барьеров потребует большего, чем просто победа над «Группой Четырёх», — сказал Кайлеб. — Я знаю, что ты уже говорил мне об этом, но теперь, глядя на всё это, я, кажется, наконец понимаю, что ты имел в виду на самом деле. Никто из тех, кто вырос на Сэйфхолде, не будет готов к чему-то подобному без ужасно огромной предварительной подготовки. И теперь я понимаю, почему ты сказал, что не можешь просто отдать это. Почему мы должны научиться строить это — и принимать это как нечто, что не является «злом» — сами.

— Как говорит Мейкел, по одной битве за раз, — согласился Мерлин. — Во-первых, мы разорвём политическую и экономическую удавки Храма, а затем займёмся ложью в самом Писании. И это, Кайлеб, будет ещё более жёсткая борьба, во многих отношениях. Тот факт, что восемь миллионов грамотных колонистов оставили так много писем, дневников и личных записок — абсолютно честных, насколько им было известно — о том, как они взаимодействовали с «архангелами» и о своём опыте в день самого Творения, оставит нас с кошмаром, когда мы попытаемся сказать всем, что всё это ложь. Простой факт, что у меня есть пещера, набитая технологическими игрушками, не поможет «волшебным образом» заставить девятьсот лет веры исчезнуть в одночасье… или сделать так, чтобы люди, разделяющие эту веру, чувствовали себя немного счастливее от возможности попасть в ловушки Шань-вэй. Вот почему нам нужны такие люди, как Хоусмин, Рейян, Ражир Маклин и все остальные. «Научная революция» на Сэйфхолде должна прийти изнутри, а не быть передана каким-то сверхъестественным приспешником Шань-вэй, и мышление, которое с ней связано, должно заразить всю планету. Я только надеюсь, что мы сможем избежать целой серии религиозных войн между людьми, стремящимися принять новое, и людьми, отчаянно защищающими старое как свою единственную надежду на спасение.

— Я ведь не увижу при жизни, как Сэйфхолд снова построит такие «разведывательные скиммеры», правда? — тихо спросил Кайлеб.

— Я думаю, что нет, — так же тихо подтвердил Мерлин. — Мне бы хотелось, чтобы ты смог, и я полагаю, что это может случиться. Но я боюсь того, что произойдёт, если мы так быстро вдолбим правду во всех живущих. Может быть, всё изменится, может быть, я слишком пессимистичен. Но у меня и так достаточно крови на руках, Кайлеб. Я не хочу больше того, что должно быть.

— Кажется, я наконец начинаю понимать, почему ты так одинок, — сказал Кайлеб. — Ты не просто единственный человек, который помнит, откуда мы все на самом деле пришли. Ты единственный человек, который увидит, как такие люди, как я, отец и Шарлиен, умрут и оставят тебя сражаться во всё той же битве без них.

— Да. — Кайлеб едва расслышал это единственное слово, и Мерлин на мгновение закрыл глаза. — Да, — повторил он громче. — И если ты хочешь взглянуть на это с другой стороны, я думаю, что у меня есть очень хороший шанс быть лично ответственным за большее кровопролитие, чем у любого другого человека в истории.

— Драконье дерьмо! — Кайлеб произнёс эти два слова так резко, что Мерлин дёрнулся в своём лётном кресле. — Не пытайся винить себя, Мерлин! — продолжил император чуть менее резким тоном. — Лангхорн, Бе́дард и Шуляр — вот те, кто построил этот беспорядок, а Клинтан, Мейгвайр и Трайнейр — те, кто были готовы убить целое королевство, чтобы поддержать его! Неужели ты думаешь, что всё это каким-то волшебным образом прекратится, если ты просто решишь оставить всё в «довольно хорошем покое»? Ты же не настолько глуп.

— Но…

— И не надо мне никаких «но», — прорычал император Черис. — Это беспорядок, тысячи людей будут убиты, может быть, миллионы, и ты — и я, и мои дети, и мои внуки, если это то, что нужно, — окажемся прямо в центре этого. Но в конце концов, Мерлин Атравес — или Нимуэ Албан — правда победит. И частью этой истины является тот факт, что группа своекорыстных, коррумпированных тиранов решила использовать Самого Бога в качестве тюрьмы для всех остальных. Я помню кое-что, что я читал в той «Истории Земной Федерации», которую оставил Святой Жерно. Что-то о поливании дерева свободы[38] кровью патриотов[37]. Лично я бы с таким же успехом полил его кровью нескольких тиранов, но это не меняет правды о том, что иногда людям приходится умирать за то, во что они верят, за свободу, которую они хотят для себя и своих детей. И это не делает тебя ответственным за это. Во всём виноваты люди, построившие эту тюрьму, те, кто так долго пытался задушить дерево. И не вини человека, который пытается эту тюрьму разрушить.

В кабине разведывательного скиммера на несколько секунд воцарилась тишина, а затем Мерлин Атравес криво усмехнулся.

— Я постараюсь, Ваше Величество, — сказал он. — Я постараюсь.

Императрица Черисийская сидела, свернувшись калачиком в удобном кресле в своих роскошных апартаментах в Теллесбергском Дворце, поджав под себя ноги. Именно так она сидела, когда волновалась, с тех пор как была маленькой девочкой, несмотря на все усилия её матери, барона Зелёной Горы, дяди и Сейры Халмин, пытавшихся избавить её от этой привычки. Она никогда не понимала, почему королева не должна сидеть так, по крайней мере, наедине, и её многочисленные родственники и верные слуги обнаружили, что её упрямство распространяется не только на государственные дела.

При этой мысли она почти тоскливо улыбнулась. Было приятно думать о таких обычных, повседневных спорах и решениях, а не о монументальных потрясениях последних двух дней. Каким бы пугающим ни был мир, с которым она сталкивалась раньше, по крайней мере, она всегда была достаточно уверена, что понимает его. Теперь же, словно открылась дверь, о существовании которой она даже не подозревала, открыв существование совершенно нового слоя реальности, который угрожал поставить каждый удобный, известный факт с ног на голову. Она начала чувствовать себя как дома здесь, в Черис, только чтобы снова оказаться в новой и неведомой стране, и на этот раз у неё не было ни карты, ни убежища, ни проводника, чтобы объяснить ей пугающие её тайны.

От этой мысли её пронзило чувство одиночества, и она оглядела свою комнату. Она была больше и просторнее, чем та, которой она наслаждалась в своём «собственном» дворце в Черайасе, с остроконечными арками, высокими потолками, толстыми, отводящими тепло стенами и застеклёнными дверями как это было принято в Черис. За месяцы, прошедшие после отъезда Кайлеба, она привыкла к её экзотичности. К чему она не привыкла — и не хотела привыкать — так это к отсутствию Кайлеба.

«Нашла о чём беспокоиться, дурында!» — строго сказала она себе. — «Ты замужем за этим человеком всего семь месяцев, а его нет уже почти шесть! Тебе не кажется, что было бы немного разумнее потратить своё время на беспокойство о том, демон Мерлин или нет, в конце концов, чем на то, как сильно ты скучаешь по человеку, которого едва успела узнать?»

Без сомнения, так оно и было. И, честно говоря, она провела довольно много времени, беспокоясь именно об этом, несмотря на все заверения архиепископа Мейкела. Её облегчение, когда архиепископ подтвердил, что он знал правду о капитане Атравесе с самого начала, было почти невыразимым, хотя он отказался говорить более конкретно об этой правде до тех пор, пока она снова не поговорит с Мерлином и Кайлебом. Это было более чем неприятно, но она должна была признать, что в данных обстоятельствах это имело смысл. И безмятежность архиепископа, когда он подтвердил, что знает о Мерлине, облегчила её душу больше, чем она могла себе представить, хотя тот факт, что Стейнейр искренне верил, что Мерлин не демон и не ангел, не обязательно означал, что архиепископ был прав. Тем не менее, сказала она себе, если архиепископ Мейкел готов предоставить Мерлину презумпцию невиновности, самое меньшее, что она может сделать, — это выслушать то, что скажет сейджин. Тем более что, как она сама указала ему в дыму, крови и телах от неудавшегося покушения, без него она наверняка была бы мертва вместе со всеми членами подразделения своей охраны.

Её глаза потемнели, и она почувствовала, как её нижняя губа снова попыталась задрожать, когда она подумала о мужчинах, которые умерли, чтобы сохранить ей жизнь. Это была их работа, их долг, так же как у неё были свои обязанности и ответственность. Она знала это. И всё же знание было хрупким щитом против лиц, которые она никогда больше не увидит… и лиц жён, детей, отцов и матерей, сестёр и братьев, которых они оставили после себя.

«Хватит», — сказала она слезам, щипавшим уголки её глаз. — «Ты не можешь их вернуть. Всё, что ты можешь сделать, это сделать так, чтобы их смерть была не напрасной. Ты — императрица, так и будь — императрицей. Ты знаешь, кто хотел убить тебя — кто убил твоих гвардейцев. Хэлком, может быть, и мёртв, благодаря Мерлину, но есть множество других Хэлкомов, таких же, как он. Теперь у тебя есть ещё одна причина не позволить им победить».

Это было правдой, и всё же временами она чувствовала, что становится слишком слабой для этого. Когда обязанности, ответственность и долги, маячившие перед ней, были такими, что казалось, были готовы сокрушить одного из самих архангелов. Когда всё, чего она хотела — это найти способ передать эти обязанности кому-то другому. Найти время для девичества, которое было украдено у неё троном. Несомненно, она имела право хотя бы на маленький кусочек жизни, которая принадлежит ей и только ей, а не Чизхольму или Черис. Только ей.

«И вот поэтому ты думаешь о Кайлебе», — подумала она. — «Потому, что он твой. Ты не владеешь им целиком, как и он не владеет тобой — мы оба принадлежим слишком многим людям, и у нас слишком много других обязанностей. Но Писание говорит, что тем, с кого многое спрашивают, многое и даётся. С тех пор как умер отец… и до текущего момента, мне так не казалось».

Её губы перестали дрожать и вместо этого изогнулись в нежной улыбке. Политический брак, да, но и так же и гораздо больше. Её сердце, казалось, волшебным образом осветилось, когда она вспомнила его улыбку, вкус его губ, магию его прикосновений и свою собственную реакцию на них. Архиепископ Мейкел сказал, что настоящий брак — это союз общих забот и задач, двух сердец, двух умов и двух душ, и он был прав. Не было такого вызова, с которым они не могли бы справиться вместе, и если с её стороны было глупо доверять насчёт этого человеку, которого она знала всего два месяца, то пусть будет так.

Костяшки пальцев мягко постучали по дверному косяку, и она услышала голос Сейры, что-то бормочущий. Мгновение спустя в дверях её спальни появилась и сама Сейра.

— Эдвирд здесь, Ваше Величество, — сказала она.

То, что она даже не нахмурилась от того, что её госпожа сидит с поджатыми под себя ногами, словно какая-то школьница, явно было признаком того, как Сейра потрясена попыткой её убийства. Шарлиен почувствовала желание усмехнуться при этой мысли, но вместо этого только кивнула.

— Попроси его войти, пожалуйста.

— Конечно, Ваше Величество.

Сейра сделала короткий реверанс и вышла из комнаты. Спустя несколько ударов пульса она вернулась с сержантом Сихемпером.

— Эдвирд, — тихо сказала Шарлиен. Она слегка поморщилась от боли в ушибленном до синяков плече, когда протянула руку, и сержант, вооружённый и одетый для дежурства в броню, склонился перед ней, поцеловал её, а затем выпрямился. — Я вижу, полковник Рейпволк всё-таки решил, что я могу заполучить тебя, — заметила императрица со слабым, горько-сладким огоньком в глазах.

— Ваше Величество, если вы хотите, чтобы я провёл всю ночь на вашем балконе, то я буду там, — просто сказал он ей.

— Я помню, когда ты обычно сидел у двери моей спальни, когда я была девочкой, — сказала она ему. — Сразу после смерти отца. Я всегда могла спать, зная, что ты был там, мой собственный оруженосец, чтобы держать кошмары снаружи, где им самое место. Может быть поэтому, сегодня ночью я тоже смогу заснуть.

— Надеюсь на это, Ваше Величество.

— Так же как и я. — Она взглянула на горничную. — Иди к себе в кровать, Сейра.

— Я не настолько устала, Ваше Величество. Если вам нужно…

— Даже если тебе кажется, что ты не устала, ты всё-таки должна устать. И я больше не маленькая девочка, даже если мне действительно нужен Эдвирд, чтобы помочь избавиться от плохих снов сегодня вечером. Иди спать. Если окажется, что ты мне нужна, обещаю, я позвоню и вытащу тебя из постели без колебаний. А теперь иди!

— Да, Ваше Величество. — Сейра слегка улыбнулась, сделала ещё один полуреверанс и удалилась, оставив Шарлиен наедине с Сихемпером.

— Она такая же вечно беспокоящаяся, как и ты, Эдвирд, — сказала императрица.

— Забавно, Ваше Величество, что вы так действуете на людей.

— Несомненно, потому, что люди не верят, что у меня хватит ума не выходить под дождь.

— Несомненно, Ваше Величество, — согласилась Сихемпер, и она чуть грустно рассмеялась.

— Мы действительно через многое прошли вместе, правда, Эдвирд?

— И, если вы простите меня за эти слова, Ваше Величество, я надеюсь, что мы ещё многое переживём вместе.

— Я полагаю, это было бы лучше, чем любые другие альтернативы. Тем не менее, я бы предпочла, чтобы у меня не было ещё двух таких напряжённых дней, как последние два, — сказала она, и на этот раз он только улыбнулся, его глаза были такими же грустными, как и её собственные, и кивнул в знак согласия.

— Что же, — сказала она более живо, — полагаю, нам стоит отправить тебя на балкон.

Она вылезла из кресла и, обхватив рукой его закованный в броню локоть, прошла рядом с ним босиком по прохладному мраморному полу спальни в трепещущем водовороте ночной рубашки и халате из стального чертополоха. Он открыл решетчатую дверь на огромный балкон и вывел её в прохладную вечернюю тьму.

Небо было как кобальтово-синий купол, начинавший слабо мерцать звёздами, а луна походила собой на полированную медную монету, которая только что выглянула из-за восточного горизонта, но было ещё не совсем темно. Она могла смотреть поверх крыш Теллесберга, через набережную на мерцающие огни галеонов, выходящих из гавани на крыльях отлива. Другие огни начали мерцать над столицей, и она подняла голову, смакуя прохладный поцелуй ветерка на своём лице.

Однако, несмотря на всю безмятежность настоящего момента, она подумала, что сегодня вечером Теллесберг ощущается совсем иначе. Это противоречило умиротворённости открывшейся перед ней сцены. Если у неё и были сомнения в том, что её новые подданные приняли её в свои сердца, волна ярости, захлестнувшая Теллесберг вслед за известием о покушении, навсегда заглушила их.

— Насколько всё было плохо на самом деле, Эдвирд? — тихо спросила она, глядя на завитки дыма, всё ещё поднимавшиеся над рекой. Она могла видеть их, несмотря на сгущающийся вечер, потому что они были освещены слабым красноватым светом, мягко пульсирующим там, где всё ещё тлели не погасшие угольки и головешки.

— Не так плохо, как могло бы быть, Ваше Величество. — Он пожал плечами. — Целители будут заняты какое-то время, но городская стража успела вовремя, чтобы никого не линчевали, а пожарные удержали огонь всего в одном квартале вокруг церкви.

— Лучше бы этого не было, — тихо сказала она, продолжая глядеть на дым, и Сихемпер снова пожал плечами. Она поняла, что его симпатии были откровенно ограничены. С другой стороны, её оруженосец всегда был… прямолинейным парнем. Но потом он немного удивил её.

— Они рассержены, Ваше Величество, — сказал он. — Рассержены и, я думаю, им стыдно. Насколько нам известно, все эти ублюдки — прошу прощения — были черисийцами, и им кажется, что виновато всё их королевство.

— Это такая глупость! — грустно сказала она. — Три четверти людей в отряде тоже были черисийцам, и они погибли, в попытке остановить это!

— Конечно, это так. И, в конце концов, остальная часть Черис тоже вспомнит об этом. Но не сейчас.

Шарлиен кивнула, зная, что был прав. Зная, что она не могла ожидать ничего другого, и, что она благодарна за то, что, как сказал Сихемпер, городская стража прибыла вовремя, чтобы, по крайней мере, предотвратить любые несчастные случаи. Ей хотелось бы, чтобы стража успела туда вовремя, чтобы помешать толпе поджечь Церковь Лангхорна Благословенного, но это, вероятно, было слишком большим ожиданием.

Время от времени она задавалась вопросом, действительно ли Кайлеб и архиепископ Мейкел поступили мудро, позволив Храмовым Лоялистам, открыто заявлявшим о своей неизменной верности Совету Викариев, объявить одну из самых больших церквей города своей. Она особенно обеспокоилась, когда люди, которые продолжали там молиться, начали переселяться вместе со своими семьями в многоквартирные дома и апартаменты, сгрудившиеся вокруг церкви, образовывая собственный маленький анклав в самом сердце Теллесберга. То, что произошло сегодня, только подчёркивало её прежние опасения, но она всё ещё не могла придумать лучшего решения, чем то, которое принял Кайлеб. Каковы бы ни были недостатки этого решения, она согласилась с ним и архиепископом, что последнее, что они могут себе позволить — это подтвердить утверждения инквизиции о «кровавом подавлении истинной Церкви в раскольнической Черис», фактически преследуя Лоялистов.

«Что же, мы не отняли у них их церковь… хотя Инквизиция ни на минуту не признает этого»!

Она стояла там, разделяя дружеское молчание с Сихемпером, пока не почувствовала, что темнота полностью не окутала всё вокруг, затем глубоко вдохнула.

— Полагаю, мне следует вернуться внутрь, — сказала она ему.

— Ну, если ты настаиваешь, — сказал другой голос. — Но мы только что прибыли сюда, знаешь ли.

Она подпрыгнула, затем повернулась с вскриком изумления — и радости — когда увидела двух мужчин, стоящих позади неё.

— Кайлеб!

Позже она так и не смогла вспомнить всё в деталях. Она помнила только его руки на себе, сокрушительную силу его объятий и горячий, сладкий вкус его губ. Она смутно сознавала, что Мерлин и Сихемпер стоят позади, наблюдая за ними с идеально подобранными улыбками, несмотря на удивление её оруженосца от их внезапного появления, и ей было всё равно.

Затем, наконец, руки Кайлеба чуть ослабли, по крайней мере, настолько, чтобы она могла дышать, и она услышала, как Мерлин хихикнул.

— Я подумал, что скоро им придётся глотнуть воздуха, — сказал он Сихемперу. — Хотя я уже начал думать, что, возможно, ошибся.

Сихемпер превратил свой собственный смешок в довольно неубедительный кашель, и Кайлеб улыбнулся.

— Надеюсь, ты не забыл захватить свои карты, — сказал он Мерлину.

— А почему так может быть, Ваше Величество? — вежливо осведомился Мерлин.

— Потому что вам с сержантом Сихемпером придётся провести здесь по меньшей мере час или около того, развлекаясь чем-нибудь!

— Ах, эта порывистость юной любви! — ответил Мерлин, и Шарлиен почувствовала, как запылали её щеки, хотя она засмеялась. Это было странно. Даже Сихемпер и Сейра никогда не проявляли подобной фамильярности, и всё же это казалось совершенно естественным — даже уместным — когда исходило от капитана Атравеса.

— Как вы двое здесь оказались? — требовательно спросила она, и Кайлеб покачал головой.

— Это часть того, о чём мы собираемся тебе рассказать, любимая, — сказал он. — И поверь мне, тебе будет трудно поверить в это, но всё это правда. И слава Богу за это! Если бы Мерлин не следил за тобой, он бы не успел вовремя…

Его голос затих, и Шарлиен ахнула, когда его руки снова почти судорожно обхватили её. Он понял, что пытается её раздавить, и ослабил объятия, бормоча извинения.

— Не волнуйся. Я не настолько хрупкая, — заверила она его, обхватив своими ладонями его лицо. Бакенбарды зашевелились под её ладонью, словно щёточка из тонкого шёлка, и она улыбнулась. — И когда же ты это всё отрастил? — спросила она, дёргая его за молодую бородку.

— Я просто был слишком занят, чтобы бриться, — сказал он ей с улыбкой.

— Ну конечно же. — Она дёрнула снова, достаточно сильно, чтобы он поморщился, затем посмотрела мимо него на Мерлина.

— Ты сказал, что привезёшь с собой свидетеля защиты, сейджин Мерлин.

— Да, Ваша Светлость. — Он отвесил ей поклон. — Честно говоря, я не думаю, что мог бы оставить его дома в Корисанде, даже если бы захотел. Не то чтобы не потребовалось немалая изобретательность, чтобы придумать, как прикрыть наше отсутствие. Во всяком случае, его отсутствие.

— А как вы это провернули?

— В данный, конкретный момент, любимая, — сказал ей Кайлеб — Личный Отряд Императора охраняет пустую палатку. Они знают, что она пуста, хотя и не подозревают насколько далеко от «дома» мы находимся в данный момент. По их мнению, мы с сейджином Мерлином крадёмся совсем одни, чтобы встретиться с представителями фракции в Менчире, которая, возможно, будет готова выступить против Гектора в обмен на надлежащие гарантии их собственных позиций. Они были не слишком рады тому, что я ушёл всего с одним гвардейцем, пусть даже и с Мерлином, но они не были готовы спорить. Во всяком случае, не долго и не упорно. Они — и Нарман — понимают, что очень важно, чтобы никто, даже генерал Чермин или Брайан, не знали об этих предполагаемых переговорах. Лейтенант Астин и Галвин готовы удержать кого угодно подальше от палатки до утра, но мы не можем гарантировать, что ничего не произойдёт. Так что, как бы мне ни было неприятно это говорить, у нас действительно не так много времени. И, — он лукаво улыбнулся глядя ей в глаза, — мы проведём час или два из того времени, что у нас есть, вместе, миледи.

— Что означает, — пробормотал Мерлин со своей собственной улыбкой, в то время как румянец Шарлиен стал ещё ярче, — что нам лучше приступить к тем объяснениям, которые я обещал вам, Ваша Светлость.

— Неудивительно, что ты всегда казался мне немного… необычным, Мерлин, — сказала Шарлиен почти два часа спустя. Она медленно покачала головой, её глаза всё ещё были огромными от удивления, когда она посмотрела на гвардейца, которому было больше девятисот лет.

Сихемпер выглядел практически ошарашенным. Впервые на её памяти он подчинился приказу сидеть в её присутствии, даже не вступая в символический спор, когда Кайлеб начал свои объяснения. Теперь настала его очередь взглянуть на Мерлина, и он покачал головой.

— Кажется, я уже не чувствую себя таким уж старым и слабым по сравнению с вами, капитан, — сказал он. — Я не претендую на понимание всего этого. Если уж на то пошло, я и половины не понимаю! Но, по крайней мере, теперь я знаю, как вам удаётся делать некоторые… странные вещи, байки о которых я слышал. Вы ведь действительно задушили трёх кракенов голыми руками?

— Не совсем, — ответил Мерлин с кривой улыбкой. Затем он повернулся к Шарлиен. — Мы ответили на ваши вопросы, Ваша Светлость? — тихо спросил он.

— О, вы ответили на те, которые у меня были, — заверила она его. — Чем, конечно, породили у меня, как минимум, пару дюжин новых!

— Похоже, так оно и есть, любовь моя, — согласился Кайлеб.

— Самое трудное — это признать, что всю мою жизнь всё, чему меня учили о Боге и Архангелах, было ложью. — Голос Шарлиен был низким и горьким, и Сихемпер сжал челюсти, как будто она говорила и за него.

— Ваша Светлость, вам действительно нужно обсудить это с архиепископом Мейкелом, — сказал ей Мерлин. — Вы уже и так знали, что такие люди, как Клинтан и Трайнейр, могут искажать и злоупотреблять верой других людей. Но всё, что они действительно сделали, знали они об этом или нет — это пошли по стопам Лангхорна и Бе́дард. Тот факт, что продажные и честолюбивые люди готовы лгать даже о самом Боге в своём стремлении к власти, боюсь, не является чем-то новым, но это не делает всё, во что вы когда-либо верили о Боге, неправдой. На самом деле, как бы мне ни было неприятно это признавать, такие люди, как архиепископ и Братство Святого Жерно, поверили в истину, когда увидели её, в значительной степени из-за ценностей, которым их учила религия, придуманная Лангхорном и Бе́дард, чтобы поработить каждого жителя Сэйфхолда. Такие вещи обычно случаются, когда люди используют Божью благодать как оружие. Моё собственное убеждение состоит в том, что, несмотря на все усилия Лангхорна или Бе́дард, они не в состоянии удержать Бога от того, чтобы он не прошёл сквозь щели, когда он захочет.

— «Прошёл сквозь щели», — тихо повторила Шарлиен и улыбнулась. — Полагаю, это один из способов посмотреть на это со стороны. И я действительно понимаю, почему архиепископ не желает оспаривать фундаментальные доктрины Церкви в этот момент.

