Лазарь Вайсбейн (таковы настоящие имя и фамилия Утесова) родился в марте 1895 года в Одессе. Молодой человек рано проявил артистические способности: пел, играл на фоно и гитаре, увлекался цирком. В неполные шестнадцать лет после отчисления за хулиганство из коммерческого училища Лазарь начинает выступать в балагане, где своими «фокусами» быстро завоевывает признание местной непритязательной публики. Год спустя некто Василий Скавронский переманивает юный талант в свой театр-буфф и предлагает взять ему псевдоним, под которым мы знаем этого прекрасного артиста и сегодня.

В предреволюционные годы Леонид выступает в разных жанрах и на разных площадках: исполняет миниатюры, играет в театральных постановках, поет комические куплеты… Утесов успел вкусить малую толику своей славы еще до революции, зрители балдели от выкрутасов бойкого юноши.

«Как вспоминал известный артист оперетты и кино Михаил Водяной, — пишут в уникальной книге “Я родился в Одессе…” Борис и Эдуард Амчиславские, — Леонид Осипович неоднократно говорил, что в числе его одесских почитателей был и небезызвестный Мишка-Япончик (Михаил Винницкий) — некоронованный король Одессы. Последний часто приходил на концерты Утесова и всегда внимательно слушал, когда он исполнял куплеты. Однажды к Леониду Утесову прибежал испуганный коллега — известный одесский куплетист Лев Зингерталь, у которого в артистическом мире было прозвище “Любимец юга России”. И вот у этого “любимца” украли фрак. Это была катастрофа — без фрака его не выпустили бы на сцену. Когда Утесов узнал об этом, он тут же пошел в кафе “Фанкони”. Там был своеобразный штаб Мишки-Япончика. Уже к полудню Миша со своими “мальчиками” занимали свои постоянные столики. Отсюда они “руководили” всей жизнью Одессы. Когда Утесов зашел в кафе, Япончик пригласил Ледю (так называли Утесова друзья) к своему столику и предложил присесть. Но он отказался от приглашения и рассказал о краже фрака.

В ту же минуту раскосые глаза Япончика (за что он и получил свое прозвище) гневно сверкнули, и, обращаясь к одному из своих “мальчиков”, он прошипел: “Что вы наделали? Вы же лишили человека куска хлеба. Чтобы через полчаса у него был фрак!”. Утесов тут же развернулся, вышел из кафе, сел на извозчика и приехал к театру. У входа его ожидал Зингерталь, на котором просто не было лица. Когда его привели в чувство, выяснилось, что ему принесли… восемнадцать фраков разных цветов. “Мальчики” не смогли установить, какой из украденных на тот момент в Одессе фраков принадлежал Зингерталю…»

Трудные времена 1917–1922 годов Леонид Осипович провел в родной Одессе, откуда уже после закончившейся Гражданской войны уехал навстречу всенародной славе, сперва в Москву, а затем в Петроград, где прожил без малого десять лет.

«Во время революционной смуты в Одессу приехали артисты из многих городов России. Работы для многих не нашлось. Актеры голодали. И вот Вера Холодная, Рунич, Утесов и другие популярные артисты решили помочь коллегам — провести гала-представление, сбор с которого должен был пойти в пользу голодающих актеров. Однако билеты приобретались неохотно. Зрители боялись ходить вечером по городу, где орудовали бандиты Япончика. Чтобы концерт мог состояться, Утесов пошел на очередную встречу к Япончику и попросил его в этот вечер “никого не трогать”. “Король” согласился. На афишных тумбах расклеивают афиши со странной припиской: “Свободный ход по городу до 6 утра”. Одесситы текст поняли. Театр был полон».

Оказавшись в середине 20-х годов на берегах Невы, Леонид Осипович не растерялся. Он продолжил артистическую и музыкальную карьеру — играл в театральных пьесах и пел.

В 1929 году Утесовым был создан его знаменитый джаз-оркестр, и что вы думаете? Представляя дебютную программу, он, к ужасу представителей Главреперткома (Главной репертуарной комиссии Народного комиссариата просвещения) исполнил там две «блатные» песни: «С одесского кичмана» и «Гоп со смыком»! Мало того, в дальнейшем певец включил в свой репертуар «нэпманские» «Бублички», «У самовара я и моя Маша» и «У окошка» на мотив уже популярной в ту пору «Мурки». В 1932–1933 годах эти композиции артист даже умудрился записать на пластинки. Правда, купить их было возможно только в Торгсинах в обмен на золото или валюту, да и то недолго — в скором времени весь тираж был изъят из продажи и уничтожен. Песни «Гоп со смыком» и «С одесского кичмана» впервые прозвучали в театральной постановке Якова Мамонтова из жизни поездных воров «Республика на колесах».

