Террористка Вера Засулич, стрелявшая в 1878 году в градоначальника Ф. Ф. Трепова, полностью оправдана и освобождена в зале суда! По результатам этого процесса романтика террора и революции явственно подкрепилась ощущением вседозволенности и безнаказанности. Общество словно бы выдало своим гражданам «право на убийство по убеждению», терроризм сделался модным направлением выражения протеста «против угнетателей и тиранов».
Быть террористом стало модно, прогрессивная общественность носила пламенных борцов на руках, в борцы за «счастье народное» валом повалила молодежь образованная и благополучная, большей частью дворяне или выходцы из купечества.
Громкой и яркой славы захотелось юным эмансипированным девам и даже дамам, которых игра в революцию уравнивала в правах с мужчинами, и все они, плечом к плечу, взялись, не щадя ни себя, ни других, сеять смерть и отдавать свои молодые жизни во имя «светлого будущего».
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Андреева Ю. И., 2017
© ООО «Страта», 2017
Если бы мне предложили стать стихийным бедствием, я бы выбрал революцию.
Взрыв прозвучал резко и неожиданно, хотя глухим стариком сапожником он воспринимался как мощный толчок, когда стены его крошечной каморки содрогнулись, а на пол попадали куски кожи и уже сшитая и залатанная обувь.
На улицу высыпала толпа, все озирались по сторонам, не понимая, что могло так бахнуть. Через полчаса пришло первое сообщение — взрыв произошёл в гостинице «Бристоль», один человек разорван на куски, все соседние номера разрушены, выбиты стёкла. Подробности опускались. Несколько дней Питер был занят пересудами о страшном происшествии.
В кругах заговорщиков царила паника. Дело в том, что бомбы в «Бристоле» взорвались случайно, в результате несчастного случая. На самом деле террористический акт планировался только через пять дней на 1 марта в Петропавловской крепости, куда должны были приехать интересовавшие заговорщиков лица, а именно В. К. Плеве[1] и Великий князь Сергей Александрович[2].
Леопольд (настоящее имя — Швейцер Максимилиан Ильич[3]) принёс бомбы в занимаемый им номер гостиницы для приведения их в состояние боевой готовности. Шёл тревожный 1905 год.
На этот период Россия уже знала о террористических актах не понаслышке. В архивах полиции имелись данные о взрывах и покушениях с применением огнестрельного и холодного оружия. Постоянно пополнялся архив с именами заговорщиков, полиция держала в революционных кружках своих осведомителей, внедрённых агентов и справлялась со своей работой достаточно профессионально. Но предотвратить большинство взрывов не представлялось возможным ввиду того, что, как в случае с Леопольдом, последний являлся и разработчиком, и непосредственным исполнителем.
Больше всего мешало то, что с 1831 года терроризм сделался модным направлением выражения протеста. В террористы шли люди образованные, большей частью дворяне или выходцы из купечества, с очень незначительным процентом разночинного люда. Причём среди бомбистов было много женщин. А, как известно, женщин подозревают в последний момент.
Что же до арестов… любой полицейский будет участвовать в задержании злоумышленника, обезоружит, собьёт с ног, наденет наручники. Если нужно — примет бой. А как задерживать слабую женщину? Не кулаком же по голове? Как после такого честным людям в глаза смотреть?
Опять же, задержали во время облавы, требуется обыскать. А она — в слёзы. Порядочному человеку совестно. Да и все знают: когда арестовывают какой-нибудь трижды подозрительный студенческий кружок, в нём ведь не одни террористы — кто-то приходил стихи послушать, кто-то налекции, кто-то вообще случайно, по-соседски заглянул спросить чего. Нельзя же всех под одну гребёнку.
Да и арестованные девицы — некоторые вчера от мамок-нянек или из института благородных девиц. Что сути дела не меняет. Деточки. Одна пианистка, другая актриса, третья в няньках или на машинке «Ундервуд» в конторе стучит… Плачут, просят родителям не сообщать и всё такое…
Дамы-революционерки редко брали на себя руководящие роли, но предпочитали самостоятельно изготовлять бомбы в мастерских и непосредственно проводили террористические акты. По сведениям Эми Найт[4], женщины — участницы террористического движения в России, в отличие от мужчин, имели более высокое социальное положение и образовательный уровень. Так, из 40 террористок, чьё социальное происхождение удалось установить, 15 были дворянками или дочерями купцов, 4 происходили из среды разночинцев, 11 из мещан, одна была дочерью священника — и только 9 родились в крестьянских семьях.
В «Памятной книжке социалиста-революционера» в 1914 году была опубликована статистическая сводка террористических актов, осуществлённых эсерами с 1902 по 1911 год. 20 из 27 женщин, принимавших участие в этих терактах, отнесены составителем к «интеллигенткам». Для сравнения: из 131 террориста-мужчины, упомянутых в этой сводке, 95 были рабочими и крестьянами по роду занятий. Высок оказался и образовательный уровень террористок: 11 имели высшее образование, 23 — среднее, ещё 6 — домашнее, но вполне приличного уровня, и лишь 3 — начальное; одна назвала себя самоучкой. Среди террористок было 9 учительниц и 8 студенток и лишь 4 неквалифицированных работниц. Средний возраст террористок в 1906 году составлял 22 года.
Террористы имели своё представление о религии и философии, многие обладали актёрским и режиссёрским талантами, были отличными ораторами, а следовательно, проводили подготовку к теракту и сам теракт с фантазией. Большая часть этих господ и дам «ходила в народ»[5], где они распространяли свои прокламации и, естественно, вербовали свежие силы.
Леонид Андреев[6] в «Рассказе о семи повешенных», основанном на казни Лидии Стуре с сообщниками, описывает подсудимую, и по его восторженным интонациям явно чувствуется авторская предвзятость и любование красотой и величием её жертвы: «Была она очень бледна, но не мертвенной бледностью, а той особенной горячей белизной, когда внутри человека как бы зажжён огромный, сильный огонь, и тело прозрачно светится, как тонкий севрский фарфор».
В своей книге «Женский бунт: бессмысленный и беспощадный» (СВОЙ, № 53, с. 33–38) В. Пономарёва пишет: «они становились „иконами“ в глазах либералов, особенно после ареста, во время продолжительных судов…». Сохранилось немало описаний террористок как прекраснейших женщин своей эпохи. Красавицей слыла Вера Фигнер. Вересаев[7] писал: «она великолепный экземпляр сокола в человеческом образе, она поражала сдержанно гордой, властной красотой и каким-то прирождённым изяществом». Воспевались чёрные миндалевидные глаза Доры Бриллиант, вводившие в ступор мужчин на улице. Прекрасна «стройная, как молодая берёзка» Татьяна Леонтьева, блондинка «с большим лбом и честными детскими синими глазами». Повешенная за подготовку убийства министра юстиции Щегловитова[8] Лидия Стуре — «нежная, хрупкая, совершенное дитя, смотревшее мечтательно». А ведь всё это — описания не ведающих пощады убийц!
В своём восхищении интеллигенция порой балансировала на грани богохульства. Согласно определению В. Розанова[9], Вера Фигнер была явно «революционной богородицей, как и Екатерина Брешковская, и Софья Перовская». Мария Спиридонова вообще заслужила прозвище эсеровской великомученцы.
Как же могло получиться, что такое отъявленное зло, как терроризм, могло приобрести столь бешеную популярность? Отчего людей, нарушивших первую заповедь «не убий», провозглашали святыми? Виной тому стало дело революционерки Веры Засулич, рассматриваемое судом присяжных.
Бунт — это протест злых и тупых против неумных упрямых.
Петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов[10] был тяжело ранен 24 января 1878 года. Стреляла женщина. Первая женщина-террористка в истории русского революци-онного движения, вошедшая в историю как «женщина с револьвером». Её звали Вера Засулич, и это имя запомнилось не только в связи с дерзким покушением на жизнь высокопоставленного государственного чиновника и, по другим сведениям, внебрачного сына царя, но и потому, что, начиная с этого момента террор в России начал обретать свои характерные черты и свою философию.
Но давайте обо всём по порядку, итак:
Вера Ивановна Засулич. Партийные клички: Велика, Велика Дмитриевна, Вера Ивановна, Иванов В., Карелин Н., Старшая сестра, Тётка, В. И.
Революция пожирает своих детей.
Главная террористка России родилась 27 июля (8 августа) 1849 года в деревне Михайловка Гжатского уезда Смоленской губернии (ныне урочище в Можайском районе Московской области). Происхождение дворянское.
Жизнь Веры, что называется, сразу же не задалась. Ей было всего три года, когда помер её отец, отставной офицер, и мать отдала дочку к своим родственникам по фамилии Макулич в деревню Бяколово близ Гжатска. Практика вполне нормальная, ничего из ряда вон. До революции жили большими семьями, в которых совместными усилиями воспитывали детей и оказывали помощь пожилым и немощным родственникам. И неважно, проживает ли родня в окрестных домах или в других губерниях. Родная кровь не водица.
Кроме Веры в семье было ещё две девочки, вот на семейном совете и постановили отправить её к более обеспеченным родственникам. Когда Верочка подросла, её отдали в московский частный пансион, откуда она вышла с дипломом учительницы.
В то время женщины обычно получали профессии, связанные с педагогикой (учительница, гувернантка) либо по медицинской части (чаще всего акушерка). Собственно, неравенство полов было одной из причин недовольства. Революция стирала грань между мужчиной и женщиной. Женщины желали играть главные роли — и они их получали, в то время как обыденная жизнь предлагала весьма скудный выбор.
Впрочем, Вера сразу отказалась работать по профессии. Сначала почти год служила письмоводительницей у мирового судьи в Серпухове, потом переехала в Санкт-Петербург, где устроилась в переплётную мастерскую.
В свободное время она ходила на различные образовательные лекции, посещала революционные кружки.
Первый раз Вера была арестована в 1869 году, два года находилась в заключении в связи с «Нечаевским делом[11]», затем отправлена в ссылку в Новгородскую губернию, далее в Тверь. Там она взялась за распространение запрещённой литературы, снова была арестована и выслана в Солигалич Костромской губернии.
Освободившись, отправилась в Харьков, где прошла акушерские курсы и, находясь под надзором полиции, вошла в кружок «Южные бунтари»[12]. Там использовали оригинальную методику воздействия на несознательные массы: сначала изготавливали фальшивые царские указы и манифесты (для этого пригодились навыки письмоводителя и знание работы в типографии и переплётной мастерской), потом разъясняли крестьянам и рабочим, что с ними произойдет, если эти «планы» будут претворены в жизнь, а они не начнут революцию и продолжат сидеть сложа руки.
Когда же их замысел провалился и все члены организации ждали неминуемых арестов, Засулич убралась подобру-поздорову, рассудив, что затеряться легче всего в большом городе. Поднадзорная Засулич хоть часто и наведывалась в Харьков, основное время всё же проживала в деревне — а в деревне, как известно, все на виду.
Революция за два дня проделывает работу десяти лет и за десять лет губит труд пяти столетий.
В июле 1877 года петербургский градоначальник Фёдор Фёдорович Трепов отдал приказ о порке политического заключённого, народника А. С. Боголюбова[13] за то, что тот не снял перед ним шапку. Приказ был тотчас исполнен. Хотя по закону о запрете телесных наказаний от 17 апреля 1863 года Трепов не имел права на подобное бесчинство.
Обратись Вера Засулич или сам Боголюбов в суд, тот, несомненно, защитил бы его честь и достоинство и наказал превысившего свои полномочия чиновника. Но Засулич поступила по-другому. Она явилась на приём к Трепову как обычная просительница и затем, достав из сумочки пистолет, выстрелила в градоначальника. А после этого спокойно села на стул и стала дожидаться полиции.
Согласно закону, за покушение на высокопоставленное лицо Российской империи ей полагалось от 15 до 20 лет тюремного заключения, но тут произошло то, чего не должно было произойти: неожиданно суд присяжных встал на сторону подсудимой. В результате 12 апреля 1878 года суд полностью оправдал Веру Засулич.
Это было событие из ряда вон! Хладнокровную убийцу, как героиню какого-то невозможного, фантастического романа, просто, за здорово живёшь освободили в зале суда!
Зал стоя рукоплескал решению судьи, общество ликовало. Процесс получил широкую огласку за рубежом. Правда, на следующий день приговор всё же опротестовали, но к тому времени Засулич уже успела сбежать в Швейцарию.
В России же благодаря всему этому образовался небывалый до этого и совершенно фантастический прецедент: впервые в мировой истории подданные Российской империи получили «право на убийство по убеждению».
Кстати, на процессе присутствовал и высказался за оправдание террористки Фёдор Михайлович Достоевский: «административный восторг» и всякий произвол, нарушающий права личности, установленные законом, всегда возмущали Достоевского. А чего ещё ждать от Фёдора Михайловича, который откровенно обожал революционера Нечаева и провозглашал принцип «от покаяния ксвятости». Но чтобы было в чём каяться, сначала нужно, как минимум, согрешить. Отсюда — чем тяжелее грех, тем сильнее покаяние и, соответственно, последующее возвышение и духовное возрождение.
За семнадцатым годом сразу следует тридцать седьмой.
Итак, 12 апреля 1878 года общество получило «право на убийство по убеждению», и, разумеется, тут же отыскались желающие использовать это самое право: так, 24 мая 1878 года в Киеве на улице был тяжело ранен кинжалом революционера-народника Г. А Попко[14] жандармский офицер Гейкинг[15], который умер от полученных ран через пять дней.
Далее, 4 августа 1878 года произошло убийство шефа жандармов Мезенцова[16]. В Петербурге, на Михайловской улице, во время своей обычной дневной прогулки в сопровождении генерала Макарова он встретился с двумя изящно одетыми молодыми людьми, которые вдруг резво отделили его от спутника. Один из незнакомцев прижал Макарова к стене, а другой в это время ударил Мезенцова кинжалом. За неизвестными медленно двигалась пролётка, в которую преступники сели и скрылись.
Исполнителями террористического акта были Кравчинский и Баранников. Лошадью правил Адриан Михайлов.
Убийца Н. И. Мезенцова — будущий писатель и публицист Сергей Кравчинский — в суматохе сумел бежать за границу, где впоследствии описал свой теракт в брошюре «Смерть за смерть» как месть за недавнюю казнь народника И. М. Ковальского[17] — то есть лишний раз подчеркнул, что это было убийство по убеждению.
23 февраля 1878 произошло покушение на киевского прокурора Котляревского, убийство было организовано теми же самыми «Южными бунтарями», народовольцами, к харьковской группировке которых принадлежала Засулич.
И 14 апреля 1879 года в Петербурге А. К. Соловьёв[18] совершил второе покушение на государя, выпустив в него одну за другой пять пуль. Первое покушение произошло в 1866 г., когда Д. В. Каракозов[19] стрелял в государя у ворот Летнего сада. Пуля тогда пролетела над головой императора: стрелявшего толкнул стоявший рядом крестьянин Осип Комиссаров[20].
Теперь же новое покушение произошло на Дворцовой площади, в непосредственной близости от императорского дворца. От подобной наглости охрана опешила: прошло время, прежде чем террорист оказался повален на землю и обезоружен. Несостоявшийся убийца был нелеп до идиотизма — он с расстояния двух шагов сделал пять выстрелов, и ни одна пуля даже не коснулась императора, — непонятно, как такого мазилу могли отправить на столь важное дело? или отчего не проверили, умеет ли он вообще стрелять?
Когда к террористу подскочила стража, он успел проглотить заранее заготовленный яд. И что же? По словам лейб-медика, отделался лёгкой изжогой. Яд оказался просроченным!
Если рассуждать разумно, растяпа не должен был заслужить ничего, кроме насмешек или вполне понятного презрения, максимум — стать героем анекдотов. Но после дела Засулич мода на терроризм стала набирать обороты, и Соловьёв был осуждён и казнён 9 июня 1879 года, после чего сделался бессмертным героем-мучеником революции. А 26 августа 1879 года Исполнительный комитет «Народной воли» принял решение окончательно и бесповоротно покончить с Александром II.
В феврале 1879 года от рук террориста-народовольца Григория Гольденберга[21] погиб князь Дмитрий Николаевич Кропоткин[22], губернатор Харьковской губернии и генерал-майор. Приблизительно тогда же должны были освободить из тюрьмы писателя Н. Г. Чернышевского[23], но поостереглись в связи с накалившейся атмосферой.
Получилось забавно: благодаря «старанию» революционеров самый революционный писатель остался за решёткой!
19 ноября (1 декабря) 1879 года террористы пытались взорвать императорский поезд под Москвой. Но по чистой случайности в Харькове сломался паровоз свитского поезда, который шёл на полчаса раньше. Александр Николаевич не пожелал ждать и приказал пропустить вперёд царский поезд. Разумеется, террористов о такой замене не возвещали, поэтому они пропустили первый состав, взорвав мину под четвёртым вагоном второго. На счастье, никто не пострадал, так как в этом вагоне везли фрукты.
Следующее покушение произошло 5 (17) февраля 1880, террорист С. Н. Халтурин[24] принёс бомбу во дворец и спрятал её на первом этаже. Император с семьёй должен был обедать на третьем, а на втором, между бомбой и самодержцем, располагалась комната охраны. Халтурин выполнял какую-то мелкую работу во дворце, поэтому не имел возможности подобраться ближе к царской столовой.
На этот раз императора спасло какое-то нечеловеческое везение — он просто-напросто опоздал к обеду. В результате взрыва погибла охрана — одиннадцать ни в чём не повинных людей.
После этого вопиющего случая для охраны государственного порядка и борьбы с революционным движением 12 (24) февраля 1880 года была учреждена Верховная распорядительная комиссия во главе с графом М. Т. Лорис-Меликовым, настроенным либерально. И через несколько дней террористы устроили покушение на Лорис-Меликова.
1 марта 1881 около 2 часов 25 минут пополудни, когда император возвращался после войскового развода в Михайловском манеже, народоволец Игнатий Гриневицкий[25] бросил бомбу под его карету. Но вместо того чтобы как можно быстрее уехать (уже было известно, что террористы поодиночке не ходят), император вылез из экипажа и склонился над раненым казаком своей личной охраны. В этот момент в него полетела вторая бомба.
Одна нога Александра Николаевича была почти оторвана, другая представляла собой кровавое месиво, при этом он оставался в сознании. Было понятно, что в таком состоянии его нельзя просто положить в коляску и довести до Зимнего. Любое движение, любой толчок приносил ему невероятные страдания. Раненого монарха принесли в Зимний дворец на руках. Александр II был смертельно ранен как раз в тот день, когда должен был одобрить конституционный проект Лорис-Меликова.
Император скончался в тот же день в 3 часа 35 минут пополудни.
Дух революции, дух восстания — полная противоположность духу свободы.
Впрочем, мы слишком далеко ушли от нашего повествования. Итак, Вера Засулич была оправдана, и теперь не только революционеры, но и простые, прежде вполне законопослушные граждане, готовы были аплодировать. Говорили, что на решение суда повлияла изначальная позиция председателя суда Анатолия Фёдоровича Кони[26] и защитника террористки Петра Акимовича Александрова[27].
Из зала суда Засулич вынесли на руках, у здания её встречала огромная манифестация. А на следующий день газеты Франции, Германии, Англии, США, Италии и других стран дали подробную информацию о небывалом процессе. Вера Засулич была названа героиней, что же касается Анатолия Кони — его характеризовали как честнейшего и неподкупнейшего судью всех времён и народов.
На следующий день после памятного суда министр Константин Иванович Пален[28] обвинил А. Ф. Кони в нарушениях закона и рекомендовал ему подать рапорт об отставке (он был прав: Кони, понятное дело, руководствовался эмоциями, а не буквой закона). Кроме того, был отдан приказ о повторном аресте Засулич, дабы пересмотреть процесс до того, как фигурантка заляжет на дно. Но, как уже было сказано выше, не удалось — в тот же день террористка отъехала в Швейцарию.
Через два дня после суда над Засулич российские чиновники пришли к выводу о необходимости упорядочения уголовных положений. Именным указом «…дела о вооружённом сопротивлении властям, нападении на чинов войска и полиции и вообще должностных лиц при исполнении ими служебных обязанностей, если эти преступления сопровождались убийством или покушением на убийство, нанесением ран, увечий и пр., передавались военному суду, и виновные лица подлежали наказанию по статье 279 Воинского устава о наказаниях, то есть лишению всех прав состояния и смертной казни».
Кто-то выступил за немедленное принятие жёстких мер, кто-то против. Примечательно, что окончательная точка в этом деле была поставлена лишь через четыре месяца, когда С. М. Кравчинский убил шефа жандармов Н. В. Мезенцова. Да уж, пока жареный петух не клюнет, мужик не перекрестится!
После этого процесса заграничная пресса быстро забыла судью Кони, тот же был переведён сначала в гражданский департамент судебной палаты, а затем, в 1900 году, и вовсе оставил службу. Пострадал и граф Пален, его уволили с министерского поста «за небрежное ведение дела В. Засулич».
Революция — это бензопила-маньяк, с которой никто не умеет обращаться.
Вот так, вопреки всему на свете, и здравому смыслу в частности, суд присяжных оправдал революционерку Засулич. Мало этого, суд трактовал покушение Засулич как ответ на произвол государственного чиновника, приказавшего в обход всех законов, человеческих и гражданских прав высечь политзаключённого.
Вера Засулич сделалась героем, борцом за справедливость, а значит, и терроризм неофициально получил право на существование — как акт возмездия или средство защиты прав личности перед обществом.
В воздухе витало романтическое настроение, вновь и вновь появлялся призыв участников декабрьского восстания «вернуть долг народу», «погибнуть во славу общему делу».
Герои-мстители автоматически становились героями-мучениками, ведь в большинстве случаев они погибали.
В результате революционеры-террористы сделались желанными гостями в светских салонах, о них стало модно писать, водить с ними дружбу. Женщины мечтали о недолгом, но ярком романе с самым настоящим бомбистом или об участи легендарных жён декабристов, которые отправлялись в ссылку за любимыми, ну и, естественно, о возможности пожертвовать своей жизнью ради святой цели и светлого будущего.
В 1879 году в Петербурге очередной террорист стрелял в шефа жандармов Дрентельна[29]. Боевой генерал Дрентельн совершал обычную конную прогулку, когда дорогу ему преградил хорошо одетый молодой человек на ладном жеребце и два раза выстрелил в него. После, на вопрос раненого генерала, что он сделал юноше плохого, задержанный молодой человек ответил, что покушался отнюдь не из личной неприязни — какая, дескать, неприязнь? они ни разу не встречались… Смерть генерала была свадебным подарком для невесты несостоявшегося убийцы! (Впрочем, его избранница также никогда не видела генерала и не держала на него зла.) Просто после покушения на Мезенцова впечатлительная девица влюбилась в героя Кравчинского и потребовала, чтобы и её жених проявил мужество и по примеру истинного революционера казнил какого-нибудь правительственного чиновника. Обычный дамский каприз.
Я прерву ход повествования для того, чтобы дать объяснения, кто таков Нечаев, что такое Исполнительный комитет и Катехизис революционера[30], о которых время от времени будет упоминаться в этой книге.
Я вижу слишком много освободителей, я не вижу свободных людей.
Русский нигилист и революционер XIX века Сергей Нечаев родился (20 сентября) 2 октября 1847 года. Подражая Рахметову — революционеру-аскету из романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?», герой нового времени, который очень скоро сделался прототипом романа Ф. М. Достоевского «Бесы», спал на голых досках и питался чёрным хлебом с водой. Этим он снискал уважение не только впечатлительных барышень, но и бородатых мужей с высшим образованием.
Нечаев обладал пассионарным даром, то есть умел увлекать за собой. Он был прекрасно знаком с Михаилом Погодиным[31], который оплатил его учёбу и трудоустроил, впоследствии же Нечаев стал духовным лидером историка.
Сергей вступил в студенческое движение в 1868–1869 годах, очень скоро поднявшись до руководителя и вдохновителя. Вместе с Петром Ткачёвым[32] провозгласил право революционера на террор, но на том этапе общество оказалось ещё не готовым к столь решительным действиям, и «террор» до поры до времени был заменён на «подрывную деятельность».
Отправившись за границу, Нечаев очаровал Бакунина[33] и Огарёва, получил от них 10 тысяч франков, на которые уже в России основал «Общество народной расправы», отделения которого вскоре открылись в Петербурге, Москве и других городах. Согласно радикальному «Катехизису революционера», который сочинил Нечаев, революционеры делились на две категории: ЦК (Центральный комитет) — и все прочие, которых принимали на правах исполнителей высшей воли.
«Революционер, — говорилось в принятом Нечаевым уставе „Катехизис революционера“, — человек обречённый; у него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни имени. Он отказался от мирской науки, предоставляя её будущим поколениям. Он знает… только науку разрушения, для этого изучает… механику, химию, пожалуй, медицину… Он презирает общественное мнение, презирает и ненавидит… нынешнюю общественную нравственность».