— Но в то же время, однако, мы создаём своего рода собственный внутренний круг, — заметил Кайлеб. — Мы здесь вчетвером, Братство, доктор Маклин и ещё несколько человек из Королевского колледжа. Нам придётся продолжать быть почти безумно осторожными, с теми, кому мы ещё расскажем об этом, но это только начало.

— Да. — Шарлиен снова прикрыла глаза, и Кайлеб почувствовал, как напряглись её мышцы под объятием его рук. — И я боюсь, что сомнения архиепископа насчёт того, чтобы рассказать графу Серой Гавани всю правду, относятся и к Мареку. Он любит меня и доверяет мне, и он полностью осознаёт — и возмущён — разложение в Храме и Зионе. Но его фундаментальная вера так же сильна в нём, как была и вера дяди Биртрима.

Последние слова вышли надтреснутыми, почти дрожащими, и рука Кайлеба прижала её, успокаивая.

— Мне так жаль, любимая, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы прижаться щекой к её склонённой голове. — Я знаю, что ты любила его.

— Любила. Люблю, — прошептала она. — И я искренне верила, что и он любит меня.

— Я думаю, что он любил вас, Ваша Светлость, — тихо сказал Мерлин. Она открыла глаза, полные слёз, чтобы посмотреть на него, и он вздохнул. — Первоначальный план был его, это правда, но он никогда не хотел, чтобы вам причинили вред. Признаюсь, я не уделил ему достаточно внимания, и мне будет нелегко простить себя за это. К сожалению, есть предел той куче данных со СНАРКов, которую я могу просмотреть, и я предположил — ошибочно — что Бинжамин и архиепископ Мейкел будут приглядывать за ним недреманным оком. Очевидно, они думали, что я тоже буду присматривать за ним. Вот как весь этот заговор умудрился проскользнуть мимо всех нас, и это только подчёркивает, насколько важно, чтобы никто из нас ничего не принимал как должное. Но я прокручивал и просматривал заново некоторые записи наблюдения, которые раньше не проверял лично, и некоторые из них касаются вашего дяди.

— Я понятия не имею, насколько его план был продиктован честолюбием, а насколько — истинным ужасом от вашего неповиновения Церковной иерархии. Если уж на то пошло, я до сих пор не знаю, как он вообще связался с Хэлкомом. Должен был быть посредник, и кто бы это ни был, я уверен, он всё ещё здесь. Может быть, мы с Сычом сумеем выяснить, кто это был, продолжая просматривать записи СНАРКов, или, может быть, Бинжамин найдёт его. Но я знаю, что ваш дядя был непреклонен в том, чтобы вас захватили живой. Именно это привело его в Святую Агту, и именно поэтому Хэлком убил его.

— Не оправдывайся за него, Мерлин, — печально сказала Шарлиен. — Я всегда знала, что он любит власть. Он поддерживал меня, да, но это было отчасти потому, что без его родственных связей со мной он не стоял бы по левую руку от трона. Если бы он позволил отстранить меня, те же самые люди отстранили бы его из-за того, что он и Марек работали с отцом, а это означало бы, что он потерял бы доступ к этой власти. Да, он любил меня… но эта любовь всегда шла в паре с его собственными амбициями, и я её никогда по-настоящему не ощущала. Не тогда, когда я решила выйти замуж за Кайлеба и бросить вызов Церкви. И когда пришло испытание, он выбрал то, что выбрал. Никто другой не создал его, и, судя по тому, что ты сказал, должно быть, именно он был тем, кто примкнул к Храмовым Лоялистам, а не наоборот. Каковы бы ни были его доводы, каковы бы ни были его мотивы, он всё равно был предателем… и я всё ещё стояла у него на пути.

— Поверь мне, — сказал Кайлеб, — я точно знаю, каково это. Но, по крайней мере, он настаивал, чтобы тебя не убили. Мой кузен намеренно задался целью убить меня.

— Я почти желаю, чтобы и он тоже имел такую цель, — вздохнула Шарлиен. — В этом случае, я могла бы, по крайней мере, избавиться от этой… двойственности в его отношении.

— Это не помогает, — задумчиво сказал он. — Не сильно, во всяком случае. И после чего-то подобного трудно снова научиться доверять.

— Нет, — ответила она, и он посмотрел на неё с удивлением. — Не для меня, Кайлеб, — добавила она. — Но я выросла, сражаясь за свой трон. Тогда мне пришлось узнать, что некоторым людям можно доверять, даже если другим — нет. И иногда это происходит не потому, что те, кому нельзя доверять, злые или, по природе своей, поучающие, а лишь потому, что в остальном хорошие люди слишком далеко заходят в конкуренции быть лояльными. Это не делает предательство чем-то меньшим, но позволяет понять, как они дошли до этого.

— И всё это становится только хуже, когда в ситуацию вмешиваются вопросы веры, — согласился Мерлин.

— Я знаю. — Шарлиен несколько секунд задумчиво смотрела на что-то, что могла видеть только она, а потом удивила всех внезапной улыбкой.

— Ваша Светлость? — сказал Мерлин.

— Я просто подумала, что мне нужно будет вести письменные заметки о самых разных вещах, — сказала она. — И я должна признать, что никогда бы не подумала, что Нарман Бейтц может находиться где-то рядом с самым внутренним кругом.

— Я считаю, что у него кризис совести, — сухо сказал Мерлин.

— Чепуха, — фыркнул Кайлеб. — Ответ гораздо проще, Мерлин. Как ты всегда говорил, этот человек умён. Он, его княжество и его семья оказались между молотом и наковальней. Он должен был принять решение, и теперь, когда он его принял, пути назад нет. Клинтан определённо не примет его с распростёртыми объятиями, что бы он ни сделал! А это значит, что весь его немалый интеллект теперь на нашей стороне.

— Думаю, вы оба правы, — задумчиво произнесла Шарлиен. — Я знаю, как сильно меня возмущало то, что меня заставили сотрудничать с Гектором в нападении на королевство, которое никогда не причиняло зла ни мне, ни моим подданным. Не думаю, что Нарману это понравилось хоть не намного больше. На самом деле, я склонна думать, что именно то, что его заставили танцевать под дудку Клинтана, вероятно, и подтолкнуло его к открытому и настоящему разрыву с Церковью.

— Ну, что бы ни случилось, я думаю, он прав насчёт того, как мы должны справиться с этой ситуацией, — сказал Кайлеб более трезво, и Шарлиен кивнула.

Совет Нармана, как только он узнал о «видениях» сейджина Мерлина — что, на самом деле, он сделал довольно быстро — был лаконичным.

— Ваше Величество, — сказал он, — единственное, чего вы не можете себе позволить, по стольким причинам, которые я не могу сосчитать, — это попытаться скрыть участие Халбрукской Лощины во всём этом. Мне жаль, если это причинит боль императрице, но это так. Прежде всего, вам придётся объяснить, что с ним произошло. Во-вторых, необходимо, чтобы барон Волна Грома «обнаружил», что он был частью заговора, и чтобы Её Величество подтвердила это, предпочтительно лично, а не письмом, в Чизхольме. Даже сейчас, когда она стоит на земле Чизхольма, без единого черисийского оруженосца в поле зрения, найдётся кто-то, кто будет настаивать на том, что вы и ваши черисийцы действительно стояли за всем этим, и что императрица вынуждена об этом лгать. Я имею в виду кого-то, кроме Церкви. Им всё равно, кто будет свидетельствовать о его причастности. На самом деле, они, вероятно, будут считать его каким-то мучеником, убитым из-за его верности, а затем запятнанным ложными обвинениями его убийц. Во всяком случае, ничто столь незначительное, как правда, не изменит того, как их пропагандисты попытаются использовать это дело… против вас.

— Поскольку вы ничего не можете сделать с версией Церкви, особенно важно, чтобы вы донесли то, что действительно произошло, до всех ваших людей. И в дополнение к тому, чтобы ясно дать понять, что вы не просто избавились от него, потому что он был раздражающим препятствием, абсолютно необходимо, чтобы все в Чизхольме узнали, что, хотя убийцы, возможно, были черисийцами, два человека, наиболее ответственные за весь заговор — Хэлком и Халбрукская Лощина — оба были из-за пределов Королевства. Что на самом деле человек, который всё это организовал, не только не был черисийцем, но и был одним из первых дворян Чизхольма. Если вы сделаете это, и если Её Величество подчеркнёт, как её телохранители-черисийцы сражались до последнего человека, чтобы спасти её от убийства, запланированного её собственным дядей, вы действительно можете перевернуть всё это дело, по крайней мере, с точки зрения любого чизхольмца, который уже не является категорическим противником образования Империи.

— Я склонна согласиться, — сказала в свою очередь Шарлиен. — Но я не вижу способа вернуться в Чизхольм самой, по крайней мере, пока ты не вернёшься из Корисанда. Во-первых, если я сейчас покину Черис, разве твои черисийцы не увидят в этом доказательства того, что я им не доверяю? Что я убегаю от них, потому что всё дало мне право подозревать всех их?

— Я не знаю, любимая, — сказал Кайлеб со вздохом.

— С вашего позволения, Ваше Величество? — неуверенно спросил Сихемпер.

— Которое «Величество», Эдвирд? — спросила Шарлиен.

— В данном случае, оба Ваши Величества. — Её личный оруженосец слегка улыбнулся, но тут же вновь стал серьёзным. — Я считаю, что князь Нарман прав. И мне кажется, что если вы предстанете перед Парламентом, а возможно, и возможно в Теллесбергском Соборе вместе с Архиепископом в среду, и открыто объясните всем Черис, что вам необходимо как можно скорее вернуться в Чизхольм, чтобы заверить своих подданных в вашей безопасности и рассказать им, как погибла ваша черисийская стража, защищая вас, они, вероятно, вам поверят. И я уверен, что если вы оставите графа Серой Гавани и архиепископа Мейкела в качестве ваших регентов здесь, в Теллесберге, пока вы будете отсутствовать, вы можете рассчитывать, что всё пойдёт гладко, пока вы — или Император — не вернётесь. И тот факт, что вы доверяете им достаточно, чтобы сделать это, также должен помочь убедить остальных в Черис, что вы действительно не убегаете домой, потому что испугались.

— Я думаю, он прав, Шарлиен, — сказал Кайлеб после минутного раздумья. — Если бы тебя здесь не было, и если бы нам обоим не было необходимо продемонстрировать, что мы действительно равны, я бы всё равно оставил Рейджиса и Мейкела за главных. Они определённо способны «продержаться», как выразился Эдвирд, несколько месяцев. И теперь, когда я думаю об этом, то, что ты решила «по собственной воле» вернуться в Чизхольм — и продемонстрировала, что у тебя есть право, разум, и воля действовать по собственной инициативе, когда мы оба не можем посоветоваться друг с другом — это ещё больше укрепит нашу способность разделять процесс принятия решений, когда мы вынуждены действовать порознь.

— Я думаю, что Эдвирд и Кайлеб правы, Ваша Светлость, — сказал Мерлин. — Случилось так, что вся эта почти-катастрофа показала мне, что я далеко не так умён, как думал.

Шарлиен склонила голову набок, глядя на высокого, широкоплечего мужчину с сапфировыми глазами, о котором она всё ещё не могла думать как о женщине по имени Нимуэ. Она хотела узнать больше о Мерлине — и Нимуэ — и о странном, чудесном и ужасающем мире, из которого они пришли, но она уже поняла, что именно он был причиной того, к чему она никогда раньше не могла прикоснуться даже пальчиком, когда дело касалось менталитета Мерлина. Теперь она поняла, почему он относится к Кайлебу — и к ней — с такой спокойной фамильярностью. Даже Сихемпер, который умер бы за неё не раздумывая, который помогал её растить, и который, она знала, любил её так же сильно, как если бы она была его собственной дочерью, всё же никогда не мог забыть, что она была королевой, а теперь императрицей. Всегда была эта естественная, неотвратимая грань уважения, это внутреннее осознание ролей и мест. Но Нимуэ Албан жила в мире, где не было ни королей, ни королев, ни императриц, и, судя по всему, в том мире её отец был одним из самых богатых и влиятельных жителей. Мерлин глубоко уважал Кайлеба, в этом Шарлиен не сомневалась, но воспитание Нимуэ Албан сделало его невосприимчивым к этому автоматическому, инстинктивному почтению.

«А тот факт, что Кайлеб не ожидал от него этого почтения, и не чувствовал себя оскорблённым, когда он не проявлял его, так же говорит много очень интересных вещей о Кайлебе», — подумала она.

— Я всегда понимал, что ты не так умён, как думаешь, — с усмешкой сказал ему Кайлеб. — Что же привело тебя к осознанию этого незначительного факта?

— Ну, Ваше Величество, — с улыбкой ответил Мерлин, — я мог бы предупредить Её Светлость о попытке покушения прямо из Корисанда, если бы только оставил ей коммуникатор. И если бы я это сделал, — его улыбка внезапно померкла, — все эти люди были бы живы.

— Не надо, Мерлин. — Шарлиен покачала головой. — Ты не мог оставить мне никакого «коммуникатора» — что бы это ни было — не сказав мне всего этого перед отъездом. И хотя я не могу притворяться, что не жалею, что ты мне этого не сказал, я понимаю, почему ты этого не сделал. Если уж на то пошло, я думаю, что это было, вероятно, самое мудрое решение, учитывая то, что ты и Братство действительно знали обо мне в тот момент, хотя, очевидно, события изменили это.

— Я думаю, вы добрее ко мне, чем я того заслуживаю, — сказал Мерлин. — Хотя, возможно, вы и правы. В любом случае, это — коммуникатор.

Он сунул руку в поясную сумку и извлёк оттуда устройство размером меньше ладони Шарлиен, сделанное из какого-то твёрдого, блестящего чёрного материала. Он прикоснулся к почти невидимой кнопке на его поверхности, и крышка отскочила, показав ряд маленьких кнопок под прямоугольной панелью из чего-то, похожего на непрозрачное стекло. Глаза Шарлиен округлились от удивления, а затем она ахнула от восторга, когда непрозрачное стекло внезапно вспыхнуло, как волшебная грифельная доска, исписанная сверкающими буквами.

— Это называется «защищённый коммуникатор», Ваша Светлость, — сказал он. — В данный момент, я не буду даже пробовать объяснить всё о том, как он работает. Честно говоря, большинство людей, которых я знал, когда был Нимуэ, тоже не понимали этого. Всё, что им нужно было знать, — это как им пользоваться, и это всё, что вам нужно знать. Его основная функция заключается в том, чтобы позволить людям быстро и безопасно общаться на больших расстояниях, разговаривая друг с другом, хотя у него есть несколько дополнительных функций, которые я отключил, по крайней мере на данный момент, — сказал он ей. — Помимо всего прочего, это устройство способно отображать голографические изображения — по сути, картинки, Ваша Светлость — а также передавать простые голосовые сообщения. В конце концов, я уверен, вы захотите активировать некоторые из этих функций, но пока я решил, что лучше избегать осложнений. Например, было бы немного трудно объяснить, если бы вы случайно начали воспроизводить голографическую запись Кайлеба там, где её мог бы увидеть или услышать кто-то другой. Не думаю, что кому-либо из нас понравилась бы интерпретация, которую дали бы этому большинство людей, — закончил он сухо.

— Почему-то я тоже так думаю, — согласилась Шарлиен, когда он сделал паузу.

— Я так и думал, что вы согласитесь, Ваша Светлость, — улыбнулся он. — Кайлеб, со своей стороны, был немного не весел, когда я сделал то же самое с его коммуникатором.

— Что, — вставил Кайлеб, — произошло потому, что сначала он показал мне, как работают эти его «голографические записи». Он может называть их «картинками» сколько угодно, но на самом деле они больше похожи… похожи на статуи, которые двигаются и разговаривают. И, — он бросил на Мерлина суровый взгляд, — он начал с того, что показал мне «картинку» тебя.

— В таком случае, наверное, хорошо, что он не собирается показывать мне то же самое, — ответила Шарлиен.

— Показать тебе твою картинку? — Невинно спросил Кайлеб, затем пригнулся, когда она замахнулась на него.

— Как я уже говорил — сказал Мерлин чуть громче, — у него есть несколько полезных функций. Самое важное для наших целей — это способность вас и Кайлеба — или любого из вас и меня — говорить друг с другом, независимо от того, где вы или мы находимся. Конечно, у этого есть ограничения. Например, мне достаточно трудно найти что-то похожее на настоящую конфиденциальность, когда я хочу использовать что-то подобное. Вам двоим будет гораздо труднее сделать то же самое, но есть несколько вещей, которые мы можем сделать, чтобы упростить ситуацию

Он дотронулся кончиком пальца до мигающего символа — головы человека, с пальцем, прижатым вертикально к губам — на стеклянной панели. Панель погасла, затем заполнилась другой группой букв. Шарлиен наклонился ближе и прочитала их.

«Инициирована защищённая передача», говорили они. Несмотря на то, что все эти слова были ей знакомы, она понятия не имела, что они означают в данном случае.

— По сути, я только что установил связь между этим аппаратом и СНАРКом, который я постоянно держу на орбите над Котлом. Если уж на то пошло, над Чизхольмом тоже висит один. Когда вы касаетесь значка на экране — вот этого светящегося символа — которого я коснулся, коммуникатор автоматически ищет ближайший безопасный ретранслятор. Передача электронным способом перенаправляется на…

Он замолчал, затем покачал головой.

— Это начинает относиться к тем деталям, которые вам знать не требуется. В любом случае, когда вы касаетесь значка, коммуникатор подключается к защищённой сети, которую я настроил, чтобы поддерживать связь с Сычом и позволить мне получить доступ к СНАРКам. Даже если орбитальный комплекс, о котором я вам говорил, следит за несанкционированными передачами, он ничего не увидит. Но, как только связь установлена, Сыч может соединить вас со мной в любое время, когда вам нужно будет поговорить со мной, независимо от того, где мы оба можем находиться.

Она удивлённо посмотрела на него, словно даже сейчас не могла поверить своим ушам, и он улыбнулся.

— Смотрите, — сказал он и поднёс «коммуникатор» ко рту.

— Сыч, — сказал он.

— Да, лейтенант-коммандер? — ответил голос из «защищённого коммуникатора» после практически незаметной паузы.

— Сыч, я добавляю Императрицу Шарлиен, Императора Кайлеба и архиепископа Мейкела в список авторизованных пользователей сети. И раз уж я задумался об этом, давай добавим сержанта Сихемпера, просто на всякий случай. Пожалуйста, подтверди.

— Да, лейтенант-коммандер, — сказал голос. — Императрица Шарлиен, Император Кайлеб, архиепископ Мейкел и сержант Сихемпер добавлены в список авторизованных пользователей сети.

— Хорошо. Это всё, Сыч.

— Да, лейтенант-коммандер.

— Это действительно была твоя «компьютерная» штука? — в восторге воскликнула Шарлиен.

— Боюсь, что так, — сказал Мерлин, качая головой и криво улыбаясь. — Как компьютерный ИИ, он не самый острый кусок мела в коробке, но инструкция по эксплуатации от производителя обещала мне, что он станет лучше.

— Он и так кажется мне достаточно чудесным!

— Он может казаться таким прямо сейчас, но просто подождите до тех пор, пока вам не придётся объяснить ему что-то за пределами его обычных рабочих параметров. — Мерлин закрыл глаза и осознанно вздрогнул. Затем он снова открыл глаза и протянул ей устройство.

Она взяла его довольно осторожно, и он ободряюще улыбнулся.

— Не беспокойтесь, Ваша Светлость. Перед тем как отбыть, я ещё раз вам всё покажу. И я оставлю вам ещё один, чтобы вы передали его архиепископу.

— Ты думаешь, я смогу передать ему твои объяснения? — Шарлиен попыталась скрыть дрожь в голосе, но по выражению лица Мерлина было ясно, что ей это не удалось.

— Не волнуйтесь, — повторил он. — Это действительно намного проще, чем то, что вы делаете каждый день. Однако есть еще кое-что.

Он снова полез в сумку и извлёк оттуда что-то ещё. Очертания предмета, лежащего в его ладони, было трудно разглядеть, потому что он был сделан из чего-то, что было прозрачнее воды.

— Эту нужно вставить себе в ухо, Ваша Светлость, — сказал он. — И у меня есть такой же для архиепископа.

— И что, скажи на милость, это будет делать в моём ухе, сейджин Мерлин? — спросила она немного настороженно.

— На самом деле, вы, вероятно, даже не заметите, что оно у вас в ухе, — сказал он успокаивающе. — Эта вещь специально сделано так, чтобы быть невидимой и достаточно удобной, чтобы носить её постоянно. Что же касается того, что она делает: это аудио-ретранслятор от коммуникатора. Пока он находится в вашем ухе, и вы находитесь в пределах примерно тысячи футов от коммуникатора, вы можете услышать сообщения от меня — или от Кайлеба — и при этом их не услышит никто другой.

— На самом деле? — Её глаза загорелись, и она бросила быстрый взгляд на Кайлеба.

— Я думал об этом, когда Мерлин объяснял мне всё это по дороге сюда, — сказал её Кайлеб. — К несчастью, любовь моя, хотя ты сможешь услышать меня, так что на твоей стороне никто этого не заметит, мне всё равно придётся говорить в «коммуникатор» с моей стороны. И я боюсь, что если я буду сидеть и делать это во время… ну, я не знаю… военного совета, скажем, люди смогут это заметить.

Она рассмеялась и покачала головой, потом снова повернулась к Мерлину.

— Эта «ретрансляция» помешает мне услышать что-то ещё через это ухо?

— Нет, Ваша Светлость, — заверил он её. — Он разработан так, чтобы улавливать любой звук, который вы обычно слышите, и передавать его дальше. На самом деле, если бы вы захотели, то вы смогли бы переключить его на самый высокий уровень чувствительности и в принципе слышать то, что не смогли бы услышать в обычном случае. Однако я бы не советовал играть с настройками, пока вы к нему не привыкнете.

— О, я думаю, что смогу достаточно легко противостоять этому искушению!

— Хорошо.

Мерлин протянул ей прозрачную маленькую пробку и помог вставить её в ухо. Он был прав. Поначалу возник момент небольшого дискомфорта, когда ушной канал стал заблокирован, но затем «ретранслятор», казалось, почти исчез, так как он идеально соответствовал форме её уха.

— Эта вещь также сделана так, чтобы позволить уху дышать и предотвратить скопление пота, — сказал ей Мерлин. Его голос прозвучал немного странно. Он определённо принадлежал ему, но в нём был какой-то странный, новый тембр. Это была мелочь, и она была уверена, что быстро привыкнет к ней, но всё же её охватила дрожь, возбуждение от осознания того, что она использовала по крайней мере крошечную часть «технологии», которую Лангхорн и Бе́дард украли у человеческой расы много веков назад.

— Теперь о том, как запрограммировать «коммуникатор», — начал Мерлин, но внезапно остановился, так как Кайлеб поднял левую руку и помахал указательным пальцем перед носом сейджина.

— Ты сказал мне, что тебе понадобится всего несколько минут, чтобы объяснить ей всё это, — сказал император. — И теперь, когда я думаю об этом, ты же мог бы объяснить всё это с помощью этого «аудио-ретранслятора», в то время, когда мы полетим обратно в Корисанд, не так ли?

— Да — ответил Мерлин. — И вы упомянули об этом, потому что…

— Потому что вам с Эдвирдом пора найти колоду карт, — язвительно ответил ему Кайлеб. — Я не видел свою жену почти шесть месяцев. И я намерен наверстать упущенное, прежде чем мы с тобой вернёмся в Корисанд. Прямо сейчас.

— Ох.

Мерлин взглянул на Сихемпера. Сержант неприкрыто ухмыльнулся, и Мерлин пожал плечами.

— Просто помните, что нам нужно вернуться до тех пор, пока в Корисанде не наступит рассвет, — сказал он мягко.

— О, я запомню. Но ты, кажется, был тем, кто говорил мне, что мы могли бы вернуться обратно за девяносто минут, если бы захотели.

— Я сказал, что в случае крайней необходимости мы можем вернуться за полтора часа, — поправил его Мерлин.

— И если мое желание провести пару часов не считается «крайней необходимостью», тогда, чёрт возьми, так и должно быть.

Шарлиен изо всех старалась сил не захихикать, а Сихемпер покачал головой, глядя на Мерлина.

— Есть вещи, с которыми даже сейджин не может сражаться, даже если он на самом деле восьмисот- или девятисотлетний ПИКА, — сказал гвардеец.

— Да, я вижу, — сказал Мерлин с улыбкой на лице.

— Пошли, — Сихемпер дёрнул головой в направлении балкона Шарлиен. — Если ты забыл захватить карты, у Её Величества есть пара колод в её гостиной.

— Думаю, пора, — кисло сказал князь Гектор.