По сюжету, исполнялись они Утесовым от имени отрицательного персонажа, но про спектакль вскоре забыли, а лихие мелодии и запоминающийся текст быстро «ушли в народ», чтобы аукнуться Леониду Осиповичу много лет спустя при крайне щекотливых обстоятельствах. Что же произошло? История, о которой пойдет речь, в последние годы не раз освещалась в СМИ, причем началось все с одного абзаца, который привел в своих воспоминаниях об Утесове его хороший знакомый и преданный поклонник Владимир Александров:

«Еще до войны, в годы чисток, в Георгиевском зале Кремля состоялся торжественный концерт. В зале был поставлен длинный стол, за которым сидели Сталин, Ворошилов и другие “лица”. Утесов был приглашен, спел то, что надо, — он знал, что полагается петь по такому случаю. И его музыканты уже стали собирать свои инструменты, когда их остановил Ворошилов: — “Есть к вам просьба. Спойте, пожалуйста, “С одесского кичмана”. Утесов: “Да что вы, мне запрещено. Запретил лично заведующий всей советской культурой товарищ Керженцев”. — “Леонид Осипович, спойте. Иосиф Виссарионович просит”.

Утесов спел, его попросили спеть на бис. Пришлось. И спел он всю “малину” — и “Гоп со смыком”, и “Лимончики”».

Описанный случай меня искренне заинтересовал, я начал искать подтверждение упомянутого рассказа и, по возможности, более полную версию развития событий.

И я нашел ее. В книге Амчиславских и на страницах музыкальных изданий, в прессе и в Интернете в виде исторического анекдота, где все было поставлено с ног на голову.

_{«Хорошо поет товарищ Утесов»}

Как-то раз во время концерта публика потребовала от Леонида Утесова, чтобы он спел песню «С одесского кичмана бежали два уркана». Но едва артист запел, как из правительственной ложи раздался сердитый голос Сталина:

— Я ведь тебе, Утесов, кажется, категорически запретил петь блатные песни!

— Но ведь публика просит, товарищ Сталин!

— Тебе, Утесов, кто главнее, я или публика? — возмутился вождь.

— Да какой же это артист, если он без публики, товарищ Сталин! — сказал Утесов, хотя и понимал, что за эти слова Сталин его обязательно расстреляет. Но Сталину понравился такой смелый ответ, и он присвоил Утесову звание народного артиста СССР, а всю публику, которая была в зале, приказал посадить[4].

Но самую интересную трактовку мне удалось обнаружить в тяжеленном «кирпиче» Эдварда Радзинского «Сталин» и в романе Анатолия Рыбакова «Прах и пепел». Последнюю версию, с небольшими сокращениями я и хочу привести в качестве иллюстрации.