Когда студент Иван Иванов обнаружил неповиновение воле Нечаева — а произошло это в присутствии других революционеров, — Сергей Геннадьевич решил испробовать «катехизис» на деле, свершив над смутьяном суд и показательную казнь.
Согласно «Катехизису революционера» ЦК вынес смертный приговор И. Иванову и назвал исполнителей «высшей воли». Палачами были назначены: сам Нечаев (было важно показать, что он не трус), Успенский[34], Прыжов[35], Кузнецов[36] и Николаев.
Согласно вышеупомянутому документу, отказаться исполнять приказ рядовые революционеры не имели права. Таким образом, Нечаев крестил своих сподвижников кровью.
21 ноября 1869 Иванов был убит в гроте Петровской академии (близ Москвы). После казни, или, наверное, правильнее сказать, после преднамеренного убийства, совершённого группой лиц, Нечаев бежал за границу, его же товарищи были пойманы и преданы суду Санкт-Петербургской судебной палаты. Причём судили их в 1871 году не только за убийство, но и за образование революционного общества. К делу было привлечено 87 человек, в том числе В. И. Ковалевский[37] (впоследствии товарищ министра финансов). Участников убийства Иванова приговорили к каторжным работам на разные сроки, других обвиняемых — к более мягким наказаниям, некоторых (в том числе Ковалевского) оправдали[38].
Терроризм исчезнет у нас тогда, когда исчезнет мысль действовать революционным путём.
И ещё одно лирическое отступление. Только что мы посмотрели в глаза «чести и славе» террористического движения в России Сергея Нечаева, а сейчас хотелось бы представить вашему вниманию, а не суду, человека, который, рискуя жизнью, разоблачал террористические акты и усилиями которого были отправлены на эшафот или каторгу сотни заговорщиков, а следовательно — спасены тысячи жизней.
Помните анекдот? Штирлиц заходит в туалет, на стене надпись «Штирлиц — русский шпион». Он вынимает из кармана карандаш, перечёркивает слово «шпион» и дописывает сверху «разведчик».
Персонаж, которого я сейчас намерена представить, был двойным агентом, то есть агентом, которого внедрили в стан врага для исполнения им особой миссии.
Евно (Иона) Фишелевич Азеф (Евгений Филиппович Ази-ев) родился в 1869 в местечке Лысково Гродненской губернии Российской империи. Прославился тем, что, будучи одним из руководителей партии эсеров, одновременно являлся секретным агентом Департамента полиции. Организовал и участвовал в ряде терактов. В частности, на его руках кровь Великого князя Сергея Александровича, а также сломанные судьбы множества революционеров, которых он сдал властям. В общем, неоднозначная фигура.
Если вы посмотрите материал об Азефе советского периода — против его имени будет стоять слово «провокатор». Но если бы история повернулась по-другому, если бы революция не победила — сейчас мы бы знали его как одного из самых удачливых разведчиков всех времён и народов.
В советское время появилась мода на фильмы про засекреченных агентов, наших в стане врага. Ведь психология разведчика, находящегося на вражеской территории, так похожа на психологию советского человека, который думает одно, а говорит совсем другое; который зачастую даже дома, в кругу семьи, не может по-настоящему расслабиться, так как всегда подозревает, что либо у стен вырастут уши, либо его родственники в традициях Павлика Морозова сдадут его куда следует.
Тем не менее в мировую литературу и кинематограф Азеф вошёл как символ предательства. Такие произведения, как роман Р. Б. Гуля «Генерал БО» (другое название «Азеф»), пьеса А. Н. Толстого «Азеф: орёл или решка», документальный очерк М. А. Алданова «Азеф», — написаны с одним прототипом, имя которого — Евно Азеф. В 1908 году он предал своих друзей по революционной борьбе, а именно — членов летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров, часть которых казнили в феврале 1908 года. Кстати, сама эта казнь вдохновила Леонида Андреева на написание «Рассказа о семи повешенных».
Не буду упоминать все его «подвиги». В то время революционеры находились в большой моде, их считали героями и борцами за свободу. Азеф вошёл в историю как предатель, в то время как, объективно говоря, был двойным агентом: одной рукой готовил бомбы, а другой сдавал своих же подельников полиции.
Об Азефе был сняты немецкий фильм «Провокатор Азеф» (1935, играл Фриц Расп) и французский «Azev: letsardelanuit» (1975, играл Пьер Сантини), кроме того, он сделался персонажем советского-польского фильма «Особых примет нет» (1978, играл Григорий Абрикосов), российских фильмов и сериалов «Империя под ударом» (2000, играл Владимир Богданов), «Всадник по имени Смерть», (2004, играл Дмитрий Дюжев), «Столыпин… Невыученные уроки» (2006, играл Александр Строев), «Секретная служба Его Величества» (2006, играл Алексей Карелин). Евно Азеф упоминается как провокатор в разговоре героев фантастического романа Абрамовых «Рай без памяти».
Про азефовщину говорится в книге Г. Белых и Л. Пантелеева «Республика Шкид», в поэме «Облако в штанах» В. В. Маяковский пишет: «Эту ночь глазами не проломаем, Чёрную, как Азеф».
Имя Азефа сделалось нарицательным и даже вошло в словарь Д. Н. Ушакова: «Азефовщина (полит.) — крупная политическая провокация (по имени провокатора с.-р. Азефа)».
Разумеется, я не оправдываю предательства, но мне глубоко омерзительна та война, которую развернули русские террористы. К слову, человек, способный оправдать предателя, способен оправдать что угодно. Но когда прокурор даёт несовершеннолетней террористке 13 лет каторги, мне хочется попросить его не щадить научившуюся в домашних условиях изготавливать бомбы малолетку, а судить по всей строгости закона.
Одна революция всё равно что один коктейль: вы сразу же начинаете готовить следующий.
Нередки случаи, когда собравшиеся совершить террористический акт люди заранее отпевали себя в церквях — акт совершенно дикий с точки зрения христианина. Невольно вспоминаются слова Порфирия Петровича — одного из персонажей романа «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского: «Я человек поконченный». Впрочем, Порфирий — следователь, пытающийся уговорить Родиона прийти в полицию с чистосердечным признанием. Порфирий немного напоминает самого Раскольникова, когда-то давно он тоже имел возможность перейти черту добра и зла, доказав, что он «не тварь дрожащая, а право имеет», но тогда Порфирий смалодушничал, отказался отриска, и в результате: «мне 40, я человек поконченный, а у вас вся жизнь впереди», а дальше и вовсе чудное: «Станьте солнцем, и пусть все на вас посмотрят». Солнцем после тройного убийства? (Проценщица Алёна Ивановна и её беременная сестра Лизавета. Нерождённый ребёнок тоже считается.)
Конечно, Раскольников — литературный персонаж, но именно такие мысли витали в то время в воздухе.
«Беззаветное самопожертвование, спокойное сознание неизбежности своей гибели — такова была самая яркая отличительная черта всей этой группы», — писала Валентина Попова о террористах в Российской империи.
Историк Маргарет Максвелл писала, что для революционера убийство его руками было трагической необходимостью, которую можно искупить лишь своей собственной смертью[39].
Многие революционеры воспитывались в религиозной среде, для которой тема убийства и самоубийства трактовалась как страшный грех, сулящий адские муки. Но в сознании террористов даже истины десяти заповедей меняют свой первоначальный смысл, и невинные (а во время взрыва обычно погибают не только те, на кого устраивается охота, кто приговорён Исполнительным комитетом, но и случайные люди, прохожие, обслуга, члены семьи) становятся жертвами революции.
О таких невинных жертвах революционеры обычно говорили, что и агнец на заклании тоже не сделал ничего плохого. Кроме того, невинные жертвы неизбежно попадают в рай, и если рассуждать философски, то ещё неизвестно: не брось революционер бомбу, не погибни от осколков несколько зевак — хватило бы у них святости жить так, чтобы обрести местечко в раю? А рукой террориста все их прегрешения автоматически сняты, а сами они доставлены в пункт назначения. Чем же плохо?
К тому же, если невинные жертвы автоматически попадают в рай, того же нельзя сказать о погибшем во время теракта террористе. Потому что он сознательно пошёл на убийство, а такое уже не прощается.
Некоторые теоретики терроризма допускали, что, погибая, террорист тем самым как бы искупает вину собственной кровью. Мало чести в стремлении пролить чью-то кровь, если не готов пожертвовать собой ради светлого будущего и счастья миллионов. Вере Фигнер, например, эти проблемы казались надуманными. «Если берёшь чужую жизнь — отдавай и свою легко и свободно… Мы о ценности жизни не рассуждали, никогда не говорили о ней, а шли отдавать её, или всегда были готовы отдать, как-то просто, без всякой оценки того, что отдаём или готовы отдать»…
Но основная масса не желала удовлетворяться сомнительными полумерами. По всем церковным законам рай такому «герою» не светит, и в этом тоже кроется соблазн, горький мёд, печаль погибающего демона, Прометея, отдавшего себя на муку ради принесённого на землю огня.
Это вам не современные исламские террористы, которых добрый Аллах оптом эвакуирует после теракта на небо, в России всё строже и безысходнее.
То есть после смерти террорист, хоть и сделал «много хорошего» для светлого будущего, всё же гарантированно будет отправлен в ад. Тем не менее, полностью осознавая это, российские «камикадзе» шли на смерть как на праздник, с чувством выполняемого долга, умирая с радостным сознанием того, что не напрасно пожертвовали своей жизнью. Евстолия Рогозинникова (в некоторых документах Рогозина), застрелившая начальника Главного тюремного управления Максимовского, хохотала в суде во время оглашения своего приговора, показывая тем самым, что она стоит выше смерти.
Готовясь к смерти в камере, Вера Фигнер писала стихи.
Чем не самурайская практика? Перед смертью сочинить последнее стихотворение. Красиво!
Правда, Вера писала не с тем, чтобы попрощаться, подведя таким образом красивую черту под своей безвременно загубленной жизнью.
Известно, что сидящий в одной из соседних камер революционер Лопатин передал азбукой Морзе своё прощальное стихотворение, которое по цепочке затем перестукивали из камеры в камеру. От одного сидельца к другому.
«…Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф, — рассказывала сама Вера Фигнер (Запечатленный труд, Т. 2, М., 1964. с. 46–47). — Моё собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена. На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала, через те же дружеские инстанции, ответить в стихотворной форме… Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слёз».
Конечно, стихи этих молодых людей не дотягивают до настоящей поэзии, впрочем, это ведь первые пробы пера, и учитывая, что Вера не знала, что смертная казнь будет заменена каторгой, тем интереснее наблюдать оптимистичную интонацию и почти шутливый, ласковый посыл, содержащихся в немудрёных строчках.
Тем не менее среди революционеров были и такие, кто, подобно сестре поэта Александра Добролюбова[40] и родственницы H. A. Добролюбова Марии Михайловне Добролюбовой, так и не посмел совершить убийства другого человека. Вместо этого 11 декабря 1906 года Мария выстрелила себе в рот, таким образом казнив себя за то, что хотя бы допустила мысль об убийстве и, следовательно, своими греховными помыслами нарушила первую заповедь.
Кстати, судьба этой девушки — а погибла она всего-то в возрасте 26 лет — вызвала отклики в столичной периодической печати. Добролюбова оставила след в творческих биографиях А. Блока, Л. Семёнова, Е. Иванова[41], Н. Клюева[42].
О Маше Добролюбовой писал Александр Блок (Дневники // Собрание сочинений. — Т. 7. — с. 115). «Главари революции слушали её беспрекословно, будь она иначе и не погибни, — ход русской революции мог бы быть иной». Кстати, приблизительно за год до смерти Маши Блок посвятил ей одно из самых красивых своих стихотворений:
Русская революция покончила с Россией как частью Европы.
Кстати, многие после совершения террористического акта заканчивали жизнь самоубийством. Вообще, складывается впечатление, что суицид во многих случаях вёл эти горячие головушки по своей скользкой тропке, сопровождая их жизнь истериями и параноидальными психозами. София Гинсбург, например, сидя в Шлиссельбургской крепости, перерезала себе горло тупыми ножницами. Эсфирь Лапина (больше известная под партийными кличками Татьяна и Белла) покончила с собой, будучи ошибочно обвинённой в предательстве. Рашель Лурье[43] застрелилась в Париже… Список суицидниц можно продолжить. Но, как говорится, сапёр ошибается один раз, а революционер ошибается уже встав на путь террора.
Болезненная тяга к смерти удовлетворялась быстро и с присущей террористическим актам помпой. На языке революционеров это называлось: «уйти, громко хлопнув дверью». А может ли смерть террориста в результате террористического акта, на который он идёт сознательно, считаться самоубийством (хотя бы в христианском смысле этого слова), не обсуждалось.
Среди групп революционеров террористы пользовались особым уважением: ещё бы, вокруг них ощущался некий ореол мучеников. После смерти очередного «камикадзе» революционная пресса создавала нечто типа жития погибших товарищей. А мотив мести за их безвинно загубленные жизни становился поводом для новых террористических актов.
Дабы избегнуть разговоров о том, что террористические акты являются всё-таки прежде всего актами убийства и самоубийства, был сформулирован так называемый «Закон жизни», который понимался как непрестанная борьба. «И вечный бой, покой нам только снится». Неслучайно лозунгом партии эсеров были слова немецкого философа И. Г. Фихте «в борьбе обретёшь ты право своё». Таким образом, малодушный и греховный, по христианской морали, акт самоубийства приравнивался к понятию «право на жизнь и право на смерть». В качестве высшего проявления мужества возводилось право человека самому распоряжаться своей жизнью и своей смертью, а не ждать, когда за него это сделают другие. Отсюда: если человек способен контролировать свою жизнь и свою смерть, он приобретает высшую силу и власть, дающую ему, в конечном итоге, право распоряжаться судьбами, — прямая отсылка к уже упомянутому нами «Катехизису революционера».
Таким образом, террористы несли свою страшную религию смерти, переступив через кровавый рубеж вседозволенности.
Невольно начинаешь задумываться: может быть, «Призрак бродит по Европе» — не просто удачный образ, а вполне реально увиденный в опиумном сне древний бог хаоса, зла и смерти, которого нашли и которому поклонялись революционеры?..
Революционный образ мыслей владел умами миллионов. Неслучайно Леонид Андреев, описывая молодого бомбиста Алексея, противопоставлял ему женщину, предлагающую свою любовь как избавление от страданий. Невольно возникает вопрос, почему же человек, желающий осчастливить всех, не хочет или не может внять мольбе другого страдающего человека? Конкретного человека, который обращается к нему и только к нему?
Может быть, как раз потому, что человечество — понятие абстрактное, почти мистическое, а реальный человек — конкретное? Опять же, человечество, которому признались в любви, не станет требовать ни верности, ни регулярных взносов в семейный бюджет. «Нельзя объять необъятное». Человечество невозможно накормить, одеть, воспитать или даже выслушать. А значит, можно ничего этого и не делать. Совсем другое дело, если перед тобой не человечество, а человек: попробуй увернуться от объятий, когда за тебя цепляются руки утопающего. Человек требует к себе неизмеримо больше живого внимания, чем человечество в целом.
А может, счастливого любовного дуэта не получилось, потому что женщина молила о реальных действиях и не была склонна к долгим разговорам на революционные темы.
У того же Андреева есть рассказ об Иуде Искариоте, которого автор преподносит читателю богом, отдавшим себя не только на заклание, но и на вечный позор и вечные муки. Иуда у Андреева любит Христа, как может отец любить сына, и предательство, совершаемое им, не предательство как таковое, а часть божьего промысла — необходимое зло. Иуда поставлен в жёсткие рамки, он просто обязан исполнить предначертанное. Без него не было бы ни жертвы, ни прекрасной истории. А ведь Евангелие — одна из самых интересных, таинственных и захватывающих историй мировой литературы.
Вообще-то опасный рассказ получился у Андреева, не рекомендовала бы его для прочтения в школе. Потому как мнению автора невольно доверяешь, но при этом, если можешь оправдать Иуду, стало быть, далее с такой же лёгкостью оправдаешь и собственное предательство. Значит, позволишь себе совершить предательство, имея в загашнике готовое оправдание.
Впрочем, сами революционеры, разумеется, не сравнивали себя с Иудой, при этом нагло покушаясь на венец самого Христа. На заседаниях групп часто упоминались темы Голгофы и чаши. А когда вдруг стало невозможным оправдать кровавые преступления служением богу, бога за неудобностью отменили, его место занял народ, которому пришло время отдать великий долг и которому следовало беззаветно служить.
В своём рвении некоторые революционеры приводили в ужас государственных чиновников и виды видавшую полицию. Пока Вера Фигнер, участвующая почти во всех покушениях на царя, оставалась на свободе, министерство внутренних дело отказывалось проводить коронацию Александра III, так как не было уверено в том, что какой-нибудь психопат-террорист или даже сама Фигнер не бросит бомбу в самодержца и пришедших посмотреть на праздник людей.
«Всего в период с 1905 по 1907 год в результате террористических актов было убито и ранено 4500 государственных служащих, — писала американский историк Анна Гейфман. — Попутно было убито 2180 и ранено 2530 частных лиц. Всего в период 1901–1911 жертвами террористических актов стали около 17 000 человек. — Небольшая война».
«Я не прошу у вас милосердия, я не желаю его, — я убеждена, что наступит день, когда даже и наше сонное и ленивое общество проснётся и стыдно ему станет, что оно так долго позволяло безнаказанно топтать себя ногами, вырывать у себя своих братьев, сестёр и дочерей и губить их за одну только свободную исповедь их убеждений. Преследуйте нас, за вами пока материальная сила, господа, но за нами сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идеи, а идеи — увы! — на штыки не улавливаются», — произносила свою тут же ставшую знаменитой речь Софья Бардина, когда её судили в 1875 году на процессе Пятидесяти, проходившем с 21 февраля по 14 марта 1877 года в суде Особого Присутствия Правительствующего Сената. Вот так просто и ясно говорила эта двадцатидвухлетняя девушка, занимающаяся, кстати, не террором, а «мирной пропагандой».
Должно быть, действительно, власти в то время слишком сильно натянули поводья, так что вся страна вдруг встала на дыбы. В своей речи Бардина говорила, что она всего лишь мирная пропагандистка, что такая же пропаганда ведётся совершенно открыто во всём культурном мире, что она не враг семьи, собственности и государства, как в этом старается уверить судей прокурор, а стремится лишь к тому, чтобы эти институты были реформированы на более справедливых основаниях.
Нет двух совершенно одинаковых судеб, нельзя, говоря о персонах революции, огульно окрашивать их только в чёрное или только белое. Все люди разные, и у каждого есть своё право на счастье.
Ниже рассмотрим печальные судьбы известных террористок.
Бастилия — сколько тюрем было построено из её кирпичей!
Румяная, высокая, со светлыми волосами и смеющимися голубыми глазами, она поражала своей жизнерадостностью и весельем. Но за этой беззаботной внешностью скрывалась сосредоточенная и глубоко совестливая натура. Именно её, более чем кого-либо из нас, тревожил вопрос о моральном оправдании террора. Верующая христианка, не расстававшаяся с Евангелием, она каким-то неведомым и сложным путём пришла к утверждению насилия и к необходимости логичного участия в терроре.
Родилась Мария в 1882 году в городе Иркутске, в семье губернатора Амурской области, генерала-лейтенанта от инфантерии Аркадия Семёновича Беневского (1840–1913) и Нины Викторовны Иващенко (1855–1906), которая до брака с Беневским была женой врача по фамилии Савицкий, овдовела и вышла второй раз замуж. Мать Марии происходила из состоятельного дворянского рода, получила хорошее воспитание. В 1906 году, когда её дочь в тюрьме ожидала смертной казни и, казалось, не осталось никакой надежды, не в силах выдержать подобного испытания, Нина Викторовна покончила жизнь самоубийством. Но об этом мы ещё поговорим более подробно.
Мария изначально получила хорошее домашнее воспитание в строгом соответствии с христианскими заповедями. Собственно, семья была очень религиозна. И о Машеньке соседи говорили, что если та и не станет доброй монахиней, то, скорее всего, родители готовят её для того, чтобы она сделалась со временем отменной попадьёй. Впрочем, родители отнюдь не настаивали, чтобы девочка готовила себя в Христовы невесты или искала себе мужа непременно из среды будущих священнослужителей. Мария получила более чем хорошее образование: гимназия, Университет Галле на естественном факультете в Берне и затем в Петербургском женском медицинском институте.
Все говорили, что Маша Беневская имеет все шансы сделаться действительно хорошим врачом.
Обычно молодые люди того времени сбивались с правильной дорожки благодаря влиянию вольнодумных друзей из студенческой среды. Как это бывает, влюбится девица в революционера — и уже готова с ним хоть в Сибирь на каторгу, хоть на плаху. Или новые знакомые вдруг очаровывают доверчивую малолетку сладкими речами, столь не похожими на всё то, что она до этого слышала, а потом предлагают совершить что-то предосудительное, но не очень опасное и весьма увлекательное… Но в отношении Маши Беневской всё было значительно хуже: подвело давнее знакомство. С детства она дружила с сыном друзей отца, будущим террористом Борисом Савинковым[44], который и привёл девушку в революцию.
С 1905 года Мария вступила не просто в революционный кружок, а сразу же оказалась в Боевой организации партии социалистов-революционеров. Умная Беневская самолично изготавливала бомбы. Скорее всего, она вполне могла ограничиться и чисто «кабинетной работой», но Савинков мечтал сделать из Беневской настоящую мадонну с револьвером, вроде Веры Засулич.
По полученному от Савинкова заданию Маша должна была ликвидировать революционера Татарова[45], уличённого в сотрудничестве с охранным отделением. Но Мария находилась в Швейцарии, где, несмотря на задания Исполнительного комитета, продолжала учиться; вдруг сорваться с места и поехать в Польшу она не могла, не навлекая на себя вполне понятные подозрения.
В результате 22 марта 1906 года в Варшаве на своей квартире и в присутствии родителей Татаров был убит эсером-боевиком Ф. А. Назаровым. Двумя пулями была ранена и мать Татарова. Позже сам Назаров отрицал, что имел намерение причинить вред родителям Татарова. В воспоминаниях Бориса Савинкова содержится фрагмент, в котором Назаров рассказывает Савинкову, как было дело: «Пришёл я в дом, швейцар спрашивает, — куда идёшь? — Я говорю: в квартиру шестую. А Татаров в пятой живёт. — К протоиерею Гусеву, говорит? — Да, к Гусеву. Ну, иди! — Пошёл. Позвонил. Старуха вышла. — Можно видеть, говорю, Николая Юрьевича? — А вам, спрашивает, зачем? Говорю: нужно. — Вышел отец: вам кого? — Николая Юрьевича, говорю. — Его видеть нельзя… — Тут, смотрю, сам Татаров выходит. Стал на пороге, стоит, большой такой. Я вынул револьвер, поднял. Тут старик толкнул меня в руку. Я стал стрелять, не знаю, куда пули ушли. Бросился на меня Татаров, все трое бросились. Мать на левой руке висит, отец на правой. Сам Татаров револьвер у меня вырывает. Я револьвер не даю, крепко держу. Только он тянет. Ну, думаю, и его не убил, и сам попался. Только левой рукой попробовал я размахнуться. Оттолкнул, старуха упала. Я левой опять рукой нож вынул и ударил ему в левый бок. Он мою руку пустил, сделал два шага вперёд и упал. Старик за правую руку держит. Я в потолок выстрелил, говорю: пусти — убью. Старик руку пустил. Тут я подошёл к Татарову, положил ему в карман записку: „Б.О.П.С.-Р[46]“».
Вскоре Беневская вышла замуж за Бориса Николаевича Мои-сеенко[47], тоже эсера и участника революционного террора.
Первый арест был весьма трагичен для Марии, случилось это в 1906 году. Беневская проживала на конспиративной квартире, куда к ней принесли готовый снаряд, прося его разрядить. Когда она вынула запал, произошёл взрыв, которым Беневской оторвало кисть левой руки, на правой повредило палец, осколками сильно изуродовало лицо. «Перевязав кое-как с помощью товарища, жившего с ней (В. И. Шиллерова), изуродованные руки, она заставила его забрать все хранившиеся у них уже готовые снаряды и унести в другое место. Сама же ушла последней, повернув зубами ключ в дверном замке. Она поспешила в первую попавшую лечебницу, где пробыла недели две. Взять её тотчас же из лечебницы революционеры побоялись: израненное лицо слишком обращало на себя внимание. А накануне того дня, когда Б. Н. Моисеенко должен был перевезти М. А. в надёжное место, её арестовали». (В. Попова, «Динамитные мастерские 1906–1907 гг. и провокатор Азеф»).
Несмотря на увечье и слабость, на допросах Беневская никого не выдала. Снаряд, изуродовавший Марию, был предназначен адмиралу Фёдору Васильевичу Дубасову[48], по делу о причастности к покушению на которого её и судили. Беневская была приговорена к смертной казни. В это время мать Марии, Нина Викторовна, совершила самоубийство, не выдержав известий о злоключениях любимой дочери. Тогда её отец Аркадий Беневский подал на высочайшее имя два прошения, в которых просил помиловать дочь. В результате Мария получила 10 лет каторжных работ с лишением всех прав состояния.