Они с графом Тартаряном остались одни в маленькой совещательной комнате. Князь стоял, заложив руки за спину, и смотрел из окна башни на крыши своей столицы. Там в дали, за широкими синими водами гавани, его невооружённый глаз мог разглядеть крошечные белые мазки на горизонте. Паруса. Паруса черисийских шхун, скользящих, наблюдающих, ждущих, чтобы свистнуть своих более крупных и могущественных сестёр, если какой-нибудь корабль его флота окажется достаточно глупым, чтобы отважиться выйти из-под защиты береговых батарей.

«По крайней мере, это лучше, чем смотреть в другую сторону», — кисло подумал он. — «Осадные рубежи и артиллерийские позиции гораздо более… неприятны».

— Мой князь, я… — начал было граф.

— Я знаю, что ты собираешься сказать, Терил, — перебил Гектор, не отрывая взгляда от гавани, — и ты прав. При таких темпах, мы можем продержаться здесь, в столице, по крайней мере, ещё три-четыре месяца. Собственно, наверное, даже больше. Так что нет, положение всё ещё не совсем безнадёжно. Но это моя точка зрения, на самом деле. Если я сейчас предложу Кайлебу начать переговоры, то это будет самое близкое к позиции силы, которую я, вероятно, найду. И, — он тонко улыбнулся, — по крайней мере, Айрис и Дейвин вне его досягаемости.

Несмотря на все усилия, выражение лица Тартаряна выдало его, и Гектор резко рассмеялся.

— О, я уверен, что в настоящий момент они с Филипом в безопасности в Дельфираке, Терил! Во всяком случае, либо это так, либо, — выражение его лица на мгновение напряглось, — они на дне моря, а если уж капитан Хэрис смог вернуть «Пику» домой после Залива Даркос, он сможет и провести «Крыло» в бухту Швэй. И я верю, что Филип проделает с ними оставшуюся часть пути до Дельфирака. — Он глубоко вздохнул, затем вздрогнул, как человек, стряхивающий с себя самый страшный кошмар. — Кроме того, если бы их корабль захватили, то Кайлеб уже рассказал бы мне об этом! Он, конечно, не будет держать это в секрете, учитывая то, что он знает, что если он скажет, что они у него в руках, то это увеличит давление на меня.

Тартарян кивнул, и Гектор пожал плечами.

— Как я уже сказал, — продолжил князь, — они вне его досягаемости. К сожалению, я — нет, и не собираюсь быть. А это значит, что с этого момента моя позиция будет только ослабевать.

— Без сомнения, это правда, мой князь, — сказал граф с озабоченным выражением лица, — но, конечно же, Кайлеб тоже это понимает. Боюсь, на его месте, я был бы склонен игнорировать любые предложения о переговорах, пока позиция другой стороны не станет близка к отчаянной.

— Всегда есть такая возможность, — признал Гектор. — Но есть так же и уравновешивающие соображения. Кайлеб ненавидит меня до глубины души. Что ж, это чувство взаимно, и он вряд ли забудет об этом. На самом деле, он, вероятно, поймёт — безошибочно, могу добавить, — что я предам его при первой же возможности. Так что ты, несомненно, прав в том, что он вряд ли будет сильно склонен позволить мне вариться в собственном соку, по крайней мере, ещё какое-то время.

— Но он также должен смотреть в сторону того, что произойдёт после его победы. Посмотрим правде в глаза, — Гектор на мгновение оскалил зубы, — тем или иным способом, он победит. Это не твоя вина, ни Ризела, и не Корина. Если в этом и есть чья-то вина, то моя собственная, но настоящая причина в том, что у нас просто не было времени привыкнуть к каждому из его маленьких сюрпризов.

— С другой стороны, как ты сам однажды напомнил мне, Корисанд — не самая маленькая территория. В особенности учитывая, что Айрис и Дейвин вне его досягаемости, ему придётся беспокоиться о том, как он собирается потом умиротворить княжество, и его лучшим шансом на мирную капитуляцию будет соглашение со мной путём переговоров.

— Но если он не ждёт, что вы… останетесь побеждённым дольше, чем должны, он не оставит вам власти больше, чем он может, — заметил Тартарян.

— Нет. На самом деле он будет настаивать на всём, что только сможет придумать, чтобы ампутировать мне ноги, — мрачно согласился Гектор. — И у меня не будет возможности противостоять большинству условий, которые он захочет навязать. Лучшее, на что я могу реально надеяться в данный момент — это то, что он оставит меня технически на троне, с «советниками» — или, возможно, даже явным вице-королём со здоровенным гарнизоном — смотрящими из-за моего плеча и наблюдающими за каждым моим движением, как виверна следит за кроликом. Он не дурак, Терил, и он знает, что я уже убил его отца и что мне действительно всё равно, кто отрубит ему голову… лишь бы кто-нибудь, наконец, смог сделать это. — Его улыбка стала тонкой и уродливой. — Если он и оставит меня на троне, то при таких условиях, что я в лучшем случае буду лишь его «содержанкой».

— Но даже после того, как он завоюет Корисанд, даже если он действительно инкорпорирует Корисанд в свою «Черисийскую Империю», ему всё равно придётся противостоять Церкви. На данный момент Церковь мало что может ему сделать — по крайней мере, напрямую, не имея собственного флота из кораблей нового типа. Но, думаю, в один прекрасный день у Церкви появится такой флот. В любом случае, у неё будет время, чтобы построить его, потому что в этом мире у Кайлеба нет никакого способа, каким он мог бы надеяться завоевать Ховард и Хевен, и как только это произойдёт, больше не будет неравных боев, таких как в Заливе Даркос. Так что в какой-то момент наш дорогой друг Кайлеб обнаружит себя сражающимся за свою собственную жизнь, используя каждого человека и корабль, которого он сможет наскрести. Это не случится завтра, или через пятидневку, но это случится, Терил. И когда это произойдёт, когда он будет вынужден сократить численность гарнизона, которую, по его мнению, он может поддерживать в Корисанде, когда его внимание будет полностью сосредоточено на смертельной угрозе где-то в другом месте, тогда — тогда, Терил! — его меры предосторожности ослабнут. Должны будут ослабнуть. И когда они ослабнут, сколько бы времени это ни заняло, я буду готов.

Тартарян посмотрел в жёсткие, полные ненависти глаза своего князя и прочёл дикую решимость, кипящую в их глубине. Если бы Кайлеб Армак мог видеть то, что видела Терил Лектор в тот момент, он никогда не согласился бы ни на что, кроме головы Гектора Дайкина.

На одно мгновение Тартарян поймал себя на том, что желает служить Кайлебу, а не Гектору. Совсем не амбиции Кайлеба породили вражду между Корисандом и Черис, а способ, с помощью которого Кайлеб заключил мир с Нарманом, как минимум, доказывал, что черисийский император был готов позволить предать прошлое забвению при определённых обстоятельствах. Тартарян сильно сомневался, что любой честный человек мог законно пожаловаться на методы, какими Гектор всегда правил своими людьми. Безжалостно, да, но также справедливо и поразительно объективно. Если бы только он мог согласиться на это, забыть о своих грандиозных амбициях, отказаться от «великой игры»…

Но это страстное желание длилась лишь мгновение. Чего бы ни желал Тартарян, это не могло изменить того, что было, и как бы они ни пришли к своему нынешнему положению, он был корисандийцем, а не черисийцем. Гектор был его князем. Тартарян клялся ему в верности, и та манера, в которой Гектор правил Корисандом, означала, что его подданные почти так же охотно были готовы поддержать его, как черисийцы Кайлеба были готовы поддерживать Дом Армак.

«Может, он и прав», — подумал граф. — «Может быть, Кайлеб признает эту преданность, поймёт, как губительно было бы свергнуть или казнить его. Бог свидетель, Кайлеб, очевидно, достаточно умён, чтобы понять это… предполагая, что он может ненавидеть Гектора, по крайней мере, немного меньше, чем Гектор ненавидит его».

Тартарян ещё раз подумал об условиях, которые Кайлеб мог предложить Нарману, и решил надеяться на лучшее.

— Он послал герольда к Кайлебу.

— Ты уверен? — спросил отец Эйдрин Веймин несколько резче, чем намеревался.

— Конечно, я уверен. — Другой мужчина был одет в украшенную вышивкой куртку мелкого придворного чиновника или мелкого дворянина, и его голос был едким. — Ты же не думаешь, что я был бы здесь и вёл этот разговор, если бы я не был в этом уверен, не так ли? — требовательно спросил он с напряжённым выражением лица.

— Конечно, не думаю. — Веймин извиняющимся тоном покачал головой, затем оглядел пыльный офис одного из многочисленных складов, которые бездействовали во время черисийской блокады Менчира. Если он и искал что-то, то не нашёл, и снова посмотрел на своего спутника.

— Просто… очень важно, чтобы я был уверен, вот и всё, — сказал он.

— Почему? — спросил другой мужчина, затем покачал головой, гораздо быстрее и сильнее, чем Веймин качал своей. — Нет. Не говори мне. Я думаю, что лучше бы мне этого не знать.

— Я тоже, — согласился Веймин с кривой улыбкой. — На самом деле, я думаю, для нас обоих будет лучше, если ты вообще никогда не вспомнишь этот разговор.

— Я приму это как приказ Матери-Церкви, — ответил ему другой мужчина. Он тоже оглядел пыльный офис и пожал плечами.

— А теперь я пойду, — сказал он и вышел через дверь офиса в огромную, тихую пустоту неиспользуемого склада.

Веймин проводил его взглядом, затем глубоко вздохнул и вознёс молчаливую молитву.

Интендант часто оказывался занят делами, которые каким-то образом выходили за официальные рамки его обязанностей. Иногда эти дополнительные задачи могли дать священнику твёрдое чувство удовлетворения и завершённости. В иные разы, они давили на него тяжким грузом, словно рука самого Шуляра.

Это был один из тех других случаев. Епископ-исполнитель Томис ничего не знал о личных инструкциях Веймину от Великого Инквизитора. Или, по крайней мере, Веймин думал, что он не знал. Вполне возможно, что епископ-исполнитель знал о них всё и просто не собирался в этом признаваться. Не то чтобы это имело какое-то значение для Веймина. Не по настоящему.

Он сделал ещё один глубокий вдох, затем расправил плечи, вышел из офиса, тихо прикрыв за собой дверь, и последовал за своим собеседником в тишину склада.

Гектор Дайкин на мгновение закрыл глаза, смакуя дуновение свежего ветерка. Хотя формально это можно было назвать осенью, июль выдался жарким и влажным, особенно в последнюю пятидневку, что делало сегодняшнюю погоду такой приятной. Было всё ещё, несомненно, тепло, но утренние грозы нарушили влажность, и ветер, дувший с гавани, был долгожданным облегчением.

«Хорошо было выбраться из дворца», — подумал он. Его мысли и эмоции, а не только тело, слишком легко оказались в ловушке внутри этих дворцовых стен. Ему нужен был этот открытый воздух, солнечный свет и узоры облаков, и ощущение лошади, движущейся под ним. Его регулярные инспекционные поездки были важны для морального духа его солдат и матросов. Он знал это, но сегодня он гораздо больше понимал, как важно выбраться из дворца именно для его морального состояния, и не чувствовал ни малейшей вины за это.

Он оглянулся через плечо на парнишку, ехавшего позади него. Гектор-младший продемонстрировал гораздо меньше энтузиазма по поводу этой конкретной вылазки, как только узнал, что она потребует от него взобраться на борт одного из флотских галеонов и в очередной раз выглядеть заинтересованным. Теперь он был занят тренировкой своего вида «угрюмого послушания». По какой-то причине его обязательное участие в инспектировании военно-морских подразделений казалось ему ещё более обременительным, чем их поездки на осмотр укреплений, стоявших перед армией Кайлеба на сухопутной стороне столицы.

Гектор задался вопросом, не было ли это потому, что кронпринц вспомнил короткую, колкую лекцию, которую он прочитал ему на окровавленной палубе галеры «Пика». Если так, то это было очень плохо, и мальчику было бы лучше выбросить это из головы. На самом деле, ему лучше бы выбросить из головы многое.

Кронпринц был угрюм и подавлен, особенно после капитуляции армии Корина Гарвея. Что ж, в этом не было ничего удивительного. Даже избалованный, эгоцентричный, капризный принц, которому только что исполнилось шестнадцать, не мог быть полностью слеп к опасности, в которой он находился. Иногда это было даже хорошо, если это заставляло испорченного, эгоцентричного принца, о котором шла речь, действительно начать выполнять свои обязанности. К несчастью, юный Гектор, казалось, испытывал в основном обиду и угрюмое недовольство, если кто-нибудь просил его напрячься.

«Ты был несправедлив к нему», — сказал себе разочарованный отец, поворачиваясь в седле, чтобы ещё раз взглянуть на широкую аллею, ведущую к военно-морской верфи. — «Айрис сказала бы тебе это… и, возможно, она даже была права. Когда меч не закалён должным образом, будешь ли ты винить в этом меч… или кузнеца?»

Он не знал, как ответить на свой вопрос. Была ли это его вина? Неужели он каким-то образом неправильно подошёл к задаче воспитания сына? Или, в самом деле, что-то было в мальчике? Недостаток чего-то такого, чего никаким волшебным образом не могло привить никакое правильное воспитание?

Порой он был убеждён, что это была его вина, но иногда он смотрел на Айрис и Дейвина. Чего бы там недоставало Гектору, его старшая сестра и младший брат, казалось, обладали этим в достаточной мере. И если Гектор сумел вырастить двоих детей, каждого из которых он мог бы без колебаний видеть сидящим на троне после него, то что же он мог сделать такого плохого в случае Гектора, чтобы ребёнок, который на самом деле был его наследником, оказался настолько другим?

«Неужели он знает, что ты не любишь его так же сильно, как Айрис? Может вот в чём дело? Но ты хотел. Ты пытался. Это твоё разочарование в нём делает его таким трудным, и ты не начинал чувствовать этого, пока ему не исполнилось… сколько? Десять? Одиннадцать?»

Отцу трудно было признаться, что он даже не уверен, любит ли он своего сына. И всё же он был не просто отцом. Он также был правителем, а обязанностью правителя было подготовить своего преемника. Чувствовать уверенность в том, что его власть перейдёт к тому, кто готов взять на себя это бремя. А когда он не мог этого чувствовать, когда естественное разочарование родителя оказывалось соединённым с признанием правителем непригодности его наследника, гнев и беспокойство слишком часто отравляли естественную привязанность этого самого родителя.

«Я не должен беспокоиться об этом прямо сейчас», — твёрдо сказал себе Гектор. — «Есть так много других вещей, с которыми мне нужно разобраться. Если я не смогу каким-то образом убедить Кайлеба, что будет более опасно убрать меня, чем оставить на месте, не будет иметь значения, сможет ли Гектор стать компетентным правителем после меня, потому что у него никогда не будет такого шанса».

«Конечно, не сможет», — ответил другой уголок его мозга. — «И сколько раз в прошлом ты использовал отговорку про «другие дела», чтобы не разбираться с этим?»

Князь Корисандский поморщился, чувствуя, как наслаждение утренним солнцем, ветерком и свежим солёным воздухом ускользает от него. И в основном, он знал, это было потому, что он знал, что едкий уголок его мозга был прав. Он должен был «разобраться с этим». Конечно, это было легче признать, чем точно выяснить, как он собирается это сделать, но было много аспектов того, чтобы значит быть правителем или, если уж на то пошло, родителем, которые были столь же важны, как и неприятны, и…

На этот раз, всё было организовано лучше. Арбалетчиков было не двое, а двенадцать, и ни один из гвардейцев Гектора вовремя их не заметил.

Четыре окованных сталью арбалетных болта вонзились в князя Гектора. Любая из нанесённых ими ран была бы смертельной, а их жестокие удары выбили его из седла. Ему показалось, что его ударили в грудь и живот раскалёнными добела шипами, и он почувствовал, что падает, падает, падает… Это было так, как если бы он кувыркался головой вперёд в какой-то невероятно глубокий воздушный колодец, а затем он закричал от боли, так как наконец ударился о землю и время возобновило свой бег. Горячая кровь пульсировала, пропитывая его куртку, наполняя вселенную болью и осознанием того, что смерть, наконец, пришла за ним.

И всё же, какой бы ужасной ни была эта боль, он едва замечал её перед лицом агонии, более глубокой, чем любые муки плоти.

Даже когда он падал, его глаза были устремлены на лошадь позади него, и совсем не боль вырвала этот крик из него, когда он ударился о землю. Это была глубокая, гораздо более ужасная боль, так как он увидел три арбалетных болта, торчащие из груди кронпринца Корисанда, и слишком поздно понял, что он по настоящему — и всегда — любил своего сына.

— Боже мой, Мерлин! Ты уверен, что они оба мертвы?

— Да, уверен, — ответил Мерлин, и Кайлеб упал в походное кресло, качая головой, пытаясь справиться с этим новым, катастрофическим потрясением. В жаркий солнечный полдень пели птицы и тихо свистели виверны, а приглушенные звуки военного лагеря, казалось, заключали тишину штабной палатки в защитную оболочку.

— Как это случилось? Кто за это ответственен? — спросил император через мгновение.

— У меня нет абсолютной уверенности, кто за этим стоит, — признался Мерлин. — Хотя, я подозреваю, что это был Веймин.

— Интендант? — Кайлеб нахмурился. — Зачем Церкви убивать человека, сражающегося против «предателей-вероотступников»? Я имею в виду… ох.

Император поморщился и покачал головой.

— Это удивительно, как простое удивление может помешать человеку ясно мыслить, не так ли? — сказал он кисло — Конечно, Церковь — или, что более вероятно, Клинтан — хочет его смерти. Он ведь собирался просить об условиях соглашения, да?

— Вот именно. — Мерлин мрачно кивнул. — На самом деле, он, вероятно, подписал себе смертный приговор, когда посылал тебе того герольда.

— Они не могли допустить, чтобы он переметнулся на другую сторону, — согласился Кайлеб. — А после того, как Шарлиен и Нарман сделали именно это, они не могли быть уверены, что Гектор не сделает то же самое. Так чтобы у него было бы… достаточно времени, чтобы оказаться в пределах досягаемости и всадить мне нож между рёбер.

— Вот именно, — повторил Мерлин. — Но…

— Но это не единственная виверна, в которую они бросили этот камень, — перебил его Кайлеб. — О, поверь мне, я тоже это вижу, Мерлин! Даже если мы сможем доказать, что это был Веймин, и что он сделал это по прямому приказу Клинтана, кто нам поверит? Особенно когда Церковь начнёт трубить во всеуслышание о том, что я убил Гектора за его поддержку истинной Церкви?

— А тот факт, что Нарман, который помогал твоему кузену в попытке убить тебя, теперь является одним из твоих внутренних советников, также сыграет свою роль в их версии, — заметил Мерлин. — Если уж на то пошло, к тому времени, как Церковь покончит с этим, наша «нелепая ложь» о причастности Храмовых Лоялистов к попытке убийства Шарлиен будет рассматриваться как не что иное, как дополнительный слой обмана. Очевидно, истинные сыны Церкви никогда не попытались бы убить Шарлиен! Всего этого, вероятно, никогда и не было! Это была всего лишь уловка, просто акт, который мы придумали, вероятно, чтобы дать нам повод убрать Халбрукскую Лощину — который был верен Богу и Церкви — и придать некоторую достоверность этой нелепой истории об убийстве Церковью Гектора и его сына.

— Чудесно.

Кайлеб откинулся на спинку стула и закрыл глаза, пока его мозг пытался полностью восстановить равновесие. Он желал, чтобы нашёлся какой-нибудь способ — любой способ — не согласиться с анализом Мерлина. К сожалению…

— Ты ведь понимаешь, что «легенда», которую мы придумали для прикрытия нашего визита в Теллесберг, теперь, когда это случилось, скорее всего, обернётся и укусит нас за задницу, не так ли? — спросил он, не открывая глаз. — С кем я мог так страстно желать встретиться тайно и секретно — так тайно и секретно, что взял с собой только одного доверенного телохранителя — как не с людьми, которые могли бы обеспечить для меня смерть Гектора?

— Эта мысль приходила мне в голову, — кисло согласился Мерлин.

— И я готов поспорить, что очень немногие в Менчире догадывались, что он только что сделал первые шаги к тому, чтобы обговорить условия, — продолжил Кайлеб. — Так что я даже не могу привести логический аргумент, что у меня не было причин убивать его, когда он собирался сдать мне в плен всё своё княжество!

— Не говоря уже о незначительном факте его популярности среди собственного народа. Я не вижу никакого способа убедить их, что мы не стоим за этим, и это чертовски усложнит поддержание порядка здесь, в Корисанде, — мрачно сказал Мерлин.

— Ты явно знаешь способ продолжать подбадривать меня, — Кайлеб открыл глаза и оскалил на Мерлина зубы. — Не представлялось ли тебе каких-либо ещё… не слишком положительных аспектов этой ситуации?

— Пока нет, но я почти уверен, что они последуют.

— Так же, как и я, — печально признался Кайлеб. Он покачал головой. — Знаешь, что бы мы ни думали о Клинтане, это единственный шаг с его стороны, который не имеет для него никаких отрицательных моментов, насколько я могу судить.

— Если не считать того тривиального обстоятельства, что это потребовало от него убить шестнадцатилетнего мальчика, а также его отца.

— Ещё два убийства? Ерунда! — Кайлеб щёлкнул пальцами, и в палатке раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. — Он Инквизитор Божий, Мерлин — любой, кого он считает нужным убить, очевидно, заслуживает смерти! Это план Божий для Сэйфхолда! — В голосе императора звучала невыразимая горечь, а карие глаза казались высеченными из камня. — И даже если бы это было не так, — продолжил он, — что такое ещё два убийства против тех, которые он уже заказал? На его руках уже достаточно крови, чтобы послать в Ад пятьдесят человек, так почему бы не пролить ещё немного?

Мерлин не ответил. В этом не было необходимости.

Кайлеб ещё несколько секунд сидел, неподвижно уставившись в точку в воздухе в трёх футах перед собой. Затем он рывком поднялся на ноги.

— Похоже, нам лучше послать за Нарманом, — сказал он и даже выдавил из себя слабую улыбку. — Какое счастье, что мы допустили его к внешней стороне внутреннего круга. По крайней мере, мы можем получить его совет и выяснить, как начать действовать, прежде чем до нас дойдут «официальные новости».

— Ты ему веришь? — грубо спросил Алик Артир.

Он сидел в уютной гостиной дома, выделенного в Дейросе сэру Корину Гарвею и двум его старшим подчинённым. По сравнению с другими тюрьмами, эта предоставляла удивительно мало поводов для жалоб. За исключением, конечно, того незначительного факта, что один из них был пленником.

В данный момент граф Разделённого Ветра был озабочен не столько этим, сколько вопросом, который он только что задал.

— Я не знаю, — признался Гарвей после короткой паузы.

Он стоял у окна, глядя на двух вооружённых ружьями черисийских морпехов, несущих караульную службу перед домом. Далее виднелись улицы Дейроса, бывшие намного оживлённее, чем они были когда-либо до вторжения. Он оставался главной базой снабжения Кайлеба, а это означало, что огромное количество постоянно прибывающих и выгружаемых припасов, грузов и подкреплений. К этому моменту, по прикидкам Гарвея, численность войск Кайлеба действительно должна была быть уже где-то около семидесяти пяти тысяч, что делало Дейрос ещё более важным для его материально-технического обеспечения.

Это также означало, что Черис требовалось как можно больше складского пространства, а Кайлеб — к изумлению делового сообщества Дейроса — фактически платил по текущему тарифу за пространство, которое он монополизировал. Он отказался, чтобы его вынудили позволить драть с себя больше, чем нужно, но тот факт, что он вообще был готов платить, был, честно говоря, изумляющим. Это также помогло объяснить, почему экономика города была такой же крепкой, как и прежде, а береговые патрули, организованные морской пехотой императора, были чрезвычайно успешны в предотвращении неприятных инцидентов между оккупантами и жителями города. Конечно, какие-то инциденты были. Это было неизбежно. Но военный губернатор Кайлеба быстро и публично свершил правосудие в соответствии с суровыми требованиями военного устава Черисийской Империи. Дейросцы всё ещё слишком хорошо осознавали тот факт, что они были завоёванным городом, но они также знали, что они и их собственность были в такой же безопасности под властью черисийцев, как и когда-либо под властью Корисанда.

«Кайлеб был достаточно умён и осторожен, чтобы обеспечить это в небольшом портовом городе», — подумал Гарвей. — «Может ли тот же самый человек быть настолько глуп, чтобы приказать убить князя Гектора посреди Менчира?»

— Я не думаю, что за этим стоял Кайлеб, — сказал Чарльз Дойл и потянулся за тростью, которая стала его постоянным спутником со времён Переправы Хэрила.

— Почему нет? — прорычал Разделённый Ветер, наблюдая, как старик, прихрамывая, подошёл к Гарвею и встал рядом, глядя в окно на ту же сцену.