«23 августа 1937 года в Георгиевском зале Кремля был устроен прием в честь летчиков Громова, Юмашева и штурмана Данилина, совершивших беспосадочный перелет через Северный полюс из Москвы в Америку. За столами, стоявшими перпендикулярно к сцене, сидели крупные партийные и советские работники, высшие военачальники, ведущие авиаконструкторы, прославленные летчики, известные деятели науки и культуры. Приглашением гостей ведали специальные люди, хорошо осведомленные о значении каждого гостя, об отношении к нему товарища Сталина, о надежности в смысле поведения на приеме и во всех других смыслах. Эти же специальные люди решали, кого приглашать с женой, кого без жены, кому за каким столом и на каком месте сидеть — товарищу Сталину спокойнее видеть за ближайшими столами знакомые лица. Товарищ Сталин не любит спрашивать: “Кто это такой?” Товарищ Сталин сам знает, кто это такой! Столы были уставлены винами и закусками, никто к ним не притрагивался: главный стол, стоявший параллельно к сцене и перпендикулярно к остальным столам, в некотором отдалении от них, тоже был уставлен винами и закусками, но за бутылками, графинами, бокалами, за вазами с фруктами виднелся ровный ряд пустых стульев — руководители партии и правительства еще не пришли. Они придут ровно в семь часов. В ожидании этой волнующей минуты гости негромко, сдержанно переговаривались между собой. На часы никто не смотрел. Посматривать на часы значило бы выражать нетерпение, это бестактно, нелояльно по отношению к товарищу Сталину. Значительность момента подчеркивали и официанты, крепкие, суровые ребята в черных костюмах и белых манишках, с перекинутыми через руку салфетками, с бесстрастными лицами, застывшие у столов, возвышаясь над сидевшими гостями. Еще по два официанта стояли у дверей. Все знали, что официанты — штатные сотрудники НКВД, они дополняют охрану, стоящую во всех проходах, на всех этажах и лестницах дворца, и внештатных сотрудников НКВД, которые в достаточном количестве имеются за каждым столом. Ровно в семь часов открылись боковые двери, и в зале появился Сталин в сопровождении членов Политбюро. Все встали, задвигав стульями, зал взорвался бурными аплодисментами. Овация продолжалась, пока вожди проходили к столу, и наконец, встав каждый на своем месте лицом к гостям, зааплодировали в ответ. Зал хлопал вождям, вожди хлопали залу. Потом члены Политбюро повернулись к Сталину и хлопали ему. Зал тоже хлопал Сталину, протягивая ладони к тому месту, где он стоял, будто пытаясь дотянуться до товарища Сталина. Не хлопали только официанты, по-прежнему неподвижно стоявшие у столов, но уже не возвышаясь, как раньше, над сидевшими: сидевшие встали, и многие из них оказались повыше, покрупнее, поосанистей официантов. Сталин хлопал, едва касаясь одной ладонью другой, держа их над самым столом, почти не сгибая локтей, и из-под опущенных век медленно обводил тяжелым взглядом стоявших поблизости. Разглядев и узнав их, он перевел взгляд в глубину зала, но за частоколом протянутых к нему рук никого не мог разглядеть. Тогда он перестал хлопать и опустился на стул. Вслед за ним опустились на стулья стоявшие рядом Молотов и Ворошилов, потом остальные члены Политбюро. Но гости продолжали стоять и хлопать. Тогда Сталин два раза слегка приподнял и опустил руку, приглашая гостей садиться. Но те не могли остановиться в выражении переполнявшего их восторга. Они пришли сюда не для того, чтобы пить водку и коньяк, шампанское и “Мукузани”, не для того, чтобы есть икру, лососину, паштеты, жюльен из шампиньонов и котлеты “по-киевски”. Они пришли сюда, чтобы увидеть товарища Сталина, выразить ему свою любовь и преданность. Сталин что-то сказал Молотову, тот встал, поднял обе руки ладонями вперед, как бы говоря: “Все, товарищи! Достаточно! Товарищ Сталин понимает и ценит ваши чувства, но мы собрались здесь для определенного дела, давайте приступим. Прекратите, пожалуйста, овацию, садитесь!” …Молотов посмотрел на кого-то, стоявшего у боковой двери, тот дал знак еще кому-то, и в ту же минуту официанты у последних столов стронулись со своих мест, степенно, но настойчиво заговорили; “Товарищи, товарищи, садитесь, пожалуйста… Товарищ! Вас просят сесть! Давайте, давайте, товарищи, не задерживайте…” Даже стали подвигать стулья, задевая гостей, и почетные гости быстренько уселись на свои места. И так же, как за другими столами, официанты наполнили их рюмки и бокалы водкой и вином. Молотов встал, и в ту же секунду официанты замерли у столов. Молотов упомянул о небывалых достижениях советского народа во всех областях жизни. Эти успехи особенно видны на примере нашей могучей авиации, в развитии которой Советский Союз идет впереди всего мира. СССР стал великой авиационной