Вслед за Марией туда уехал её муж, но вместе они прожили только до 1909 года, после чего Борис оформил развод и уехал за границу. На каторге в 1910 году Мария Беневская вышла замуж за матроса с броненосца «Потёмкин» Ивана Кондратьевича Степанока. У них родился сын Илья.
В 1913 году Беневской разрешили поселиться в городе Кургане. Теперь она значилась мещанкой «без восстановления в утраченных по суду правах» и, естественно, без права проживания в европейской части России.
После Февральской революции семья смогла покинуть Курган и поселиться сначала на родине мужа в Одесской губернии, потом переехать в Петроград, где в июле 1917 года Мария родила второго сына — Степана.
Мария Аркадьевна Беневская умерла в первую блокадную зиму в Ленинграде.
Опиум народа — не религия, а революция.
Анастасия Биценко (урождённая Камористая, также в различных источниках приводятся варианты Камеритая или Ка-меринская) родилась 29 октября 1875 года в селе Александровка Екатеринославской губернии в крестьянской семье. Сведений о родителях не сохранилось. Окончила Первую Бахмутскую женскую гимназию. Училась на педагогических курсах Общества воспитательниц и учительниц в Москве. Замуж вышла за самарского купца. Но брак распался, так как Анастасия желала заниматься революционной работой, а у мужа были другие планы.
Первый раз была осуждена за революционную деятельность и сослана в город Саратов в 1901 году, но уже на следующий год Анастасия вступила в члены Партии социалистов-революционеров (ПСР), занималась подрывной деятельностью в Смоленске, Петербурге, Москве.
Начиная с 1905 года — член летучего отряда Боевой организации ПСР. Получила задание ликвидировать генерал-адъютанта В. В. Сахарова[49] и 22 ноября исполнила задуманное в саратовском доме П. А. Столыпина[50]. За это приговорена к смертной казни, которая была заменена бессрочной каторгой. Но тут наступила революция 1917 года, и Анастасию освободили вместе с другими политкаторжанами. Так что, едва выйдя на свободу, она возглавляла просветительскую комиссию в Читинском Совете рабочих и солдатских депутатов. В мае-июне стала делегатом III съезда эсеров от Забайкальской области, была избрана в президиум съезда, выдвигалась в ЦК, но взяла самоотвод (причины неясны).
После раскола ПСР на Учредительном съезде была избрана членом ЦК партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР).
Была членом редакционного комитета журнала «Наш Путь». Находилась в составе советской делегации на Брест-Литовских мирных переговорах с ноября 1917 по март 1918 гг. В 1918 году избиралась во ВЦИК. В марте-июне занимала кресло председателя Совнаркома Москвы и Московской области. Член президиума Московского Совета и исполнительного комитета Московского областного Совета. Сотрудничала в центральном печатном органе ПЛСР «Знамя Труда». Читала лекции в Школе пропагандистов при ЦК ПЛСР. В апреле на 2 съезде ПЛСР выступала за сотрудничество с большевиками.
В сентябре на I съезде сторонников платформы «Воли Труда» избрана членом ЦК Партии революционного коммунизма, отколовшейся от ПЛСР. После вступила в коммунистическую партию. Закончила Институт красной профессуры, впоследствии находилась на преподавательской, партийной и советской работе.
Тем не менее в 1938 году была арестована по обвинению в принадлежности к эсеровской террористической организации и 16 июня 1938 приговорена к расстрелу. Расстреляна на Коммунарке. В 1961 году посмертно реабилитирована.
Перевороты совершаются в тупиках.
Родилась 25 января 1844 года в селе Иваново Невельского уезда Витебской губернии в дворянской семье Вериго. Детство и юность провела в родительском имении Луговец Мглинского уезда Черниговской губернии. Изначально получила домашнее образование, после окончила женскую гимназию.
Вместе с отцом подготавливала все полагающиеся документы по освобождению крестьян, вместе они открывали школы, библиотеки, ссудо-сберегательные кассы. Её братья Николай и Василий занимались юриспруденцией, в частности, Николай был мировым судьёй в Мглинском уезде.
В 1868 году Екатерина вышла замуж за помещика Н. П. Бреш-ко-Брешковского, вместе с мужем уехала в Киев, где неожиданно вошла в коммуну «интеллигентной молодёжи». В 1874 году приняла участие в «хождении в народ». Вступила в контакт с сектой штундистов[51].
В сентябре 1874 года была арестована. Содержалась сначала в Брацлавской, Гайсинской, а затем в Киевской тюрьмах. В 1875 году переведена в Петербург в Дом предварительного заключения, в 1876 году в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где находилась до начала «процесса Ста девяносто трех». На время процесса подсудимых вновь перевели в Дом предварительного заключения. По решению суда была приговорена к пяти годам каторги на Каре с последующей ссылкой. Поскольку три года она уже провела в заключении, от каторжного срока ей оставалось менее полугода (учитывалось также время, которое осуждённому потребуется для того, чтобы добраться до места назначения), так что после недолгого нахождения на каторге была определена на поселение в Читканскую волость в Баргузин. Весной 1881 года вместе с Н. С. Тютчевым, И. Л. Ливневым и К. Я. Шамариным совершила побег, что после поимки по закону добавило ещё 4 года к общему сроку плюс наказание плетьми. Но от последнего в отношении хрупкой слабой женщины власти решили воздержаться.
С 1884 года находилась на поселении в Турунтаевском, а потом из-за болезни переведена в город Селенгинск. В 1891 году была приписана к крестьянскому сословию, получила паспорт с правом проживания по всей Сибири.
В дальнейшем сотрудничала в газете «Восточное обозрение».
В 1896 году попала под амнистию по случаю коронации Николая II, после чего нелегально отправилась в Москву. В 1890-х годах вместе с Г. А. Гершуни создавала партию РППОР (Рабочая партия политического освобождения России). Стала одним из организаторов партии социалистов-революционеров (ПСР).
Екатерина была сторонницей решительных мер, в частности, выступала за террор. В 1901 году помогала Г. А. Гершуни создавать Боевую организацию ПСР. В 1903 году в связи с угрозой ареста была переправлена в Швейцарию, где продолжала борьбу. Собирала средства для партии в США, в 1905 годувернулась в Россию, где жила по поддельным документам. В результате была выдана Охранке Азефом в 1907 году, приговорена к ссылке. После революции 1917 года была освобождена, хотя и не приняла Октябрьскую революцию — советская власть ей тоже не понравилась. Екатерина была сторонницей Керенского[52] и Временного правительства.
Так что «бабушка русской революции», разругавшись с «внуками», была в конце концов вынуждена эмигрировать. Жила в Японии, США, Франции, Чехословакии. Умерла в 1934 году под Прагой. По слухам, на её похоронах был А. Ф. Керенский.
Маленького роста, с чёрными волосами и громадными, тоже чёрными, глазами, Дора Бриллиант с первой же встречи показалась мне человеком, фанатически преданным революции. Она давно мечтала переменить род своей деятельности и с комитетской работы перейти на боевую. Всё её поведение, сквозившее в каждом слове желание работать в терроре убедили меня, что в её лице организация приобретает ценного и преданного работника…
Родилась в 1879 в Херсоне, в семье еврея-торговца. Как и многие девушки её времени, училась на акушерских курсах.
В 1902 году вступила в партию социалистов-революционеров. В книге Романа Гуля «Азеф» и в воспоминаниях Савинкова указывается, что она состояла в интимных отношениях с Алексеем Покотиловым[53].
Вскоре после вступления в партию Дора Бриллиант стала членом боевой организации эсеров, возглавляемой Савинковым.
Работала в динамитной мастерской под Женевой, готовила бомбы для убийства Плеве и Великого князя Сергея Александровича.
Сценарий убийства Плеве предложил сам Евно Азеф, Савинков играл роль представителя фирмы по производству велосипедов, прибывшего из Англии. Он должен был снять квартиру в Санкт-Петербурге, в то время как Аора Бриллиант, по легенде бывшая кабацкая певичка, исполняла роль его любовницы. Однако их маскировка не выдерживала критики. Должно быть, в юности они не утруждали себя посещением драматического кружка. В частности, их почти сразу разоблачила хозяйка квартиры, которую они снимали. Должно быть, Савинков сильно не понравился этой наблюдательной особе. Во всяком случае, она много раз старалась по душам поговорить с Бриллиант, предлагая ей помочь устроиться на другое место. «…Она жалела Дору, спрашивала её, сколько денег я положил на её имя в банк, и удивлялась, что не видит на ней драгоценностей. Дора отвечала, что она живёт со мною не из-за денег, а по любви». Дора постоянно пребывала в депрессии, что неудивительно: только что подорвался на собственной бомбе Покотилов, которого она, судя по всему, любила. Девушке хотелось закрыться от мира, предавшись воспоминаниям, но вместо этого она должна была играть роль кабацкой певички и содержанки. Поняв, что покоя ей не будет, Дора стала просить отвести ей роль бомбометалыцицы. Должно быть, она надеялась и сама погибнуть во время теракта. Дабы соединиться наконец с возлюбленным.
Тем не менее, после смерти Плеве и великого князя Сергея Александровича Дору терзали муки совести: она сошла с ума, заточённая в Петропавловской крепости.
Родилась в 1857 в Киеве, в дворянской семье. Её отец Александр Петрович Александров служил главным лесничим в казённом Киевском лесничестве. Мать — Евдокия Карповна (урождённая Крыжановская) принесла в качестве приданого в семью несколько домов в Киеве.
Это была достаточно приятная, если не сказать красивая, девушка. Из филёрского отчёта: «…Роста среднего, хорошо сложена, лицо красивого овала, глаза карие, довольно большие; брови тонкие, тёмные; волосы густые, тёмно-каштанового цвета; лоб высокий, чистый, цвет лица довольно белый, румяный; вообще тип малороссийской девушки».
Окончив гимназию, Людмила вышла замуж за молодого земского врача Александра Александровича Волкенштейна. Неизвестно, участвовала ли в это время она сама в революционной борьбе, но её муж был арестован в 1877 году за пропагандистскую деятельность («Процесс ста девяноста трёх»[54]).
«Миссия и роль Людмилы Александровны была велика, и многие сердца навсегда запечатлели её образ и сохраняют о ней горячее воспоминание, полное признательности… — писала о ней Вера Фигнер. — Прекрасная душой, Людмила Александровна обладала и красивой внешностью. Она была довольно высокая, очень стройная. Тёмные, слегка вьющиеся волосы тяжеловесной косой падали на спину. Прекрасный цвет лица и мягкие славянские черты лица с бровями, проведёнными широким мазком. Хорошо очерченный рот и чудные карие глаза, неотразимые в минуты серьёзности и грусти».
Когда любимый оказался за решёткой, Людмила решила посвятить всю свою жизнь идеалам революции. Развелась с мужем и бросила двухлетнего сына, после чего приняла участие в покушении на харьковского губернатора, князя Д. Н. Кропоткина. Далее — организовала конспиративную квартиру в Харькове. Но после того как Григорием Гольденбергом был убит Кропоткин, Людмила бежала за границу по поддельным документам на имя Анны Андреевны Павловой.
Когда же в 1883 году преступница вернулась в Санкт-Петербург, её очень скоро арестовали. Людмила Волкенштейн проходила по делу «процесс Четырнадцати»[55]. Среди осуждённых были три женщины, в том числе и Вера Фигнер.
На суде Людмила сразу же отказалась от адвоката, заявив, что не признаёт данный суд компетентным и может сказать только о своей принадлежности к партии «Народная воля», за все действия которой принимает на себя ответственность.
Решением суда от 28 сентября 1884 года Людмила Волкен-штейн была приговорена к смертной казни через повешение, хотя все прекрасно понимали, что она сама никого не убивала. Когда же приговорённой было предложено просить помилование, Людмила категорически отказалась:
«В моей казни будет больше пользы, чем моя средней руки деятельность. Ранее или позже выдвинет многих взамен одной моей погибающей силы… Теперь логически мне следует желать всей душой именно казни, как фактической проповеди моих убеждений… Даже сам факт казни женщины без преступления, за одни убеждения, был бы лишней тяжёлой каплей в чашу общественного терпения».
А действительно, можно ли отправлять на смерть человека, вся деятельность которого сводилась к содержанию квартиры, на которой собирались заговорщики? Это же не убийство. Не изготовление бомб.
Судебная ошибка в отношении Волкенштейн могла привести в результате к массовым протестам. Правительство это тоже понимало, поэтому по высочайшему повелению смертный приговор заменили отбыванием наказания в Шлиссельбургской тюрьме. Но тут снова была допущена ошибка: слишком суровое наказание, 13 лет в одиночной камере, сделало из заключённой мученицу.
Только в 1896 году, по случаю коронации Николая II, Волкенштейн была освобождена из тюрьмы и отправлена на Сахалин в ссылку. Перед отправкой ей было вручено письмо со стихотворением Морозова, с которого начинается эта глава.
Тринадцать лет жизни, отданной неизвестно за что, — страшная цена. Но Людмила вытерпела заключение с кротостью святого. Вскоре она встретилась со своим девятнадцатилетним сыном Сергеем, которого оставила, когда тому было всего два года. Юноша учился в Петербургском университете.
Но испытания не закончились. После Шлиссельбургской одиночки Людмила была отправлена в пересыльную тюрьму Одессы, откуда она вместе с другими заключёнными должна была последовать к месту своего нового жительства на Сахалин. И тут её ждал новый сюрприз: брошенный ею много лет назад муж дождался любимую из тюрьмы!
«Я не мог наглядеться на милые черты лица, ставшего таким серьёзным, с резко выраженной печатью продуманного, выстраданного», — писал Александр Александрович в своих мемуарах. И случилось почти невероятное: он развёлся со своей новой супругой ради Людмилы и последовал за ней на Сахалин.
Ожидая, когда же её отправят к месту ссылки на пароходе «Ярославль», Людмила написала в тюрьме свои шлиссельбург-ские воспоминания.
Оказавшись на Сахалине, она заведовала аптекой, муж же устроился эпидемиологом. Все, кто знал Людмилу, признавали, что она была необыкновенно добра и предупредительна с каждым, за что и получила ласковое прозвище Ангел.
Вскоре из-за своего чрезмерно мягкого обращения с пациентами-каторжанами супружеской паре пришлось перебираться в пост Александровский, так как тюремное начальство не могло позволить, чтобы они подрывали дисциплину.
Во время своей сахалинской ссылки чета Волкенштейн всё время переписывалась с друзьями. Среди постоянных их корреспондентов был Лев Николаевич Толстой.
Позже, в 1902 году, они добились разрешения переехать во Владивосток. Когда же началась война с Японией, во Владивосток начали поступать раненые, медработников не хватало, и супруги Волкенштейн организовали курсы медицинских сестёр.
Параллельно они продолжали свою революционную деятельность, выступая против политики царизма в отношении Русско-японской войны, результатом которой стала гибель большого количества матросов и солдат.
10 января 1906 года у цирка Боровикса на улице Первой Морской во Владивостоке состоялся общегородской митинг, где в последний раз выступила Людмила Волкенштейн, призывая собравшихся идти к зданию штаба крепости, дабы потребовать от коменданта города Сурменева освободить всех арестантов без исключения. Их встретили пулемётным огнём. Одной из первых погибших стала Людмила Александровна Волкенштейн, которую уже давно все вокруг называли Ангелом.
После того как весть о гибели всеобщей любимицы обошла город, буквально на следующий день, 11 января, толпа двинулась брать крепость штурмом. Арестанты были освобождены, комендант Сурменев, отдавший приказ о расстреле митингующих, — убит.
Людмила Волкенштейн была похоронена на Покровском кладбище Владивостока 13 января 1906 года.
Революции — локомотивы истории.
Родилась 3 января 1870 года в селе Солоновка Черниговской губернии, в семье уездного нотариуса. Брак не был освящён церковью, поэтому Мария считалась незаконнорождённой.
Сначала девочку отдали в крестьянскую семью, потом она поступила в детский приют. После приюта училась в гимназии города Чернигова. По окончании работала учительницей в Любече, с апреля 1889 г. два месяца играла в театральной труппе Николая Садовского[56]. Мария прекрасно пела народные украинские песни.
Однажды (в то время девушка училась на Бестужевских курсах, а лето проводила в деревне Бобурынки у своих знакомых, недалеко от Ясной Поляны) в гости к ним заехал Лев Николаевич Толстой, которому Мария очень понравилась. Он даже попытался уговорить девушку жить в деревне, остерегаясь больших городов с их скверной. На это Мария ответила: «Я не совсем согласна с вами, Лев Николаевич. Для того, чтобы ясно сознавать, что делать, как жить, для этого непременно приходится учиться и даже именно в тех городах, против которых вы такратуете. Ибо провинция наша, милая, сонная провинция, способная только разбудить потребность жизни, может быть лишь тем, что составляет слишком резкий контраст с идеалом, который рисуется юности». — «Пожалуй, вы правы», — задумчиво проронил Лев Николаевич.
С начала учебного 1895 года Мария стала учительницей в воскресной школе при заводе Обуховского завода.
22 декабря 1896 года Мария была арестована по делу Лахтин-ской типографии и помещена в Дом предварительного заключе ния. 23 января 1897 года была переведена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Допрашивавшие её жандармские офицеры воспользовались душевной депрессией арестованной, а может, надавили посильнее, — так или иначе, но в результате добились от арестованной полного признания её деятельности.
Когда же Ветрову отпустили отдыхать в камеру, она осознала, что натворила (Меньшиков Л. П. Охрана и революция. 1928 г. Т. 1, С. 427).
Через 13 дней, 8 февраля, Мария облила себя керосином из лампы и совершила самосожжение. Она умерла от ожогов в тюремной больнице 12 февраля, то есть мучилась ещё 4 дня.
Мученическая смерть Марии Ветровой вызвала «ветров-ские» демонстрации, первая из которых произошла 4 марта 1997 года, и затем они повторялись несколько лет подряд. Считается, что на одной из таких демонстраций присутствующий там Максим Горький написал «Песню о буревестнике».
Революции всегда бывают неудачные, удачных революций не бывает и быть не может. Они всегда порождают не то, к чему стремились, всегда переходят в свою противоположность.
Родилась в 1855 в белорусском городе Мозырье, в еврейской семье.
Отец Геси был лесоторговцем, мать — хозяйкой мануфактурной лавки. Мать Геси рано умерла, и овдовевший отец женился во второй раз. Как это часто случается в сказках и не только в них, мачеха невзлюбила падчерицу. Когда Геся достигла подросткового возраста, отец отправил её в Бердичев на свадьбу к родственникам, заранее договорившись о том, что девочка поживёт какое-то время там.
По возвращении в родные места Геся узнала, что, оказывается, отец решил выдать её замуж за сына своего друга. Не желая замужества без любви, девушка сбежала накануне собственной свадьбы.
Убравшись из родного города, Геся отправилась в Киев, где ей пришлось устроиться на работу к портнихе. Это произошло в 1871 году. Конечно, Геся могла и шить, и вышивать, но это её мало привлекало и, поработав немного, она поступила на акушерские курсы при Киевском университете, которые закончила в 1874 году. На курсах она не только получала будущую специальность, но и, познакомившись с революционерами, начала посещать кружки.
Впрочем, поначалу девушка не участвовала ни в чём кровавом. По просьбе исполнительного комитета она держала конспиративную квартиру, на её имя приходили письма, денежные переводы…
В первый раз Геся была арестована в 1875 году, когда в Киев прибыли революционеры из московского кружка (должно быть, приехали не одни, хвост притащили). Полтора года она провела в доме предварительного заключения в Санкт-Петербурге. В 1877 году Геся Гельфман была осуждена на «процессе Пятидесяти[57]» и приговорена к двум годам принудительных работ. Наказание отбывала в Литовском замке Санкт-Петербурга. И, как это часто случается, там же познакомилась с народовольцем Николаем Саблиным[58], ставшим впоследствии её фактическим мужем.
Выйдя из тюрьмы, они проживали в Старой Руссе под надзором полиции, откуда в сентябре 1879 года Геся бежала в Санкт-Петербург, чтобы примкнуть к «Народной воле».
По заданию новых товарищей Геся буквально в собственной квартире организовывала работу подпольной типографии и динамитной мастерской. Её гражданский муж также участвовал в организации покушения. Именно там утром 1 марта 1881 года метальщики получили бомбы, одной из которых был смертельно ранен император Александр II.
Геся была арестована уже на следующий день после покушения. Её муж Саблин, поняв, что арест неминуем, покончил с собой. Геся отрицала своё участие в покушении на самодержца, хотя факты говорили за себя.
После приговора к повешению выяснилось, что она беременна, а согласно закону казнить беременных женщин запрещалось ввиду невинности ребёнка. Поэтому приговор был отсрочен. Процесс широко освещался в прессе, и вскоре в Англии, Франции, Швейцарии была организована кампания за отмену смертного приговора Гесе Гельфман. Открытое письмо к императору Александру III опубликовал знаменитый французский писатель Виктор Гюго.
Поэтому никто не удивился, когда российские газеты сообщили о том, что никому до процесса неизвестная, теперь же одна из часто упоминаемых в связи с убийством царя особ, а именно Г. Гельфман, благополучно разрешилась от бремени, и суд счёл возможным заменить смертную казнь через повешение на пожизненные каторжные работы. Впрочем, туда ей было не суждено добраться: роды без медицинской помощи прошли с осложнениями. В результате Гельфман умерла в тюрьме от гнойного воспаления брюшины, развившегося от послеродового осложнения.
Вот как бывает — люди отменяют смертный приговор, а высшему судье нет до их решения никакого дела!
Революции нужны, чтобы уничтожать революционеров.
Родилась 20 марта 1863 года в еврейской семье. Училась в Керченской гимназии. В возрасте 17 лет приняла православие и вскоре после этого отправилась на акушерские курсы, а затем на курсы, дающие право работать домашней учительницей. Все эти навыки позволили ей в дальнейшем благополучно «ходить в народ».
Как и многие её ровесники, Софья увлеклась революционным движением, исполнительный комитет подселил её к Н. Н. Слепцовой, там же происходили собрания военного народовольческого кружка, а значит, было чему поучиться. В результате уже в 1885 году ей приказали устроиться учительницей в село Аки-мовка Таврической губернии, где она будет проводить разъяснительные беседы среди крестьян.
Впрочем, должно быть, исполком решил, что Софья — многообещающее приобретение, поэтому очень скоро её сняли с места, где она неплохо себя зарекомендовала, и отправили в Париж, где молодая революционерка изучала медицину и пиротехнику, практиковалась в изготовлении разрывных снарядов. Вернувшись в 1888 годув Россию, двадцатипятилетняя Софья уже чувствовала себя в террористической организации как рыба в воде.
По всей видимости, девушка отличалась нервным темпераментом, который так нравится пылким романтическим созданиям, но плохо вяжется с подпольной работой, и особенно с изготовлением взрывоопасных предметов. Временами Софья проявляла несобранность, рассеянность. Так, 14 февраля 1889 года она забыла в магазине кошелёк, в котором находился проект прокламации на случай удачного покушения на Александра III. Кошелёк, разумеется, раскрыли и, уразумев суть, тут же обратились в полицию, которая устроила за Софьей слежку. Через три дня её успешно арестовали, но она умудрилась убежать из участка к своим друзьям-революционерам, которые отправили её в Харьков и далее в Севастополь.
Под новыми документами она поступила в швейную мастерскую в качестве мастерицы. Но и там её выследили, и Софья нашла приют в Успенском монастыре в Бахчисарае. Неизвестно, что она наболтала там о себе, но настоятельница сразу же поняла, что с девушкой что-то не так, и когда туда прибыла полиция, идущая по следу опасной революционерки, выдала её.
В ноябре 1890 года состоялся суд, который приговорил Софью Гинсбург к смертной казни, заменённой через несколько дней бессрочной каторгой.
Софью доставили в Шлиссельбург, откуда она должна была этапироваться к месту назначения, но, не дождавшись своей отправки, а может быть, страшась её, эмоциональная Софья умудрилась перерезать себе горло тупыми ножницами.
«Она была больна чахоткой в серьёзной стадии, но умела так незаметно ею болеть, что многие и не подозревали опасности её недуга. Уже пожилая, полная, очень бодрая, всегда заметная, с кем-нибудь читающая, кому-нибудь преподающая, всегда с шуткой и интересным разговором на устах, попыхивая вечной папироской, она жила „по привычке, по инерции“, как говорили мы про её жизненную энергию, зная от доктора о тех кусочках лёгких, которыми она уже не дышала, а хрипела».
Родилась в 27 мая 1866 года в Могилёвской губернии. Отец её был богатым помещиком. Лидия училась в Минской гимназии, потом получила профессию зубного врача. Имела собственный зубоврачебный кабинет в Петербурге, затем в Москве. В начале XX века активно влилась в революционное движение. Собственно её зубоврачебный кабинет использовался для встреч революционеров.