— Потому что, единственное, кем он не является, так это глупцом, — просто ответил Дойл, повторяя мысли самого Гарвея. — Посмотри, как он обращается с нами, как он настаивает на поддержании общественного порядка в своих тыловых районах, наказывает любого, кто обманывает корисандийского подданного, платит справедливую цену за конфискованную собственность или реквизированные склады. Он сделал всё возможное, чтобы не разозлить нас, наши войска или подданных князя Гектора. Неужели ты действительно думаешь, что теперь, когда вынужденная сдача князя стала только вопросом времени, он сделал бы что-то подобное этому?

— Но если это был не он, то кто? — требовательно спросил Разделённый Ветер.

— Это более щекотливый вопрос, Алик. — Гарвей отвернулся от окна. — Возможно, кто-то в Корисанде — в Менчире — был настолько глуп, что думал, будто Кайлеб действительно поблагодарит его за то, что он убрал князя. Или, я полагаю, это мог быть Нарман. Он и князь долгое время были союзниками против Черис. Я полагаю, что вполне возможно, а может быть, даже вероятно, что князь Гектор знал о Нармане что-то такое, о чём Нарман не хотел бы, чтобы узнал его новый император.

— Ты хватаешься за соломинку, Корин, — очень тихо произнёс Дойл у него за спиной, и лицо Гарвея напряглось. — Ты прекрасно знаешь, что если это был не Кайлеб, то почти наверняка это была Церковь.

Разделённый Ветер быстро и сердито вдохнул, но Гарвей несколько секунд даже не шевелился. Потом его плечи ссутулились, и он тяжело кивнул.

— Ты прав, Чарльз. — Его голос был едва слышен, и он закрыл глаза. — Ты прав. И если люди, сражающиеся против Бога, действуют с честью, в то время как люди, утверждающие, что они сражаются за Бога, делают что-то подобное, то что же тогда делаем ты, я и Алик?

— Надеюсь, у тебя есть хоть какие-то чёртовы идеи, что мы будем делать дальше, — резко сказал граф Каменной Наковальни.

Он и граф Тартарян сидели в помещении, которое когда-то было залом тайного совета князя Гектора, глядя друг на друга через стол, за которым они провели столько часов, совещаясь с Гектором. Западное небо, видимое через окно комнаты, представляло собой сердитый лист кованой меди, испещрённый огненными полосами облаков.

Что, как подумал Тартарян, чертовски подходило к произнесённым словам.

Три дня, прошедшие после убийства Гектора и его сына, были одними из самых утомительных в жизни Тартаряна. Вероятно, единственным человеком, который был ещё более измучен, чем он, был тот, кто сейчас сидел за столом напротив него. Вместе им удалось сохранить порядок в осаждённой столице Корисанда, но как долго они смогут продолжать это делать — и что происходит за пределами Менчира — было больше, чем они могли сказать.

— Если тебе нужны блестящие идеи, ты пришёл не к тому человеку, Ризел, — откровенно сказал Тартарян. — Всё, что я знаю наверняка, это то, что прямо сейчас мы едем верхом на хлещущей ящерице… и ты знаешь, как хорошо это срабатывает, согласно тому, что говорят.

Губы Каменной Наковальни дрогнули в короткой улыбке, но она не коснулась его глаз, и он глубоко вздохнул.

— Мы должны решить, что будем делать с наследованием, — сказал он. — И мы должны решить, что делать с проклятой армией Кайлеба.

— Боюсь, что армия Кайлеба — самая лёгкая часть, — ответил Тартарян. — Мы ничего не можем с этим поделать, и это по-настоящему оставляет нам только один возможный вариант, когда дело касается Кайлеба, не так ли? Это не нравится ни одному из нас, но, по крайней мере, у этого есть достоинство определённой жестокой простоты.

— После того, как этот сукин сын убил Гектора? — наполовину рявкнул Каменная Наковальня.

— Во-первых, — сказал Тартарян нарочито спокойным тоном, — у нас нет никаких доказательств причастности Кайлеба к этому убийству. Он…

— Я знаю, он сказал, что это не он, — перебил его Каменная Наковальня. — Но ведь именно это он и сказал бы, не так ли? И если это был не он, то кто ещё?

— Я не знаю, кто это был. Вот и вся моя точка зрения. — Тартарян снова подумал, не упомянуть ли ему об ещё одном неприятном подозрении, которое пришло ему в голову, и решил — опять же — не упоминать его. Во всяком случае, не напрямую. — Это мог быть Кайлеб, хотя как именно он смог протащить своих убийц через осадные линии — интересный вопрос. С другой стороны, это ровно так же мог быть кто-то, кто пытался выслужиться перед Кайлебом, кто-то, кто пытался форсировать капитуляцию до того, как война, нанесёт ещё больший ущерб его интересам.. Или даже кто-то, кто узнал, что князь собирается вести переговоры с Кайлебом, и был полон решимости помешать ему достичь какого-либо соглашения с Черис.

Эта последняя возможность была достаточна близка, по его мнению, к предположению, что убийцы могли быть Храмовыми Лоялистами… или даже прямыми агентами Церкви. Судя по печальному проблеску в глазах Каменной Наковальни, командующий армией уловил его намёк.

— Единственное, что поражает меня в этом с точки зрения Кайлеба, — продолжил Тартарян, — это то, как невероятно глупо это было бы. Заметь, люди совершают глупые поступки, особенно когда в деле замешано достаточно ненависти, а Бог свидетель, Кайлеб и князь ненавидели друг друга. Но если это был Кайлеб, то это была первая глупость, которую он совершил, насколько я знаю. И был ли это он или нет, это не меняет того факта, что у него всё ещё есть армия и флот… а у нас нет. Мне неприятно это говорить, Ризел, но у нас нет выбора. На самом деле, с кончиной князя, у нас даже меньше выбора, чем было у него.

— Даже если это правда, что заставляет тебя думать, что остальная часть княжества прислушается нам? — с горечью спросил Каменная Наковальня.

— А к кому они ещё могут прислушаться, в данный момент? Теперь, когда Филип покинул княжество вместе с Айрис и Дейвином, ты наиболее близок к положению первого советника, из всех, кто у нас есть. Не говоря уже о том, что князь назначил тебя регентом, если с ним что-нибудь случится.

— Но он назначил меня регентом молодого Гектора. Теперь, когда он мёртв вместе с князем, мне не для кого быть регентом.

— Ещё остаётся Жоэл, — очень осторожно сказал Тартарян.

— Нет! — Ладонь Каменной Наковальни громко треснула по поверхности совещательного стола, а его измученное лицо вспыхнуло от гнева. Несмотря на блеск в его глазах, Тартарян был рад видеть эту эмоцию, и далеко не по одной причине.

— Если я не скажу тебе этого, Ризел, это сделает кто-нибудь другой, — сказал он через мгновение. — Если бы князь хоть на мгновение задумался о том, что его вместе с молодым Гектором могут убить, он бы не послал Дейвина в Дельфирак. Но он сделал это, и мы все остались разгребать последствия этого.

Челюстные мышцы Каменной Наковальни задеревенели. На мгновение ему показалось, что он вот-вот вскочит на ноги и вылетит из залы, где проходила их встреча. Но затем он заставил себя откинуться на спинку стула и сделать ещё один глубокий, успокаивающий вдох, которых, как ему казалось, ему требовалось так много в последнее время.

Тартарян был прав, и Каменная Наковальня знал это, но это ни на йоту не повысило привлекательность происходящего. И не только из-за того вызывающего зависть положения, в которое оно грозило поставить его лично.

Предыдущие два поколения не были слишком великодушны в том, что касалось потомства Дома Дайкин. Дед князя Гектора, князь Льюк, произвёл на свет только двоих детей: отца Гектора, Фронца, и его дядю, Алика. Князь Фронц, в свою очередь, произвёл на свет только двоих детей, доживших до совершеннолетия: самого Гектора и его сестру Шерил. Алик Дайкин произвёл на свет только одну дочь, Фару, кузину Гектора. И Гектор, и Шерил были гораздо плодовитее своих родителей. Гектор произвёл на свет троих детей, а Шерил не менее пяти, и таким образом поставили перед Каменной Наковальней проблему, потому что Шерил вышла замуж за своего троюродного брата, сэра Жасина Гарвея, барона Ветряного Крюка, что делало её детей троюродными братьями Гарвея.

И, конечно, сделало их племянницами и племянницами князя Гектора.

По корисандийским законам принц Дейвин был законным наследником своего отца после убийства старшего брата. Ни он, ни Тартарян не сомневались, что Айрис могла бы стать лучшим правителем, чем её девятилетний брат, особенно в нынешних катастрофических обстоятельствах, но в отличие от Чизхольма, корисандийский закон несколько поколений назад установил, что дочери не могут унаследовать трон. И вопрос, к сожалению, в данный момент был гипотетическим, так как ни Дейвина, ни Айрис не было в Корисанде. А вот их кузены, с другой стороны, находились в Корисанде, и молодой Жоэль Гарвей, нынешний барон Ветрянного Крюка, стоял следующим в очереди престолонаследования после Дейвина.

— Я знаю, кое-кто будет настаивать, что мы должны поставить Жоэля вместо Дейвина, — сказал Каменная Наковальня после некоторой паузы. — Я даже могу увидеть довольно веские аргументы в пользу этого. Но что бы ни предлагал кто-то другой, я не могу участвовать в принятии этого решения по многим причинам. Включая тот факт, что все мои клятвы были принесены отцу Дейвина, а не Жасину. И, — добавил он более неохотно, — даже если бы это было не так, Жоэл не подходит для этой работы, и ты это знаешь, Терил.

— Я не знаю никого, кто мог бы «подойти для этой работы» при данных обстоятельствах, — ответил Тартарян. — С другой стороны, я понимаю, что ты имеешь в виду, — признался он. — Хорошая новость в том, что я думаю, что Жоэл сказал бы то же самое.

— Я тоже, — тяжело произнёс Каменная Наковальня. — Он всегда старался изо всех сил, но, честно говоря, из него получился хороший барон.

Тартарян кивнул. Нынешнему барону Ветрянного Крюка было всего восемнадцать лет, и он наследовал своему отцу — и стал законным опекуном своих младших братьев и сестёр — когда оба его родителя погибли при несчастном случае с каретой три года назад. В отличие от кронпринца Гектора, он всегда старался изо всех сил выполнять обязанности, возложенные на него по рождению, но его ум был не выше среднего, и не более того. Как только что сказал Каменная Наковальня, он сумел выполнить свои обязательства перед баронством, хотя бы и упорно работая над ними, но он действительно был бы счастливее, будучи простым фермером-джентльменом, и мысль о восхождении на корисандийский трон при любых обстоятельствах, даже гораздо менее сложных, чем сложились в настоящее время, должно быть, ужасала его. Предполагая, конечно, что такая возможность хоть на мгновение вообще приходила ему в голову. Чего, даже сейчас, вполне могло и не случиться. Вероятность этого только подчёркивала, насколько неподходящим для трона он мог оказаться.

Если они всё-таки посадят его туда, он будет отчаянно несчастен. Тартарян мог бы жить с этим, если бы ему пришлось, в лучших интересах Корисанда. К сожалению, чем бы это определённо не было, это было не в интересах Корисанда. Дружелюбный, трудолюбивый, очень симпатичный молодой тупица мог бы обнаружить, что оказался безнадёжной — и беспомощной — мишенью фракционных манипуляций с катастрофическими последствиями для княжества. Его младший брат, Марек, в свои четырнадцать лет был бы куда лучшим выбором. Но он был младшим братом, и наследование через голову Жоэля в его пользу только усугубило бы то, что неизбежно станет ожесточённым спором о престолонаследии, даже представив, что Дейвин будет вообще отстранён в чью-либо пользу.

— Если не Жоэл, тогда это должен быть Дейвин, — вслух произнёс Тартарян, — и это как самостоятельно снять намордник с хлещущей ящерицы.

— Расскажи мне об этом, — сухо попросил Каменная Наковальня.

— Жамис ни за что не отошлёт его обратно в Корисанд, — продолжил Тартарян. — Даже если бы он был склонен сделать это, у него в мозгу должен бы возникнуть законный вопрос о безопасности Дейвина. Если бы Кайлеб действительно приказал убить князя и молодого Гектора, он, конечно же, не колеблясь убил бы и Дейвина. И независимо от того, стоял ли Кайлеб за убийством князя или нет, Жамис должен быть осведомлён, какой ценной картой только что стал Дейвин, особенно принимая во внимание тот факт, что он тоже в состоянии войны с Кайлебом.

— И если есть какая-то возможность, что Жамис может этого не заметить, то Клинтан и Трайнейр чёртовски хорошо заметят. — Выражение лица Каменной Наковальни было мрачным.

— Вот именно. — Тартарян кивнул. — Таким образом, если мы настаиваем на том, что он является законным князем Корисанда, тогда мы должны установить законное регентство от его имени, а, как ты только что указал, твой рескрипт о регентстве говорил о молодом Гекторе, а не о Дейвине. А это означает заставить Совет согласится на то, чтобы сделать девятилетнего мальчика, которого даже нет в княжестве, и который, вероятно, будет рассматриваться как ценная пешка каждым амбициозным политиком в мире, князем Корисанда и назначить кого-то его регентом.

— Замечательно. — Каменная Наковальня откинулся назад, устало потирая лицо и глаза.

— Честно говоря, я не думаю, что у нас с тобой есть особо большой выбор, Ризел, — мрачно сказал Тартарян. — Как ты сказал, Жоэл несомненно станет катастрофой на троне, и мы не можем позволить себе нарушить порядок престолонаследия больше того, чем мы можем избежать. И, к сожалению, единственные известные мне люди, чьей верности князю и Корисанду я доверяю — и у кого есть силы заставить решить весь этот вопрос — это ты и я.

— Я не буду участвовать ни в каких переворотах, — решительно заявил Каменная Наковальня, убирая руки от лица и глядя прямо через стол в глаза Тартаряну. — Как только мы откроем эту дверь — как только кто-нибудь откроет эту дверь — мы встанем на путь к откровенной гражданской войне. Гражданской войны в самом разгаре черисийской оккупации!

— Ты прав, и я не предлагаю никаких переворотов. — Тартарян встретил его взгляд не моргая. — Я — адмирал. Ты — генерал. Даже если бы нам удалось захватить власть, как бы мы сумели воспользоваться ею, не сбросив карету прямо с края обрыва? Ни один из нас не политик, в отличие от Филипа, но он за пределами княжества. Без него, который бы советовал нам, нам нужен его эквивалент, по крайней мере, такой же хороший, чтобы удержать нас от какой-нибудь катастрофической ошибки, а я не знаю другого политика здесь, в княжестве, которому бы я доверял. Хорошая новость, какой бы она ни была, заключается в том, что присутствие Кайлеба означает, что традиционные политические договорённости в любом случае не будут применяться. Ты же не думаешь, что Кайлеб Армак захочет оставить кого-то из корисандийцев в положении, которое может угрожать его собственным планам?

Каменная Наковальня открыл рот, затем умолк, и снова закрыл его.

— Вот именно, — повторил Тартарян и изобразил ледяную улыбку. — На самом деле мы тут говорим не о захвате власти. Это вопрос о том, как нам получить самые выгодные условия, которые мы только можем, когда мы отдадим власть Кайлебу. Я уверен, что по крайней мере некоторые из наших уважаемых собратьев-аристократов не будут смотреть на это таким образом. Они подумают, что мы заключаем какую-то сделку с Кайлебом, потому что именно так они и сделали бы на нашем месте. Вот почему я говорю, что ты единственный человек, которому я доверяю.

— Что бы мы ни делали, мы обнаружим, что враги наступают на нас со всех сторон, — сказал Каменная Наковальня, подумав. — Те, кто думает, что мы заключили какое-то соглашение с Кайлебом, будут в ярости от того, что у них не было возможности сделать это первыми. А те, кто поймут, что мы сдались Кайлебу, в первую очередь будут винить нас — и, вероятно, в особенности меня — за то, что Кайлеб надавал нам по задницам.

— И раз уж ты перечисляешь всех людей, которые будут недовольны нами, — с гримасой согласился Тартарян, — давай не будем забывать, по степени значимости, о наших собственных Храмовых Лоялистах, Церкви и «Группе Четырёх». Особенно о Великом Инквизиторе.

— Очаровательно.

— Поверь мне, — очень искренне сказал Тартарян, — если бы существовал какой-то способ, которым мы могли бы переложить ответственность за это на кого-то другого, я бы принял его в мгновение ока. К сожалению, у нас его нет.

— Ну, технически мы могли бы, — заметил Каменная Наковальня. — Здесь, в Менчире, с нами законный кворум Совета. Мы всегда можем позволить им самим решать, что с этим делать.

— Я так и вижу, как ты это делаешь. — Тартарян фыркнул.

— На самом деле, как ты сам заметил несколько минут назад, нам придётся собрать кворум, хотя бы для того, чтобы мы вдвоём могли опереться на них и официально назвать Дейвина князем.

— Конечно. И ты собираешься сказать мне, что, когда мы соберём кворум, ты доверишь кому-нибудь из них загнанного тяглового дракона? Те, кто не украдёт его или не продаст кому-нибудь другому, скорее всего, заморят беднягу до смерти!

— Ты, наверное, слишком добр к ним. И нет, я бы не доверил им загнанного тяглового дракона.

— Тогда это значит, что мы договорились?

Вслед за вопросом Тартаряна воцарилась тишина. Он мог видеть противоречивые эмоции на измученном лице Каменной Наковальни, и их было легко распознать, поскольку он полностью разделял их. Желание избежать ответственности. Позор признания военного поражения. Горький гнев, оставленный убийством, и затянувшееся подозрение — что бы там ни говорила логика — что Кайлеб Армак на самом деле был заказчиком этого двойного убийства. Понимание того, что, что бы они ни решили, их обоих будут хулить другие люди, которым самим не приходилось принимать такого решения… или чьи надежды на власть рухнули. И осознание того, что для «Группы Четырёх» не имеет значения, что у них не было другого выбора, кроме как вести переговоры с черисийскими раскольниками. У них было гораздо больше причин, чем мог сосчитать Тартарян, чтобы уклониться от решения, которое им предстояло принять, и они оба это знали. И всё же…

— Да, — тяжело произнёс сэр Ризел Гарвей, граф Каменной Наковальни. — Мы договорились.

Кайлеб Армак поднялся, когда графа Тартаряна и графа Каменной Наковальни препроводили в его командный шатёр.

— Граф Каменной Наковальни и граф Тартарян, Ваше Величество, — сказал лейтенант Астин. Оба корисандийца чопорно поклонились, и Кайлеб ответил на любезность собственным полупоклоном.

— Милорды. — Император слегка улыбнулся и махнул рукой в сторону ещё одного человека, который только что встал из-за стола. — Полагаю, вы знакомы с генералом Гарвеем.

— Отец, — сказал сэр Корин Гарвей. — Милорд. — Он поклонился Тартаряну, а его отец протянул ему руку.

— Рад снова видеть тебя, Корин, — сказал он. — Хотя, — его собственная улыбка могла бы заморозить воду, даже в Менчире, — я хотел бы, чтобы это было при других условиях.

Младший Гарвей пожал руку отца и кивнул. Затем Кайлеб тихонько откашлялся, и все трое корисандийцев посмотрели на него.

— Милорды, — сказал он им, — я уверен, что все мы хотели бы встретиться при более счастливых обстоятельствах. К сожалению, у нас этого не получилось. Но каковы бы ни были обстоятельства, у хозяина есть определённые обязанности. Пожалуйста, садитесь. Позвольте предложить вам что-нибудь освежающее.

Присутствующие уселись в указанные кресла, и Кайлеб кивнул единственному высокому, голубоглазому гвардейцу, стоявшему за его собственным креслом. Капитан Атравес на мгновение вытянулся по стойке «смирно», затем лично налил бренди в четыре бокала. Он предложил первый из них Кайлебу, но император покачал головой и указал на Каменную Наковальню, старшего из трёх корисандийцев. Граф принял бокал, сделал глоток и одобрительно кивнул, а Мерлин подал бокалы двум другим корисандийцам, прежде чем поставить последний бокал перед Кайлебом.

— Я понимаю, — сказал после этого император, — что обычные правила требуют, чтобы вы хвалили меня за качество моего бренди, чтобы я отмахивался от комплиментов с некоторым скромным отказом, и чтобы мы вчетвером обсуждали конкурирующие достоинства наших национальных вин, местную охоту и погоду, прежде чем приступить к нашим настоящим делам. С вашей снисходительностью и в интересах сохранения нашего общего здравомыслия я предлагаю считать, что все эти вежливые разговорные гамбиты уже позади.

Граф Каменной Наковальни сохранил восхитительно бесстрастное выражение лица. Губы Тартаряна чуть дрогнули, а сэр Корин снова поднял свой бокал с бренди, чуть поспешно сделав ещё один глоток.

— Как пожелаете, Ваше Величество, — через мгновение ответил Каменная Наковальня. — В таком случае, однако, я…

— Прошу прощения, — вежливо прервал его Кайлеб, поднимая руку. — Я понимаю, что просьба об этой встрече исходила от вас, но прежде чем мы начнём, я хотел бы кое-что сказать. Уверяю вас, — он криво усмехнулся, — это не разговорные гамбиты.

— Конечно, Ваше Величество.

Каменная Наковальня откинулся назад в его кресле, его глаза насторожились, а Кайлеб наклонился вперёд, положив руки на стол.

— Милорды, — тихо сказал он, — дипломатия, невысказанное понимание и вежливая ложь, несомненно, имеют своё место. Однако в данном случае, я думаю, нет никакого смысла притворяться, что вам, граф Каменная Наковальня, и вам, граф Тартарян, нужно оставить подозрения, что это я приложил руку к убийству князя Гектора и его сына. На вашем месте, я бы так и сделал, и я совершенно уверен, что большая часть остального мира автоматически предположит, что князь Гектор был убит по моему приказу. И, честно говоря, учитывая… историю отношений между моим Домом и его, и недавнее нападение на Черис, я считаю, что я был бы совершенно прав, если бы я его убил.

Тартарян и Каменная Наковальня заметно насторожились, и Кайлеб снова улыбнулся. На этот раз в выражении его лица не было абсолютно никакого юмора, и его глаза встретились с их глазами. Они никак не могли знать, что он воспользовался своим защищённым коммуникатором, чтобы лично просмотреть передачи от СНАРКа, который шпионил за их личными встречами. Наблюдать за голографическими изображениями было всё равно что смотреть глазами Господа. В то же время этот опыт помог ему ещё лучше понять, почему даже Мерлин не может уследить за всем, что происходит на поверхности целой планеты. Он также предложил, по крайней мере, один возможный способ облегчить бремя Мерлина в этом отношении, хотя он ещё не высказал его.

Кроме этого, это так же означало, что он точно знал, что Тартарян и Каменная Наковальня говорили друг другу на эту тему. Более того, он видел выражение их лиц, слышал тон их голосов. Это было преимущество, которым не пользовался ни один другой переговорщик за всю историю Сэйфхолда, и он намеревался им воспользоваться.

— Я сказал, что был бы прав, если бы я убил его, милорды, — напомнил он им, — и я полагаю, что вы оба, вероятно, достаточно осведомлены обо всех причинах, по которым это было бы правдой. Однако я не сказал, что это было бы мудро с моей стороны. И какое бы оправдание я ни имел для того, чтобы убить его, я не имею привычки случайно убивать детей.

Разница в возрасте Кайлеба и кронпринца Гектора была не так уж и велика, но ни один из корисандийских графов не видел ничего ироничного в том, что император употребил слово «дети».

— Даже отбросив все мысли об оправданиях или справедливости, и проигнорировав тот факт, что кронпринц был убит, приказ об убийстве князя Гектора был бы для меня в данных обстоятельствах особенно глупым поступком. Я полностью осознаю, что, несмотря на все причины, по которым мои подданные и я могли бы… думать о нём недоброжелательно, его собственные подданные видели его совсем в другом свете. Одно дело — посадить его в тюрьму или даже казнить, дав ему время примириться с Богом. Возможно, им это и не понравилось бы, но они бы поняли, учитывая всё, что произошло между нами. Однако приказать убить его было бы совсем другим делом, и я не могу придумать ничего лучшего, что могло бы ожесточить любое негодование и сопротивление здесь, в Корисанде. И, если уж на то пошло, — он посмотрел им прямо в глаза, — я не могу придумать ничего, что «Группа Четырёх» могла бы использовать против меня более эффективно. Уверяю вас, джентльмены, какими бы ни были мои прочие недостатки, я не настолько слеп и глуп, чтобы не понимать все десятки причин, по которым убийство князя Гектора было бы одной из худших вещей, которые я мог бы сделать.

Ни Каменная Наковальня, ни Тартарян ничего не сказали, но ему показалось, что где-то в глубине их глаз колыхнулось воспоминание об их разговоре. И он увидел, как их лица напряглись — особенно у Каменной Наковальни — при упоминании «Группы Четырёх».

«Это намёк, о котором он не хочет думать», — сказал себе Кайлеб. Однако, судя по выражению лица Тартарян, он подумал о том же.