державой, чем обязан гениальному руководству товарища Сталина, который лично уделяет огромное внимание развитию авиационной промышленности, по-отечески пестует и воспитывает летчиков, славных соколов нашей страны. Зал опять взорвался овацией, гости задвигали стульями, встали, захлопали, протянув ладони к товарищу Сталину, теперь эта овация предназначалась лично ему, его имя было, наконец, названо. Сталин встал, поднял руку, в зале воцарилась тишина. “Продолжайте, товарищ Молотов”, — сказал Сталин и сел. Все заулыбались, засмеялись, опять захлопали сталинской шутке. Молотов хотел продолжать, однако за первым столом, где сидели летчики, поднялся Чкалов, повел широкими плечами, набрал воздуха в легкие и крикнул: “Нашему дорогому Сталину — ура, ура, ура!”. И весь зал подхватил: ура, ура, ура! Сталин усмехнулся про себя. Не полагается перебивать руководителя правительства. Но ведь это Чкалов, его любимец, человек, который олицетворяет русскую удаль, лихость, бесшабашность, Чкалов — величайший летчик ЕГО эпохи, ЕГО времени. Ничего не поделаешь, придется Молотову примириться с тем, что этот смельчак мало знаком с этикетом. Сталин сел, все тоже быстренько уселись и принялись за закуску, проголодались, слушая длинную речь Молотова, да и дома сегодня, наверное, не слишком налегали на еду в предвкушении обильного ужина. Как всегда, концертную программу открыл Красноармейский ансамбль песни и пляски под руководством Александрова, и, как всегда, кантатой о Сталине, сочиненной тем же Александровым. Ее выслушали благоговейно, перестав есть. Но как только ансамбль перешел к следующему номеру, опять налегли: мужчины — на водку, дамы — на вина, все вместе — на закуску. Ансамбль сменили певцы Козловский, Максакова, Михайлов, потом Образцов с куклами… Вожди смотрели на них, обернувшись к сцене, а гости пили и ели, видели это и слышали сто раз… “Слово имеет товарищ Сталин”, — объявил Молотов. Сталин встал, и все тотчас же встали. И снова аплодисменты, снова овация. Сталин поднял руку — все сразу затихли, Сталин опустил руку — все сели. “Попрошу, товарищи, наполнить бокалы”, — сказал Сталин. Произошло легкое движение, все торопились налить вино, наливали, что было под рукой, выбирать некогда, нельзя же заставлять товарища Сталина ждать. Восстановилась тишина. “Я хочу поднять этот бокал, — сказал Сталин, — за наших мужественных летчиков, нынешних и будущих Героев Советского Союза”. Сталин выпил. И все выпили, поставили бокалы на стол и зааплодировали. С ними говорил сам Сталин. Все хлопали, кричали: “Да здравствует товарищ Сталин… Товарищу Сталину — ура!” Особенно старались летчики, хлопали в такт и выкрикивали здравицы хором. От их стола отделились Чкалов, Байдуков и Беляков и направились в президиум. Их, конечно, позвали. Без особого приглашения никто не смел пересекать пространство между столом президиума и остальными столами. Сталин пожал летчикам руки, Громову, Юмашеву и Данилину он уже пожимал руки, теперь очередь главного, любимого летчика. Но Чкалов, Байдуков и Беляков явились в президиум с бокалами в руках. “Товарищ Сталин, — сказал Чкалов, — разрешите обратиться?!” — “Пожалуйста”. — “Позвольте чокнуться с вами и выпить за ваше здоровье!” — “Ну что ж, можно и выпить”. Сталин налил в бокал вина, чокнулся с летчиками, все выпили. Сталин поставил бокал на стол. “Еще будут какие-нибудь просьбы?” —“Товарищ Сталин, — Чкалов смело глядел ему в глаза. — От имени всего летного состава… Сейчас будет выступать Леонид Утесов… От имени всего летного состава… Просим… Разрешите Утесову спеть “С Одесского кичмана”. — “Что за песня?” — спросил Сталин, хотя знал эту песню. Ее дома напевал Васька, и ОН был недоволен: сын поет воровские песни. — “Замечательная песня, товарищ Сталин. Слова, товарищ Сталин, может быть, и тюремные, блатные, но мелодия боевая, товарищ Сталин, строевая мелодия.” — “Хорошо, — согласился Сталин, — пусть споет, послушаем”. В артистической комнате, где толпились, ожидая своего выхода, артисты (те, кто уже выступил, сидели в соседнем зале за специально накрытыми для них столами), появился военный с тремя ромбами на петличках гимнастерки, отозвал в сторону Утесова, строго спросил: “Что собираетесь петь, товарищ Утесов? — Утесов назвал репертуар. — Споете “С Одесского кичмана”, — приказал военный. — “Нет, нет, — испугался Утесов, — мне запретили ее петь”. — “Кто запретил?” — “Начальник реперткома”. — “Положил я на вашего реперткома. Будете петь “С Одесского кичмана”. — “Но…” Военный выпучил на него глаза: “Вам ясно сказано, гражданин Вайсбейн?! — И злобным шепотом добавил: — Указание товарища Сталина”. И первым номером Леонид Утесов под аккомпанемент своего теа-джаза спел “С Одесского кичмана”…