Первый арест Лидии произведён по делу покушения на В. К. Плеве 29 января 1904 года, она была приговорена к 1 году 3 месяцам тюрьмы — немного, потому как и вина небольшая. Впрочем, по манифесту от 17 октября была амнистирована. После чего отправилась в Швейцарию, где проходила обучение как террористка и, вернувшись 29 октября 1905, совершила покушение на могилёвского губернатора Н. М. Клингенберга[59], ранив его. (Это было второе покушение на него, первый раз 18 августа под экипаж, в котором ехал губернатор, бросили бомбу. Раздался хлопок, но взрыва не последовало. Губернатор оставил экипаж и сам указал подоспевшей полиции на убегавшего преступника, которого арестовали в тот же день.) И вот 29 октября в приёмной губернаторского дома появилась никому не известная просительница. Получив аудиенцию, Лидия Езерская дважды выстрелила в Клингенберга из браунинга, нанеся ему тяжкую рану.
Суд проходил в Киеве. Приговор — 13 с половиной лет каторги в Акатуйской каторжной тюрьме вместе с пятью известными эсерками-террористками: Александрой Измайлович, Анастасией Биценко, Марией Школьник, Ревеккой Фиалкой и Марией Спиридоновой.
Из Бутырки они были переведены в Акатуйскую каторжную тюрьму, условия в которой оказались достаточно мягкими. Заключённые носили свою одежду, им разрешалось иметь книги, кроме того, они могли свободно общаться во время прогулок. «Райская жизнь» закончилась, когда зимой пришёл приказ этапировать заключённых в Мальцевскую тюрьму. Этап — обычно это путешествие пешком, а Россия всё-таки славится морозами. Поэтому женщины начали протестовать.
В Мальцевской тюрьме содержались уголовные заключённые, а те обычно не жаловали политических. Впрочем, царское правительство создавало более чем приемлемые условия для политических преступников, относясь к ним как к своеобразной элите преступного мира, но, попав к уголовникам, они бы потеряли все свои преимущества.
Сохранились фотографии заключённых женщин Акатуйской каторжной тюрьмы. На некоторых из них каторжанки весело позируют перед камерой вместе со своим конвоем. Никаких казённых роб и измождённых тяжким трудом и недоеданием лиц — если бы не было сказано, что это узницы, можно было бы решить, что девушки отдыхают на природе вместе со своими кавалерами.
В адрес тюремного начальства поступали просьбы оставить всё как есть или хотя бы перенести этапирование на более тёплое время года. Езерская пригрозила даже покончить с собой — она страдала тяжёлой формой туберкулёза. Но в тюрьме никто и не думал создавать какие-то особые условия. Так что пришлось вытерпеть это путешествие.
А в 1909 году по решению «богодульской комиссии» Езерская была освобождена и выслана в Забайкальскую, а затем в Якутскую области. Умерла она 30 сентября 1915 года.
Революционерам нужны великие потрясения, мне нужна великая Россия.
Родилась 15 ноября 1852 года в деревне Соковнино Мещерин-ской волости Чернского уезда Тульской губернии, в семье православного священника. Семья была большая: три брата и три сестры.
Кстати, сестра Евдокия вышла замуж за писателя В. Г. Короленко, впоследствии отошедшая от революционных дел Прасковья поселилась в этой семье, брат Василий Семёнович стал революционером-народником, врачом.
Начальное воспитание Прасковья получала, как и многие другие девочки её времени и сословия, дома, затем поступила в тульское духовное училище и продолжила образование на Аларчинских курсах в Петербурге. Попала на народнические кружки, где завязала дружеские отношения с революционной молодёжью. Какое-то время жила в Одессе, где и была в первый раз арестована в 1878 году.
Три месяца провела в тюрьме в ожидании приговора, но суд счёл возможным отнестись к барышне благосклонно, Прасковью отправили к отцу. Скорее всего, отец сам ходатайствовал за свою непутёвую дочь. В то время полиции было ещё неизвестно, что брат Прасковьи Василий давно уже живёт в Румынии, где состоит в «Народной воле». Вскоре после освобождения сестрёнки он забрал её к себе. Но в Румынии Прасковья пробыла совсем недолго. Партия уже в 1880 году сочла необходимым отправить перспективную девушку обратно в Россию: срочно потребовался человек, который будет держать конспиративную квартиру, в идеале совмещённую с типографией. Как правило, женщина вызывала меньше подозрений на этой роли.
Во второй раз Прасковья была арестована в 1882 году в Витебске, в 1883 году её судили в «процессе Семнадцати народовольцев», где она была приговорена к смертной казни, заменённой через несколько дней бессрочной каторгой. Заключение отбывала в уже знакомой нам тюрьме на Каре.
За примерное поведение в 1898 году она была отправлена на поселение в Баргузинский округ, где оставалась четыре года. В 1902 году переведена в Читу, откуда в 1903 году бежала.
В Петербурге, куда она ринулась из Читы, Прасковья участвовала в подготовке убийства В. К. Плеве. Как это частенько бывало, организация потребовала от революционерки актёрских качеств. Прасковью поселили на конспиративной квартире под видом кухарки. Вместе с ней проживали Борис Савинков, Дора Бриллиант и Егор Созонов[60].
Операция получила название «Поход на Плеве», ею руководил лично Евно Азеф. Первым этапом подготовки следовало детальнейшим образом изучить маршруты еженедельных поездок министра в Царское Село для докладов Николаю II. После чего полагалось определить место, в котором будет устроена засада из нескольких метальщиков. Два раза операция срывалась только из-за того, что возница менял маршрут. После того как была определена дата третьего, проклятого похода, в гостинице «Северная» подорвался на собственной бомбе Алексей Покотилов, мы говорили о нём в главе о Доре Бриллиант. Полиция тут же начала искать друзей погибшего, и революционеры были вынуждены либо лечь на дно, либо убраться за границу. План четвёртого покушения разрабатывался в Швейцарии, убийство было запланировано на 15 (28) июля. Первым шёл с бомбой Боришан-ский, который должен был пропустить карету Плеве мимо себя. За ним следовал основной метальщик Егор Созонов, далее Каляев[61] и Сикорский[62], которые должны были добить Плеве, если тот не погибнет сразу же от бомбы. В ночь перед убийством Созонов молился о том, «чтобы жертва не осталась в живых»[63]!
После того как 15 (28) июля 1904 года в Петербурге от взрыва ручной бомбы, брошенной студентом Егором Созоновым, погиб Плеве, Прасковья отправилась в Румынию к брату, оттуда перебралась в Женеву. Как известно, Швейцария не выдавала политических преступников, а Прасковья не участвовала в убийстве лично, стало быть, её оказалось трудно осудить как соучастницу в убийстве. Но уже в 1905 году не царская Охранка, а родная партия потребовала возвращения опытной террористки в Россию.
На этот раз она, как проверенный революционный кадр, должна была послужить делу революции в качестве связной. Замышлялись убийства Великого князя Владимира Александровича, Трепова, Дурново и Булыгина[64]. Но тут полиция сработала более чем оперативно, и Прасковья была арестована почти сразу же после прибытия на Родину. Впрочем, сидела она недолго: её сочли возможным освободить по амнистии, после чего Прасковья отошла от политической борьбы и перебралась вместе с мужем[65] на Украину к В. Г. Короленко, а позже, отойдя от дел, занималась организацией литературно-мемориального музея писателя.
Умерла в Полтаве 19 сентября 1935 года.
Революционная партия тем дурна, что нагремит больше, чемрезультат стоит, нальёт крови гораздо больше, чем стоит вся полученная выгода. (Впрочем, кровь у них дешева.)
Родилась в 1878 в Санкт-Петербурге в дворянской семье. Отец был офицером-артиллеристом.
Известно, что в 1901 году Александра вступила в партию социалистов-революционеров. Участвовала в революции 1905–1907 годов. Состояла в членах Летучего боевого отряда Северной области.
Так, в 1904 году она пыталась убить минского губернатора П. Г. Курлова[66] и полицмейстера Д. Д. Норова. На дело отправлялись вместе с сестрой Екатериной Измайлович и эсером Иваном Пулиховым[67].
Покушение было запланировано в людном месте. Сначала Пулихов бросил в Курлова бомбу, которая не взорвалась. Поняв, что ситуация вышла из-под контроля, и Ивана вот-вот задержат, Измайлович выпустила пять пуль из пистолета в полицеймейстера Норова. Но, должно быть, волновалась или толком не умела пользоваться оружием, потому что в результате ранила ни в чём не повинных рядового Захара Потапова и почтальона Фому Гончарика, которые оказались в толпе зевак. Полицеймейстер не пострадал. Разумеется, оба террориста были тут же задержаны и разоружены. Оказалось, что они имели при себе пистолеты системы «браунинг», но Пулихов, наверное, так растерялся, что даже не вынул свой из кармана.
Несмотря на то что террористы не достигли своей цели, суд счёл возможным приговорить обоих к смертной казни, но позже Александре изменили наказание, приговорив её к бессрочной каторге.
Каторга пошла революционерке на пользу, там она свела знакомства с Марией Спиридоновой, Ириной Каховской. Из заключения её освободила революция 1917 года.
Далее Александра работала в Черниговской губернии, а затем приехала в Петроград, где баллотировалась в члены Учредительного Собрания от Петрограда, но не прошла. Зато на учредительном съезде партии левых эсеров 19–27 ноября была избрана в члены ЦК. С декабря 1917 года была членом Президиума ВЦИК.
В издательстве ПЛСР «Революционный социализм» А. Измайлович выпустила брошюру «Послеоктябрьские ошибки», в которых выказала себя ярой противницей Красного террора, за что подвергалась преследованиям со стороны советской власти. Сначала её отправили в ссылку, затем, уже в 1937 году, она была осуждена на 10 лет лишения свободы по обвинению в принадлежности к террористической организации, а 8 сентября 1941 года приговорена к смертной казни.
Вместе с другими политическими заключёнными была расстреляна 11 сентября в Медведевском лесу.
Посмертно реабилитирована.
Революция — это братание идеи со штыком.
Родная сестра Александры Измайлович родилась в 1881 году в Санкт-Петербурге. Собственно в революцию пошла за старшей сестрой, вступила в партию социалистов-революционеров.
Получила задание ликвидировать главного командира Черноморского флота адмирала Чухнина[68]. 27 января 1906 года во дворце Чухнина, явившись к нему на приём под видом просительницы, выстрелила в жертву несколько раз из револьвера. Адмирал был ранен в плечо и в живот, но остался жив. По его приказу террористка была расстреляна матросским патрулём без суда и следствия.
Из воспоминаний денщика адмирала, в изложении М. А. Ромася[69]: «…Говорит, хочу видеть адмирала. Доложили. Принял без задержки. Только эдак через минуту-две — вдруг: бах, бах, бах! Как мы всегда неотлучно были при адмирале, вот первый я и вбежал. Стоит эта самая барышня одна, плюгавенькая, дохленькая и вся белая-белая как снег, стоит спокойно, не шевельнётся, а револьвер на полу около её ног валяется. — Это я стреляла в Чухнина, — говорит твёрдо: за расстрел „Очакова“. Смотрим, адмирала тут нет, только из другой комнаты выбежала жена его, кричит, как бы в безумии: „Берите её, мерзавку… скорей берите“. Я, конечно, позвал своего постоянного подручного. И что бы вы думали? Смотрим, а наш адмирал-то вылезает из-под дивана. Тут он уже вместе с женой закричал: „Берите скорей, берите её!“ Ну, вот мы её сволокли во двор и там покончили быстро…»
«Не производит ли она на вас впечатления святой? — спрашивала меня не раз знакомая с.-д. меньшевичка. — Какая вера! Какая преданность! Знаете, у неё очень часто нет денег на поездки за Шлиссельбургскую заставу к рабочим, и она идёт чуть ли не десять вёрст пешком с Петербургской стороны. Только первые христиане так веровали да, пожалуй, первые русские социалисты. Теперь что-то мало таких, которые бы пешком ходили. Посмотрите на её лицо: бледное, спокойное, дышит глубокой верой в торжество социализма… И эти слова были верны. ‹…› За её простоту, за её искренность, за её глубокую веру в торжество рабочей революции, которая передавалась её слушателям, к ней относились с глубоким уважением и ценили её, как лучшего друга» (Я. В. Леонтьев. Жанна Д’Арк из сибирских колодниц. Книга памяти жертв политических репрессий Красноярского края. Т. 9).
Правнучатая племянница декабриста Петра Каховского[70], кстати, убийцы генерала Милорадовича[71], Ирина Константиновна Каховская родилась 15 августа 1887 года в местечке Тараща Киевской губернии.
Училась в Мариинском институте для сирот благородного происхождения в Петербурге, который окончила с серебряной медалью. На самом деле она не была круглой сиротой, у неё оставалась мать. Но, должно быть, факт потери кормильца был расценён достаточным для зачисления девочки на бесплатное обучение.
Далее Ирина поступила на историко-филологическое отделение Женского Педагогического института. Впереди её ждала карьера учительницы.
Но однажды в 1905 году Ирина отправилась на выступление Максима Горького и после этого прониклась идеями революции. Пригодилось также более раннее знакомство с Александрой Кол-лонтай. Благодаря последней Ирина стала секретарём партии большевиков в Петербурге. Впрочем, вскоре ей надоели грубоватые приёмы представителей этой парии, и она вступила в Союз эсеров-максималистов. С их подачи в 1906 года Ирина вела революционную пропаганду среди крестьян по сёлам Самарской губернии.
Первый арест произошёл 28 апреля 1907 года. Сидела сначала в Новинской женской тюрьме в Москве, а затем была отправлена в Мальцевскую тюрьму Нерчинской каторги, куда прибыла 16 июля 1908 года.
Тогда же к ней приехала её мать Августа Фёдоровна, которая находилась при дочери вплоть до её освобождения в 1914 году, когда Ирина Каховская вышла по амнистии.
После освобождения она поселилась в Чите, где участвовала в расколе партии эсеров на левое и правое крыло, примкнув к левому. Стала единственной женщиной на II Всероссийском съезде Советов и после вошла в Боевую организацию при ЦК, то есть Каховская подготавливала и осуществляла теракты.
Её первым заданием было подготовить и осуществить покушение на генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна[72], а также на марионеточного правителя гетмана Скоропадского[73]. Вместе с Ириной над заданием работал Борис Донской[74].
Выслеживали, составляли расписание дня, заучивали привычки — всё, чтобы выбрать наиболее подходящее время для нанесения удара. Решили, что Донской возьмёт на себя Эйхгорна, а Ирина прикончит Скоропадского. Собственно, убийства получились связанными друг с другом: так как в последнее время гетман почти никуда не выходил, было решено совершить убийства в два этапа. Сначала Донской добрался до резиденции генерала Эйхгорна и бросил в него бомбу. Позже, во время похорон Эйхгорна, Каховская должна была прикончить свою жертву — Скоропадского. Облачившись в траур, она предполагала затеряться в толпе таким образом, чтобы в какой-то момент оказаться на расстоянии, удобном для выстрела. Оптимально — совсем близко, стрелять пришлось бы не целясь. Но гетман покинул похороны до её приезда.
Пришлось возвращаться в загородную конспиративную квартиру, где Ирину и её подельников уже ждали немецкие жандармы. Несостоявшуюся убийцу пытали и постоянно допрашивали, но не получили признаний. В конце концов она была приговорена к смертной казни. Просидела несколько месяцев в тюрьме и была освобождена 24 ноября 1919 года в результате ноябрьской революции в Германии. После чего отправилась в Россию, где немедленно была арестована, теперь уже чекистами. Правда, на этот раз повезло: спустя 2 месяца Ирину освободил сам Владимир Ильич Ленин, до которого дошли слухи, что Каховская планировала убийство Деникина — врага обеих партий. Таким образом, её освободили с тем непременным условием, что она уничтожит общего врага.
Но Деникина она не убила, хотя всё рассчитала и подготовила верно. Вмешалось провидение: неожиданно оба её помощника в Ростове, где должно было состояться покушение, заболели тифом. Она и сама была нездорова. Во всяком случае, выехав из Ростова в Москву, Ирина вскоре ощутила первые симптомы болезни.
Уже будучи больной и беспомощной, Каховская была опять арестована большевиками, судима и вскоре выслана в Калугу. Там Ирина написала свои знаменитые мемуары, выходившие в Париже с предисловием Ромена Роллана, и ещё в Берлине. После чего в 1925 году её снова арестовали, обвиняя на этот раз в попытке возрождения левоэсеровской организации в Калуге.
Сначала Каховскую отправили в Ставрополь, затем в Самарканд, где уже отбывали свои наказания Спиридонова и Измаилович. Вместе с ними она сидела в тюрьмах Ташкента и Уфы.
Из своих 73 лет жизни Ирина провела в неволе и изгнании в общей сложности 45 лет.
Жизнь Климовой, её судьба потому и вписаны в человеческую память, что эта жизнь и судьба — «трещина, по которой раскололось время». И на одной стороне был «весь гуманизм девятнадцатого века, его жертвенность, его нравственный климат, его литература и искусство», а по другую — Хиросима, кровавая война и концентрационные лагеря, и средневековые пытки.
Родилась 18 (30) сентября 1885 в Рязани, в помещичьей семье, отец Сергей Семёнович Климов исполнял обязанности присяжного поверенного, председателя Рязанского отдела «Союза 17 октября», члена Госсовета.
После окончания Рязанской женской гимназии Наталья поступила на курсы Лохвицкой-Скалон в Санкт-Петербурге.
«Юность Наташи Калымовой
В мае 1906 года Н. Климова вступила в партию эсеров-максималистов и уже 12 августа 1906 года участвовала в покушении на Петра Столыпина (взрыв на Аптекарском острове). После этого была опознана и арестована.
В казематах петербургского АПЗ
Смертную казнь Наталье заменили бессрочной каторгой, откуда террористка сбежала в ночь с 30 июня на 1 июля 1909 года вместе с тринадцатью каторжанками и тюремной надзирательницей A. B. Тарасовой, мотивы участия которой до конца не понятны.
В 1911 году Наталья познакомилась с социал-революционером, боевиком и, так же, как и она, беглым политкаторжанином Иваном Столяровым и вышла за него замуж. Через год она уже не занималась революционными делами, полностью поглощённая заботой о муже и детях.
Когда в России свершилась революция 1917 года, супруг первым поехал в Россию, где ждал жену с детьми, но в 1918 году Наталья заболела испанкой и умерла.
Она похоронена на кладбище Булонь-Бийанкур.
О Наталье Климовой написал пронзительный рассказ «Золотая медаль» Варлам Тихонович Шаламов. Он помогал её дочери Наталье, освободившейся из ГУЛАГа, собирать материалы о матери.
Вам всем, наверное, известно, что переживаю я, когда смерть из далёкого, туманного будущего превратилась в вопрос нескольких дней и вырисовывается очень ясно, в виде плотно натянутой верёвки вокруг шеи. По крайней мере, я помню, как я часто пыталась представить себе психологию человека, находящегося в положении, в котором обретаюсь я сейчас… И я строила возможные комбинации… но то, что получилось, превзошло все мои ожидания и, наверное, удивит вас тоже.
Тот смутный страх, порою даже ужас, который я испытывала перед смертью, когда она была за сто вёрст, теперь, когда она за пять шагов, совершенно исчез… Появилось любопытство к ней и подчас чувство удовлетворения от сознания, что вот скоро… скоро… и я узнаю величайшую тайну. И даже нет сожаления жизни, а между тем, я страшно люблю её, и только теперь я познала такие её красоты, о которых и не снилось раньше, — точно смерть есть одна из фаз жизни, точно сознание не прерывается, и идёт всё дальше… а между тем, я грубейшая материалистка, хотя знаю, что для XX века это звучит слишком ненаучно, но, однако, ничего не могу поделать со своим внутренним убеждением.
Ни в какие «будущие жизни» абсолютно не верю и думаю, что в тот момент, когда я задохнусь от недостатка кислорода, сердце перестанет функционировать, навеки исчезнет существование моего «я», как определённой индивидуальности с её прошлым и настоящим. А если материи моего тела заблагорассудится превратиться в зелёную травку весны 1907 г., а энергии — в электричество, освещающее кабинет ‹…›, то какое мне до этого дело? И эта глубочайшая уверенность в полном исчезновении моего «я» почему-то теперь меня абсолютно не пугает. Не потому ли, что я не могу конкретно себе этого представить?
Я часто думаю, что оттого я так спокойно отношусь, вообще, к вопросу о смерти, что и вопроса такого нет совсем, ибо есть слово «смерть», но нет понятия «смерть». Есть слово «чернильница», и я понимаю его, представляю себе, что это такое. Есть слово «мысль», и я понимаю его и представляю себе его значение. Есть слово «смерть»; но я не понимаю его и не представляю себе. А поэтому все мои размышления о смерти никак не идут дальше ощущения верёвки на шее, ощущения сдавленного горла, красных и тёмных кругов в глазах…
Это, конечно, неприятно, но ужасного пока ничего нет. Многие операции хуже. К тому же, я надеюсь, что они так навострились, что вешают быстро и ловко. Совершенно не понимаю, почему «они» не расстреливают всех? Гораздо проще… а то отравляли бы… дали бы стакан яду выпить, просто, скоро и даже красиво, без палачей, без виселиц… и меньше расходов… попробую дать «им» совет при свидании…
Порою же приходят в голову… не мысли, ибо мысль есть логика, а так, фантазия, которая делает мысль о смерти прямо заманчивою… а что как все наши чувства, вся наука, вся так называемая действительность — есть сплошная иллюзия? а следовательно, и все умозаключения, логика… и моё материалистическое понимание? И там, где меня ждёт бесконечность, существует сознание «я»… О, бесконечность! И я начинаю с трепетным интересом, жгучим любопытством ждать смерти… И если «там», то сколько там интересной публики… всё человечество с его Ньютонами, Кантами, Шекспирами, Ницше, Белинскими ‹…›. Да, наконец, «туда» ушли, только что ушли девять моих товарищей, среди которых у меня были хорошие друзья.
Помню, обещались обязательно дать весточку «оттуда», и вот уже два месяца прошло… Эх, зачем человечество знанием разбивает прекраснейшие из фантазий…
Ну, а теперь о жизни…
Новые, странные и удивительно хорошие ощущения, мысли и настроения переживаю я здесь, в этой большой пустой и полутёмной камере. Доминирующее ощущение — это всепоглощающее чувство какой-то внутренней особенной свободы. Эх… это страшно трудно объяснить. И чувство это так сильно, так постоянно и так радостно, что, внимая ему, ликует каждый атом моего тела, и я испытываю огромное счастье жизни… Что это? Откуда? Я не знаю… сознание ли это, молодое, не боящееся страдания воли, свободно и смело подчиняющееся лишь велениям моего «я»?.. Не радость ли это раба, у которого, наконец, расковали цепи, и он может громко на весь мир крикнуть то, что он считает истиной?.. Или то гордость человека, взглянувшего в лицо самой смерти и спокойно и просто сказавшего ей: я не боюсь тебя? Не знаю, должно быть — последнее. Да, наверное, так.
Над человеком, над его волей, над его правдой вечно тяготеет суровая, таинственная, ужасная смерть: она леденит сердце, сковывает желания, вяжет волю, и только тот, кому удалось сбросить её со своих плеч, может радостно воскликнуть: «о, да, теперь я свободен, ибо нет в мире силы, перед которой склонилось бы моё желание». И мне удалось, и я свободна. Не мелькнёт ли у вас мысли, что всё это пустые фразы, фальшивые звуки, звучащие лишь на слишком натянутых струнах-нервах? У меня самой являлась эта мысль, и поэтому-то я так долго не решалась заговорить об этом.
Но вот уже целый месяц, как тщательная внимательная проверка приводит всё к тем же выводам, и только не уменьшается оно — это ощущение внутренней свободы, — но растёт с каждым днём, колеблясь лишь в яркости данной минуты… И ещё появилось одно ощущение, впрочем, оно не новое, а лишь забытое… забытое потому, что оно переживалось мной во всей полноте года 4–5 тому назад. Это то чувство, благодаря которому меня дома считали весёлой, бойкой и живой и с исчезновением которого стали называть меланхоличной, мямлей. Это то чувство, что заставляло не сходить, а сбегать с лестницы, не ходить по дому, а бегать, не стоять на месте — а прыгать. Это то чувство, заставляло ум с весёлым интересом и любовью работать надо всем окружающим, улыбаться белым снегам, весне и подснежникам, саду, горячему солнцу, разливу Оки, скрипу лыж в лунную ночь, свежести тенистого хуторского пруда… Это то чувство, что придаёт каждому простому движению и действию особую прелесть, особый смысл. Эта жизнерадостность… И теперь я снова чувствую в себе, снова струится она во мне, как алая горячая кровь моего тела, что делает его живым, гибким и ликующим.