— Корисанд был врагом Черис почти тридцать лет, милорды, — продолжил он. — Хотя я понимаю, что у нас с вами неизбежно будут разные взгляды на эту вражду, я полагаю, что простая честность заставила бы вас признать, что до моего нынешнего… визита в Корисанд практически вся агрессия в наших отношениях исходила из Менчира, а не из Теллесберга. У меня нет ни желания, ни удовольствия обсуждать причины этого, или распределять вину. Но чего я действительно хочу и чего намерен добиться, так это положить конец опасности, которую представляет для нас Корисанд. И, господа, я намерен положить этому конец навсегда.

К последней фразе его голос стал твёрже и жёстче, и он позволил тишине зависнуть на несколько ударов сердца, прежде чем продолжил.

— Я вижу нет необходимости в том, чтобы пересказывать кому-то из нас всё, что произошло с тех пор, как «Группа Четырёх» предложила финансировать и посредничать при нападении князя Гектора на Черис. Однако я знаю и уверен, что вы оба понимаете, что Клинтан и Трайнейр никогда не видели в Гекторе ничего, кроме ножа, который они могли использовать, чтобы перерезать горло Черис. Уверяю вас, если бы Корисанд смог, на самом деле, занять место Черис в качестве торговой державы, или построить настоящую Корисандийскую Империю, как того хотел Гектор, «Группа Четырёх» в конечном итоге уготовила бы такую же участь и Корисанду. Коррумпированные люди не меняются, и в их глазах это было бы просто вопросом того, как одна угроза их власти заменяется другой.

— В голову «Группе Четырёх» никогда не приходило, что их план по уничтожению Черис может не увенчаться успехом. К несчастью для них, это и произошло, и в результате природа угрозы, которую мы представляем для их власти, радикальным образом изменилась. Если мы выживем, мы докажем, что кто-то может бросить вызов жадности и требованиям продажных людей, злоупотребляющих властью Божьей, и в виду того, что это правда, у них нет другого выбора, кроме как полностью уничтожить нас. Они могут скрывать этот факт в риторике религии и страстно взывать к воле Божьей, законы которого они нарушают каждый день, но это остаётся правдой. И поскольку оно таким и останется, я не могу позволить, чтобы Корисанд снова использовали как оружие против нас.

— Я говорю вам это с самого начала, потому что отказываюсь пытаться обмануть вас. Корисанд, вольно или невольно, станет частью Черисийской Империи. Я не могу ни допустить, ни согласиться на что-либо, кроме этого, по причинам, которые должны быть очевидны вам обоим. Остаётся выяснить условия и обстоятельства, при которых это будет осуществлено. Очевидно, вы оба хотите получить наилучшие возможные условия для подданных князя Гектора. Столь же очевидно, что у меня нет никакого желания обнаружить себя втянутым в бесконечную череду местных восстаний против имперской власти здесь, в Корисанде. С точки зрения личных интересов, раз уж на то пошло, это обязывает меня навязать наименее карательные условия, которые я могу, обеспечивая в тоже время достаточную безопасность для включения Корисанда в Империю. Кстати, это, пожалуй, самая убедительная причина, по которой я бы избежал убивать князя Гектора. Честно говоря, я не собирался оставлять его на троне по нескольким причинам, но его смерть, особенно обстоятельства, при которых он был убит, неизбежно послужит естественным объединяющим пунктом для тех самых восстаний и сопротивления, которых я больше всего хочу избежать.

Он видел, что его разумный тон возымел своё действие. Ни Каменной Наковальне, ни Тартаряну не могло понравиться то, что они услышали, но было очевидно, что они ожидали от него гораздо более сурового отношения.

— С наших с вами точек зрения, вполне понятный гнев, который вызовет убийство князя Гектора — это прискорбная вещь, — продолжил он. — Тот факт, что я признаю, что это оправдывает потенциальное сопротивление черисийской власти, также означает, что я должен настаивать на условиях, которые будут более суровыми и ограничительными, чем могли бы быть в противном случае. Сопротивление всегда было вероятным; теперь, к сожалению, я подозреваю, что оно неизбежно, и что оно вполне может быть и более серьёзным, и более широкомасштабным, чем было бы в противном случае. В таком случае, у меня нет иного выбора, кроме как предпринять шаги, которые позволят мне справиться с ним, когда оно возникнет.

— Это будет иметь последствия как для вас лично, так и для корисандийских дворян и простолюдинов. Я сожалею об этом, но не могу изменить этого. Я также признаю… неустойчивое положение, в котором вы оба окажетесь, потенциальную возможность фракционной вражды в случае оспаривания престолонаследия и все другие крайне дестабилизирующие последствия убийства князя Гектора. Несомненно, это убийство также повлияет на условия, которые вы оба можете принять и, что ещё более важно, убедить или заставить принять других вельмож Корисанда. Я тоже это признаю и буду иметь это в виду в любом разговоре между нами. Тем не менее, любые условия, к которым мы в конце концов придём, будут моими. Я не могу согласиться ни на что меньшее, и, откровенно говоря, ваше военное положение не даёт вам права требовать ничего большего.

Он снова сделал паузу, давая своим словам возможность полностью уложиться в их головах, затем откинулся на спинку стула, продолжая рассматривать их через стол.

— Есть причина, по которой я говорю с вами напрямую, без толпы советников и без ширм послов. Я хочу, чтобы не было никаких недопониманий, никаких серых зон. И я хочу, чтобы вы знали и могли сказать любому, кто спросит, что вы говорили непосредственно со мной. Что какие бы условия в конечном счёте ни были предложены Корисанду, это мои условия. Что если я не приму ничего меньшего, то и не потребую ничего большего постфактум.

— Я высоко ценю вашу откровенность, Ваше Величество, — сказал Каменная Наковальня через мгновение. — Не стану притворяться, что мне понравилось всё, что вы сказали, потому что это не так. И хотя я могу понять и оценить ваше положение, я не испытываю большого искушения пожертвовать интересами Корисанда, или князя Дейвина, ради интересов Черис. Тем не менее, я так же не могу оспаривать и ваш анализ нынешней военной ситуации. И независимо от того, были ли вы причастны к убийству князя Гектора и кронпринца Гектора, ваш анализ внутренних последствий для Княжества очень близок к нашей с графом Тартаряном точке зрения на них. Ни один из нас не хочет ситуации, в которой вооружённое сопротивление черисийскому правлению или даже конфликт между нашими собственными внутренними фракциями, приведёт к карательным мерам черисийцев против подданных князя Дейвина.

Он внимательно следил за выражением лица Кайлеба, пока тот говорил, и теперь император слегка улыбнулся.

— Я заметил, что вы только что упомянули «Князя Дейвина», милорд, — заметил он.

— Он законный наследник князя Гектора, — заметил Каменная Наковальня.

— Верно, — согласился Кайлеб. — К сожалению, он сейчас не в княжестве, не так ли?

Оба корисандийских графа напряглись, и Кайлеб пожал плечами.

— Я понимаю, что это не общедоступные сведенья, даже во Дворце, джентльмены. Тем не менее, моим агентам и мне стало известно о его отсутствии и об отсутствии принцессы Айрис. На самом деле, мне очень кажется, что один из моих крейсеров был очень близок к тому, чтобы схватить их обоих. Скажите, прав ли я, подозревая, что харчонгский галеон «Крыло», который по какой-то странной причине перевозил груз черисийского сельскохозяйственного оборудования из Черис в Швэй прямо через середину нашей блокады Корисанда, на самом деле перевозил в то же самое время гораздо более ценный груз?

На этот раз тревога rорисандийцев была очевидна, и Кайлеб покачал головой.

— Милорды, хотя мне больно признавать, что мой Флот на самом деле не является непогрешимым, на этот раз, ваши усилия увенчались успехом, и мы отправили «Крыло» в путь с нашим благословением. — Он поморщился, но в его глазах тоже мелькнул и лёгкий огонёк. — Однако, некоторые другие мои источники подтвердили отсутствие принцессы Айрис и принца Дейвина в Корисанде, а изучение отчёта капитана «Рассветной Звезды» указывает на присутствие трёх пассажиров на борту таинственного «Крыла». Я также отмечаю отсутствие графа Кориса на нашей сегодняшней встрече, и я довольно сильно сомневаюсь, что вы двое просто по рассеянности оставили бы его. И, наконец, если бы я был князем Гектором и решил отправить свою дочь и младшего сына в безопасное место, я мог бы представить себе очень немногих из моих советников, кому я мог бы без колебаний доверить их. На самом деле, я могу представить только трёх или четырёх, и двое из них сидят сегодня утром на вашей стороне стола. Это наводит меня на мысль, что «торговый агент» и двое его детей, указанные в манифесте «Крыла», на самом деле были графом Корисом, принцессой Айрис и принцем Дейвином.

Тартарян и Каменная Наковальня посмотрели друг для друга. Затем Тартарян повернулся обратно к Кайлебу.

— Поскольку в конечном счёте нет смысла притворяться, что это не так, я полагаю, мы можем признать, что вы правы, Ваше Величество.

— Я так и думал. — Кайлеб кивнул. — И, отвечая на вопрос, который вы не задали, милорд, я бы предположил, что все трое благополучно добрались до места своего назначения. Очевидно, никто не может гарантировать капризы ветра или погоды — вы, как адмирал, знаете это так же хорошо, как и я — но ваша маленькая уловка полностью обманула единственный из моих крейсеров, который действительно перехватил «Крыло», с чем я вас и поздравляю. Хотя на данный момент это несколько усложняет обе наши проблемы, не так ли?

На самом деле Кайлеб знал, что Айрис и Дейвин добрались до бухты Швэй без дальнейших происшествий.

— Я думаю, вы могли бы сказать, что это представляет собой, по крайней мере, небольшое осложнение, — криво усмехнулся Тартарян.

— Иначе и быть не могло, — согласился Кайлеб. — И судя по вашему выбору слов, милорд, — он посмотрел на Каменную Наковальню, — кажется очевидным, что вы с графом Тартаряном — и, я предположил бы, Советом — договорились признать Дейвина князем Корисанда, несмотря на его отсутствие. И это несмотря на наличие других потенциальных претендентов на корону.

— Договорились, — коротко ответил Каменная Наковальня.

— Я думаю, что это был, вероятно, ваш самый мудрый выбор, учитывая обстоятельства, — сказал Кайлеб. — С другой стороны, это, несомненно, создаст некоторые трудности. Я буду откровенен, милорды — учитывая многолетние отношения между Черис и Корисандом, мысль о том, чтобы оставить на корисандийском троне кого-то из членов Дома князя Гектора, даже в качестве вассала Черисийской Империи, едва ли привлекает меня. Мысль о том, что наследник престола находится за пределами княжества и — простите меня, но мы все знаем, что это правда — в положении, которое наши враги могут использовать в качестве инструмента против Черис, ещё менее привлекательна.

— Как бы это ни было привлекательно или непривлекательно, Ваше Величество, мы с графом Тартаряном не имеем ни права, ни желания свергать нашего законного князя.

— И я вижу, что вы намерены поупрямиться в этом, — короткая улыбка Кайлеба лишила его слова большей части их остроты.

— Да, Ваше Величество, — твёрдо ответил Каменная Наковальня.

— Это может удивить вас, милорд, но я не только уважаю вашу честность, но и во многом согласен с вашим решением.

Брови Каменной Наковальни слегка приподнялись, и Кайлеб резко хмыкнул.

— Не поймите меня превратно, милорд. Соглашаться с вами — это не то же самое, что одобрительно относиться к этой ситуации. Тем не менее, создание в данный момент спора о порядке престолонаследия не было бы полезным ни одному из нас. А это значит, что я готов признать юного Дейвина в качестве законного князя Корисанда, а так же герцога Менчира.

Язык тела обоих корисандийцев показал, что они, казалось, немного расслабились, но Кайлеб ещё не закончил.

— Что именно в конечном итоге станет с притязаниями Дейвина на корону, пока остаётся под вопросом. Если он желает сохранить её — или, если уж на то пошло, своё герцогство — он должен будет присягнуть на верность мне и императрице Шарлиен, что также будет справедливо для любого другого члена корисандийской знати. И я не буду утверждать его ни в одном из его достоинств, пока он находится на территории любого другого королевства. Я не буду лишать его их, но и не буду подтверждать их, пока не буду уверен, что он сам себе хозяин и не находится под чьим-либо контролем. До тех пор, пока я не буду в этом уверен, его герцогством вместо него будет управлять кто-то по моему собственному выбору. Я бы предпочёл, чтобы этим кем-то был корисандиец, а не иностранец, навязанный Менчиру, и я был бы признателен за ваши предложения относительно подходящего управляющего.

Каменная Наковальня и Тартарян снова переглянулись. Однако никто из них не произнёс ни слова, и они снова повернулись к Кайлебу.

— Что именно вы требуете от Корисанда, Ваше Величество? — прямо спросил Каменная Наковальня.

— Думаю, я уже изложил свои основные соображения, милорд. В частности, я потребую, чтобы Корисанд признал черисийскую верховную власть, и чтобы все члены корисандийской знати поклялись в верности, индивидуально, Черисийской Короне. Мне потребуется сотрудничество вашего собственного Парламента и ваших магистров права в интеграции корисандийского и черисийского права. Я потребую официального признания со стороны Корисанда роспуска Лиги Корисанда и признания уже совершившейся постоянной интеграции Зебедайи в Империю в качестве отдельной провинции. Я назначу в Корисанд губернатора, действующего от моего имени и имени императрицы Шарлиен и поддержанного черисийским гарнизоном. Все корисандийские военные корабли должны будут сдаться и будут интегрированы в Имперский Черисийский Флот, а все корисандийские армейские подразделения будут расформированы. И я буду настаивать — по причинам, которые, я уверен, вы оба поймете — на строгом ограничении числа вооружённых слуг, которых может содержать любой корисандийский дворянин.

Пока он говорил, лица корисандийцев снова напряглись, но он продолжил тем же спокойным, размеренным тоном.

— В ответ, я гарантирую защиту личности и собственности корисандийских подданных. Не будет повсеместной конфискации частной собственности, а собственность Короны будет соблюдаться, хотя также она будет интегрирована в имперскую структуру. Все права черисийских подданных будут распространяться на любого корисандийца, который поклянётся в верности и вере Империи, и корисандийцам будет разрешено служить в черисийских вооружённых силах, если они того пожелают.

— А Церковь, Ваше Величество? — спросил Тартарян мягко.

— А что Церковь, Милорд? — голос Кайлеба был почти таким же мягким, как у Тартаряна, но его улыбка не была приятной. — Церковь Черис следует за Короной Черис.

— Что именно это значит, Ваше Величество? — спросил Каменная Наковальня, голосом намного более жёстким, чем раньше.

— А это значит, что епископы и проводящее службы духовенство Церкви в Корисанде должны будут подтвердить свою преданность Церкви Черис и признать архиепископа Мейкела предстоятелем этой церкви, — решительно ответил Кайлеб. — Любой епископ или священник, который не может с чистой совестью сделать это утверждение и признание, будет лишён своего поста. Он не будет заключён в тюрьму за свой отказ, как не будет принуждён к изгнанию или лишён своей священнической шапки. Как решил архиепископ Мейкел, священник есть священник навсегда, и, несмотря на обвинения «Группы Четырёх», у нас нет желания наказывать или преследовать кого-либо просто потому, что он не может с чистой совестью согласиться с позицией и организацией Церкви Черис. Мы будем наказывать за любые предательские действия, независимо от оправдывающих их обстоятельств, и независимо от того, кем могут быть предатели, но не будет никаких произвольных арестов или тюремных заключений.

— Многие из наших людей отвергнут ваше право диктовать условия Матери-Церкви, как бы разумно вы их не преподносили, Ваше Величество, — предостерегающе сказал Каменная Наковальня.

— У них самих, как у отдельных личностей, есть полное право поступать так, — решительно сказал Кайлеб. — Если они выйдут за пределы вопросов личной совести в открытое неповиновение закону, который связывает всех людей, или в организованное сопротивление Короне, тогда они станут преступниками, и с ними будут обращаться как с таковыми. Хотя, — его глаза стали жёстче коричневого агата, — я бы рекомендовал им принять во внимание тот факт, что архиепископ Мейкел специально отверг учения Книги Шуляра, касающееся «надлежащего наказания» за ересь. Что бы ни решила делать «Группа Четырёх», Церковь Черис не будет нести ответственности за зверства, подобные тем, что были совершены над архиепископом Эрайком. Так же как Черисийская Империя не будет сжигать невинные города или убивать, насиловать и терроризировать их жителей, как то предложила сделать с Черис «Группа Четырёх».

Каменная Наковальня попытался встретиться взглядом с этими жёсткими, карими глазами. Спустя мгновение он отвёл взгляд.

— Как бы то ни было, милорды, — сказал Кайлеб через несколько мгновений, и его голос был немного беспечнее, чем раньше, — вы можете утешить себя тем, что императрица Шарлиен и я остаёмся под эдиктом Великого Викария Эрика об отлучении от Церкви. Теоретически, я полагаю, это означает, что любая клятва, которую вы можете дать нам, является ни к чему не обязывающей, в глазах Матери-Церкви. Или, возможно, я должен сказать, в глазах Совета Викариев и «Группы Четырёх». Имейте в виду, я намерен требовать исполнения любых клятв, которые вы можете дать, точно так же, как если бы они были обязательными, но если это поможет вам или кому-либо из других корисандийских дворян в том, что касается вашей совести…

Он пожал плечами.

— Ваше Величество, мы… — немного резко начал было Каменная Наковальня, но Кайлеб покачал головой.

— Простите меня, милорд, — перебил он. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто я легкомысленно отношусь к ситуации, и я ни на мгновение не ставлю под сомнение вашу личную честь или графа Тартаряна. С другой стороны, хотим мы признать суть дела или нет, все мы знаем, что кто-то в Корисанде будет придерживаться именно этой точки зрения, чтобы оправдать активное сопротивление Империи. Это произойдёт, милорды, и все мы это знаем. Когда это произойдёт, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы избежать чрезмерной ответной реакции, но для тех, кто несёт за это ответственность будут последствия, и эти последствия будут суровыми. В этом отношении у меня не больше выбора, чем у любого другого светского правителя, как бы вовлечённые в это ни оправдывали свои действия. Я не буду пытаться обмануть вас в этом вопросе, а вы не поверите мне, если я это сделаю.

Каменная Наковальня мгновение смотрел на него, а затем кивнул с искренним, хотя, возможно, и неохотным, уважением.

— Во всяком случае, милорды, — сказал Кайлеб более весёлым тоном, — я полагаю, что мы все понимаем исходные позиции обеих сторон. Как я уже сказал, мои условия и требования по существу просты, хотя я не настолько наивен, чтобы полагать, что их выполнение не будет сложным, трудным и — к сожалению — вполне возможно сопровождаться дополнительным кровопролитием. Я бы предложил вам сейчас вернуться в Менчир и обсудить их с другими членами Совета. Если вы не возражаете, я бы рекомендовал нам встретиться снова завтра, когда вы сможете дать мне представление об ответе Совета, и мы сможем продолжить эти дискуссии, если таково будет решение Совета. Тем временем перемирие между нашими двумя армиями будет продолжаться.

— Я полагаю, что это звучит разумно, Ваше Величество, — рассудительно согласился Каменная Наковальня, хотя он, должно быть, так же, как и Кайлеб, понимал, что, в конечном счёте, у Совета не было другого выбора, кроме как принять условия Кайлеба. И, как подозревал Кайлеб, хотел ли Каменная Наковальня признать это или нет, они с Тартаряном должны были признать, что требования Кайлеба были не просто разумными, но минимальными, в данных обстоятельствах.

— Однако, прежде чем вы вернётесь в город, — сказал император, — я надеюсь, что вы окажете мне честь отобедать со мной и моими старшими офицерами. Я устроил так, что некоторые из наших гостей присоединятся к нам за столом, — добавил он, и хотя его улыбка была слабой, она всё-таки была теплее, чем любая из тех, которыми они обменялись, когда он кивнул сэру Корину.

— Ваше Величество, — сказал Каменная Наковальня, тоже улыбнувшись, — эта будет честью для нас.

Императрица Шарлиен оглядела маленькую, знакомую совещательную залу.

Она подумала, что за эти годы она многого добилась в этой зале. И никогда ещё она не была вдали от неё так долго. Прошёл год и два месяца с того дня, как она покинула Чизхольм, чтобы выйти замуж за Кайлеба Армака, и временами ей казалось невозможным поверить, что за столь короткое время произошло так много событий.

Пройдя через комнату к открытому окну, она положила руки на подоконник и, когда она посмотрела в него, её взгляд смягчился от воспоминаний. — «А ведь правда, что отлучка заставляет взглянуть на знакомые вещи свежим, новым взглядом», — подумала она, наслаждаясь видом холмов, крыш и деревьев. За ними она могла напрямую разглядеть живой голубой мрамор Вишнёвой Бухты, а воздух был прохладным, но не морозным, словно предупреждая её о приближении чизхольмской осени. Без сомнения, после долгого пребывания в Черис, он показался ей ещё прохладнее, чем раньше, и она внутренне содрогнулась, поглядев на листья, пребывающие на грани сезонных изменений, и подумав о приближающейся зиме. Если она думает, что Черис сделала её чувствительной к этой прохладе, то зима, в самом деле, будет ледяной! И всё же, даже думая об этом, она поняла, что в идее зимы было что-то такое, что казалось почти утешительным, часть жизни, которую она всегда знала, и её дрожь превратилась в улыбку, когда она подумала о том, как эта зима будет отличаться от предыдущих.

«И насколько теплее будет твоя постель, ты имеешь в виду», — сказала она себе и хмыкнула.

— Ты даже не представляешь, как мне хотелось услышать, как ты это делаешь, — произнёс голос позади неё, и она с улыбкой обернулась. Её мать улыбнулась в ответ, затем подошла и села за совещательный стол. Барон Зелёная Гора оказался у стола мгновением раньше неё и подвинул для неё стул, и она посмотрела на него через плечо, когда он придвинул его ближе к столу, как только она села.

— Спасибо, Марек, — сказала она.

— Всегда пожалуйста, Ваше Величество.

Он с улыбкой поклонился ей, и глаза Шарлиен сузились от внезапной догадки. Жена Зелёной Горы, с которой он прожил более тридцати лет, умерла три года назад, а королева-мать Элана почти тринадцать лет была вдовой. Они знали друг друга буквально с детства и всегда были близки, даже до смерти короля Сейлиса. С тех пор они работали друг с другом — и с ней — как политические союзники, которые полностью полагались друг на друга, и императрица внезапно задалась вопросом, как ей удалось упустить другие пути, по которым они постепенно сближались.

«Вот интересно, если…»

Она поспешно оборвала свою мысль. В основном потому, что это было не её дело, пока они были достаточно сдержанны, чтобы их отношения не превратились в политическую проблему, но также и потому, что она так долго думала о них как о матери и дяде Мареке, что думать о них как-то иначе казалось ей немного неправильным.

— Как сильно ты скучала по тому, что я делала что, мама? — спросила она невинным тоном.

— Смеялась, — просто ответила королева-мать Элана. — Конечно, больше всего я скучала по твоему хихиканью.

Шарлиен усмехнулась и покачала головой, затем решительно повернулась спиной к окну и заняла своё место за столом.

— Я тоже скучала по тебе, мама… и по тебе, Марек, — сказала она более серьёзно.

— Это чувство взаимно, — сказал ей Зелёная Гора, — и не только потому, что у нас вас ждёт такая кипа документов. Конечно, — настала его очередь многозначительно взглянуть в окно, — мы уже довольно давно ожидали, когда вы вернётесь домой.

— Я знаю, знаю, — сказала она с раскаянием. — Просто было то одно, то другое, и мы с Кайлебом оба думали, что…

— Дорогая, мы все знаем, о чём думали вы с Кайлебом. Если уж на то пошло, мы согласны с тобой, — сказала Элана, протягивая тонкую руку и кладя её на предплечье дочери. — Я не буду притворяться, что я не обиделась на решение, которое задержало тебя там так долго… то есть, пока я не встретила Кайлеба на пути в Корисанд. — Она тепло улыбнулась дочери и закатила глаза. — Какой восхитительный молодой человек! Ты ухитрилась поймать с ним неплохой улов, Шарли!

Если её целью было послушать хихиканье дочери, то ей это превосходно удалось, и Шарлиен покачала головой.

— Я не могу не согласиться ни с чем из этого, матушка, — сказала императрица. — С другой стороны, тебе, наверное, стоит подумать о том, что за последние полгода он навещал Черайас чаще, чем Теллесберг.

— Конечно, так и есть. Вот откуда я знаю, что твоё решение остаться в Теллесберге диктовалось интересами государства, основанным на холодном политическом расчёте и вашем чувстве долга, моя дорогая. Учитывая, какой он… вкусный, это единственная мыслимая причина, по которой тебя не было здесь всё это время!

— Я рада, что ты оценила те жертвы, на которые я была готова пойти.

— Конечно, оценили, — сказала королева-мать более серьёзно. — Но тот факт, что мы могли согласились с твоим решением, не означает, что мы не скучали по тебе.

— Если бы я только могла быть в двух местах одновременно, — вздохнула Шарлиен.

— Если бы вы могли, жизнь была бы намного проще, — согласился Зелёная Гора. — Но, раз вы не можете, мы просто должны сделать всё, что в наших силах, не так ли?

— И если я не упоминала об этом раньше, я хочу, чтобы вы знали, как я благодарна вам за то, что вы двое помогаете мне в этом, — сказала Шарлиен со всей искренностью.

— Мне кажется, вы упоминали об этом раз или два, — сказал он.

— Возможно, даже чаще, — добавила королева-мать. — Конечно, я должна проверить свой дневник, чтобы сказать точно.

— Хорошо. — Шарлиен улыбнулась. — Моя мама учила меня благодарить людей, когда они оказывали мне маленькие услуги, например, управляли моим королевством в течение года, пока я отправлялась погулять, а вышла замуж.

Зелёная Гора рассмеялся, но вокруг глаз Эланы пробежали морщинки.

— Меня беспокоило не замужество, дорогая. По крайней мере, после встречи с Кайлебом. — Она постаралась, чтобы её голос звучал непринуждённо, но ей это не удалось, и настала очередь Шарлиен успокаивающе коснуться её руки.

— Мама, я не могу выразить, как мне жаль, — тихо сказала она.

— Не говори глупостей, — сказала Элана. Резкость, которую она вложила в свой голос, была опровергнута непролитыми слезами, блестевшими в её глазах, но она выпрямилась в кресле и глубоко вздохнула. — Биртрим всегда принимал свои собственные решения — ты знаешь это, как и все остальные. И, как и все остальные, он принял это сам, и никто другой не несёт ответственности за его действия. Я только благодарю Бога, что этот монстр Хэлком не преуспел!

— Можешь поблагодарить за это Эдвирда и остальных моих телохранителей, мама, — мрачно произнесла Шарлиен. — Без них…

Она позволила своему голосу затихнуть, качая головой, и Зелёная Гора кивнул.

— Я уже поблагодарил — Эдварда, я имею в виду, — сказал он ей. — Я также предложил ему более существенный знак моей благодарности. Но он отказался.

— Вежливо, я надеюсь?

— Да, Ваше Величество. — Зеленая Гора улыбнулся ей. — На самом деле, он был очень вежлив.

— Хорошо, — повторила Шарлиен и откинулась на спинку своего стула, размышляя о нескольких последних пятидневках.

Она вернулась в Черайас уже почти как целую пятидневку назад, и каждый из этих дней был невероятным водоворотом событий. Она едва могла разобрать их все в своей памяти, и была почти уверена, что некоторые из этих воспоминаний были расположены не по порядку, но, несмотря на её чувство усталости, она также обнаружила, что чувствует огромное облегчение. Конечно, она регулярно получала письма от матери, и от Зелёной Горы — и от Кайлеба, — но это было совсем не то же самое, что быть здесь самой. После двенадцати с лишним лет пребывания на троне, казалось… неестественным полагаться на чужие отчёты, как бы она им ни доверяла. А им должно было казаться ещё более странным, что их монарх теперь живёт совсем в другом королевстве.

— Должна признать, — произнесла она вслух через несколько мгновений, — что в целом всё сложилось даже лучше, чем я надеялась.

— Вы имеете в виду, помимо каких-то мелких заговоров с целью вашего убийства? — Голос Зелёной Горы прозвучал немного раздражённо, и Шарлиен поняла, что он был менее спокоен по поводу покушения, чем пытался притвориться. Её глаза смягчились при этой мысли, и она улыбнулась ему.

— Помимо этого, конечно, — призналась она.

— Должна сказать, дорогая, что, как бы хорошо мы ни справлялись, пока ты была в Теллесберге, решение вернуться домой было правильным, — сказала её мать. Шарлиен посмотрела на неё, и королева-мать пожала плечами. — Когда до нас дошла весть о нападении на Святую Агту, то реакция общественности была… недовольной.

— Как всегда, ваша мать мастерица преуменьшения, — сухо сказал Зелёная Гора. — С другой стороны, я ожидаю, что каждый из ваших дворян, который, возможно, снова почувствовал беспокойство из-за остро ощущаемой несправедливости оказаться взнузданным простой королевой, переосмыслил свои позиции. Встреча с Императором Кайлебом лицом к лицу, в любом случае, вероятно, произвела бы такой же эффект. Хотя он, возможно, и не произвёл на них впечатления «восхитительного молодого человека», я довольно сильно сомневаюсь, что кто-нибудь из них хотел бы увидеть, как он сердится на них. И даже если бы они были готовы пойти на такой риск, реакция Королевства из-за покушения на вашу жизнь была бы достаточным предупреждением для любого, кроме полного идиота. Ваш народ, знаете ли, не забыл, что случилось с вашим отцом, Ваше Величество.

— Я тоже, — мрачно сказала Шарлиен.

— Нет, конечно, ты не забыла, — сказала Элана, и её собственный взгляд стал жёстким. — Я с большим нетерпением жду возможности выплатить наш долг Гектору Дайкину. В полном объёме, со всеми накопившимися процентами.

— Как и все мы, мама, — ответила Шарлиен, напомнив себе, что слух об убийстве Гектора ещё не достиг Чизхольма. Или, вернее, он не достиг никого другого в Чизхольме, кроме неё. Конечно, это должно было измениться почти в любую минуту, но она уже начала полностью осознавать огромное преимущество «видений» Мерлина Атравеса и способность передавать информацию на огромные расстояния практически мгновенно.

«Не говоря уже о боли в заднице, которую, должно быть, обнаружил Кайлеб, когда не мог поделиться со мной такой информацией».

— Самое важное, помимо того, что вы всё ещё живы — это то, насколько хорошо вам удалось донести до всех здесь, в Чизхольме, кто на самом деле стоял за этим, — сказал Зелёная Гора. Она посмотрела на него, и он одобрительно улыбнулся. — Ваша мать права насчёт вашего решения вернуться домой. Ни одно сообщение от вас не могло бы быть столь убедительным по сравнению с реальной возможностью увидеть вас здесь, на чизхольмской земле, и очень хорошо, что вы прибыли почти сразу вслед за самой новостью. Что бы ни говорили сейчас другие, в самую первую пятидневку возникло огромное количество подозрений. План Хэлкома вбить клин между Чизхольмом и Черис почти сработал. На самом деле, если бы ему всё-таки удалось убить вас, он сработал бы.

— Я знаю. Я боялся этого с самого начала — призналась Шарлиен. — Вот почему я ждала достаточно долго, пока расследование барона Волны Грома подтвердит хотя бы некоторые детали. Мне нужно было быть в состоянии рассказать людям, кто на самом деле планировал нападение и почему.

— И какую цену заплатили твои черисийские телохранители, чтобы не дать ему преуспеть, — тихо сказала её мать. — Я никогда не забуду, что эти люди сделали для тебя, дорогая.

— Так же, как и я.

Шарлиен почувствовала, что её глаза снова защипало, и заставила себя сделать ещё один глубокий вдох.

— Я тоже никогда не забуду, — повторила она. — Но поскольку им удалось сохранить мне жизнь, полагаю, нам троим пора приступить к работе.

— Конечно, Ваше Величество, — сказал Зелёная Гора более официальным тоном, и она улыбнулась ему.

— Во-первых, Марек, — сказала она, — я хотела бы услышать твой взгляд на то, как союзники дяди Биртрима в Совете, скорее всего, отреагируют на всё это. После я хотел бы услышать твоё личное мнение — и Ваше, матушка, — о том, как могут отреагировать наши Храмовые Лоялисты. После этого я обещала барону Железного Холма взглянуть на пару проблем казначейства. Нам с Кайлебом давно пора создать общую имперскую валюту, и теперь, когда Имперский Парламент почти полностью создан, мы можем начать думать о других вещах. Так что…

Её мать и первый советник с напряжёнными выражениями лиц откинулись назад, так как Шарлиен энергично принялась за работу.

Шарлиен подняла глаза, так как Эдвирд Сихемпер открыл дверь и вежливо кашлянул.

— Прошу прощения, Ваше Величество, но только что прибыл курьер от Императора.

— Прибыл курьер? — Брови императрицы изогнулись дугой, и Сихемпер кивнул с серьёзным видом. — «Без, малейшего проявления эмоций на лице, которые выдали бы тот факт, что и он, и Шарлиен уже знали, что этот человек уже в пути». — При этой мысли она мысленно улыбнулась.

«По крайней мере, есть хоть один человек, с которым я могу обсуждать подобные вещи, не беспокоясь», — сказала она себе. — «Пусть у Кайлеба есть Мерлин, но у меня есть Эдвирд, и это почти так же хорошо».

— Он говорит, что его депеши срочные, Ваше Величество, — добавил её личный оруженосец, и она решительно кивнула.

— В таком случае, вне всякого сомнения, немедленно впусти его.

— Да, Ваше Величество.

Сихемпер ненадолго вышел, а Шарлиен вгляделась в лица матери и своего первого советника. Она была немного удивлена тем, как много им удалось сделать после обеда. Конечно, намного больше ещё предстояло сделать. Вряд ли это могло быть иначе, после её долгого отсутствия, но они сделали значительный вклад, чтобы наверстать упущенное. К счастью, большая его часть состояла просто из одобрения и подтверждения решений, которые были приняты ими до этого.

«А лучше всего то, что, во всех смыслах и целях, что пока мать правила Чизхольмом вместо меня, не было не единого волнения. По крайней мере, в светской части. Может быть, мне действительно удалось убедить Королевство, что монарх не обязательно должен быть мужчиной?»

Конечно, всегда существовала и религиозная сторона. Хорошая новость состояла в том, что архиепископ Павел, Зелёная Гора, сэр Албер Жастин, чизхольмский эквивалент барона Волны Грома, и граф Белого Утёса, лорд правосудия королевства, сумели твёрдо удержать свою коллективную ногу на шее искушения Храмовых Лоялистов к любого рода активному сопротивлению. Тот факт, что именно Храмовые Лоялисты в Черис были теми, кто попытался убить свою королеву, и то, как остальная часть Королевства отреагировала на эту новость, несомненно, усилили желание Храмовых Лоялистов в Чизхольме держать свои головы опущенными.

К сожалению, это не означало, что они решили принять «еретическое неповиновение Матери-Церкви» Шарлиен. Благодаря Мерлину и его СНАРКам, Шарлиен, вероятно, знала об этом даже лучше, чем Жастин или Зелёная Гора, хотя ни один из них не питал никаких иллюзий на этот счёт. На самом деле Шарлиен знала, что по крайней мере три члена её собственного Совета в настоящее время общаются с низложенным епископом-исполнителем У-шаем.

На данный момент они с Мерлином были убеждены, что определили «главных игроков», как их описывал Мерлин, но и всё это тоже имело свои недостатки. Знание того, за кем следить, было бесценным преимуществом; однако было трудно бороться с искушением арестовать их за то, что, как она знала, они делали, но что будет трудно доказать в открытом суде. На самом деле, у неё было сильное искушение сфабриковать необходимые ей доказательства. К счастью, она давным-давно пришла к выводу, что именно из-за такой политики собственные дворяне свергают своих королей и королев. Тот факт, что она всегда была скрупулёзно справедлива в своём отношении даже к своим врагам среди знати Чизхольма, был главным фактором готовности, с которой большинство её дворян принимали решения, которые она выносила, когда у неё были ясные и убедительные доказательства проступка одного из них.

«Что ж, в конце концов вы предоставите мне эти доказательства, милорды — или, по крайней мере, покажете, где один из моих простых смертных агентов может «обнаружить» их. И когда этот день настанет…»

Дверь совещательной залы открылась снова, так как Сихемпер вернулся с курьером Кайлеба.

— Ваше Величество, — произнёс курьер — как отметила Шарлиен, бывший чизхольмцем — с глубоким поклоном.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Коммандер Трейвир Говин, Ваше Величество. — Говин улыбнулся, явно довольный тем, что она проявила достаточно заботы, чтобы спросить его имя. — Я имею честь командовать вооружённой шхуной «Страж».

— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись ему в ответ, и откинулась на спинку стула. — Сержант Сихемпер сказал, что у вас срочные депеши, коммандер Говин?

— Боюсь, что это так, Ваше Величество, — улыбка Говина сменилась серьёзным выражением.

— В таком случае, коммандер, можем ли мы получить их?

— Конечно, Ваше Величество. — Говин открыл свою курьерскую сумку и извлёк толстый конверт, запечатанный персональной печатью Кайлеба и адресованный Шарлиен чётким, аккуратным почерком Клайфирда Леймина. Он вложил его в её протянутую руку с очередным поклоном.

— Спасибо, — сказала она ещё раз, взвешивая его на ладони. — Ваше судно нуждается в припасах или обслуживании, коммандер?

— Ваше величество, я бы хотел набрать пресной воды, прежде чем возвращаться в море. С этой оговоркой «Страж» может отплыть в течение часа.

— Я не думаю, что нам нужно будет так быстро отослать вас обратно, коммандер Говин, — с улыбкой сказала Шарлиен. — Я рада слышать, что вы готовы отплыть так скоро, если бы нам понадобилось, но я надеюсь, что у вас будет время, по крайней мере, на свежий салат и приготовленную на берегу еду, прежде чем мы отправим вас обратно в Корисанд.

— Спасибо, Ваше Величество, — ответил Говин, и склонился её раз, услышав о своей увольнительной. Сихемпер проводил его обратно из зала совета, и Шарлиен повернулась к Зелёной Горе и своей матери.

— Ну а теперь, — капризно сказала она, криво улыбаясь, когда её тонкие пальцы сломали тяжёлые восковые печати, — давайте посмотрим, какие новые плохие новости Корисанда сочла нужным сообщить нам.

— …так что я не уверен, что они тебе поверят.

Если бы кто-нибудь из подданных императрицы Шарлиен, кроме её личного оруженосца, случайно заглянул в её спальню, у них могли бы возникнуть серьёзные сомнения относительно адекватности своего монарха. Она сидела в одном из огромных мягких кресел, поджав под себя ноги, и явно разговаривала с пустым воздухом. Было уже очень поздно, и она отправила Сейру Халмин спать несколько часов назад. Мейра Люкис всё ещё оправлялась от травмы, которую получила, когда Биртрим Вейстин «устроил» ей падение с лошади, чтобы она была в безопасности и не мешалась под ногами у Святой Агты, и заставить её лечь спать достаточно рано тоже не составило труда. Теперь Шарлиен сидела в освещённой свечами спальне, наблюдая, как серебряный шар Лангхорна, единственной луны Сэйфхолда, неуклонно поднимается всё выше за её окном, и склонила голову набок, прислушиваясь.

— Хотел бы я сказать, что был удивлён, услышав это, — произнёс голос Кайлеба в её правом ухе. — К сожалению, если бы я был на их месте, я бы тоже подумал, что сделал это.

— Я думаю, что в конце концов они примут правду, — заверила Шарлиен своего далеко находящегося мужа. — Марек прошёл уже более трех четвертей пути к признанию того, насколько удивительно глупо было бы для тебя убить Гектора именно в это конкретное время. В данный момент он, кажется, разрывается между восхищением твоим, по-видимому безжалостным, прагматизмом, удивлением, как ты мог быть настолько глуп, чтобы сделать это, и беспокойством о том, что это говорит о твоём характере в долгосрочной перспективе.

— А твоя мать?

— Ну, мама уже считает тебя « восхитительным молодым человеком», — усмехнулась Шарлиен. — Думаю, она была и довольна, и удивлена тем, как сильно ты ей нравишься, и, честно говоря, мысль о том, что ты мог убить Гектора после того, что случилось с отцом, только делает ей симпатии ещё более сильными. Честно говоря, я думаю, что она будет разочарована, когда наконец поймёт, что ты на самом деле этого не делал.

— Полагаю, это лучше, чем если бы она в ужасе бежала от хладнокровного убийцы, способного на такое, — сухо заметил Кайлеб.

— Поверь мне, Кайлеб, единственное, что могло заставить мать полюбить тебя больше, чем мысль о том, что ты получил в коллекцию голову Гектора — это рождение её первого внука. О чём, кстати, она довольно многозначительно намекнула мне сегодня днём. Она, кажется, считает, что, нахождение тебя в Корисанде, а меня в Черис или Чизхольме, вряд ли обеспечит преемственность. Мысль, которая тоже приходила мне в голову, правда не по таким чисто прагматическим причинам.

— Вы не единственные два человека, кому это пришло в голову, — с чувством сказал Кайлеб. — И, как ты упомянула, не обязательно из чисто прагматических причин.

— Так когда же ты собираешься нарисоваться тёмным силуэтом на моём пороге, чтобы мы могли начать работать над этой маленькой проблемой? — спросила Шарлиен, и Кайлеб заметил, что её собственный тон был довольно резок.

— Скоро, я думаю, — сказал он как можно более серьёзным тоном. — Сегодня днём я в пятый раз встретился с Тартаряном и Каменной Наковальней. Было несколько моментов, о которых они хотели поговорить, но они, очевидно, понимают, что у них нет другого выбора, кроме как поставить свои подписи на пунктирной линии в конце документа. Они почти готовы, Шарлиен, и как только они это сделают, я назначу генерала Чермина своим временным вице-королём, а мы с «Императрицей Черисийской» отплывём в Вишнёвую Бухту.

— Хорошо!

— Единственный вопрос, который вертится в моей голове — как меня встретят, когда я приеду, — продолжил Кайлеб.

— Если ты имеешь в виду здесь, во Дворце, то я не думаю, что кому-то есть дело до того, убил ты Гектора или нет, — ответила Шарлиен. — О, некоторые люди будут беспокоиться об этом, и ещё больше, вероятно, будут притворяться, что ужасаются самой мысли об этом, но правда в том, что все знают, что Гектор убил бы тебя и твоего отца в одно мгновение, если бы думал, что это сойдёт ему с рук. По моим подсчётам, половина чизхольмской знати считает, что он был замешан в заговоре Тириена с целью убийства, что бы там ни говорил по этому поводу Нарман или ты. И возможность того, что ты его заказал, в некотором смысле работает в нашу пользу. Я бы ни капельки не удивилась, узнав, что СНАРКи Мерлина сообщают, что некоторые члены аристократии, которые, скорее всего, сговорились против нас с Храмовыми Лоялистами… пересматривают свои позиции в свете веры в то, что ты просто убьёшь их, если они превратятся в слишком большую проблему.

— Замечательно. — Воображение Шарлиен очень живо показало, как Кайлеб закатывает глаза. — Кто был тот политический писатель Старой Земли, о котором ты говорил мне на днях, Мерлин?

— Макиавелли, — ответил Мерлин. Его голос был ещё более чётким, чем у Кайлеба, и Шарлиен поняла, что это было потому, что он передавался непосредственно через встроенный коммуникатор Мерлина.

— Это был он, — согласился Кайлеб. — Думаю, я собираюсь выяснить, был ли он прав насчёт того, что лучше бояться, чем быть любимым[39]. — Он вздохнул. — Ну, отец всегда говорил, что очень важно, чтобы враги боялись тебя. Хотя я, при этом, не слишком уверен, что мне нравится мысль о том, что меня боятся мои собственные подданные.

— Я думаю, тебе стоит беспокоиться об этом только тогда, когда речь заходит об аристократии, — ободряюще сказала Шарлиен. — Простой народ ещё больше склонен думать, что Гектора убил ты. Разница между ними и знатью в том, что у них нет никаких сомнений по поводу того, ты ли это сделал. На самом деле, они зажигают костры, чтобы отпраздновать смерть Гектора — и в честь тебя за то, что ты сделал это — с тех пор, как пришла новость об этом. Я же уже упоминала, что Гектор был не очень популярен здесь, в Чизхольме, да?

— Один или два раза, я полагаю, — согласился Кайлеб.

— Ну, в том-то и дело, — пожала плечами Шарлиен. — Мы ничего не можем поделать с тем, как Церковь собирается использовать это для пропаганды, и Нарман и Мерлин оба правы. Даже если Церковь — или, по крайней мере, Клинтан — на самом деле не заказывала эти убийства, они всё равно используют случившееся как молоток, чтобы избить им нас обоих. Но что касается наших собственных людей, то, даже если мы и сделали это, с ними всё в полном порядке. На самом деле, некоторые из них, похоже, считают это своего рода подходящей местью за попытку Хэлкома убить меня.

— Что? — Шарлиен услышала смущение в его голосе и хихикнула.

— Конечно, глупыш! Я знаю, что мы официально оправдали Гектора от любой причастности к заговору Хэлкома, но мои люди ни за что не откажутся от превосходной теории заговора!

— Замечательно, — повторил Кайлеб, с трудно сдерживаемым отвращением в голосе. — Если они все в это поверят, то будет чертовски трудно убедить кого-то ещё в правде.

— Мы просто должны сделать всё, что в наших силах. А тем временем возвращение тебя сюда, в Чизхольм, чтобы провести несколько месяцев с нами обоими в резиденции — как того требует конституция Империи, если мне не изменяет память — должно в значительной степени закрепить принятие Чизхольмом новых политических договорённостей. Конечно, — она лукаво улыбнулась в сторону окна, — это будет означать, что ты проведёшь зиму здесь, в Чизхольме. У нас здесь есть такая штука, которую вы, возможно, не видели у себя в Черис. Это называется «снег».

— Я слышал об этом феномене, — с достоинством ответил ей Кайлеб. — Но ты, конечно же, не хочешь сказать, что в Чизхольме так холодно, что он прилипает к земле, не тая?

— Известны случаи, когда такое случалось, — торжественно заверила она его.

— Ну, в таком случае, отныне мы будем проводить зимы в Черис.

— Это был бы и мой выбор, учитывая всё вместе взятое. А может, и нет. Во всяком случае, не в данный момент.

— А почему нет? — Он старался сохранить непринуждённый тон голоса, но она услышала внезапный всплеск беспокойства в его глубине и снова улыбнулась.

— Не волнуйся. Это не потому, что я не доверяю нашим черисийцам больше, чем я не доверяю нашим чизхольмцам. Просто мне только что пришло в голову, что здесь, в Черайасе, будет холодно, не так ли?

— И? — спросил Кайлеб с подозрительной осторожностью.

— Ну, если это действительно холодно, то бедный, тонкокожий южный мальчик вроде тебя будет вынужден искать любой источник тепла, какой только сможет найти.

— И? — повторил Кайлеб.

— И, — сладко сказала она, — я не могу представить себе ничего более тёплого, чем хорошая, большая кровать прямо здесь, во Дворце, с большими, с толстыми одеялами и перинами. Если мы всё сделаем правильно, нам, возможно, вообще не придётся выходить наружу до самой весны.

«Мы провели слишком много времени совещательных залах, таких как эта», — подумал Робейр Дачарн. — «Если уж на то пошло, мы слишком много времени проводим в Храме и слишком мало — в Божьем мире. Мы слишком заняты, наслаждаясь роскошью Храма, чтобы оценить остальной мир, который Архангелы построили для нас. А у всех остальных нет другого выбора, кроме как жить в нём круглый год».

Эта мысль всё чаще приходила ему в голову в последние год-два, и он сделал над собой усилие. И всё же, как бы он ни старался, обязанности его служения, а также всё возрастающие опасности и вызовы, с которыми сталкивалась Церковь со всех сторон, продолжали тянуть его назад.

«Будет ещё хуже, когда снова наступит зима», — предупредил он себя. — «Как только снег станет достаточно глубоким, как только снаружи станет достаточно холодно, ты найдёшь ещё больше причин, чтобы оставаться с комфортом внутри, изолированным от всех этих… неприятностей».

«В этом есть метафора», — подумал он. — «И ни одна из них не имела ничего общего с погодой».

Он поднял глаза, когда в дверь вошёл Замсин Трайнейр. Канцлер опаздывал, он был последним прибывшим из «Группы Четырёх», и он одарил их короткой, натянутой извиняющейся улыбкой.

— Простите меня, братья, — сказал он. — Моё управление только что получило депешу из Деснейра, и я подумал, что будет лучше расшифровать её перед тем, как я приду.

— И в ней было что-нибудь интересное? — прорычал Жаспер Клинтан со своего места за совещательным столом.

— Там были кое-какие интересные наблюдения, — ответил Трайнейр. — Ничего особенно потрясающего. Большая часть его состояла из сообщений из вторых рук о том, что делали черисийцы, чтобы полностью покончить с судоходством Дельфирака. Судя по всему, их адмирал Каменный Пик начал посылать экспедиции даже в нейтральные порты — среди бела дня, как правило — чтобы уничтожить или сжечь любой корабль под флагом Дельфирака. Я сделал копии для всех нас, особенно для тебя, Аллайн.