Почему же она появилась опять теперь?.. Или, вернее, почему «она» не исчезла тогда? И вообще, что «она» такое: быть может, она просто инстинкт молодой, чисто животной жизни? быть может, она вовсе теперь и не проявлялась и что это опять-таки иллюзия взвинченных нервов? а исчезла не потому ли, что взрослым людям не полагается прыгать и скакать, и не потому ли, что я от природы безнадёжный меланхолик. Так думают многие. Так думала и я раньше; но теперь вижу, что ошибалась… ибо я видела бодрых, жизнерадостных стариков и бесконечное количество вялой, дряхлой, вечно стонущей молодёжи, ибо чувствую, что её присутствие не есть моя фантазия, ибо знаю (и теперь я говорю это уверенно), что я от природы не меланхолична и не нытик.
Жизнерадостность есть результат не только физической радости молодого существа, но и ощущение (и это главное) полнейшей гармонии внешних условий жизни и своего внутреннего мира, со своим «я», с его велениями и волей, с его понятиями истины — права — справедливости. И, приняв это определение, я чувствую, что могу ответить на остальное: исчезла она — жизнерадостность тогда потому, что исчезла внутренняя гармония, ибо с работой мысли умчались бесконечный разлад, как внутри самой психики, так и между сознательными «я» (как известной обособленной индивидуальностью) и внешним миром.
Сперва разлад между религией и логикой… затем разлад между молодой, пытливой, критической мыслью, с одной стороны, и рутиной, застоем и самоуверенным невежеством — с другой; отсюда бесконечные и порой весьма тяжёлые конфликты с различными авторитетами, с гимназией, со старшими вообще и сродными — в частности. И тем больше крепла мысль, чем шире становился её горизонт, тем больше и больше становилось различных разладов.
Постоянный глубокий разлад между понятиями «истина», «справедливость» и «должное» (моё «я» и его воля) и сущностью и формами всей внешней жизни… глубокий конфликт между этим «я» и общественными правами, экономическими и государственными принципами российской действительности. Он был всюду и везде… И в виде голодных босяков, истощённых рабочих на улице города… и в виде разряжённых, упитанных, тупо-самодовольных питерских автомобилистов… и в виде голодного, вырождающегося мужика… и в виде либералъствующего барина, «конституционалиста» (российского покроя) — земледельца, кулака и выжиги… и в виде стонущей и вялой интеллигенции… и в виде ‹…› тюрем, ‹…› самоуправства, дикости и безграничного, всепроникающего произвола российского и ещё во многих других видах родимой действительности.
Но этот последний всепроникающий разлад всё-таки не был главной причиной исчезновения жизнерадостности. Главной причиной был тут внутренний разлад, что создавался на почве его… это обычная, тяжёлая по своим последствиям болезнь русской интеллигенции. Появилась она с того момента, когда человек почувствовал, что его «истина», «право» и «должное» не есть для него пустая фраза, праздничное платье, а есть живая часть души его, и начал понимать всё яснее и яснее, что борьба с «русскими разладами» (в которых его истина, право и справедливость нарушались ежеминутно и ежесекундно) может дать удовлетворение, лишь на почве девиза: «всё или ничего»… Слишком глубоки, велики и сильны вековые разлады российские для того, чтобы им можно было отдать лишь часть души своей.
В переводе же на язык русской действительности девиз этот означал следующую альтернативу: или отдаться борьбе без возврата, без сожаления, борьбе, идущей на всё и не останавливающейся ни перед чем, и счастье своё видящей лишь в победе или смерти, — или, пользуясь всеми преимуществами привилегированного положения (в настоящем или близком будущем), отдаваясь науке, природе, личному счастью и семье, рабски подчиниться и открыто и честно признаться в полном равнодушии к тому, что когда-то считал «святая святых» души своей. Да, этот трудный выбор для человека, любящего свою истину и жаждущего жизни, такой трудный, что многие так и не могут решить его во всю свою жизнь и всю жизнь мучаются, изнывают и стонут так же, как и я мучилась, стонала и металась за эти последние два года, когда существование этой альтернативы стало для меня ясно, как божий день.
О, эти годы, лучшие молодые годы. При одном лишь воспоминании вся душа наполняется чем-то тяжёлым, удушливым и безысходным. Длинные дни… полные сомнения и безволия. С каждым днём всё более бледнели краски жизни… тускнел ум, исчезла не только жизнерадостность, но и простое желание жить, и мысль о самоубийстве осторожно, но властно начинала овладевать душой… Вперёд или назад? Назад… Но было уже поздно… Читала ли я книгу, слушала ли музыку, была ли между друзьями, отдавалась ли я ярким лучам весеннего солнца, любовалась ли нежной глубиной чашечки голубого колокольчика, слушала ли журчание речной струи, пронизанной лунным светом, возле меня и всюду на меня глядели суровые глаза жизни и, наклоняясь ко мне, её горячие губы шептали: — «Помнишь ли меня?» — исчезали и исчезали бесконечные горизонты мысли… Блёкли краски моря и солнца…, а в каждом звуке музыки я слышала: «помнишь ли меня», и я поняла, что меня исход… и что если я увижу ещё счастье, радость, то только там, впереди, быть может, на краю смерти.
С того момента, как я ‹…› уладила свой внутренний разлад, и начало появляться во мне то, что я называю жизнерадостностью.
Но лишь теперь могла я убедиться, — и убедиться бесповоротно, ‹…› в чём «моя» истинная правда и что нет в мире той силы, которая могла бы заставить меня от неё отказаться. А из этих ощущений родилось и новое. Я слышала о нём и читала, но никогда не понимала раньше. Это беспредельная, всепроникающая любовь (может быть, точнее определить — внимательная ко всему нежность). Это не та любовь инстинкта физической жизни, созвучная с таким же инстинктом природы, трепещущая перед смертью и цепляющаяся за жизнь даже тогда, когда она в тягость, а та бесконечно мировая любовь, что и самый факт личной смерти низводит на уровень не страшного, простого, незначительного, хотя и очень интересного явления.
Я испытываю её не всегда; во всей полноте лишь в те редкие, большие и странные минуты, но чувствую: она наложила на меня глубокий, ровный отпечаток; всё, о чём бы я ни думала, во что бы ни всматривалась, — всё вижу я через её призму. Знаете ли, что значит в одно такое мгновение вдруг почувствовать величайшее единство всего мира? Тончайшую и красивейшую связь между самой отдалённой звездой и вот этой микроскопической пылинкой, что лежит на крышке моего стола… Между величайшим гением человечества и зачатком нервной системы какого-то червя; между мной и маленькой белой, тончайшей структуры и красоты снежинкой, лучом весеннего солнца, ростом травы, зелёной пенистой волной, клеточкой живой протоплазмы или психикой какого-нибудь Петра, Ивана, живущего на том конце света…
Знаете ли вы, что значит видеть всю жизнь как на ладони? Видеть отчётливо и ясно все выпуклости и рельефы, которые казались непостижимо громадными… Все мелочи и детали, которые казались слишком микроскопическими для глаз?.. переживать всёэто, видеть это так близко… и в то же время чувствовать, что всё это так неизмеримо далеко, далеко. Знаете ли вы, что значит с нежной внимательностью любоваться всей этой громадой, трепетно и страстно любить каждое движение, каждое биение пульса молодой, только что развернувшейся жизни?.. И знать, что ни одна секунда не властна над тобой, что, одним словом, без страха, без сожаления ты можешь прервать её, навеки покончить с сознанием.
Недурна собой, среднего роста, краснощёкая, смуглая, еврейский тип, одета в тёмную накидку, на лице белая вуаль.
Серафима родилась в 1876 года в семье отставного статского советника, директора Амурского пароходного общества. С 17 лет поступила слушательницей на историко-филологическое отделение Высшихженских курсов в Петербурге. Народоволка. По окончании обучения в 1897 году поступила в Медицинский институт, тогда же примкнула к эсерам.
Для начала Серафиме доверили проводить агитацию среди молодёжи, кроме того она выполняла различные мелкие поручения: хранила у себя и распространяла нелегальную литературу, доставляла шрифт для типографии и готовые листовки. В 1898 году девушка в первый раз попала под наблюдение полиции, и вскоре её выслали в Саратов под гласный полицейский надзор. Но, как это почти всегда бывало, именно там Серафима связалась с местными эсерами, а с 1902 года вступила в Саратовский ЦК.
К слову, почему так получается, что у себя дома юный революционер или, ближе к нашей теме, революционерка очень редко сразу же получает какие-нибудь ответственные задания, а стоит оказаться в тюрьме, на каторге или хотя бы в ссылке, сразу же вокруг неофита начинают кружить хороводы? Это действительно так. Дома родители, родственники, друзья, учителя имеют возможность проследить за неразумным созданием. Во всяком случае, девушки редко когда могли иметь возможность ночевать вне дома — это же скандал и позор на всю оставшуюся жизнь. Другое дело, если девушка попадает в заведение, где она, с одной стороны, окружена «соратниками» и «учителями», которым просто не терпится излить на неё свою мудрость. Каторга, тюрьма, ссылка — прекрасная школа для молодых революционеров, и если до суда довольно часто это были всего лишь заблудшие овечки, пройдя узилище, они превращались в законченных преступниц. Именно по этой причине революционеры старались забирать юных революционеров из семей, увозя их в другие города или посылая на стажировку за границу.
Два года, с 1902-го по 1904-й, Серафима пыталась восстановить обескровленную после массовых арестов боевую организацию, в которой оказалась. Готовила покушение на министра внутренних дел В. К. Плеве. Двойной агент Евно Азеф доложил в департамент полиции о планах Клитчоглу, и за террористкой было установлено наблюдение, тем не менее ей удалось скрыться за границей. Летом 1903 года Серафима посетила Париж, Женеву, Ниццу, где встречалась с лидерами партии.
Получив паспорт на имя Тютчевой, Серафима вернулась в Петербург, где снова взялась за доверенную ей организацию убийства Плеве, для чего формировала боевой отряд. В январе Серафима встречалась с Евно Азефом, который тут же доложил в охранку о её намерениях, прося не спешить с арестом. Террористов имело смысл брать «на горячем», в противном случае им было бы нечего предъявить. Понятно, что революционер, готовящийся в определённый день бросать бомбу, не будет носить при себе ни оружие, ни запрещённую литературу и, задержи его раньше времени, легко сможет избежать наказания. Вопреки рекомендациям агента, директор департамента полиции А. А. Лопухин[75] поторопился и арестовал Клитчоглу и её товарищей всего через два дня после встречи с Азефом. Таким образом, он раскрыл изумительного агента (Азеф был не рядовым «революционером», он состоял в руководстве), мало этого: из 32 арестованных на свободу пришлось отпустить 26 человек! Кроме того, никто из задержанных не дал показаний. Это был провал долгое время готовящейся операции.
В результате в 1905 году Серафима была отправлена в Архангельскую губернию под гласный надзор на пять лет, откуда вскоре бежала за границу, а после провозглашения Манифеста 17 октября вернулась в Петербург и вновь занялась подготовкой покушений. В очередной раз она была арестована, но за недостаточностью улик отправлена к отцу.
Революционная деятельность закончилась вместе с замужеством. В браке Серафима родила троих детей.
До последней минуты она держала себя с полным самообладанием, последней своей воли не объявила, от напутствия священника отказалась. Выслушав приговор, она отстегнула от платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач быстро управился с нею.
Родилась Зинаида 14 ноября 1878 года в Санкт-Петербурге. Получила образование в учительской семинарии, работала учительницей сельской школы в Гостилицах под Петергофом.
В первый раз обратила на себя внимание полиции в связи с обнаруженной у неё запрещённой литературой: «…у Коноплянниковой имеется большое количество книг, в которых говорится, что Бога нет, а потому не может быть и земного царя, а кроме книг печатных, у Коноплянниковой есть и рукописные сочинения такого же рода». Но арест произошёл лишь через год, когда она начала пропаганду революционных идей среди крестьян.
Несколько месяцев Зинаида провела в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Второй арест произошёл в 1905 году. Но опять же — повод ничтожный, через месяц она была отпущена. И напрасно: уже с 1906 года Зинаида сделалась членом Летучего боевого отряда Северной области.
Вскоре она получила задание — убийство генерал-майора Мина[76], одного из руководителей жестокого подавления вооружённого восстания в Москве в декабре 1905 года. Задание было исполнено 13 августа 1906 года на станции Новый Петергоф.
В 8 часов 7 минут утра хорошо одетая девушка подошла к экипажу, в котором находились Мин, его жена и дочь, и в упор из браунинга сделала четыре выстрела в спину генералу, от которых тот сразу скончался.
Зинаида была задержана, да она особенно и не пыталась сбежать. Давая на суде показания, Коноплянникова впервые использовала термин «красный террор». Была приговорена к смертной казни и стала первой женщиной XX века, повешенной в России.
Казнь состоялась 29 августа в 9 часов 26 минут в Шлиссельбург-ской крепости. Её последними словами стали стихи А. С. Пушкина: «Товарищ, верь, взойдёт она, звезда пленительного счастья».
Даже если заговор составляется иногда людьми умными, осуществляется он всегда кровожадным зверьём.
Родилась в 1885 году в семье якутского вице-губернатора, генерала Александра Леонтьева. Девушка получила образование в институте благородных девиц, воспитывалась в пансионе в Лозанне, в 1903–1904 годах там же училась на медицинском факультете.
С революционерами познакомилась в Швейцарии. Там же прониклась идеями политического террора, вступила в партию социалистов-революционеров, вошла в боевой актив.
Должно быть, революционеры давно подыскивали себе человека, который может быть представлен ко двору, аристократическое происхождение Татьяны давало ей такое преимущество. Для неё и жертва была выбрана соответствующая — Николай II!
Революционеры уже давно пытались отомстить государю за Кровавое воскресенье, но монарх отменил все царские балы в связи с началом Первой русской революции. А как славно было придумано: Татьяна является на бал, и там… на миру и смерть красна. В общем, от эффектного убийства на балу пришлось отказаться.
Весной 1905 года девушке сообщили, что с ней должен связаться её родной дядя, тоже революционер, который передаст ей чемодан с динамитом и составными частями бомб, но, должно быть, их предали: вслед за родственником на квартиру к Татьяне нагрянула полиция.
Несколько месяцев девушка просидела в одиночке Петропавловской крепости, в результате чего у неё стали появляться признаки душевного расстройства.
Отец Татьяны добился медицинского освидетельствования дочери, после чего она была признана психически ненормальной, и её отправили в лечебницу в Швейцарии. Это было ошибкой: как раз там находилась революционная организация, которую прекрасно знала Леонтьева и где, как это можно догадаться, прекрасно знали её.
Там она снова стала рваться в бой, прося немедленно дать ей задание, но на этот раз революционеры проявили похвальную осмотрительность, рекомендовав ей сначала вылечиться. И вправду, кому нужна психопатка с бомбой? Такая ведь и себя и других запросто погубит.
Обидевшись, Татьяна примкнула к другой террористической группе, где срочно были нужны смертницы.
О дальнейшей судьбе Татьяны Леонтьевой её бывшие друзья узнали из газет. В частности, 3 сентября (21 августа) 1906 года газета «Русское слово» писала: «В гостинице Юнгфрау вчера в полдень за табльдотом русская дама, лет 22-х, смертельно ранила несколькими выстрелами из револьвера Шарля Мюллера, парижского рантье, 73-х лет. Раненый скончался через час. Дама тотчас же была арестована. На следствии она показала, что ей было поручено убить бывшего министра Дурново, и отказалась от всяких дальнейших показаний».
Иными словами, она перепутала и вместо того, чтобы убить министра, прикончила ни в чём не повинного рантье (что же до министра Дурново, он прожил до 1915 года и умер своей смертью).
«Жертвой убийства стал семидесятилетний Шарль Мюллер, — писал в своих мемуарах начальник охранного отделения А. В. Герасимов[77], — рантье из Парижа и крупный миллионер. По свидетельствам современников, он был внешне похож на министра внутренних дел Дурново, на которого революционеры давно пытались устроить покушение. К тому же Дурново в своих заграничных поездках для конспирации пользовался фамилией Мюллер. Шарль Мюллер каждое лето приезжал в Интерлакен для лечения и поселился в том же отеле „Юнгфрау“, что и Татьяна Леонтьева. Девушка несколько дней наблюдала за ним, обедая с ним в одном зале, а 1 сентября 1906 года встала из-за своего столика, подошла вплотную к Мюллеру и сделала несколько выстрелов из браунинга. Уже после первого старик упал на пол и через несколько минут скончался».
За убийство Мюллера Леонтьева была приговорена к тюремному заключению. Но в тюрьме, вопреки прогнозам, она находилась недолго, так как была переведена в сумасшедший дом. Там Татьяна и встретила свой «день освобождения», правда, выпускать буйнопомешанную даму с манией убийства никто не стал. «Из Берна телеграфируют — („Утро России“, 19 (06) августа 1910 года). — Срок наказания Татьяны Леонтьевой заканчивается 28 сентября. В силу приговора, по отбытии наказания она должна быть выслана за пределы Швейцарии, но правительство решило, ввиду её болезни, оставить её в том же доме для умалишённых, в котором она находится теперь. Родители её, живущие в Берне, обязались платить за её содержание».
Татьяна Леонтьева скончалась в психиатрической больнице в Мюнсингене в 1922 году.
Двадцать огромных томов никогда не сделают революции; её сделают маленькие брошюрки по двадцать су.
Родилась в 1853 году в Москве, дворянка, дочь коллежского асессора, отставного инженера Московского Межевого института, владельца кирпичного завода в Москве. Проходила обучение во 2-й Московской женской гимназии. Затем в Цюрихском университете на медицинском факультете. Возможно, она смогла бы сделать неплохую карьеру медсестры, фельдшерицы или даже врача. Во всяком случае, училась она прилежно. Но там Ольга познакомилась с Верой Фигнер, которая, собственно, и привела её под белы рученьки в женский революционный кружок С. И. Бардиной[78].
Поначалу Ольге доверялись достаточно простые и неопасные дела, она должна была помогать русским эмигрантам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, говоря проще, за гранью бедности. Ничего предосудительного в такой деятельности нет, как раз наоборот: даже принцессы крови занимаются благотворительностью. Но параллельно девушка вошла в кружок «Фричей».
Зарекомендовав себя как надёжный человек, Ольга была отправлена исполнительным комитетом сначала в Париж, затем вместе с сестрой Верой в Черногорию. Их отец был выходцем из тех мест, так что никто бы не удивился, узнай, что сёстры поехали навестить родню. Ну, может быть, только посетовали бы, негоже де молодым барышням путешествовать практически в одиночестве. Впрочем, эмансипэ.
Странности начались, когда, вернувшись в Россию, дочь владельца кирпичного завода вдруг ни с того ни с сего отправилась служить на бумагопрядильную фабрику города Тулы простой работницей. Едва только полиция обнаружила сей странный факт и заинтересовались им, за Ольгой было установлено наблюдение, и не зря. В свободное от работы время девушка распространяла среди рабочих социалистические учения.
В результате она была арестована и целых три года провела в тюрьме. Второй суд состоялся в 1877 году, на «процессе 50-ти» Ольга была приговорена к каторге, которую впрочем, тут же заменили ссылкой в Ялуторовск (Тобольская губерния). 22 июля 1878 года Любатович бежала из ссылки. Скрывалась, сначала переезжая из одного города в другой, затем, после убийства Н. В. Мезенцова, была отправлена за границу, где вступила в партию «Народная воля» и сразу же вошла в Исполнительный комитет.
В 1880 году, забрав мужа Н. А. Морозова[79], Ольга отправилась в Женеву, дабы там спокойно родить. В октябре того же года у неё появилась дочь. Сразу после родов Ольги супруги возвратились в Петербург, чтобы поселиться на одной из конспиративных квартир под именем Хитрово. Там Ольга снова попала в поле зрения полиции. После этого семье было строжайше приказано не покидать квартиры вплоть до дальнейших распоряжений, что не помешало им, однако, сбежать из-под ареста.
Решили бежать каждый в свою сторону, так как полиция будет искать молодую пару с грудным младенцем на руках. В результате Морозов отправился в деревню Стошки, где и был вскоре арестован, а Ольга с ребёнком сумела добраться до Женевы.
В мае, оставив дочку своим знакомым, Ольга возвратилась в Санкт-Петербург, дабы освободить мужа. Она снова проживала по чужим документом, сначала как Ольга Дорошенко, затем как Мария Святская. Под этим именем она и была, в конце концов, арестована в Москве.
Ольгу приговорили к ссылке в Тобольскую губернию, к тому времени её дочка умерла от менингита. В ссылке Ольга вышла замуж во второй раз за Ивана Спиридоновича Джабадари, после освобождения уехала вместе с ним в Грузию.
Политикой больше не занималась, детей не было. Умерла в Тифлисе. Похоронена на Кукийском кладбище им. Св. Нины.
Заканчивают революцию, как правило, совсем не те, кто её начинал.
Родилась в 1859 году в городе Николаев Херсонской губернии, в богатой еврейской семье. Отец экспортировал хлеб, дед по материнской линии был подрядчиком по строительству кораблей.
Семья была большая и дружная, но Фани общалась только с родственниками и их многочисленными детьми. Единственным развлечением девушки было вышивание и изготовление тряпичных и бумажных цветов. Она умела читать и писать на русском, еврейском, немецком языках, кроме того, знала четыре правила арифметики. Читать было неинтересно, так как в её распоряжении имелись одни только учебники. Первые художественные книги, которые она получила для личного прочтения, были «Тайны Мадридского двора» и «Граф Монте-Кристо», которые произвели на юную барышню огромное впечатление.
Неудивительно, что умненькая и шустрая девочка хотела получить более серьёзное образование, а то и профессию, нежели то, чему её могли и, главное, хотели научить дома. Поэтому она договорилась со своими родственницами Ф. Н. Левандовской (по мужу Лянда), В. Н. Левандовской (по мужу Белоконской) и С. Л. Чудновским[80], участвовавшими в народническом движении, чтобы те её учили и просвещали, дабы она могла подготовиться к экзаменам за курс гимназии и поступить на медицинские курсы в Петербурге.
Учителя приносили книги И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского. Они же готовили её к вступлению в какую-нибудь молодёжную организацию. Так, в 1876 году Фани свели с народниками Савелием Златопольским[81] и Соломоном Виттен-бергом, которые подучили её сбежать из дому вместе с сестрой Христиной Гринберг[82].
Сёстры отправились в Одессу где свели знакомство с кружком революционера-народника И. Ковальского. Чтобы заработать себе на хлеб, девушки отправились подмастерьями в сапожную мастерскую — а на что они ещё годились без образования и опыта работы? Денег хватало лишь на оплату квартиры, хлеб и чай, обед они могли себе позволить лишь раз в неделю.
Меж тем их нового друга Ковальского арестовали и приговорили к смерти. Выйдя из здания суда, юные башмачницы приняли участие в демонстрации протеста. Неудивительно, что полиция тут же заинтересовалась девушками, в их квартире был произведён обыск, который, правда, ни к чему не привёл. Революционеры пока ещё ничего не поручали сестричкам. Впрочем, начиная с 1879 года девушкам доверили переписываться с политическими заключёнными.
Когда тюремщики просматривают письма, адресованные заключённым, первым делом смотрят, от кого письмо, — а тут пишут не революционерки, а девушки с кристально чистой биографией, да и в письмах сплошные амуры. Понятное дело, что сёстры пользовались шифром.
Меж тем девочек отправили работать на канатный завод, там же они занимались агитацией. Денег на прожитье почти не было, так что в свободное от агитации время они занимались сапожным делом — вот уж кого никак не назвать белоручками. Тем не менее, работа на канатном заводе была явно не для сестричек, поэтому в конце концов им было разрешено попытать счастья в частной лечебнице, где требовались помощницы фельдшерицы. Но устроилась только Фани. Ей выделили комнатку при больнице, туда же по поручению исполкома девушка приносила запрещённую литературу и выполняла функцию связного между пациентами и революционерами.
Но теперь ей было этого мало. Поэтому в 1880 году, во время встречи с членами Исполкома «Народной воли», Фани заявила, что готова принять участие в организации покушения на царя. Должно быть, на встрече присутствовал предатель, потому что сразу после этого у Фани был произведён обыск, саму её допрашивали жандармы, но ничего предосудительного снова обнаружено не было. Литературу она уже всю раздала, ей можно было предъявить только её же устное заявление — но мало ли что не сболтнёшь по молодости, по глупости?!
Фани освободили под подписку о невыезде, но сразу после этого девушка уехала из Одессы и перебралась в Санкт-Петербург. Исполнительный комитет счёл необходимым исполнить желание Фани и отправить её в самую гущу событий. Так Фани Морейнис оказалась в одной квартире с Н. Кибальчичем[83] и А. Якимовой, где изготавливали бомбы и реально готовилось покушение на самодержца.
Когда же император погиб, Фани была отправлена обратно в Одессу с чемоданом нелегальной литературы. Её арестовали на явочной квартире вместе с членом ИК М. Р. Лангансом[84] и А. В. Якимовой. Несколько месяцев она провела в николаевской тюрьме, после чего её препроводили в Одессу, где ещё несколько месяцев Фани Морейнис допрашивал военный прокурор генерал В. С. Стрельников[85], впоследствии казнённый народовольцами. Теперь девушку поместили в одиночную камеру тюремного замка, где она сидела до начала 1883 года и чуть не сошла с ума от одиночества. Только после того как она отказалась от пищи, её перевели в общую камеру.
В результате Фани получила четыре года каторжных работ на реке Каре. После отбытия наказания она вышла на поселение в Чите, где сочеталась законным браком с окружным врачом Владимиром Михайловичем Муратовым[86]. Когда мужа отправили на работу в село Горячинское, Фани поехала с ним. С тех пор Фани не участвовала в работе революционных кружков и внешне охладела к политике, но это именно она все последующие годы прятала у себя беглых ссыльных, студентов, служащих-железнодорожников, хранила нелегальную литературу.
Фани Морейнис-Муратова оставила воспоминания. Умерла она в 1937 году в Москве, куда выехала ещё в 1907-м, дабы дети могли получить хорошее образование.
Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо.
Родилась 1 сентября 1853 года в Санкт-Петербурге. Потомственная дворянка. Отец Софьи — Лев Николаевич Перовский[87], потомок графа Алексея Кирилловича Разумовского[88], служил губернатором Петербурга, потом членом совета министерства внутренних дел; мама, Варвара Степановна Веселовская, — из небогатой, но старинной русской дворянской семьи. Казалось бы, всё у человека есть, чего ещё пожелать?
В 17 лет Софья поступила на Аларчинские женские курсы и параллельно посещала женский кружок самообразования. Когда же отец заметил, что дочь завела подозрительные знакомства, она ушла из дому и поселилась у Веры Корниловой, куда за ней пришла полиция (понятно, что отец не мог позволить несовершеннолетней барышне проживать, где ей вздумается, и объявил розыск). Обманув жандармов, она как-то перебралась в Киев. Далее отец вёл с ней переписку, результатом которой стало мирное соглашение. Софья возвратилась в столицу, а отец выдал ей паспорт, дабы она могла получить сертификат об образовании.
В 18 лет Софья создала небольшой народнический кружок, который впоследствии слился с кружком М. А. Натансона[89]. Через год в него вошёл Н. В. Чайковский[90]. «Со всеми женщинами в кружке у нас были прекрасные товарищеские отношения. Но Соню Перовскую мы все любили. С Кувшинской, и с женой Синегуба[91], и с другими все здоровались по-товарищески, но при виде Перовской у каждого из нас лицо расцветало в широкую улыбку, хотя сама Перовская мало обращала внимания и только буркнет: „А вы ноги вытрите, не натаскивайте грязи“», — написал П. А. Кропоткин[92].
Далее Софья получила диплом народной учительницы, успешно оканчила фельдшерские курсы, участвовала в «хождении в народ». С 1873 года держала конспиративную квартиру в Санкт-Петербурге и преподавала рабочим.
Первый арест произошёл в 1874 году, Перовская провела несколько месяцев в Петропавловской крепости. Во второй раз была судима по «процессу Сто девяносто трех», но оправдана. Освободившись от судебного преследования, Софья подготовила побег товарища по кружку И. Н. Мышкина[93], однако побег провалился.
В третий раз Софью арестовали летом 1878 года, после суда она была отправлена в ссылку, но по дороге умудрилась убежать.
Находясь в розыске, участвовала в Воронежском съезде «Земли и воли», вошла в Исполнительный комитет, позже распорядительную комиссию. Обладая несомненным литературным талантом, активно публиковалась в «Рабочей газете».
В ноябре 1879 года Перовская участвовала в подготовке взрыва царского поезда под Москвой. Тут ей пришлось применить ещё и талант актрисы. В запланированном «спектакле» Перовская играла роль жены путевого обходчика Сухорукова (народовольца Л. Н. Гартмана[94]). Вместе они поселились в крохотном домике, из которого был проведён подкоп под полотно железной дороги и заложена мина (однако взрыв произошёл после того как царь миновал опасное место).
Через год Софья снова участвовала в покушении на Александра II в Одессе. В 1881 году, после ареста её гражданского мужа А. И. Желябова[95], лично возглавила дело и довела его до конца. Она сама сама начертила план расстановки метальщиков и взмахом белого платка подала Гриневицкому сигнал бросить бомбу.
Согласно народному фольклору, спустя несколько лет после памятного покушения и смерти Перовской, на том самом мосту, где когда-то Софья высматривала приметную царскую карету, начал появляться призрак женщины с платком. Привидение посещает Петербург регулярно в годовщину гибели императора, дабы выбрать очередную жертву, и тот, посмотрев на которого, призрачная дама взмахнёт платком, непременно вскоре умрёт.
Впрочем, Софья не была арестована на месте преступления, не до неё было. Несмотря на просьбы товарищей, она наотрез отказалась покидать столицу, надеясь спасти арестованных друзей, но её планам на этот раз было не суждено сбыться, 10 (22) марта 1881 года революционерка была опознана, арестована и предана суду. Обвинителем на нём выступил её друг детства Н. В. Муравьёв[96].
Софья вместе со своим мужем Желябовым и товарищами по преступлению Н. И. Кибальчичем, Т. М. Михайловым[97] и Н. И. Рысаковым[98] была повешена на плацу Семёновского полка 3 (15) апреля 1881 года.
Сомнительная добродетель революционера: столько любви к человечеству, что на людей её уже не остаётся.
Родилась 6 декабря 1874 года в селе Новое Усолье Пермской губернии, в семье небогатых помещиков. В 1883 году семья переехала в Москву, там же в 1893 году Анна закончила с серебряной медалью 4-ю женскую гимназию. После поступила на Высшие женские Бестужевские курсы, на которых училась до в 1896 года.
Анна стала народоволкой, наверное, ещё в гимназии — возможно, потянулась за братом и сестрой. Кстати, её брат Владимир Шулятиков[99] — во всех отношениях примечательная личность, он учился в Московской мужской гимназии и закончил её с серебряной медалью, после чего в 1892 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, в 1894 году вместе с В. М. Фриче[100], A. A. Курсинским[101], К. А. Хлебовским и П. С. Коганом[102] организовал «Кружок любителей западноевропейской литературы». Чтобы не углубляться в описание жизни и работ литературного критика, переводчика с итальянского, испанского, английского, историка философии и публициста Шуля-тикова, процитируем отзыв о нём В. М. Фриче, приведённый в его автобиографии:
«Вынесенное из стен московского университета, царившее в особенности на историко-филологическом факультете, характерное для 80-х гг. аполитичное настроение изживалось лишь постепенно; однако к концу 90-х гг. шёл определённо на путях к марксизму, чему был обязан в значительной степени учившемуся вместе со мной и состоявшему членом нашего студенческого литературного кружка В. М. Шулятикову, уже причастному в то время к социал-демократическому движению».
В общем, ничего удивительного, что сестрички тянулись за братом. Во всяком случае, известно, что Анна помогала организовывать нелегальную Лахтинскую типографию, когда же полиция накрыла и типографию, и находящихся там революционеров, все трое уехали в Череповец. Впрочем, в том же году Анна была арестована вместе с Марией Ветровой, которая в 1897 году совершила самосожжение в знак протеста против тюремных порядков. Мы уже говорили о ней.
Девушки были посажены в Петропавловскую крепость. В январе 1898 года Анна была выслана в Якутск, где вскоре вышла замуж за политического ссыльного Ивана Спиридоновича Распутина. Венчание состоялось в тюремной церкви пересыльной тюрьмы г. Якутска.
Во время проживания семьи в Нижнеколымске у них родились две дочери: Екатерина и Наталья.
Только в 1903 году Анна вернулась в Россию и поселилась в Калужской губернии, в имении своего дяди, так как ей было запрещено проживать в крупных городах. Собственно, этот запрет мало кого удерживал, и уже на следующий год Анна нелегально отправилась в Санкт-Петербург, а в 1906 году даже стала членом Летучего боевого отряда Северной области партии социалистов-революционеров под руководством А. Д. Трауберга[103].
Подготавливала покушения на начальника Петербургской тюрьмы полковника Иванова[104], прокурора Главного военного суда генерала Павлова, начальника Главного тюремного управления Максимовского, генерала Мина, известного подавлением Московского восстания на Красной Пресне. Кроме того, она стала организатором покушения на министра юстиции Щегловитова.
Благодаря действиям двойного агента Азефа была арестована 7 февраля 1908 года и заключена в Петропавловскую крепость. По решению суда приговорена к смертной казни через повешение. Приговор приведён в исполнение 17 февраля 1908 года, вместе с ней были казнены Лебедева E. H., Лебединцев В. В[105], Синегуб Л. С, Стуре Л. A., Баранов С. Г. и назвавшийся крестьянином Еранского уезда Вятской губернии Смирнов А. Ф. Об этих семерых повешенных писал в 1908 году Леонид Андреев. Мы уже упоминали этот рассказ.
Французская революция показала наглядно, что проигрывают те, кто теряет голову.
Родилась в 1886 году в Красноуфимске в большой семье, в которой, включая её, было семеро детей — пять сыновей и две дочери. Отец Павел Алексеевич Рогозинников сочинял музыку. Мама Елизавета Степановна Рогозинникова (в девичестве — Валериус) работала тапёром в кинотеатре «Рекорд». Младшая сестра — Зинаида Павловна Рогозинникова, позже стала работать учительницей музыки в родном городе. Сама Евстолия училась в Санкт-Петербургской консерватории по классу рояля. Профессора готовили её к музыкальной карьере. Предполагалось, что девушка произведёт сенсацию уже во время своего первого турне за границей. В эту поездку Евстолию не мог сопровождать Матвей Матвеевич Мизеров, сын местного врача, поскольку к тому моменту они ещё не обвенчались.
Впрочем, не менее значимым семейным увлечением была революция. Так, брат Евстолии, Вячеслав Павлович, участвовал в революционном терроре; в 1908 года он убил прокурора Свиридова.
Отменив запланированные гастроли, сулившие девушке большое будущее, Евстолия в 1906 году отправилась в Санкт-Петербург, где вступила в революционный кружок и участвовала в подготовке террористических актов. Вскоре, во время облавы, её арестовали. Оказавшись в камере предварительного заключения, Евстолия симулировала сумасшествие и была препровождена в больницу для душевнобольных, откуда было проще сбежать.
Побег готовилжених, которому разрешили навещать несчастную невесту. За месяц Евстолия изучила план больницы и расписание медперсонала, после чего совершила побег.
Известно, что две недели девушка проживала у писательницы Эмилии Пименовой[106], которая сочувствовала революционерам и часто предлагала приют людям, оказавшимся на нелегальном положении. Должно быть, тогда же она вышла замуж за Матвея и через него связалась с семьёй.
Понимая, что девушку будут искать, пока не поймают, родственники собрали ей деньги на поездку в Италию, но упрямая Евстолия вернулась в Петербург, где связалась с Северным боевым летучим отрядом.
17 октября 1907 года газета «Русское слово» сообщила, что за 2 дня до этого 15 октября был смертельно ранен начальник главного тюремного управления Максимовский[107]. Его посетила дама, одетая во всё чёрное, достала из сумочки револьвер и произвела подряд семь выстрелов.
Оказалось, что Рогозинникова явилась в приёмную Главного тюремного управления ровно в 2 часа дня. Находящийся в приёмной адъютант запомнил, что дама была сильно надушена, но не придал этому значения. Она назвалась и, дождавшись своей очереди, прошла в кабинет, где выстрелила в Максимовского почти в упор.
Во время задержания из кармана террористки выпал ещё один револьвер. Её тут же обыскали. Под одеждой оказался плотный глухой корсет, в котором находилось более 5 кг экстра-динамита и два детонатора, соединённых шнуром. Так как взрывчатые вещества имели сильных запах, террористка прибегла к духам. Шнур был расположен под кофтой таким образом, что Евстолия могла дёрнуть его зубами.
Скорее всего, предполагалось, что после того как она застрелит Максимовского, её будут допрашивать сразу несколько больших чинов. Вполне нормальная практика.
По заверениям экспертов, принесённой Евстолией с собой взрывчатки хватило бы не только на допросную комнату, но и на все здание, занимаемое полицией.
Рогозинникова была приговорена к смертной казни через повешение. Приговор был приведён в исполнение 18 октября 1907 года в местечке Лисий Нос.
Невозможно объяснить желание расстаться с жизнью прожившей всего 21 год девушки несчастной любовью или крахом в карьере. От многообещающих гастролей она отказалась сама, впрочем, могла продолжать музицирование и на родной почве. Хорошие музыканты всегда в цене. Замуж вышла по любви… Неизвестно, что думал по поводу происходящего её молодой супруг.
Осталось прощальное письмо, из которого понятно, что Евстолией руководил «высший долг». Она мечтала, пожертвовав собой, избавить мир от горстки людей, которые, по её мнению, отравляют общество.
Как это было на самом деле, судите сами. Вот последние строчки, написанные террористкой. Готовясь к казни, Евстолия написала своим родным: «Не знаю, получите ли вы мои два письма, написанные уже после суда, — на всякий случай пишу ещё раз, веря, что это дойдёт. Ещё раз сказать вам, любимые, что не страшно мне. Верьте, что легко умирать мне. Только высший долг заставил меня идти туда, куда пошла я. Нет, даже не долг — любовь, большая, большая любовь клюдям. Ради неё я пожертвовала всем, что было у меня…» («Каторга и ссылка», под ред. Ф. Я. Кона, Москва, 1929).
Восстание — это язык тех, кого отказываются выслушать.
Родилась 16 октября 1884 года в Тамбове, в дворянской семье. Мать вела дом, стремясь поднять пятерых детей. Отец служил бухгалтером в банке и владел паркетной фабрикой. Маруся была любимицей в семье. Добрая, отзывчивая, щедрая, самостоятельная, не терпевшая несправедливости, она обладала талантом увлекать за собой и могла убедить кого угодно и в чём угодно. Воистину дар!
В гимназии Мария успевала лучше всех, хотя и шалуньей слыла редкостной. Администрация долго терпела, но когда девушка училась в восьмом классе, за очередную шалость её исключили из гимназии. Причём дали такую характеристику, что продолжить обучение в каком-то другом заведении Маруся уже не смогла. Был бы жив отец — заступился бы, но к тому времени семья осиротела. После потери единственного кормильца Спиридоновы быстро обеднели. Девушка устроилась в канцелярию тамбовского дворянского собрания, где работала конторщицей.
Примкнула к местной организации эсеров, вступила в боевую дружину партии. В марте 1905 года была арестована за участие в демонстрации, но вскоре отпущена.
Получила задание убить тамбовского губернатора Г. Н. Луже-новского[108], отличившегося в подавлении революционных выступлений во время революции 1905 года. По проверенным сведениям, Спиридонова сама вызвалась осуществить убийство и была просто одержима этой идеей. Согласно показаниям арестованных после покушения революционеров Мария Спиридонова несколько дней выслеживала Луженовского на станциях и в поездах, пока не представился случай выполнить приказ.
Это произошло 16 января 1906 года на вокзале Борисоглеб-ска. Мария выпустила в жертву пять пуль, а когда губернатор упал, сделала попытку застрелиться сама, но не успела: подбежавший казак оглушил её ударом приклада.
Спиридонова была зверски избита и в таком виде доставлена в участок. Врач засвидетельствовал многочисленные гематомы.
12 марта 1906 Спиридонова была приговорена к смертной казни через повешение. После чего Мария, по её же признанию, пережила 16 самых страшных дней в своей жизни. Моральные силы начали отказывать, ей было всего 22 года. Собственно говоря, Мария никогда не причисляла себя к хладнокровным убийцам. Скорее уж наоборот, ею управляла истерика, сходная с помешательством.
Больше всего на свете девушка боялась, что во время казни не сможет держаться достойно. Что начнёт плакать, потеряет сознание или вдруг, не желая того, станет на коленях молить о помиловании. Стараясь подготовиться к неизбежному, она слепила из хлебного мякиша фигурку человека и затем повесила его на собственном длинном волосе. Так она привыкала к мысли о смерти.
Но смертная казнь была в результате заменена бессрочной каторгой. Она ожидала отправки по этапу в Бутырской тюрьме, где сблизилась с женщинами-террористками — Александрой Измайлович, Анастасией Биценко, Лидией Езерской, Ревеккой Фиалкой и Марией Школьник, затем всех их отправили в Акатуйскую каторжную тюрьму. Мы уже говорили о протестах, которые устраивали женщины, не желая пускаться в путь зимой и оказываться в одной тюрьме с уголовными заключёнными.
После Февральской революции Спиридонова была освобождена по распоряжению министра юстиции А. Ф. Керенского. В мае Мария приехала в Москву, где левые эсеры чтили её как героиню и великомученицу, пострадавшую за общее дело. А американский журналист, социалист, в будущем автор знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир» (1919) Джон Рид[109] называл её «самой популярной и влиятельной женщиной в России».
Мария вела пропагандистскую работу в воинских частях, призывая к прекращению войны, передаче земли крестьянам, а власти — Советам. Писала в газету «Земля и воля», была редактором журнала «Наш путь», входила в состав редколлегии газеты «Знамя труда».
Чуть позднее она была избрана председателем на Чрезвычайном и II Всероссийском крестьянском съездах, работала в ЦИК и в крестьянской секции ВЦИК, где призывала сотрудничать с большевиками, хотя и недолюбливала последних.
Согласно её мнению, влияние большевиков на массы носит временный характер, поскольку у них «всё дышит ненавистью», и большевики обанкротятся на второй стадии революции. Такой стадией, по её мнению, станет «социальная революция», которая скоро вспыхнет, но получит шансы на успех лишь в том случае, если превратится в мировую. Октябрьская революция как «политическая» есть лишь начало революции мировой. Кроме того, Спиридонова выступала за тотальное привлечение на свою сторону крестьян: «Нам необходимо как молодой партии, — говорила она I съезду ПЛСР, — завоевать крестьянство».
Ставка на Спиридонову была сделана левоэсеровским ЦК не случайно. К ореолу великомученицы она к тому времени сумела прибавить славу эмоционального оратора, публициста и политического деятеля, отстаивающего крестьянские интересы.
В январе 1918 года Мария Спиридонова призвала III Всероссийский съезд Советов принять закон о социализации земли. В феврале-марте 1918 года Спиридонова была членом Комитета революционной обороны Петрограда. Добивалась мира с Германией. В апреле-июне 1918 года она резко отказалась от сотрудничества с большевиками. По её собственным словам, она была, после выхода левых эсеров из советского правительства, единственным связующим звеном с большевиками и ушла от них «позже других».
6 июля 1918 года, во время V Всероссийского съезда Советов, вместе с другими руководителями левых эсеров Спиридонова была арестована. 27 ноября 1918 года Верховный ревтрибунал при ВЦИК рассмотрел дело о «заговоре ЦК партии левых эсеров против Советской власти и революции» и приговорил Спиридонову к году тюрьмы, но, приняв во внимание «особые заслуги перед революцией», амнистировал и освободил её. Тем не менее, в начале 1919 года она снова подверглась аресту, на этот раз по обвинению в клевете на советскую власть. Свидетелем обвинения выступал Н. Бухарин[110]. Новый арест произошёл 26 октября 1920 года, и 18 ноября 1921 года Мария дала подписку о том, что она никогда больше не будет заниматься политической деятельностью.
Была отправлена в подмосковную Малаховку, где находилась под надзором ВЧК. Бежала, была поймана и осуждена на три года ссылки в подмосковный совхоз ОГПУ «Воронцово». В 1925 году переправлена в Самарканд, в 1928-м — в Ташкент.
Затем новое обвинение и три года ссылки, которые в итоге переросли в пять в Уфе. Там она вышла замуж за Илью Майорова.
Это была семья нового типа — коммуна по образцу Слеп-цовских. Вместе с молодой семьёй жили её пасынок, свёкр и две подруги Марии — Ирина Каховская и Александра Измайлович. Сама Спиридонова работала в Башкирской конторе Госбанка.
Новый арест произошёл в роковом 1937 году, Марию обвинили в организации контрреволюционных групп в Уфе, Горьком, Тобольске и Куйбышеве. Приговорили к 25 годам тюремного заключения. Отбывала срок в Ярославской и Орловской тюрьмах.
Кстати, из своих 57 лет жизни 34 она провела в царских и советских тюрьмах, на каторге и в ссылках.
Наконец, в 1941 году «великомученица» Спиридонова была расстреляна сотрудниками НКВД в Медведевском лесу под Орлом вместе с другими 153 политическими заключёнными Орловской тюрьмы (среди которых были её муж Илья Майоров, подруга Александра Измайлович).
Посмертно реабилитирована в 1992 году.
Революция — это опыт, доказывающий, что то, что нельзя согнуть, можно сломать.
Лидия Стуре родилась в 1884 году в семье подполковника, дворянка.
Состояла в Северном боевом отряде Альберта Трауберга, после его ареста командование перешло к Всеволоду Лебединцеву Вместе с остальными Стуре готовила покушение на министра юстиции Щегловитова.
Покушение было распланировано как хороший спектакль. Стуре и Синегуб сидели в беседке, изображая влюблённую пару. Молодые люди нежно ворковали друг с другом, ещё не зная, что их предали. Предателя звали, как вы, наверное, уже догадались, Евно Азеф, в этой книге мы много говорим об этом человеке, позже он, так же как и Стуре, сделался героем литературных произведений.
Когда к Стуре и Синегубу подошли агенты полиции, девушка выхватила револьвер и выстрелила в одного из них. По чистой случайности пуля пробила пальто и не ранила агента. Все участники покушения были схвачены. Вскоре состоялся военно-окружной суд, приговоривший семерых из девяти, включая Лидию Стуре, к смертной казни через повешение. Приговор был приведён в исполнение 17 февраля 1908 года в местечке Лисий Нос.
Революции никогда не облегчали бремя тирании; они лишь перекладывали это бремя с одного плеча на другое.
Дочь купца, родилась в 1881 году. Родители умерли рано. После этого Надежда жила в собственном доме на Белорецком заводе. Окончила Мариинскую гимназию в Уфе и Высшие педагогические курсы в Москве.
Вошла в боевую организацию эсеров-марксистов, получила задание: убийство Петра Столыпина. Участвовала в подготовке к покушению вместе с Н. С. Климовой, но в ходе подготовки была опознана и задержана.
На суде виновной себя не признала, хотя и не отрицала, что готовила покушение. В результате была приговорена к смерти, но, как это часто случалось, смертный приговор был заменён на каторжные работы. Её отправили в Мальцевскую тюрьму на Урале. Была освобождена Февральской революцией 1917 года.
Революция — это волны, в которых не подобает быть ни пеной, ни грязью.
Самое странное, что Фиалка — это не партийная кличка и даже не гимназическое прозвище, а вполне реальная уважаемая фамилия. Родилась Ревекка Фиалка в 1888 годув селе Тимковичи Минской губернии в семье Моисея Гирш Фиалка, учителя еврейского языка, и Хаи Фиалка.
Далее семья переехала в Кишинёв, где Ревекка училась в Кишинёвской профессиональной школе. Программа обучения соответствовала программе средней школы, давала некоторое общее образование, кроме того девочки покидали данное учебное заведение с профессией швеи.
Закончив обучение, девушка некоторое время работала в пошивочной мастерской. Но ей это было неинтересно, так как к тому времени она уже успела примкнуть к революционному движению и жаждала проявить себя на деле. Она посещала кружок, слушала лекции и в свободное время читала запрещённую литературу. Начиная с 1904 года Фиалка вступила в подпольную организацию партии социалистов-революционеров, по поручению которой вела агитационную работу.
В 1905 году была отправлена в Одессу для работы в динамитной мастерской. Кроме освоения навыков создания бомб девушка перевозила динамит в Кишинёв и в Одессу, доставляла запрещённую литературу и шрифты для типографии. Летом 1905 года Фиалку и её товарища Александра Лаппе арестовали на конспиративной квартире в Одессе, позже к ним присоединился революционер Павел Гальперин. Приговор был неожиданно строг: 20 лет каторжных работ. Впрочем, Фиалке как несовершеннолетней дали только 13 лет. Но и это немало. Шутка ли сказать — сесть в 17 лет и выйти в 30! Она оказалась в Бутырской тюрьме, потом в Ака-туевской каторжной, а далее переведена в Мальцевскую тюрьму.
Начиная с декабря 1910 года Фиалка отправлена на вечное поселение в Читканскую волость Баргузинского уезда без права передвижения даже по области.
Впрочем, это не мешало Ревекке готовить побеги заключённых, кроме того, у себя дома она держала нелегальную кассу взаимопомощи. Только в 1916 году она смогла перебраться в город Алексеевск на Амуре и жила там до 1923 года.
Должно быть, где-то там она вышла замуж за Сигизмунда Густавовича Рачинского, которого в 1938 году расстреляли на Бутовском полигоне. До 1956 года Ревекка ничего не знала о судьбе супруга. После Февральской революции Фиалка вошла в Совет рабочих и солдатских депутатов. Но через два года была арестована семёновцами, впрочем, после допроса японской разведкой и непродолжительного заключения её отпустили.