Аллайн Мейгвайр благодарно кивнул, хотя благодарность на его лице едва ли была искренней. Он с болью осознал, что его положение было самым шатким из всей «Группы Четырёх». Несмотря на то, что официально именно он понял, что Церкви потребуется флот галеонов, а не галер, факт оставался фактом: никто — за исключением, возможно, Дачарна — не мог сосчитать, сколько марок было влито в их бесполезный галерный флот. А ведь ходили упорные слухи, что именно Клинтан понял первоначальную ошибку Мейгвайра. Слухи, как сильно подозревал Мейгвайр, исходили от самого Великого Инквизитора… и это несло с собой проклятие собственного осуждения Мейгвайра, которое, к сожалению, в данном случае, было слишком точным.

— Было что-нибудь ещё насчёт убийства Гектора? — спросил Клинтан.

— Только слухи и домыслы, циркулирующие в Деснейре, — сказал Трайнейр. Он посмотрел на Клинтана с тщательно скрываемым любопытством. — Я не получал никаких новых сообщений об этом событии. А ты?

— Нет, — покачал головой Клинтан. — Если бы я это сделал, то непременно привлёк бы к ним всеобщее внимание.

«Всеобщее» в данном случае означало, конечно, остальных членов «Группа Четырёх», — кисло подумал Дачарн.

— Жаль, что у нас нет более достоверной информации об этом, — сказал он вслух, наблюдая за выражением лица Клинтана из-за внешне спокойных глаз. — Всё это дело до сих пор кажется мне… странным.

— Что в этом «странного»? — Клинтан презрительно фыркнул. — Очевидно, Кайлеб приказал убить этого человека. У него было достаточно причин, даже до того, как он женился на Шарлиен. И весь мир знает, как эта сука ненавидела Гектора!

Внутри Робейра Дачарна что-то щёлкнуло при небрежном признании вины Клинтаном. Главный Казначей скосил глаза на Трайнейра и увидел в них такое же понимание. Дачарн знал, что они оба с самого начала задавались этим вопросом. Теперь они знали.

— Что ж, — сказал Трайнейр, — кто бы это ни устроил, — он очень старательно не смотрел в сторону Клинтана, понял Дачарн, — это оставляет нас с некоторыми интересными дилеммами.

— За последние два года у нас их было достаточно, — заметил Клинтан. — Я не понимаю, как ещё несколько новых могут иметь такое большое значение.

— Надеюсь, ты простишь меня, Жаспер, — сказал Трайнейр с лёгким оттенком резкости, — но многие из этих дилемм попадут на политическую арену. Это делает их более чем мимолётным интересом для меня и моего офиса. И, как мне кажется, они, несомненно, будут иметь последствия и для Инквизиции.

Скуластое лицо Клинтана на краткое мгновение напряглось, но потом его черты снова расслабились, и он кивнул.

— Ты прав, — признал он, и это было так близко к извинению, как никогда с его стороны.

— Спасибо.

Трайнейр устроился на своём месте во главе стола и оглядел остальных.

— На данный момент, конечно, как нам всем хорошо известно, вся наша информация об убийстве Гектора фрагментарна и в лучшем случае пришла из вторых рук. Я уверен, мы все надеемся, что скоро получим более надёжные отчёты — желательно от епископа-исполнителя Томиса. С другой стороны, уже сентябрь. Не пройдёт и пятидневки, как погода начнёт закрывать нам возможность отправлять и получать сообщения, даже с помощью семафора. Я думаю, что мы должны пойти дальше и решить, как начать реагировать на это с той информацией, которой мы уже располагаем, какой бы неудовлетворительной, в некоторых отношениях, она ни была.

— Очевидно, первое, что нужно сделать, — сказал Клинтан, — это осудить кровавые действия Кайлеба, Шарлиен и остальных лидеров отступников. Я понимаю, что Гектор и его сын были всего лишь двумя жизнями против тысяч, которые уже умерли из-за их неповиновения Матери-Церкви. Но если они готовы убивать правящих князей и их наследников так небрежно, это указывает на совершенно новый уровень опасности.

— В каком смысле, Жаспер? — спросил Дачарн. На самом деле он был немного удивлён тем, что ему удалось сохранить такой нейтральный тон.

— С одной стороны, это абсолютная наглость, — ответил Клинтан. — Тот факт, что они готовы убивать своих противников так открыто, только подчёркивает их презрение к суду и осуждению остального мира. И, конечно, это будет иметь последствия для других князей и королей, не так ли? Кто может быть уверен, что черисийский убийца не придёт к ним, если они кажутся каким-то препятствием для непристойных амбиций Кайлеба и Шарлиен? Кроме того, мы говорим об акте убийства, Робейр. Убийство не просто кого-то, а князя, освящённого самой Матерью-Церковью, и того, кто вёл собственную Божью борьбу против сил отступничества! Я понимаю, что они уже продемонстрировали в Фирейде, что они были готовы убить даже Божьих священников, но теперь они доказали, что они убьют кого угодно, и даже без показательного суда, подобного тому, что был в Фирейде. Гектор — мученик, ещё один мученик в священной войне против Черис и сил Тьмы. Ради его памяти, Бога и Матери-Церкви, мы должны сделать это ясным для каждого верующего!

— Понятно.

Дачарн сумел удержать своё отвращение, хотя это было нелегко. Пыл, вспыхнувший в глазах Клинтана, испугал его. Казалось, что Великий Инквизитор действительно верил в то, что говорил об ответственности Черис за смерть Гектора. Тот факт, что он мог сначала приказать совершить убийство так небрежно, а затем использовать его так цинично, не вызывал оптимизма. Вероятность того, что он действительно способен поверить в собственную ложь, была гораздо хуже, особенно для того, кто обладал властью над Инквизицией.

— Думаю, мы все можем с этим согласиться, Жаспер, — спокойно сказал Трайнейр. — Как ты сказал, как бы Гектор ни погиб — на поле битвы, в постели или от рук убийц, — он явно вёл войну против врагов Матери-Церкви. Хотя я никогда не хотел бы показаться чересчур циничным или расчётливым, — Дачарн задумался, был ли он единственным, кто заметил, как глаза Трайнейра на мгновение ожесточились, когда канцлер посмотрел на Клинтана, — простая пропагандистская ценность публичного и громкого высказывания этой точки зрения будет просто неоценима.

— Я и сам так думал, — согласился Клинтан с едва заметным намёком на самодовольство.

Мейгвайр резко поднял голову, и Дачарн почувствовал что-то вроде жалости к капитан-генералу.

«Только сейчас просыпаешься, да, Аллайн?» — сардонически подумал он. — «Ну, лучше поздно, чем никогда, я полагаю. Но тебе действительно нужно работать над контролем своих эмоций».

Судя по выражению глаз Мейгвайра, он наконец понял, о чём всё это время подозревали Трайнейр и Дачарн, и тот факт, что Клинтан действовал в одностороннем порядке, даже не посоветовавшись со своими коллегами, должно быть, испугал его ещё больше, чем Дачарна. В конце концов, Мейгвайр был самым уязвимым в «Группе Четырёх». Остальная часть викариата была, мягко говоря, недовольна, когда весь новый галерный флот был объявлен устаревшим перед самой первой битвой с силами тьмы. Даже те, кто был слишком осмотрителен — или напуган — чтобы открыто критиковать Великого Инквизитора или Канцлера, начали перешёптываться о явной некомпетентности Капитан-Генерала. А теперь Клинтан небрежно бросил Гектора на растерзание хлещущим ящерицам просто потому, что этот человек был более ценен как достойно умерший мученик, чем живой. Если Великий Инквизитор мог сделать это, то он, конечно, мог сделать то же самое с самым слабым и уязвимым из своих коллег, чтобы успокоить гнев викариата.

«И он сделает это, Аллайн», — подумал Дачарн. — «Ни секунды не колеблясь, ни секунды не раздумывая, если он видит в этом какую-то выгоду».

Перед его мысленным взором возникла картина — ледяные виверны на островке из дрейфующего льда толкают одного из своих собратьев в воду, чтобы посмотреть, там ли ещё кракены. Нетрудно было представить себе одного из них с лицом Мейгвайра.

— Одна из дилемм, о которой я упоминал минуту назад, — продолжил Трайнейр, — это то, что нам делать с князем Дейвином.

— Я не уверен, что есть какая-то причина принимать поспешные решения, когда дело касается его, Замсин, — сказал Дачарн. Канцлер посмотрел на него, приподняв одну бровь, и он пожал плечами. — В данный момент, он и его сестра — и граф Корис — в достаточной безопасности в Талкире.

— И «в данный момент» у Жамиса есть все основания держать его там, — сказал Клинтан с глубоким, весёлым смешком.

Как бы мало Дачарну ни нравилось, что Клинтан забавляется войной между Дельфираком и Черис, возникшей в результате собственной политики захвата кораблей Великим Инквизитором, он должен был признать, что Клинтан был прав. Пока король Жамис находилась в состоянии войны с Кайлебом и Шарлиен, было маловероятно, что он сдаст дальних родственников своей жены черисийцам.

«И по крайней мере, Талкира достаточно далеко в глубине материка, чтобы черисийцы не смогли добраться до неё», — язвительно подумал Дачарн. — «Они, кажется, могут пойти куда угодно в его королевстве, куда захотят»!

Он одернул самого себя. Король Жамис не был виноват в том, что Имперский Черисийский Флот мог высадить морскую пехоту в любой точке побережья, которую выберет. Было очевидно, что черисийцы поняли, что он ничего не может с этим поделать, и они намеренно и методично закрывали все порты и гавани, которыми когда-то хвастался Дельфирак. Они не сожгли больше ни одного города, но их блокада была практически непробиваемой, и они продолжали атаковать каждую военную цель, которая заявляла о себе. К этому времени Дельфиракский Флот был уже практически истреблён, и хотя черисийцы были скрупулёзно осторожны, чтобы избежать сопутствующего ущерба имуществу не-дельфиракцев в ходе своих экспедиций по захвату дельфиракских торговых судов и галер в нейтральных портах, никто на самом деле не хотел рисковать навлечь гнев Кайлеба, предлагая этим дельфиракским судам убежище.

Тем не менее, в собственных мыслях Дачарна о безопасности столицы Жамиса II было достаточно правды. Талкира действительно находился слишком далеко в глубине материка, чтобы подвергнуться реальной угрозе со стороны черисийцев. Что, по-своему, подводило итог пределу черисийских возможностей. Несмотря на их успехи на побережье Дельфирака, или их способность вторгнуться в Корисанд, или даже запутанные, отрывочные сообщения, которые Мейгвайр до сих пор получал о пугающем новом оружии и тактике их морских пехотинцев, им просто не хватало наземных сил, чтобы пробиться в жизненно важные части любого материкового королевства.

— Я не особенно беспокоюсь о физической сохранности или безопасности Дейвина, — сказал Трайнейр. — Меня беспокоит его политическая ценность. Я предпочёл бы позаботиться о том, чтобы никто больше не попытался использовать эту ценность таким образом, который может противоречить нашей собственной политике.

— Оставь пока мальчика в покое, Замсин, — почти нетерпеливо сказал Клинтан. — Он никуда не денется. В конце концов, куда он может пойти? Никто из тех, кто уже не ведет активную борьбу с отступниками, не захочет рисковать рыбалкой в таких водах, по крайней мере, пока мы им не скажем. И когда придёт время, когда он нам понадобится, мы сможем наложить на него руку, когда захотим.

— Всё не совсем так просто, Жаспер. Особенно, если мы намерены признать его законным князем Корисанда.

— На самом деле, я думаю, что Жаспер прав, — сказал Дачарн, хотя ему и не нравилось, что он согласен с Великим Инквизитором. Трайнейр снова взглянул на него, и Дачарн пожал плечами. — Не похоже, чтобы у Дейвина — или у Кориса, который действительно имеет значение в данном случае — был кто-то ещё, чтобы отстаивать его дело. Если мы объявим, что Дейвин — законный князь Корисанда, и если Мать-Церковь возьмёт на себя обязательство восстановить его на троне, когда раскол будет полностью побеждён, этого должно быть достаточно. Корис, конечно, достаточно умён и опытен, чтобы понять это. Давай оставим его там, где он сейчас, по крайней мере. Мы можем сделать всё, что нам нужно, посредством переписки. Или, если уж на то пошло, мы всегда можем вызвать Кориса сюда, в Зион, чтобы дать ему более чёткие инструкции лицом к лицу. Я думаю, что мы можем позволить девятилетнему мальчику, который только что осиротел, попытаться найти хоть какую-то стабильность в его жизни, прежде чем мы бросим его на политическую сковородку.

Трайнейр несколько мгновений пристально смотрел в глаза Дачарна, потом медленно кивнул. Дачарн не сомневался, что Трайнейр без малейшего колебания пожертвует мальчиком, если решит, что так будет лучше. Но, по крайней мере, у Канцлера было достаточно сострадания, чтобы оставить скорбящего мальчика в покое, пока это не станет целесообразным. Возможно, Клинтан тоже так думал, но лично Дачарн никогда не сомневался, что позиция Клинтана было результатом безразличия — или даже самодовольного удовлетворения тем, как удачно сработало убийство отца мальчика — а не хоть какого-то беспокойства о юном Дейвине.

— Хорошо, — произнёс Трайнейр вслух. — Я набросаю послание Корису, в котором изложу наше признание Дейвина и предложу способы, которыми Корис и князь могли бы помочь нам против убийц его отца. Разумеется, я разошлю черновик всем вам, прежде чем отправить его, — добавил он, бросив на Клинтана многозначительный взгляд.

Этот взгляд отскочил от брони Великого Инквизитора, даже не поцарапав краску.

— А пока, — вставил Мейгвайр, — я должен признать, что я немного обеспокоен тем фактом, что, как ранее отмечал Замсин, погода сильно затруднит нашу способность общаться в ближайшие несколько пятидневок.

— В каком смысле обеспокоен? — спросил Дачарн.

— Я не очень волнуюсь о нашей способности координировать наши планы в других местах, — сказал Мейгвайр. — Наши существующие инструкции достаточно подробны, так что, вероятно, они не потребуют больших изменений. И я думаю, мы все согласны с тем, что отступники вряд ли предпримут какие-либо крупные операции на материке до следующей весны. Так что вряд ли нам придётся реагировать на какие-то срочные военные кризисы.

— Ты имеешь в виду какие-нибудь ещё срочные военные кризисы, — пробормотал Клинтан голосом, уровень которого был тщательно рассчитан, чтобы быть едва слышным. Губы Мейгвайра на мгновение сжались, но он продолжил, как будто Великий Инквизитор ничего не говорил.

— Что меня беспокоит, — сказал он, — так это то, что произойдёт здесь, в Храме и Зионе, когда зима действительно наступит. Всегда существует тенденция… замыкаться в себе после первого сильного снегопада.

В глазах Клинтан промелькнуло нечто, что можно было бы назвать невольным — и удивлённым — уважением, и Дачарн обнаружил, что разделяет удивление Великого Инквизитора. Обычно никто не ожидал такого замечания от Аллайна Мейгвайра. Хотя, подумал Главный Казначей мгновение спустя, осознание Мейгвайром своего ослабленного положения могло бы объяснить это.

Как метко заметил Мейгвайр, как только зима приходила в Зион, интересы Храма, как правило, переключались в основном на чисто внутренние дела. Связь с внешним миром замедлялась, становилась менее надёжной, а вместе с ней замедлялся и ритм жизни Матери-Церкви. Викарии и архиепископы, живущие в Зионе, обычно использовали это время, чтобы отшлифовать свои союзы и наверстать упущенное в бумажной работе и рутинных административных делах. А вражда и домашние обиды друг на друга, как правило, в соперничающих фракциях иерархии становились много острее.

Но эта зима обещала отличаться от предыдущих. Эту зиму предстояло провести в тревоге, размышляя над Кафедральным Посланием Великого Викария Эрика о последствиях для будущего. Очевидно, непрерывная череда триумфов Черис окажет огромное влияние на эти размышления, как и любую потенциальную критику руководства «Группы Четырёх». Обычно сонная зима обещала быть какой угодно, только не спокойной, с потенциально ужасными последствиями для «Группы Четырёх».

Или, по крайней мере, для её самого уязвимого члена.

— О, я думаю, мы найдём, чем занять себя, — сказал Клинтан, и что-то в его тоне привлекло внимание Дачарна. Свет в глазах Клинтана был не просто уверенным, а предвкушающим. Свет человека, жадно предвкушающего угощение, которое он сам себе пообещал.

Крошечные ледяные иголочки, казалось, затанцевали вверх и вниз внутри костей Дачарна. Возможно ли, чтобы…

— Ты имеешь в виду какое-то конкретное, Жаспер? — спросил Трайнейр. Судя по выражению лица Канцлера, он заметил то же самое, но задал свой вопрос гораздо спокойнее, чем, по мнению Дачарна, мог бы.

— Всегда что-нибудь случается, Замсин, — почти весело заметил Клинтан. — На самом деле, я заметил, что что-то имеет тенденцию появляться в самые удивительно полезные моменты.

Мышцы живота Дачарна сжались в комок, когда он вспомнил, казалось бы, невинный разговор с викарием Сэмилом Уилсинном. В то время он не слишком глубоко задумывался об этом, в основном потому, что это казалось таким уместным в тот момент. С тех пор, как он был рукоположен в оранжевое, Дачарн пропустил слишком много паломничеств, на которые его обычно приглашали. Он пытался компенсировать это — во всяком случае, настолько, насколько это укладывалось в его сверхплотное расписание — и обнаружил, что сидит рядом с Уилсинном на одном из молитвенных завтраков, которые он посещал. Он не придал особого значения тому совпадению, которое свело их вместе. Не тогда. Только позже, когда у него появилась возможность поразмыслить над, возможно, более глубоким смыслом того, что сказал Уилсинн.

С тех пор у него было ещё два или три — кратких, конечно, — разговора с Уилсинном. Все они, как и первое, могли быть не более чем невинными совпадениями, но Дачарн ни на секунду в это не поверил. Уилсинн о чём-то его расспрашивал, и, учитывая заслуженную репутацию семьи Уилсиннов, Клинтан вряд ли одобрил бы это.

«Если Уилсинн действительно что-то задумал, и если Жаспер узнает об этом…»

Дачарн не работал бы с Клинтаном столько лет, не понимая, как работает мозг Великого Инквизитора. Вероятная возможность окончательно сокрушить своего самого ненавистного соперника сильно привлекала его в любое время. И ему доставляло особое удовольствие ждать, пока он не воспользуется шансом осудить Уилсинна за «измену Матери-Церкви», чтобы отвлечь внимание коллег от неудач «Группы Четырёх» в самый подходящий момент. Даже лучше — по крайней мере, с его точки зрения — обнаружение «предателей» в рядах самого викариата могло только помочь разжечь ещё больший пыл против всех врагов Церкви… и укрепить руку Клинтана как человека, которому поручено искоренять этих врагов, где бы они ни прятались.

Даже если это означало, что среди его собратьев-викариев… и особенно среди тех, кто осмелился бы критиковать Великого Инквизитора — и его союзников — за плохое управление во время раскола.

У Трайнейра не была преимущества обмена мнениями, как у Дачарна с Уилсинном, но он тоже, явно почувствовал что-то ещё под внешней весёлостью Клинтана. Однако, что бы он ни заподозрил, в данный момент он явно не был готов настаивать на своей точке зрения.

— Во всяком случае, — сказал он, отмахиваясь от замечаний Клинтана, как будто они действительно были такими безобидными, как Клинтан предполагал, — есть ещё несколько моментов, которые я хотел бы обсудить сегодня днём. Во-первых, дело в том, что Сиддармарк, похоже, втайне сговорился продолжать торговлю с Черис. Боюсь, что Сиддармарк — не единственное место, где это происходит. Как и предупреждал нас Робейр, люди, которым грозит разорение из-за экономических последствий эмбарго, склонны искать решения своих проблем. Мне приходит в голову, что было бы неразумно ожидать чего-то другого, а это означает, что…

Он продолжал говорить, разбираясь с повседневными делами управления Матерью-Церковью в такие смутные времена, но Робейр Дачарн обнаружил, что слушает только вполуха.

Остальная часть его внимания была сосредоточена где-то в другом месте, беспокоясь о чём-то совершенно другом.

— Вот. Видишь, что я имела в виду, говоря о хорошей тёплой постели? — спросила Императрица Черисийская, прижимаясь к Императору и кладя голову ему на грудь.

— Я уверен, что в одну из этих ночей это будет хорошая тёплая постель, — ответил он тоном человека, явно уделяющего таким важным вопросам должное внимание, которого они заслуживают, когда он положил руку ей на спину и его ладонь легла на влажную, сладко пахнущую кожу. — В данный момент, однако, я не могу сказать, что температура воздух такая уж низкая. Даже здесь, в далёком северном Чизхольме.

Он преувеличенно вздрогнул, и Шарлиен усмехнулся. Если бы на неё надавили, она была бы вынуждена признать, что в течение месяцев, проведённых в Теллесберге, была виновна лишь в небольшом преувеличении, когда дело касалось ледяного климата Чарайаса. Она полагала, что ей действительно не следовало этого делать, но оказалось, что она не может устоять перед искушением сыграть в соответствии с очевидными ожиданиями своей черисийской аудитории. Судя по доверчивости, с которой они слушали её рассказы, большинство из них были убеждены, что чизхольмцы проводят всю зиму, закутавшись по самые брови в меха и парки.

На самом деле, она знала, что сентябрьская ночь в действительности была лишь немного более прохладной для черисийского восприятия Кайлеба. К тому времени, как наступит зима, всё станет намного хуже, и она это тоже знала. Точно так же, как она знала, что во время карьеры Кайлеба в Королевском Черисийском Флоте, его корабль заплывал в воды, столь же холодные, как и всё, с чем ему предстояло столкнуться здесь, в Черайасе.

«Что ни на йоту не уменьшает удовольствия дразнить его по этому поводу», — призналась она себе. — «Кроме того, мы оба будем дорожить теплом нашей постели до того, как весной растает лёд».

— На самом деле, — сказал Кайлеб, обдавая её ухо мягким и тёплым дыханием. — Я готов признать — не при свидетелях, заметь, а исключительно наедине, — что эта конкретная кровать имеет довольно много «за», чтобы её рекомендовать.

— В самом деле? — Она приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в глаза. — И что же, скажите на милость, это могут быть за «несколько вещей»?

— Ну, — рассудительно ответил он, протягивая палец, чтобы нежно нарисовать кружок вокруг одного из её сосков, — во-первых, она достаточно большая. Я не могу сосчитать, сколько кроватей я видел, которые были просто слишком короткими. Твои ноги свисают с одного конца, или твоя голова свисает с другого. И она, к тому же, очень мягкая. Эта особенность всегда важна. Иногда матрасы набивают соломой или даже старой кукурузной шелухой, а это никогда не бывает очень приятно. Простыни тоже хороши, теперь, когда я думаю об этом, и вышивка на наволочках первоклассная. Возможно, не совсем соответствует черисийским стандартам, но, учитывая ограничения, доступные декоратору, вполне удовлетворительно. Ещё есть…

Он умолк, так как его жена бесстыдно воспользовалась его собственным обнажённым состоянием.

— Ну-ну! — поспешно сказал он, когда её хватка усилилась. — Давай не будем делать ничего такого, о чём мы оба пожалеем!

— О, я не собираюсь делать ничего такого, о чём потом пожалею, — заверила она его с шаловливой улыбкой.

— Ну, в таком случае, полагаю, я должен также добавить, что самая важная особенность всей этой кровати заключается в том, что я в ней не один, — сказал он.

— Это движение в правильном направлении, — сказала она. — Не совсем по чизхольмским стандартам, возможно, но, учитывая ограничения, доступные говорящему, почти удовлетворительное.

— Всего лишь «почти»? — требовательно спросил он возмущённым тоном.

— В данный момент именно я имею право выдвигать свои законные требования… помимо всего прочего, — игриво заметила она.

— О, хорошо. — Он широко улыбнулся, подхватил её на руки и прижал к себе. — Полагаю, я могу пойти дальше и признать, что это вторая по красоте кровать, в которой я когда-либо был за всю свою жизнь. Надеюсь, ты простишь меня, если в Теллесберге у меня всегда найдётся особо тёплое местечко для нашей постели.

— О, — она медленно и тщательно поцеловала его, — полагаю, я смогу простить тебя за это. В конце концов, я тоже так считаю.

* * *

Несколькими часами позже они сидели бок о бок в гостиной своих апартаментов, глядя в окно на полированный серебряный диск луны, плывущий по небу из иссиня-чёрного бархата. Глядя на мерцающие звёзды, Кайлеб медленно покачал головой.

— Трудно поверить, что каждая из этих звёзд такая же большая и яркая, как наше собственное солнце, — пробормотал он.

— Поверить в это труднее, чем поверить в то, что Мерлин — девятисотлетняя женщина? — спросила Шарлиен, положив голову ему на плечо.

— Вообще-то, да. — Кайлеб улыбнулся. — В конце концов, я всегда могу просто вернуться к мысли, что Мерлин действительно волшебник, что бы он ни говорил!

— Идиот, — ласково сказала она, протягивая руку, чтобы дёрнуть его за уже полностью сформировавшуюся бороду.

— Тебе она нравится? — спросил он. Она посмотрела на него, и он пожал плечами. — Я имею в виду бороду. Тебе она нравится?