Жила в Хабаровске и во Владивостоке. Была членом Совета Хабаровского и Владивостокского особого отделения политкаторжан в различных комиссиях. В середине 1931 года переехала в Москву и с этого времени до 1935 года работала в детской комиссии общества политкаторжан.
Великую Отечественную войну Фиалка провела в эвакуации. По возвращении трудилась при Куйбышевском райсобесе, исполняя различные поручения по обследованиям пенсионеров и обслуживанию их. Умерла в 1975 году.
Революции начинаются энтузиазмом, а сопровождаются исступлением, за которым следует раскаяние.
Есть натуры, которые не гнутся, их можно только сломить, сломить насмерть, но не наклонить к земле. К числу их принадлежит Вера Николаевна…
Когда писатель Вересаев спросил о происхождении клички «Топни-ножка», Фигнер лукаво улыбнулась: «Потому что красивые женщины имеют привычку топать ножкой».
Родилась 25 июня 1852 года в деревне Никифорово Тетюшского уезда Казанской губернии. Потомственная дворянка.
Дочь штабс-капитана в отставке Николая Александровича Фигнера (1817–1870) и Екатерины Христофоровны Куприяновой (1832–1903). Вера была старшей, после неё родилось ещё пятеро детей.
Кстати, её брат Николай Фигнер был весьма известным оперным тенором.
Как и полагалось, Вера обучалась в институте благородных девиц города Казани, после поступила в Казанский университет на медицинский факультет. Полицейским ведомством характеризовалась следующим образом: «небольшого роста, худощавая тёмная шатенка с проседью, лицо желтоватое с бледным румянцем, нос большой, прямой, на правой стороне шеи шрам, уши большие белые».
В 1870 году Вера вышла замуж за судебного следователя Алексея Викторовича Филиппова. Вместе с супругом они выехали в Швейцарию с целью завершить там медицинское образование. Судя по всему, Вера вышла замуж только затем, чтобы на законном основании сбежать из-под надоевшей опеки родителей и увезти с собой младшую сестру Лидию[111], в будущем тоже революционерку.
Впрочем, в 1872 году она действительно поступила на медицинский факультет Цюрихского университета. «Все студентки были от неё без ума», — утверждал В. К. Плеве, директор Департамента полиции и будущий министр внутренних дел, который знал Веру лично. В 1873 году будущая революционерка изучала под его присмотром политэкономию, историю социалистических учений и революционного развития в Европе. Там же она познакомилась с народницей Софьей Бардиной.
В 1873 году изучала вместе с ней политэкономию, историю социалистических учений и революционного развития в Европе.
Любимым персонажем и безусловным кумиром Веры Фигнер был литературный герой Н. Г. Чернышевского изромана «Что делать?» Рахметов. Тот самый, которого Николай Гаврилович писал с уже упоминавшегося в этой книге Нечаева.
Из Швейцарии Фигнер перебралась в Берлин, где продолжила своё обучение в университете и параллельно свела знакомство с П. Л. Лавровым и М. А. Бакуниным. Там же была сформирована «Всероссийская социально-революционная организация». Не доучившись (какая учёба — такие дела затеваются!), в 1875 году Вера вернулась в Россию, где развелась с мужем, не желавшим поддерживать революционных планов благоверной.
Вера «ходила в народ», распространяла пропаганду среди крестьян в Самарской губернии. В качестве прикрытия в 1878 году в течение 10 месяцев работала фельдшером в селе Вязьмино Саратовской губернии. «Каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягательной силой, которая влекла нашу молодёжь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть». Какие хорошие слова, хоть на стенку вешай. Но ведь в том-то и суть, что делавшие революцию в России люди были абсолютно уверены, что это благо, что иначе нельзя, что «если не мы, то кто же?».
Вера создала кружок «сепаратистов», в который входили Александр Иванчин-Писарев[112], Юрий Богданович[113], Александр Соловьёв[114] и др. Формально она не имела отношения к обществу «Земля и воля», хотя и разделяла взгляды его членов. В 1879 году она даже участвовала в воронежском съезде землевольцев. Когда же «Земля и воля» распалась, Вера продолжила агитацию среди студентов и военных в Петербурге и Кронштадте.
Кстати, забавный феномен: вот ходят агитаторы по деревням, заводам и фабрикам, поднимают народ. Но на деле революцию делают не рабочие и не крестьяне, им есть чем заняться: одни землю пашут, другие у станков трудятся.
Воюют те, кто хочет воевать, остальные пытаются в этой ситуации как-то выжить и не сойти с ума. «Я хату покинул, /Пошёл воевать, /Чтоб землю в Гренаде / Крестьянам отдать». Спрашивается, кто тебя туда звал? Где Гренада, а где мы? Вы не были на Карибах?.. — пример, конечно, не ко времени, но по смыслу подходит. Герои настоящей книги воевали не в далёкой Гренаде, а, можно сказать, у себя дома. Но всё равно: воюют те, кому это зачем-то нужно.
В 1880 году Вера готовила покушение на Александра II в Одессе и через год — в Петербурге. После убийства Александра II она уехала из Санкт-Петербурга. Впрочем, это не значит, что Фигнер собралась отойти от дел: вскоре вместе со Степаном Халтуриным она участвовала в покушении на военного прокурора В. С. Стрельникова.
Только в 1883 году её удалось арестовать в Харькове. В сентябре 1884 года по «процессу Четырнадцати» Фигнер была приговорена военно-окружным судом к смертной казни.
Стихотворение написано самой Верой Фигнер 1 января 1888 года. Начала писать стихи она в тюрьме, в ожидании сначала суда, а затем исполнения приговора.
Когда писатель Глеб Успенский узнал об аресте Веры, «он даже зарыдал и долго не мог успокоиться». По свидетельству современников, «он обожал её до религиозного экстаза». В день оглашения приговора по делу Четырнадцати писатель сумел передать только что осуждённой на смерть Вере Фигнер записку: «Как я вам завидую! Глеб Успенский».
О том, что Вера прекрасно отдавала себе отчёт в том, что когда-нибудь всё этим и закончится, говорит запись, сделанная ею самой: «Я часто думала, могла ли моя жизнь кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз отвечала себе: нет!»
Тем не менее, её не казнили. 9 дней Вера ждала исполнения приговора, после чего ей сообщили, что смертная казнь заменена бессрочной каторгой.
После своего 20-летнего заключения в Шлиссельбурге Вера вышла на поселение, а потом перебралась за границу, где сблизилась с эсерами. Борис Савинков приехал к ней за благословением и советом.
Долгими вечерами они вели философские споры о ценности жизни, об ответственности за убийство и о самопожертвовании, о сходстве и различии в подходе к этим проблемам народовольцев и эсеров.
Вера отбывала ссылку с 1904 года, вначале в Архангельской, затем в Казанской губернии. Далее была отправлена в Нижний Новгород, но через два года на новом месте почувствовала себя плохо и выхлопотала разрешение отправиться за границу для лечения. Ничего себе бессрочная ссылка!
Воспользовавшись «отпуском», вступила в партию эсеров. Начиная с 1910 года публиковала политические статьи, причём, по мнению современников, обладала литературным вкусом и дарованием: «Вот у кого нужно учиться писать!» — отзывался о работах Фигнер И. А. Бунин; создала в Париже комитет помощи политкаторжанам.
Вскоре Вера получила новое задание и отправилась в Россию, но на границе её арестовали, после чего снова отправили под надзор полиции в Нижний Новгород. Год она сидела в Новгороде вполне спокойно, ожидая, пока брат Николай получит для неё разрешение на проживание в Петрограде.
Неудивительно, что и там она продолжала свою революционную деятельность, в частности, на приёме, устроенном председателем Временного правительства князем Г. Е. Львовым[115], Фигнер требовала предоставления женщинам избирательных прав на выборах в Учредительное собрание. Далее была избрана в качестве депутата II съезда Трудовой группы. Призывала к объединению народнических групп в одну партию.
18 июня 1917 года подписала воззвание старых революционеров ко всем гражданам России за продолжение войны «до победного конца». В Октябрьской революции не участвовала. В 1920 году опубликовала двухтомный «Запечатлённый труд» об истории русского революционного движения.
«Вы спрашиваете, что делать? — нужна революция, — писала В. Н. Фигнер 11 апреля 1925 года в газете российских рабочих организаций США и Канады „Рассвет“. — Да, снова революция. Но наша задача слишком грандиозна. Революция слишком необычна, и надо серьёзно готовиться к ней. Что толку, если снова угнетённые сядут на место бывших властников? Они сами будут зверьми, даже, может быть, худшими… Нам надо сегодня же начать серьёзную воспитательную работу над собой, звать к ней других… Когда человек поймёт в человеке, что он высокая индивидуальность, что он большая ценность, что он свободен также, как и другой, тогда только станут обновлёнными наши взаимоотношения, только тогда совершится последняя светлая духовная революция и навсегда отпадут заржавленные цепи».
В 1927 году Вера Фигнер подписала петицию «старых революционеров» к советскому правительству и партии с требованием прекратить политические репрессии, но её голос не был услышан. В день 80-летия (1932 год) было издано полное собрание её сочинений в семи томах — рассказ об ужасах жизни в «царских застенках». Умерла 15 июня 1942 года от пневмонии, похоронена в Москве на Новодевичьем кладбище.
Стихотворение «Матери» написано В. Фигнер 16 января 1888 года.
Самые страшные бури рождаются от народных волнений.
Родилась в 1873 году. О семье ничего не известно. Состояла в эсерах. Прославилась своим покушением на генерала Новицкого. Кроме того, стреляла в тюремного начальника Багрецова.
Содержалась в Акатуйской тюрьме в начале XX века.
За свои злодеяния приговорена к повешению. Собственно, стала второй женщиной после Софьи Перовской, казнённой в России после политического процесса.
Революцию готовят мыслители, а совершают бандиты.
Родилась в 1885 году в деревне Боровой Млын Виленской губернии в бедной и многодетной еврейской семье. У родителей не было возможности дать образование всем своим отпрыскам. Мария оставалась неграмотной до 13 лет.
В 15 лет приобщилась к революционному движению, поверив приехавшей в деревню агитаторше из тайной организации Бунд. Агитировали за 10-часовой рабочий день. Идея понравилась, Мария участвовала в организации забастовки чулочниц. Но деревня была маловата, развернуться негде. Поэтому она упросила родителей, чтобы те отправили её в Одессу к дяде. Там она устроилась на конфетную фабрику, а заодно вошла в социал-демократическую организацию.
Вместе с новыми друзьями Мария организовала подпольную типографию в Кишинёве, которую, правда, быстро обнаружили, и Школьник была в первый раз арестована. Это произошло в 1902 году. При обыске у неё обнаружили типографский шрифт (от такого «сувенира» очень сложно отпереться — одно дело, если у дамы в сумочке обнаруживают прокламацию, всегда можно сказать, мол, сунули что-то на улице, а она, не читая запихнула в сумку, но шрифт…). Находясь в тюрьме, семнадцатилетняя Мария бунтовала против жестокости по отношению к заключённым, за что её неоднократно помещали в карцер.
На суде Школьник и её друзей обвинили в издании и распространении газеты «Искра», что не могло быть правдой, так как они состояли в партии эсеров, а «Искру» издавал Ленин. Также её обвиняли в подстрекательстве к бунту. Были подшиты к делу личные письма и дневниковые записи Марии, но ловкий адвокат повернул дело так, что, мол, читая сие, «суд тратит время на девичьи бредни». В результате вся компания отделались более чем мягким наказанием — лишением всех прав состояния и отправкой на поселение в Сибирь. Кому-кому, а Школьник точно уж терять было нечего.
Местом поселения Марии Школьник было выбрано село Александровское. Но она не могла усидеть на месте и вскоре бежала из ссылки. Шутка ли сказать, пока девица ждала решения суда, Плеве убили, и убили без неё! Кроме того, произошло Кровавое воскресенье… обидно греть нары, когда вокруг столько интересного!
Её побег был обставлен с театральным пафосом и показной жертвенностью. Все знали, что после того как станет известно о побеге Марии, полиция будет искать девушку, похожую на имеющееся описание. Поэтому семья Гольдманов, находящаяся также в ссылке, «выдала» ей для прикрытия своего младшего сына. Теперь Мария ехала как мама с ребёнком.
Таким образом она добралась до Вильно, а оттуда отправилась в Женеву. Туда за благословением на террористическую деятельность традиционно приезжали молодые эсеры. Мария Школьник не стала исключением из общего правила. Там она встретилась с Аароном Шпайзманом, который бежал из Сибири несколькими неделями раньше неё, и через него связалась с Борисом Савинковым и Евно Азефом.
Получила задание — убийство генерала Трепова и киевского генерал-губернатора Клейгельса, но первого предупредили, со вторым тоже не получилось. В результате Мария Школьник и Аарон Шпайзман отправились убивать черниговского губернатора А. А. Хвостова[116].
Покушение состоялось 1 января 1906 года. Шпайзман бросил бомбу, которая не взорвалась, вторую бросала Школьник. Раздался взрыв, Хвостов был ранен, Школьник контужена. Должно быть, её увели с места преступления, потому что задержана она была позднее, при попытке скрыться из города вместе с ещё одним заговорщиком, Яшей Лейкиным.
Суд приговорил Школьник и Шпайзмана к смерти, а Лейки-на — к десяти годам каторжных работ. Однако приговор Марии Школьник был изменён на бессрочную каторгу. В Бутырской тюрьме Мария познакомилась с женщинами-террористками — Александрой Измайлович, Анастасией Биценко, Лидией Езер-ской, Ревеккой Фиалка и Марией Спиридоновой. Вообще, тюрьма, ссылка, каторга были отличным местом для нахождения новых преступных связей и получения теоретических знаний.
Зимой они все оказались в Мальцевской уголовной тюрьме, условия в которой им, мягко говоря, не понравились, затем были переведены в Акатуевскую тюрьму.
Школьник добиралась до места больной. На новом месте жизнь показалась террористкам очень тяжёлой. Летом 1910 года Марии потребовалась срочная операция. Её доставили в Иркутск, но там не оказалось специалиста требуемого уровня, когда же врач нашёлся, Мария быстро пошла на поправку. Вскоре она раздобыла мужскую одежду, срезала волосы и бежала, выдавая себя за молодого человека. Кстати, красавицей она никогда не была, женственностью также не обладала, поэтому перевоплощение получилось вполне натуральным.
Оказавшись на свободе, Школьник связалась с эсерами, и те отправили её сначала в Маньчжурию, а затем в Европу и Америку.
После Октябрьской революции Мария смогла вернуться на Родину, через 10 лет вступила в РКП(б) и оставила воспоминания «Жизнь бывшей террористки».
Когда хотят сделать людей добрыми и мудрыми, терпимыми и благородными, то неизбежно приходят к желанию убить их всех.
Появилась на свет 12 июня 1856 года в селе Тумьюмучаща Вятской губернии. Начиная с 1867 года воспитывалась в епархиальном училище Вятки, в городе, где когда-то отбывал свою бессрочную ссылку писатель Салтыков-Щедрин, а до него Герцен. Работала сельской учительницей в селе Камешницком Камешниц-кой волости Орловского уезда Вятской губернии.
В первый раз была арестована за распространение запрещённой литературы среди крестьян. Судебные заседания проходили с октября 1877 по «процессу Ста девяносто трех». В конце концов была выпущена из заключения под поручительство адвоката, помощника присяжного поверенного Н. И. Грацианского, оправдана и отправлена домой в Вятскую губернию, откуда бежала.
В будущем писатель и историк, Анна изучала жизнь и быт крестьян, для чего предприняла одиночную экспедицию по Тверской, Ярославской, Костромской и Нижегородской губерниям. Работала на Сормовском заводе (Нижний Новгород).
Приехав в Санкт-Петербург, сделалась народоволкой, позже вступила в террористическую группу «Свобода или Смерть». Весной 1880 года принимала участие в подготовке покушения на императора Александра II в Одессе, затем уже в Петербурге организовала динамитную мастерскую. Участвовала в подкопе на Малой Садовой, где была заложена мина для взрыва при проезде Александра II.
После покушения на императора отправилась в Москву, оттуда в Киев, но была узнана другим участником покушения на Александра II, В. А. Меркуловым[117], согласившимся сотрудничать со следствием рабочим.
Этапирована в Санкт-Петербург, помещена в Петропавловскую крепость. 13 октября 1881 года, находясь в Доме предварительного заключения, Анна родила сына. Далее в 1882 году была приговорена к смертной казни, заменённой бессрочной каторгой. Тем не менее, сидела она до 25 июля 1883 года в Екатерининской куртине Петропавловской крепости, позже в Трубецком бастионе.
Каторжные работы отбывала на Каре, а затем в Акатуе. По дороге заболел ребёнок, его пришлось оставить в семье административного ссыльного члена Исполнительного комитета партии «Народная воля», врача Сергея Васильевича Мартынова. С конца мая 1885 года по сентябрь 1890 года находилась в общей женской политической тюрьме Карийской каторги. Далее переведена в уголовную женскую тюрьму в Усть-Каре.
Только в 1892 году она была отправлена на поселение, где вышла замуж за политического каторжанина Моисея Андреевича Диковского. Далее супруги перебрались в Читу, где мужустроился счетоводом на постройке Забайкальской железной дороги, а она сама работала конторщицей.
Так как муж после заключения не желал больше участвовать ни в чём противоправительственном, Анна оставила его, и в декабре 1904 года, нарушая предписание суда, покинула место поселения и отправилась в Санкт-Петербург. Там она приняла участие в первой русской революции 1905 года, но была снова арестована 23 августа 1905 года в пассажирском поезде на станции Орехово-Зуево, судима и возвращена по месту приписки в Читу, где отбывала наказание в женской тюрьме ещё в течение 8 месяцев (каквидите, в отдельных случаях женщина оказывается куда сильнее мужчины).
Освободившись, давала частные уроки и продолжала революционную деятельность. То и дело подвергалась обыскам и арестам, но это только укрепляло её дух.
Начиная с 1917 года поселилась в Одессе, где заняла должность земского инструктора по выборам в Учредительное Собрание в Одесском уезде. Выступала перед жителями деревень этого уезда. В том же году перебралась в Москву, где работала в таких организациях, как общество «Кооперация», в Наркомпроде РСФСР, в Центросоюзе. Участвовала в издании журнала «Каторга и ссылка».
После Анны Якимовой-Диковской осталось литературное наследие в виде 37 опубликованных работ. Умерла она 12 июня 1942 г. в Новосибирске, куда была эвакуирована из Москвы. Похоронена на Заельцовском кладбище.
Разумеется, это далеко не все участницы террористического движения. В книге подобраны самые интересные биографии женщин-террористок, в том числе связанных между собой. Вы уже заметили, несмотря на то, что список даётся по алфавиту, Вера Засулич, благодаря которой революционеры получили 12 апреля 1878 года «право на убийство по убеждению», стоит вне списка, самой первой. Отдельной персоной среди террористок мне бы хотелось поставить и легендарную Фанни Каплан — женщину, посягнувшую на Владимира Ильича Ленина, то есть, благодаря нашей следующей героине змея революции на этом витке истории схватила себя зубами за хвост. Получилось точно по утверждению дипломата Артемия Волынского: «Нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и с того сыты бываем».
Я назначаю Сизифа покровителем революций.
Родилась 10 февраля 1890 года в Волынской губернии, в семье учителя (меламеда) еврейской начальной школы Хаима Ройдмана.
В возрасте 15 лет в 1905 году примкнула к анархистам и уже через год готовила убийство киевского генерал-губернатора Сухомлинова[118]. Для этого она вместе со своим гражданским мужем Виктором Гарским (он же — Яков Шмидман) поселилась в гостинице «Купеческая», где из-за неосторожного обращения с динамитом произошёл взрыв. Фанни была ранена в голову, контужена, частично потеряла зрение и слух. Муж успел скрыться, и полиция арестовала одну только шестнадцатилетнюю Фанни.
Суд приговорил девушку к смерти, но она была несовершеннолетней, поэтому получила пожизненную каторгу в Акатуйской каторжной тюрьме. Во время передвижения к месту назначения Фанни несколько раз пыталась убегать, отчего и прибыла в тюрьму закованная по рукам и ногам (такой доставки осуждённой не припомнили и виды видавшие надзиратели, то ли будет дальше…).
В сентябре Фанни перевели в Мальцевскую тюрьму. В 1907 году ей сделали несколько операций по извлечению из руки и ноги осколков бомбы. Одна из каторжанок, вспоминая о Каплан, написала: «В камере с нами была бессрочница Каплан, слепая. Она потеряла зрение ещё в Мальцевской. При аресте её в Киеве взорвался ящик с бомбами, которые она хранила. Отброшенная взрывом, она упала на пол, была изранена, но уцелела. Мы думали, что ранение в голову и явилось причиной слепоты. Сначала она потеряла зрение на три дня, затем оно вернулось, а при вторичном приступе головных болей она ослепла окончательно. Врачей-окулистов на каторге не было; что с ней, вернётся ли зрение, или это конец, никто не знал. Однажды Нерчинскую каторгу объезжал врач областного управления, мы попросили его осмотреть глаза Фани. Он очень обрадовал нас сообщением, что зрачки реагируют на свет, и сказал, чтоб мы просили перевода её в Читу, где её можно подвергнуть лечению электричеством. Мы решили — будь что будет, а надо просить Кияшко о переводе Фани в Читинскую тюрьму для лечения. Тронула ли его молодая девушка с незрячими глазами, не знаю, но только мы сразу увидели, что дело нам удастся. Расспросив нашу уполномоченную, он громогласно дал слово перевести Фаню немедленно в Читу на испытание».
В 1909 году Фанни полностью ослепла на почве истерии, поэтому была помещена в лазарет. Любопытно, что за всё время пребывания Каплан в тюрьме и на каторге она не написала ни одного прошения, ни о чём не сокрушалась, ни разу не пожаловалась. А ведь ей, полуслепой калеке, было намного труднее, нежели всем остальным.
В 1917 году уже на каторге Каплан свела знакомство с Марией Спиридоновой и под её влиянием примкнула к эсерам. Наконец, после Февральской революции её амнистировали, и Фанни отправилась в Москву, где какое-то время жила у своей знакомой Анны Пигит (забавно, но именно в этом доме через несколько лет Булгаков устроит «нехорошую квартиру». Фанни с подругой жили в квартире номер 5, а Воланд с компанией в пятидесятой).
Вскоре Временное правительство начало отправлять бывших политкаторжан для поправки здоровья в специальный санаторий Евпатории.
На курорте Каплан познакомилась с Дмитрием Ульяновым, который помог ей добыть направление в харьковскую глазную клинику доктора Гиршмана. Благодаря сделанной операции зрение частично вернулось. То есть, она различала контуры. Некоторое время Каплан жила в Севастополе, лечила зрение и вела курсы по подготовке работников земств.
На следующий год её нашёл эсер Алясов[119]. Он же привёл Фанни на заседание VIII Совета партии социалистов-революционеров. Именно на этом Совете Каплан через Алясова познакомилась с бывшим депутатом Учредительного собрания В. К. Вольским[120] и другими эсерами из Боевой организации. Считается, что именно тогда Фанни Каплан получила задание убить Ленина.
Странное стечение обстоятельств: с одной стороны, зрение ей вернули не без помощи младшего брата Владимира Ильича, с другой, кто же поручает стрелять по движущейся мишени женщине, способной худо-бедно различать только силуэты?
Ленин был ранен во время митинга рабочих на заводе Михель-сона. Каплан была арестована недалеко от того места, на трамвайной остановке на Большой Серпуховской улице. Когда её обнаружил рабочий Иванов, Фанни заявила ему, что это она стреляла в Ленина. По словам Иванова, на вопрос, по чьему приказанию это было сделано, она ответила: «По предложению социалистов-революционеров. Я исполнила свой долг с доблестью и помру с доблестью». Каплан предъявила браунинг № 150489, железнодорожный билет, деньги и личные вещи.
На допросах она заявила, что решение убить Ленина приняла после роспуска Учредительного собрания, что лично она считает Ленина предателем революции и уверена, что его действия «удаляют идею социализма на десятки лет». Далее она добавила, что покушение совершила «от себя лично», а не по поручению какой-либо партии.
«Приехала я на митинг часов в восемь, — отвечала на вопросы чекистов Каплан. — Кто мне дал револьвер, не скажу. У меня никакого железнодорожного билета не было. В Томилине я не была. У меня никакого билета профсоюзного союза не было. Давно уже не служу. Откуда у меня деньги, я отвечать не буду. Я уже сказала, что фамилия моя Каплан одиннадцать лет. Стреляла я по убеждению. Я подтверждаю, что я говорила, что я приехала из Крыма. Связан ли мой социализм со Скоро-падским, я отвечать не буду. Я никакой женщине не говорила, что „для нас неудача“. Я не слышала ничего про организацию террористов, связанную с Савинковым. Говорить об этом не хочу. Есть ли у меня знакомые среди арестованных Чрезвычайной комиссией, не знаю. При мне никого из знакомых в Крыму не погибло. К теперешней власти на Украине отношусь отрицательно. Как отношусь к Самарской и Архангельской власти, не хочу отвечать». Фанни допрашивал народный комиссар юстиции Дмитрий Курский (Следственное дело № 2162).
После покушения на вождя было опубликовано воззвание ВЦИК за подписью Якова Свердлова[121]: «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга товарищ Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов».
После чего Фанни устроили очную ставку с задержанным незадолго до этого и обвинённым в шпионаже британским послом Робертом Локкартом. Но эта встреча ничего не дала.
Фанни Каплан расстреляли без суда 3 сентября 1918 года в 16:00 во дворе авто-боевого отряда имени ВЦИК по устному указанию Председателя ВЦИК Свердлова. Под шум заведённых автомобилей приговор привёл в исполнение комендант Кремля, бывший балтийский матрос П. Д. Мальков[122] в присутствии известного пролетарского поэта Демьяна Бедного[123]. Труп затолкали в бочку из-под смолы, облили бензином и сожгли у стен Кремля.
Уже в наше время Генпрокуратура РФ официально закрыла дело о покушении, настаивая на единственной версии — в Ленина стреляла именно Каплан.
Должно быть из-за того, что не было никакого суда над Каплан, вскоре народ сочинил свои версии дальнейшей судьбы Фанни.
1. Добрый Ленин простил Каплан, но её всё равно посадили в тюрьму, где она прожила до 1936 года и умерла своей смертью.
2. Слепая Каплан в слона бы не могла попасть, не то что в юркого Ильича. В Ленина стреляли сотрудники ВЧК, они же потом и замели следы.
3. На самом деле пули, извлечённые из тела Ленина, не соответствовали патронам к системе пистолета, из которого стреляла Каплан. Пистолет находился как вещественное доказательство в деле Каплан.
Взрыв прозвучал резко и неожиданно, хотя глухим стариком-сапожником он воспринимался как мощный толчок, когда стены его крошечной каморки содрогнулись, а на пол попадали куски кожи и уже сшитая и залатанная обувь. На улицу высыпала толпа, все озирались по сторонам, не понимая, что могло так бахнуть. Через полчаса пришло первое сообщение — взрыв произошёл в гостинице «Бристоль», один человек разорван на куски, все соседние номера разрушены, выбиты стёкла. Подробности опускались. Несколько дней Питер был занят пересудами о страшном происшествии.
В кругах заговорщиков царила паника. Дело в том, что бомбы в «Бристоле» взорвались случайно, в результате несчастного случая. На самом деле террористический акт планировался только через пять дней на 1 марта в Петропавловской крепости, куда должны были приехать интересовавшие заговорщиков лица, а именно В. К. Плеве и Великий князь Сергей Александрович.
Леопольд принёс бомбы в занимаемый им номер гостиницы для приведения их в состояние боевой готовности. Шёл тревожный 1905 год.
Старик-сапожник вернулся в свою каморку. Вместе с ним в помещение влетели снежинки и морозный воздух. Отряхнувшись, он посмотрел на часы и, сокрушённо качая головой, сел за работу. Сегодня следовало закончить всего две пары сапог — мужские дешёвые, какие обычно носят студенты, их нужно было отнести в гостиницу «Бристоль», и детские маленькие, словно игрушечные, из зелёной замши, в дом напротив.
Поразмыслив несколько минут да посетовав на злую судьбу, сапожник вдруг швырнул в ящик для мусора почти что готовые мужские и принялся латать детские замшевые, похожие на игрушечные, сапожки.
Написан и отпечатан летом 1869 г. в Женеве. Первоначально заглавие отсутствовало и появилось как обозначение этого документа в ходе процесса над нечаев-цами в 1871 году.
Кружок С. Г. Нечаева (1847–1882), сына провинциального мещанина, возник в Петербурге в конце 1868 г. в атмосфере студенческих беспорядков, когда вновь активизировавшееся революционное подполье пыталось взять реванш за разгром, последовавший после выстрела Каракозова. С 1869 г. Нечаев живёт за границей, сближаясь с М. А. Бакуниным и Н. П. Огарёвым, участвует в выпуске целого комплекса прокламаций. Входящий в этот комплекс «Катехизис революционера» является плодом коллективного творчества, вобравшим в себя идеи не только Нечаева, но и Бакунина, и Ткачёва, которым принадлежат базовые положения «революционного макиавеллизма».
В «Катехизисе» впервые в русской истории была сформулирована программа широкомасштабной террористической деятельности. Революционная практика Нечаева выразилась в основанной им организации «Народная расправа» (осень 1869 г., Москва).
Инспирированное руководителем убийство члена организации студента Иванова привело к судебному процессу над нечаев-цами, имевшему широкий резонанс в русском обществе.
§ 1. Революционер — человек обречённый. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Всё в нём поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.
§ 2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нём, то для того только, чтоб его вернее разрушить.
§ 3. Революционер презирает всякое доктринёрство и отказался от мирной науки, предоставляя её будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.
§ 4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ея побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него всё, что способствует торжеству революции.
§ 5. Революционер — человек обречённый. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно-образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует тайная или явная, но непрерывная и непримиримая война на жизнь и на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки.
§ 6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нём единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками всё, что мешает ея достижению.
§ 7. Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение. Она исключает даже личную ненависть и мщение. Револю-ционерная страсть, став в нём обыденностью, ежеминутностью, должна соединиться с холодным расчётом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции.
§ 8. Другом и милым человеком для революционера может быть только человек, заявивший себя на деле таким же революци-онерным делом, как и он сам. Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к такому товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции.
§ 9. О солидарности революционеров и говорить нечего. В ней вся сила революционного дела. Товарищи-революционеры, стоящие на одинаковой степени революционного понимания и страсти, должны, по возможности, обсуждать все крупные дела вместе и решать их единодушно. В исполнении таким образом решённого плана каждый должен рассчитывать, по возможности, на себя. В выполнении ряда разрушительных действий каждый должен делать сам и прибегать к совету и помощи товарищей только тогда, когда это для успеха необходимо.
§ 10. У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвящённых. На них он должен смотреть как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит, как на капитал, обречённый на трату для торжества революционного дела. Только как на такой капитал, которым он сам и один, без согласия всего товарищества вполне посвященных, распоряжаться не может.
§ 11. Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем — с одной стороны, а с другой — трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.
§ 12. Принятие нового члена, заявившего себя не на словах, а на деле, товариществом не может быть решено иначе, как единодушно.
§ 13. Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живёт в нём только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру, в котором — все и всё должны быть ему равно ненавистны.
Тем хуже для него, если у него есть в нём родственные, дружеские или любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку.
§ 14. С целью беспощадного разрушения революционер может, и даже часто должен, жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть. Революционеры должны проникнуть всюду, во все высшия и средние сословия, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократский, военный, в литературу, в третье отделение и даже в зимний дворец.
§ 15. Всё это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осуждённых на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осуждённых по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.
§ 16. При составлении такого списка и для установления вы-шереченаго порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе.
Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти и полезными, способствуя к возбуждению народного бунта. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела. Итак, прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации, и такие, внезапная и насильственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергических деятелей, потрясти его силу.
§ 17. Вторая категория должна состоять именно из тех людей, которым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.
§ 18. К третьей категории принадлежит множество высокопоставленных скотов или личностей, не отличающихся ни особенным умом и энергиею, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием и силою. Надо их эксплуатировать всевозможными манерами и путями; опутать их, сбить их с толку и, овладев, по возможности, их грязными тайнами, сделать их своими рабами. Их власть, влияние, связи, богатство и сила сделаются таким образом неистощимой сокровищницею и сильною помощью для разных революционных предприятий.
§ 19. Четвёртая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С ними можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибрать их в руки, овладеть всеми их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так, чтоб возврат был для них невозможен, и их руками и мутить государство.
§ 20. Пятая категория — доктринёры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге.
Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперёд, в практичные головоломныя заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих.
§ 21. Шестая и важная категория — женщины, которых должно разделить на три главных разряда.
Одне — пустые, обессмысленные и бездушные, которыми можно пользоваться как третьею и четвёртою категориею мужчин.
Другия — горячия, преданныя, способныя, но не наши, потому что не доработались ещё до настоящего безфразного и фактического революционного понимания. Их должно употреблять как мужчин пятой категории.
Наконец, женщины совсем наши, то есть вполне посвященныя и принявшия всецело нашу программу. Они нам товарищи. Мы должны смотреть на них как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно.
§ 22. У товарищества ведь <нет> другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда. Но, убеждённые в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможно только путём всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию.
§ 23. Под революциею народною товарищество разумеет не регламентированное движение по западному классическому образу — движение, которое, всегда останавливаясь с уважением перед собственностью и перед традициями общественных порядков так называемой цивилизации и нравственности, до сих пор ограничивалось везде низложением одной политической формы для замещения её другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России.
§ 24. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация без сомнения вырабатывается из народного движения и жизни. Но это — дело будущих поколений. Наше дело — страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.
§ 25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с государством: против дворянства, против чиновничества, против попов, против гильдейского мира и против кулака мироеда. Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.
§ 26. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу — вот вся наша организация, конспирация, задача.
Вячеслав Константинович фон Плеве — российский государственный деятель. Сенатор (1884), статс-секретарь (1895), действительный тайный советник (1899), убит эсером Егором Созоновым в Петербурге.
Великий князь Сергей Александрович — пятый сын Александра II; московский генерал-губернатор. Погиб от бомбы революционера Каляева.
Максимилиан Ильич Швейцер — участник революционного движения в Российской империи, член партии социалистов-революционеров и её «Боевой организации».
Эми У. Найт — американский историк, специализирующийся на истории Советского Союза и России.
Хождение в народ — движение студенческой молодёжи и революционеров-народников с целью «сближения» с народом, его просвещения и революционной агитации среди крестьянских масс.
Леонид Николаевич Андреев — русский писатель. Представитель Серебряного века русской литературы. Считается родоначальником русского экспрессионизма.
Викентий Викентьевич Вересаев (настоящая фамилия — Смидович) — русский писатель, переводчик, литературовед.
Иван Григорьевич Щегловитов — русский криминолог и государственный деятель, действительный тайный советник, министр юстиции Российской империи. Последний председатель Госсовета Российской империи (в 1917 году).
Василий Васильевич Розанов — русский религиозный философ, литературный критики публицист.
Фёдор Фёдорович Трепов — русский государственный и военный деятель, генерал-адъютант, генерал от кавалерии.
Убийство студента И. Иванова, санкционированное исполнительным комитетом, во главе кото-оого стоял С. Г. Нечаев.
Кружок «Южные бунтари» был создан в Киеве, имел филиалы по всей Украине.
Архип Петрович Емельянов (псевдоним Алексей Степанович Боголюбов) — русский революционер, народник, член организации «Земля и воля».
Григорий Анфимович Попко — революционер-народник, член организации «Земля и воля», террорист.
Густав Эдуардович фон Гейкинг — адъютант Киевского губернского жандармского управления, штабс-ротмистр Отдельного корпуса жандармов, барон.
Николай Владимирович Мезенцов — генерал-лейтенант, генерал-адъютант, шеф жандармов и глава Третьего отделения.
Иван Мартынович Ковальский — российский революционер-народник.
Александр Константинович Соловьёв — российский революционер-народник, террорист.
Дмитрий Владимирович Каракозов — русский революционер-террорист, совершивший 4 апреля 1866 года одно из неудачных покушений на российского императора Александра II.
Осип Иванович Комиссаров — шапочный мастер, уроженец Костромской губернии, спасший 4 апреля 1866 года жизнь императору Александру II, за что был возведён в потомственное дворянство с фамилией Комиссаров-Костромской.
Григорий Давыдович Гольденберг — участник революционного движения в России, террорист, член партии «Народная воля».
Князь Дмитрий Николаевич Кропоткин — русский государственный деятель, генерал-майор (1868), губернатор Гродненской (1868–1870) и Харьковской (1870–1879) губерний. Убит в Харькове террористом-народовольцем Григорием Гольденбергом.
Николай Гаврилович Чернышевский — русский философ-материалист, революционер-демократ, энциклопедист, теоретик критического утопического социализма, учёный, литературный критик, публицист и писатель.
Степан Николаевич Халтурин — русский рабочий, революционер, осуществивший террористический акт в Зимнем дворце (1880), Организатор «Северно-русского рабочего союза».
Игнатий Якимович Гриневицкий — революционер, член подпольной революционно-терро-оистической организации «Народная воля», один из первомартовцев. Наиболее известен как непосредственный убийца императора Александра II.
Анатолий Фёдорович Кони — российский юрист, судья, государственный и общественный деятель, литератор, судебный оратор, действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи. Почётный академик Санкт-Петербургской академии наук по раз-ояду изящной словесности, доктор уголовного права.
Пётр Акимович Александров — русский юрист, прокурор, выдающийся адвокат и судебный оратор.
Граф Константин Иванович Пален — русский государственный деятель из рода Паленов, псковский губернатор, министр юстиции, член Государственного совета.
Александр Романович Дрентельн — генерал-адъютант, генерал от инфантерии, шеф жандармов, генерал-губернатор Юго-Западного края.
Полный текст см, в разделе «Приложение».
Михаил Петрович Погодин — русский историк, коллекционер, журналист, публицист, писатель-беллетрист, издатель.
Пётр Никитич Ткачёв — русский литературный критик и публицист, брат Александры Аннен-ской. Идеолог якобинского направления в народничестве.
Михаил Александрович Бакунин — русский мыслитель и революционер из рода Бакуниных, один из идеологов анархизма, народничества и панславизма. Стоял у истоков социального анархизма.
Пётр Гаврилович Успенский — революционер, член кружка «Народная расправа», участник убийства студента Иванова.
Иван Гаврилович Прыжов — русский публицист, революционер, историк, этнограф. Был членом революционной организации «Народная расправа»; присутствовал при убийстве студента Иванова.
Алексей Кириллович Кузнецов — революционер, общественный деятель, краевед, музеевед, фотограф, просветитель, почётный гражданин Нерчинска, Вместе с другими членами революционного кружка «Народная расправа» участвовал в убийстве студента Иванова.
Владимир Иванович Ковалевский — российский государственный деятель, учёный и предприниматель.
Из отчётов о двух Нечаевских процессах перепечатаны в сборнике Базилевского: «Государственные преступления в XIX в.» т. 1-й, Париж, 1905.
Maxwell. М., 1990, p. 278.
Александр Михайлович Добролюбов — русский поэт-символист, известный не столько своей поэзией, сколько жизнетворчеством.
Евгений Платонович Иванов — русский писатель и драматург, этнограф, фольклорист. Двоюродный племянник Аполлинарии Сусловой переписка с которой, по признанию Иванова, существенно повлияла на его литературное самоопределение.
Николай Алексеевич Клюев — русский поэт, представитель так называемого новокрестьянскогс направления в русской поэзии XX века.
Рашель Владимировна (Вульфовна) Лурье — русская революционерка, эсерка.
Борис Викторович Савинков — революционер, террорист, российский политический деятель, один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров. Участник Белого движения; прозаик, поэт, публицист, мемуарист (литературный псевдоним В. Ропшин).
Николай Юрьевич Татаров — политический деятель, член ЦКпартии социалистов-революционеров, агент Охранного отделения. Журналист, издатель, переводчик на русский язык польской литературы.
Боевая организация партии социалистов-революционеров.
Борис Николаевич Моисеенко (псевдонимы Опанас, Ицек) — эсер-боевик, политический деятель.
Фёдор Васильевич Дубасов — русский военно-морской и государственный деятель, генерал-адъютант, адмирал из дворянского рода Дубасовых. На посту московского генерал-губернатора оуководил подавлением Декабрьского вооружённого восстания.
Виктор Викторович Сахаров — русский генерал, военный министр.
Пётр Аркадьевич Столыпин — государственный деятель Российской империи. В разные годы занимал посты уездного предводителя дворянства в Ковно, Гродненского и Саратовского губернатора, министра внутренних дел, премьер-министра.
Русско-украинский штундизм (штунда; от нем. Stunde — час для чтения и толкования Библии) — христианское общественно-религиозное движение, получившее распространение в XIX веке.
Александр Фёдорович Керенский — российский политический и государственный деятель; министр, затем министр-председатель Временного правительства, один из лидеров российского политического масонства.
Алексей Дмитриевич Покотилов — российский революционер, террорист, член партии эсеров и их боевой организации, участник подготовки покушения на министра внутренних дел Вячеслава Плеве, погиб в результате несчастного случая.
Процесс 193-х («Большой процесс», официальное название — «Дело о пропаганде в Империи») Дело разбиралось в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената с 18 (30) октября 1877 по 23 января (4 февраля) 1878 года.
Процесс 14-ти — судебный процесс, на котором были осуждены Вера Фигнер, последний в России член Исполнительного комитета «Народной воли», и шесть членов народовольческой военной организации.
Николай Карпович Садовский — украинский актёр и режиссёр.
«Процесс 50-ти» («Процесс москвичей», Суд над участниками «Всероссийской социально-революционной организации», официальное название: «Дело о разных лицах, обвиняемых в государственном преступлении по составлению противозаконного сообщества и распространению преступных сочинений»). Дело разбиралось в Петербурге в Особом Присутствии Правительствующего Сената с 21 февраля по 14 марта 1877 года.
Николай Алексеевич Саблин — революционер-террорист, член подпольной организации «Народная воля».
Николай Михайлович Клингенберг — русский государственный деятель, Вятский, Владимирский и Могилёвский губернатор, сенатор.
Егор Сергеевич Созонов — русский революционер, эсер, террорист, убийца В, К, Плеве.
Иван Платонович Каляев — российский революционер террорист эсер, поэт.
Лейба (Шимель-Лейба) Вульфович Сикорский — российский революционер начала XX века, член Боевой организации эсеров и участник убийства министра внутренних дел В, К, Плеве. Партийные клички: Семён, Шимон.
Из воспоминаний Е. Созонова.
Александр Григорьевич Булыгин — государственный деятель Российской империи; министр внутренних дел; губернатор Калужской и Московской губерний; статс-секретарь.
Муж — Иннокентий Федорович Волошенко — русский революционер-народник, эсер.
Павел Григорьевич Курлов — русский государственный деятель.
Иван Петрович Пулихов — партийная кличка Вася — революционер, террорист член партии социалистов-революционеров, член Летучего отряда Северо-Западного края.
Григорий Павлович Чухнин — русский военно-морской деятель, вице-адмирал, командующий Черноморским флотом.
Михаил Антонович Ромась — российский рабочий, участник революционного движения.
Пётр Григорьевич Каховский — русский дворянин, декабрист, убийца генерала Милорадовича и командира лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера во время восстания декабристов.
Михаил Андреевич Милорадович — русский генерал от инфантерии, один из предводителей оусской армии во время Отечественной войны 1812 года.
Герман фон Эйхгорн — германский государственный и военный деятель, прусский генерал-фельдмаршал.
Павел Петрович Скоропадский — генерал-лейтенант русской императорской армии, после оеволюции 1917 года — украинский военный и политический деятель.
Борис Михайлович Донской — русский революционер, эсер.
Алексей Александрович Лопухин — русский судебный и административный деятель из рода Лопухиных, директор Департамента полиции, действительный статский советник.
Георгий Александрович Мин — командир лейб-гвардии Семёновского полка, активный участник подавления революции 1905 года.
Александр Васильевич Герасимов — российский полицейский администратор.
Софья Илларионовна Бардина — известная деятельница народнического движения 1870-х гг.
Николай Александрович Морозов — русский революционер-народник. Был участником покушений на Александра II. В 1882 году приговорён к вечной каторге, до 1905 года находился в заключении в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. Масон.
Соломон Лазаревич Чудновский — участник российского революционного движения, общественный деятель, этнограф, экономист, мемуарист.
Савелий Соломонович (Шлемович) Златопольский — русский революционер, член Исполнительного комитета партии «Народная воля».
Христина Григорьевна Гринберг — русская революционерка, народница, член партии «Народная воля».
Николай Иванович Кибальчич — русский революционер, народоволец, изобретатель, участник покушения на Александра II.
Мартын Рудольфович Ланганс — революционный деятель России, член Исполнительного комитета партии «Народная воля».
Василий Степанович Стрельников — русский военный юрист, прокурор Киевского военно-окружного суда, генерал-майор русской армии.
Владимир Михайлович Муратов — выходец из семьи сельского дьячка, выпускник медицинского факультета Московского университета, В 1892 году был назначен на пост главного врача курорта в селе Горячинское на берегу Байкала. Превратил Горячинск в один из лучших курортов Сибири того времени.
Лев Николаевич Перовский — действительный статский советник, член Совета Министра внутренних дел.
Граф Алексей Кириллович Разумовский — русский государственный деятель из рода Разумовских; действительный камергер, тайный советник, сенатор, министр народного просвещения.
Марк Андреевич Натансон — российский революционер и политический деятель, народник.
Николай Васильевич Чайковский — русский революционер, председатель Временного Правительства Северной области, «Дедушка русской революции».
Сергей Силыч Синегуб — поэт, участник кружка чайковцев, приговорённый по «делу 193-х» к 9 годам тюрьмы.
Князь Пётр Алексеевич Кропоткин — русский революционер-анархист, учёный-географ и геоморфолог. Известный историк, философ и публицист, создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма.
Ипполит Никитич Мышкин — русский революционер-народник.
Лев Николаевич Гартман — русский революционер-народник, заграничный представитель партии «Народная воля».
Андрей Иванович Желябов — революционер-народник, член Исполнительного комитета «Народной воли», один из организаторов убийства императора Александра II.
Николай Валерианович Муравьёв — действительный тайный советник (1901) из рода Муравьёвых, министр юстиции и генерал-прокурор, затем до конца жизни посол в Италии.
Тимофей Михайлович Михайлов — русский революционер, член «Народной воли».
Николай Иванович Рысаков — русский революционер, активный член «Народной воли».
Владимир Михайлович Шулятиков — литературный критик, переводчик с итальянского, испанского, английского, историк философии, публицист.
Владимир Максимович Фриче — российский и советский литературовед и искусствовед, академик АН СССР (1929).
Александр Антонович Курсинский — русский поэт, представитель второго поколения символистов, переводчик, журналист и литературный критик.
Пётр Семёнович Коган — российский историк литературы, литературный критик, литерату-оовед, переводчик.
Альберт Давидович Трауберг — участник революционного движения в Российской империи в начале XX века, основатель и лидер Летучего боевого отряда Северной области партии социалистов-революционеров.
Анатолий Андреевич Иванов — начальник Петербургской одиночной тюрьмы.
Всеволод Владимирович Лебединцев — российский террорист.
Эмилия Кирилловна Пименова — русская журналистка и писательница.
Александр Михайлович Максимовский — действительный статский советник, тайный советник, начальник Главного тюремного управления.
Гавриил Николаевич Луженовский — русский адвокат, общественный и политический деятель.
Джон Сайлас Рид — американский журналист, социалист, автор знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир» (1919).
Николай Иванович Бухарин — российский революционер, советский политический, государственный и партийный деятель.
Лидия Николаевна Фигнер — русская революционерка, народница, член партии «Народная золя».
Александр Иванович Иванчин-Писарев — деятель народнического движения, журналист.
Юрий Николаевич Богданович — русский революционер, народоволец. Организатор Красного Креста «Народной воли».
Александр Константинович Соловьёв — российский революционер-народник, отставной коллежский секретарь.
Князь Георгий Евгеньевич Львов — русский общественный и политический деятель; после Февральской революции был назначен временным комитетом Госдумы председателем Временного правительства (фактически главой государства).
Алексей Алексеевич Хвостов — русский государственный деятель, Черниговский губернатор, сенатор.
Василий Аполлонович Меркулов — рабочий-столяр, русский революционер, член партии «Народная воля», согласившийся сотрудничать со следствием и дать правдивые показания на «Процессе 20-ти».
Владимир Александрович Сухомлинов — русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант.
Николай Иванович Алясов — эсер, террорист, гласный Мелитопольской городской думы, делегат Всероссийского Учредительного собрания.
Владимир Казимирович Вольский — политический деятель конца XIX — начала XX века, один из видных эсеров.
Яков Михайлович Свердлов — российский политический и государственный деятель, революционер, большевик. Был одним из организаторов разгона Учредительного собрания, расказачивания, Красного террора.
Павел Дмитриевич Мальков — советский военный деятель, занимавший в годы Октябрьской оеволюции и Гражданской войны должности коменданта Смольного и коменданта Кремля.
Демьян Бедный — русский советский писатель, поэт, публицист и общественный деятель.
Леонид Иоакимович Каннегисер — поэт, член партии народных социалистов, студент Петроградского политехнического института, убийца Моисея Урицкого, Расстрелян.
Борис Софронович Коверда — деятель российской Белой эмиграции. В 1927 году совершил убийство полпреда СССР в Польше Войкова.
Морис Морисович Конради — русский офицер (швейцарского происхождения), Георгиевский кавалер, участник Первой мировой и Гражданской войн, затем эмигрант; убийца советского дипломата В, В, Воровского.