— Щекочет в некоторых совершенно неподходящих местах, — строго сказала она. — И я не хочу, чтобы это вышло из-под контроля. Никаких больших косматых бакенбард, как ты понимаешь. Но с этой оговоркой, я думаю, я могу это выдержать.

— А вот и звонкое одобрение, если я его когда-нибудь слышал, — криво усмехнулся он.

— Ну, к этому придётся привыкнуть, — заметила она.

— Почти так же, как привыкнуть к мысли, что Корисанд теперь часть Черисийской Империи? — спросил он, и выражение его лица стало более серьёзным.

— Полагаю, это зависит, в конце концов, от того, насколько полно Корисанд является частью Империи, — сказала она, и выражение её лица соответствовало его лица. — В конце концов, на данный момент присяжные ещё не пришли к единому мнению.

— Это верно, — согласился он. — Хорошая новость заключается в том, что, по-моему, Тартарян и Каменная Наковальня теперь искренне убеждены, что я не отдавал приказа убить Гектора. Имейте в виду, я не думаю, что Каменная Наковальня хотел, чтобы его убедили, но у этого человека есть довольно существенная черта честности, и его сын много работал, чтобы привести его в чувство.

— Значит, ты убежден, что они намерены соблюдать условия мирного соглашения?

— Мерлин показал тебе те же самые «снимки» со своих СНАРКов, что и мне, любимая. Это означает, что твоё предположение столь же хорошо, как и моё. На данный момент, однако, я должен сказать, что думаю, что ответ — да. Не думаю, что он им нравится. Если уж на то пошло, будь я на их месте, мне бы это тоже не понравилось. Но они достаточно умны, чтобы распознать неизбежное, когда видят его.

— Тот факт, что ты гарантировал личную безопасность Дейвину, независимо от того, сохранит он трон или нет, не повредил, — проницательно заметила Шарлиен.

— Может, и нет. Но это и не помогло бы, если бы они не решили, что могут доверять мне в том, что я сдержу своё слово, пока они держат своё. И что бы они ни думали или ни намеревались делать, когда речь идёт о мирном урегулировании, они и остальная часть Совета в данный момент сидят на спине особенно раздражённой хлещущей ящерицы. Что бы ни случилось, им придётся нелегко, и есть очень ограниченное количество вещей, которые мы можем сделать, дабы помочь, не ухудшая ситуацию.

Шарлиен рассудительно кивнула. Одной из главных причин, по которой Кайлеб вернулся в Черайас, было дать сэру Корину Гарвею, Тартаряну, Каменной Наковальне и остальным членам Корисандийского Совета, которые технически действовали совместно в качестве регента князя Дейвина, возможность восстановить и поддерживать порядок в Корисанде без его собственного присутствия, которое тревожило Храмовых Лоялистов и их корисандийских союзников-патриотов и могло сплотить оппозицию. Он оставил достаточно морпехов под командованием генерала Чермина, как официального имперского вице-короля новой провинции Корисанд, чтобы держать под контролем ситуацию, по крайней мере, в городе и герцогстве Менчир, если дела пойдут совсем плохо, но это был определённо не тот способ, которым он или Шарлиен хотели установить своё правление в Корисанде.

— Будут какие-то восстания, Кайлеб, — сказала Шарлиен через мгновение. — Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Да, — вздохнул он. — Это неизбежно, учитывая тот факт, что мы одолели Корисанд силой оружия, а не через взаимные договорённости, как это было в случае Изумруда. Или даже Зебедайи, если уж на то пошло. Будет кто-то, кто попытается «вышвырнуть этих иностранцев вон», будь то из-за подлинного патриотизма или как средство поиска личной власти для себя. А религиозный аспект только усугубит ситуацию. Я не питаю никаких радужных иллюзий относительно того, какими послушными и добродушными будут наши новые корисандийские подданные, Шарли. Но, по крайней мере, Тартарян и оба Гарвея хотят ограничить кровопролитие в Корисанде настолько, насколько они могут это сделать, и они знают, что в конечном счёте у нас есть огневая мощь — и достаточно военно-морских сил — чтобы подавить почти любое восстание, которое может быть поднято. Они, конечно, знают, что мы не хотим этого делать, но они знают, что мы можем, если мы будем вынуждены. Более того, они знают, что мы это сделаем.

Лицо императора Кайлеба было жёстким и решительным, и, глядя на него в лунном свете, Шарлиен поняла, что её собственное выражение совпадает с его. Никто из них не хотел кровопролития, которого можно было избежать. Никто из них не хотел видеть сожжённых городов, казнённых за измену своему новому императору и императрице. Ни один из них не хотел, чтобы его заставляли прибегать к жёстким мерам подавления, которые были закреплены в сэйфхолдийских правилах войны для завоёванных провинций. Но, учитывая угрозы, окружавшие их со всех сторон, и долгую историю вражды корисандийцев с Черис и Чизхольмом, ни один из них не стал бы колебаться, если бы в этом возникла необходимость.

— Ну, предполагая, что любые мятежи достаточно незначительны, чтобы генерал Чермин мог справиться с ними, с учётом имеющихся у него ресурсов, что будет дальше? — спросила она через мгновение.

— Это то, над чем мы с тобой — и Мерлином — проведём довольно много времени этой зимой, размышляя, любовь моя, — ответил он. — Суть дела в том, что то, что мы только что закончили, было самой лёгкой частью. К весне Мейгвайр добьётся большего прогресса, чем мне хотелось бы думать, со своим галеонным флотом. Слава Богу, что он сначала впустую потратил столько времени и денег на галеры! Но из того, что Мерлин видел до сих пор, кто-то действительно читал отчёты графа Тирска. И к настоящему времени они получили достаточно информации об артиллерии новой конструкции, чтобы мы столкнулись с хорошо вооружёнными галеонами в чьих-то ещё руках. Имей в виду, что они не будут знать, что с ними делать, так же хорошо, как мы, и я намерен продолжать в том же духе, сокращая их количество как можно более жёстко, и как можно чаще. Как сказал мой отец, важно, чтобы любой Храмовый адмирал был наполовину побеждённым в своём собственном уме, прежде чем он вообще выйдет в море против нас.

— Кроме этого, я не знаю, каким будет наш лучший вариант. Надеюсь, ты и барон Зелёной Горы поможете мне в этом разобраться. В данный момент это похоже на битву между думвалом и великим драконом. В нашей стихии мы должны быть в состоянии победить любой флот, который Храм может бросить против нас, даже если численное превосходство будет против нас, хотя бы потому, что мы будем знать, что делаем, а они не будут… пока. Но если мы попытаемся высадить армию на берег против материковой армии, нам надерут задницы. Не сразу, может быть, но в конце концов надерут. Мы просто не можем проникнуть достаточно глубоко на материк, чтобы заставить Храм сдаться, прежде чем Храм выяснит, как скопировать наши преимущества в вооружении.

— Ты хочешь сказать, что это будет противостояние? Патовая ситуация?

— Я говорю, что это может быть противостояние. Или, по крайней мере, так все может начаться. Но Храм будет пытаться найти способы добраться до нас, даже пока мы пытаемся найти способы добраться до них, и со всеми этими умными и решительными людьми с обеих сторон, пытающимися найти такой способ, я совершенно уверен, что один из них появится. В идеале это будет на наших условиях, а не на их, но я не настолько безрассуден, чтобы пытаться гарантировать это. До сих пор мы отлично справлялись почти в каждом пункте. Со временем, Шарли, мы всё равно споткнёмся обо что-то. Хитрость заключается в том, чтобы убедиться, что мы не упадём и не сломаем себе шею, когда мы делаем это.

— Ну, — сказала она, устраиваясь поуютнее и прижимаясь щекой к его плечу, — как ты и говорил, на нашей стороне много умных людей, включая тебя и меня. И у нас есть Мерлин, и архиепископ Мейкел, и — я совершенно уверена — с нами Бог. Между нами говоря, мы должны быть в состоянии справиться со всем, что кто-то вроде Клинтона может бросить на нас.

— Мне это не нравится, Сэмил.

Ховерд Уилсинн покачал головой с серьёзным выражением лица, когда он и его старший брат сидели лицом к лицу за остатками ужина. Осенний ливень бился в огромное окно столовой, застилая стёкла мутной пеленой, превращающей вечерний сумрак в колеблющейся гобелен, подобный неясному видению неопределённого будущего у какого-то оракула.

— Есть довольно много вещей, которые меня самого в данный момент не очень волнуют, Ховерд, — ответил Сэмил. — Не хочешь ли ты чуть конкретизировать?

— Не пытайся шутить, — проворчал его брат. — Я не в настроении для этого.

— В сложившихся обстоятельствах я не думаю, что кто-либо из нас может позволить себе просто отказаться от чувства юмора, — отметил Сэмил. — Только если мы не хотим размышлять обо всех наших потенциальных неприятностях до тех пор, пока это не сведёт всех нас с ума, и Клинтан не сможет избавиться от нас без каких-либо усилий с его стороны.

— Очень смешно, — кисло сказал Ховерд. Затем он глубоко вздохнул и выпрямился в кресле. — Но, вероятно, точно, — признал он. — Имей в виду, я не думаю, что я смогу найти очень уж много смехотворных вещей этой зимой.

— Мы найдём их там, где сможем, — философски сказал Сэмил. — В остальном всё, что мы можем сделать — это довериться Господу.

— Я бы чувствовал себя лучше, если бы у нас было Его обещание, что доверие к Нему поможет нам пройти через это с целыми шкурами.

— Я тоже. К сожалению, Он никогда не обещал этого. Так что давай, скажи мне, что у тебя сегодня вечером на уме.

— Всё дело в той… резкости, с которой Клинтан и Трайнейр «оседлали» предполагаемую ответственность Кайлеба за убийство Гектора, — сказал Ховерд.

— Что? Ты же не думаешь, что он сделал это? — спросил Сэмил невинным тоном.

— Забудь, что ты шулярит, и перестань изображать из себя адвоката Шань-вэй, — прорычал Ховерд. — Во-первых, нет, я не думаю, что он это сделал. Я уже говорил тебе об этом. Он слишком умён, чтобы сделать такую глупость. И, во-вторых, к тому, что меня беспокоит, не имеет никакого отношения виновен он или нет.

— Тогда в чём же причина? — спросил Сэмил, не говоря, как заметил Ховерд, верил ли он в то, что Кайлеб Армак приказал убить князя Гектора.

— Всё дело в том, как они это делают. Складывая его поверх всей этой «неспровоцированной агрессии» Черис против Дельфирака. — Ховерд покачал головой. — Объедини это с посланием от Престола, и что ты увидишь? Ты увидишь, как они готовят почву для объявления Священной Войны, как только в Проливе Синг-ву растает лёд, вот что ты увидишь, — сказал он, отвечая на свой собственный вопрос.

— Вероятно, это так, — согласился Сэмил, и выражение его лица стало более серьёзным. — С другой стороны, если бы они не воспользовались этим предлогом, ты знаешь, что они нашли бы другие. Такова природа зверя.

— Кракены обычно нападают, когда чувствуют запах крови, не так ли? — горько сказал Ховерд.

— Да, они так и делают, — вздохнул Сэмил. — С другой стороны, мы мало что можем с этим поделать, кроме как смотреть, чего может достичь сила молитвы. Вот почему я смотрю на более насущные проблемы.

— Дачарн?

— Точно. — Сэмил тяжело вздохнул. — Я не знаю точно, что происходит с этим человеком, Ховерд, но я твёрдо склонен полагать, что в его лице мы видим подлинное возрождение. Что, конечно, ставит его в смертельно опасное положение, при такой близости к Клинтану. Последнее, что Клинтан может себе позволить — что человек, входящий в «Группу Четырёх», серьёзно относится к Писанию.

— На самом деле, — серьёзно сказал Ховерд, — это может быть лучшей защитой для Дачарна. Клинтан по природе своей не способен принимать всерьёз веру любого, кто с ним не согласен. Или, скорее, воспринимать любого, кто не согласен с ним, как серьёзную угрозу, если он мотивирован подлинной верой.

— Нет? Тогда как насчёт предупреждения Дачарна?

— Жаспер Клинтан не беспокоится о нас из-за нашей веры, Сэмил. Он беспокоится о нас, потому что мы представляем угрозу для его власти. И, — к несчастью добавил Ховерд, — потому, что он думает, что мы можем совершить великолепную диверсию.

— Вот именно, — снова повторил Сэмил.

Он был более чем немного удивлён предупреждением Дачарна. Главный Казначей рискнул поговорить с ним лично, и, несмотря на все попытки Уилсинна прибегнуть к дипломатическим уловкам, Дачарн с убийственной откровенностью перешёл прямо к делу.

— Клинтан должен иметь кого-то внутри Круга, Сэмил, — сказал его брат напряжённым голосом.

— Мы уже давно занимаемся этим, — ответил Сэмил. — Есть множество других способов, которыми мы могли бы себя выдать.

— Конечно, есть и другие способы, которыми мы могли бы себя выдать, — нетерпеливо сказал Ховерд. — Но это совсем не то, что случилось, и ты знаешь это так же, как и я. Если Дачарн прав, Клинтан, с его точки зрения, ждёт только самого подходящего момента. И он не стал бы ждать, если бы не был уверен, что знает всё, что мы делаем, знает, что мы не исчезнем внезапно, прежде чем он будет готов наброситься. И единственный способ, которым он может узнать это — это то, что у него есть кто-то внутри, рассказывающий ему о наших обсуждениях, наших планах. И поскольку мы не привлекали никого нового, это должен быть кто-то, кто уже был с нами к этому моменту.

Губы Сэмила сжались, когда его брат изложил свой разрушительный анализ. Это не беспокоило бы его так сильно, если бы он сам не пришёл к точно таким же выводам.

— К сожалению, я понятия не имею, кто это может быть, — отметил он. — А ты?

— Если бы я это сделал, ты бы узнал об этом первыми. Или, возможно, — Ховерд показал зубы в самой непритязательной улыбке, — вторым.

— Тебе на самом деле нужно забыть тот факт, что ты раньше был Храмовым Стражником, — сказал ему Сэмил. — Прямое действие не всегда лучший вариант. Хотя, в этом случае, я должен признать, что сам испытывал бы сильный искушение.

— Всё это хорошо. Но поскольку мы не знаем, кто это, что нам делать?

— Я не знаю, — признался Сэмил. — Всё, что я знаю, это то, что мы потратили слишком много времени, посвятив слишком много себя этой задаче, чтобы просто отступиться и бежать. Я не готов отказаться от Божьей Церкви из-за таких людей, как Клинтан и Трайнейр, Ховерд. Если мне придётся умереть, есть гораздо худшие причины.

— Без сомнений. Но есть и гораздо лучшие смерти, — мрачно сказал Ховерд, вспоминая судьбу Эрайка Динниса.

— Да это так. К сожалению, мы оба только что согласились, что Клинтан не даст нам столько верёвки, если у него внутри никого нет. Он следит за нами, и мы никак не можем предупредить всех членов Круга, не предупредив также и шпиона Клинтана. А это значит, что Клинтан будет знать всё, что мы делаем, если только мы попытаемся предупредить остальных.

— Разве мы всё ещё не должны им это предупреждение, что бы ни случилось? — Выражение лица Ховерда было обеспокоенным, и Сэмил кивнул.

— Конечно, мы должны. Но в любом случае, мы просто не можем им его подать.

— Так что же мы можем сделать?

— Я уже начал делать то, что могу, — сказал Сэмил. — Под теми или иным предлогами я отсылаю из Зиона как можно больше наших младших членов. Мне требуется некоторая изобретательность, чтобы придумать достаточно «рутинных миссий», чтобы отправить их с наступлением зимы, но я уже отослал из города более дюжины наших епископов и старших священников. На миссии, которые будут держать их подальше от города до тех пор, пока не выпадет снег. Не знаю, смогу ли я придумать что-нибудь, чтобы вытащить кого-нибудь из архиепископов, не вызвав подозрений Клинтана и не заставив его нанести удар раньше. Кахнир, пожалуй, единственное исключение из этого правила, так как он вот-вот должен совершить свой зимний пастырский визит в Ледяное Сердце. Но пока мы с тобой всё ещё здесь, Клинтан должен чувствовать себя достаточно уверенным, что может наложить на нас руку в любое время, когда захочет.

— Почему-то это не внушает мне особого личного ободрения, — сухо заметил Ховерд.

— Я знаю. — Сэмил улыбнулся брату, зная, что Ховерд видит любовь в его глазах. — Прости, что втянул тебя в это.

— Чепуха. Делать себя занозой в заднице для таких людей, как Клинтан и Трайнейр, было частью семейного бизнеса с тех пор, как я себя помню. На самом деле, это была специальность Уилсиннов с самого Сотворения мира.

Тон Ховерда совсем слегка изменился, и он выгнул бровь, глядя на брата.

— Я знаю, — ответил Сэмил через мгновение.

— Ты думаешь...?

— Нет. — Сэмил твёрдо покачал головой.

— Сэмил, если мы не воспользуемся ключом сейчас, то когда мы сможем им воспользоваться?

— Ключ никогда не предназначался для использования против тех, кто находится в Церкви, — ответил Сэмил. — Это оружие, но это оружие — на крайний случай, и его можно использовать только один раз. Шуляр ясно дал это понять. И ты действительно думаешь, что Кайлеб и Черис уже переступили порог, который он установил?

— Конечно нет, — сказал Ховерд. — Мы договорились об этом с самого начала. Но этот раскол становится всё глубже и глубже, Сэмил. Велика вероятность, что рано или поздно он скатится в настоящую ересь, чего бы ни хотели Стейнейр или Кайлеб, если Клинтан будет продолжать идти в этом направлении. И если для Круга случится худшее, если не останется никого, кто мог бы его остановить…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Сэмил мрачно кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Но это одна из причин, почему Пейтир находится в Черис, Ховерд.

Ховерд несколько секунд пристально смотрел на него, а потом тяжело вздохнул.

— Иногда бывают моменты, когда я желаю, чтобы мы родились в другой семье, — сказал он с кривоватой улыбкой.

— Я тоже… иногда, — согласился Сэмил. — К сожалению, это не так. Вот почему остальная часть викариата так чертовски сильно любит нас.

Ховерд хмыкнул. Затем он покачал головой.

— Знаешь, я с самого начала был рад, что Пейтир остался в Черис, но не думал об этом с точки зрения ключа.

— Это потому, что я никогда не говорил тебе, что отдал его ему, — сказал Сэмил. — Не то чтобы я действительно ожидал, что дело дойдёт до этого, когда помогал Клинтану «организовать» его назначение туда. На самом деле, я не могу честно сказать, что я предвидел всё это, когда он впервые отправился в Теллесберг, но Бог всегда действует таинственными путями. Должно быть, именно это Он и имел в виду… и, по крайней мере, Пейтир сейчас вне досягаемости Клинтана.

— И моли Бога, чтобы он остался там, — тихо сказал Ховерд. — У него самого никогда не было детей, и, размышляя о том, что такой человек, как Клинтан, может сделать с семьями его врагов в викариате, он был глубоко рад этому факту.

— Я послал известие Лизбет через Анжелик, — тихо сказал Сэмил. — Я сказал ей, чтобы она оставалась дома и держала других детей с собой, вместо того чтобы привозить их в Зион этой зимой.

— Ты думаешь, Клинтан не будет следить за ними?

— Я знаю, что Клинтан будет следить за ними, — голос Сэмила был мрачен. — Но я знаю, что он тоже должен был следить за Адорой Диннис и её мальчиками, и договорённости с Анжелик вывели их отсюда. Я думаю, она может сделать то же самое и для нас. Во всяком случае, я молюсь об этом.

— Ты отправишь их в Черис?

— Где ещё они могут найти хоть что-то похожее на безопасность?

— Не могу припомнить такого места, — признался Ховерд.

— Очевидно, я также буду предупреждать её, чтобы она сама принимала меры, — продолжил Сэмил, — хотя, честно говоря, я был бы удивлён, узнав, что она ещё не подумала об этом. Она не из тех, кто бросает тонущий корабль преждевременно, но она определённо из тех, кто заранее готовит свой путь к спасению, благослови её Бог!

— Аминь, — согласился Ховерд с хитрой улыбкой.

— А ещё, — сказал Сэмил, снова глядя брату в глаза, — я собираюсь послать ей ещё одно письмо. На этот раз для Пейтира… на всякий случай.

Прохладный ветерок, дующий с озера Эрден, перебирал волосы Айрис Дайкин, подобно игривым пальцам. Над огромным озером наступал вечер, и она наслаждалась знакомым видом ряби на воде. И всё же, как бы то ни было, озеро было не Бухтой Менчир. Она скучала по прибою, запаху соли, запаху гниющих водорослей, ощущению столкновения суши и моря на плотно слежавшемся песке у линии прилива и более мягкому, менее плотному песку дюн.

А ещё она скучала по отцу.

Она стояла на зубчатой стене дворца короля Жамиса II на скалистом холме над городом Талкира. Это был более грубый и старый дворец, чем дворец её отца в Менчире. Несмотря на свои размеры, Дельфирак никогда не был таким богатым королевством, как Корисанд, и семья Жамиса больше полагалась на железный кулак, чтобы сохранить свою власть. Время от времени эта техника вызывала недовольство, и для этого требовался дворец, который всё ещё оставался замком, крепостью, которую можно было бы защищать в случае необходимости. Хотя и король и королева Хейлин уверяли её, что те дни давно прошли.

«Но я думала то же самое и об отце», — подумала она и сердитым жестом смахнула слезу. — «Никогда не позволяй им видеть, как ты плачешь. Я помню, как ты говорил мне это, отец. Я всё помню».

Её руки легли на твёрдый, выветренный камень зубчатой стены и сжались так, что костяшки пальцев побелели. Оглядываясь назад, она задавалась вопросом, знал ли её отец каким-то образом, что это произойдёт. Было ли это истинной причиной, по которой он вытащил её и Дейвина из Корисанда. Она надеялась, что нет. Она надеялась, что он был честен с ней во время их последнего разговора. Но о чём бы он ни думал, каковы бы ни были его последние мотивы, он вытащил их, и однажды Кайлеб и Шарлиен Черисийские узнают, как дорого им это обойдётся.

Она смотрела в сгущающийся вечер, и её глаза, такие же, как у её покойной матери, были ледяными и жёсткими, пока она, не мигая, смотрела на ветер.

Ей повезло, что у неё есть Филип. Она знала это, даже если иногда ей хотелось закричать на него. Он слишком долго был главой разведки, подумала она, разучившись думать иначе, как в холодной аналитической манере шахматиста. Его настойчивость в том, что они всё ещё должны держать свой разум открытым для возможности того, что кто-то, кроме Кайлеба, мог отдать приказ, вероятно, была подходящей для шпиона, но у Айрис не было никаких сомнений. Нет вопроса о том, кто был ответственным… или кто в конечном итоге заплатит.

В то же время, она будет принимать тактические советы Филипа. Он был прав в том, что они оба каким-то образом должны уберечь Дейвина от когтей Церкви. Как бы горячо ни заявляла «Группа Четырёх» о признании его законным правителем Корисанда, он был всего лишь маленьким мальчиком. Кто-то вроде Клинтана скрутил бы его, как крендель, уничтожил бы так же небрежно, как наступил на муху, если бы это послужило его целям. Айрис не питала иллюзий на этот счёт, как не питала иллюзий и относительно того, на чём основывалась забота короля Жамиса о Дейвине.

«Такой маленький мальчик», — подумала она, и её глаза снова защипало. — «Такой маленький мальчик, чтобы быть пойманным в такой глубокой воде. Они высосут из тебя весь мозг, если представится такая возможность, Дейвин. Они используют тебя, а потом выбросят. Если только кто-нибудь их не остановит».

И Айрис знала, кем должен быть этот «кто-то».

«Советуй мне, Филип», — подумала она. — «Советуй мне. Помогай мне уберечь его — сохранить ему жизнь. Теперь он не просто мой младший брат, он мой Князь и всё, что у меня осталось. Всё, что оставил мне мясник Кайлеб. Никто — никто — не сделает с ним того, что они сделали с отцом и Гектором. Бог свидетель, я скорее порву им глотки голыми зубами, чем позволю этому случиться!»

Без сомнения, одинокой восемнадцатилетней девушке было глупо думать о таких вещах. Без сомнения, король Жамис погладит её по голове, скажет, чтобы она шла прочь и предоставила беспокоиться тем, кто лучше подходит для таких задач. Без сомнения, Жаспер Клинтан был бы поражён мыслью, что она может даже подумать о том, чтобы противопоставить свою ничтожную волю и ничтожные ресурсы его собственным планам относительно её брата. И, без сомнения, Кайлеб из Черис рассмеётся при мысли, что когда-нибудь она увидит, как он будет страдать от боли, которую причинил ей и её семье дважды.

«Но», — сказала она самой себе, пообещала Самому Богу, пока она смотрела мрачными глазами в лицо ночного ветра, дующего с севера, — «они поймут, что ошибаются».

«О да. Они поймут, что ошибаются».