С Одесского кичмана бежали два уркана, Бежали два уркана да на во-олю… В Абнярской малине они остановились, Они остановились отдыхнуть.

Пел лихо, окрыленный указанием товарища Сталина, сознавая, что с этой минуты никакой репертком ему не страшен, он будет петь и “Кичмана”, и “Гоп со смыком”, и “Мурку”, и другие запрещенные песни. И оркестр играл с увлечением. Ударник выделывал чудеса на своих барабанах и тарелках, саксофонисты и трубачи показали себя виртуозами. Заключительный аккорд, оркестр оборвал игру на той же бравурной ноте, на какой и начал. Никто не понимал, в чем дело. На таком приеме, в присутствии товарища Сталина Утесов осмелился спеть блатную песню. Что это значит?! Идеологическая диверсия?! Не то что хлопать, пошевелиться все боялись. Даже Чкалов, Байдуков и Беляков притихли, не зная, как отреагирует товарищ Сталин. Растерянные оркестранты опустили трубы, бледный Утесов стоял, держась за край рояля, обескураженный мертвой тишиной, и с ужасом думал, не провокация ли это, не сыграл ли с ним военный злую шутку, пойди докажи, что ему приказали, он даже не знает, кто этот военный, не знает его фамилию, помнит только три его ромба. И вдруг раздались тихие хлопки — хлопал сам товарищ Сталин. И зал бурно подхватил его аплодисменты. Если хлопает товарищ Сталин, значит, ему это нравится, значит, он это одобряет. И правильно! Веселиться, так веселиться! Правильно! Браво! Бис! Бис! Браво! Взмокший Утесов, едва переводя дыхание, раскланивался, поворачивался к оркестру, отработанным дирижерским движением поднимал его, музыканты вставали, постукивали по своим инструментам, как бы аплодируя залу. А зал не утихал, аплодисментами и криками “бис!” требуя повторения. Глядя на Утесова, Сталин развел руками, пожал плечами, мол, ничего не поделаешь, народ хочет, народ требует, народу нельзя отказывать… Утесов спел второй раз. Летчики подпевали, притоптывали, отбивали такт ножами и вилками, постукивая ими о тарелки и бокалы. И за другими столами тоже подпевали и притоптывали и, когда Утесов кончил петь, опять взорвались криками: “Бис! Бис!” И товарищ Сталин аплодировал, и члены Политбюро аплодировали, и опять товарищ Сталин пожал плечами, развел руками, и Утесов спел в третий раз. Летчики уже не только подпевали, а орали во всю глотку, вскочили на стол и плясали, разливая вина и разбрасывая закуски. Даже писатель Алексей Толстой, толстый, солидный, с благообразным бабьим лицом, и тот взобрался на стол и топтался там, разбивая посуду. Граф, а как его разобрало. Песня, конечно, уголовная, но что-то в ней есть. Слова сентиментальные, уголовники это любят. “Болят мои раны… Скажи моей ты маме…” Но мелодия четкая, зажигательная…»

Вспоминались, наверное, вождю народов под лихой хулиганский напев того вечера «эксы» на Кавказе, дружба в тюрьмах с уголовными да свои побеги из ссылок в «далеком Туруханском крае»… Молодость вспоминалась…

Как ни боялись Сталина, как ни трепетали граждане Страны Советов от одного лишь взмаха руки тирана, но углядеть за каждым стареющему диктатору становилось все сложнее. После окончания Великой Отечественной войны на руках у населения оказывается большое количество патефонов, а также трофейных аппаратов для «нарезки» самодельных пластинок. Уже в середине 40-х годов по всей стране создаются целые синдикаты по изготовлению и продаже «запрещенных» песен.

Поэт и издатель из Санкт-Петербурга Борис Тайгин в статье «Расцвет и крах «Золотой собаки» рассказывал о своей деятельности в подпольной студии звукозаписи с таким сюрреалистическим названием, действовавшей с 1946 года в Ленинграде. На трофейных и самодельных аппаратах они тиражировали популярную музыку с целью перепродажи. На каждую пластинку ставился «фирменный штамп» служивший гарантией качества. Доходный бизнес продолжался несколько лет, пока в 1950 году трое «пайщиков-концессионеров» не были арестованы и осуждены на сроки от трех до пяти лет лишения свободы. «В одном из пунктов обвинительного заключения» Б. Тайгину инкриминировалось «изготовление и распространение граммофонных пластинок на рентгенпленке с записями белоэмигрантского репертуара, а также сочинение и исполнение песен, с записью их на пластинки, хулиганско-воровского репертуара в виде блатных песенок». Деятельность «криминального трио» продлилась с перерывами (на новые сроки некоторых участников) до 60-х годов, пока спрос на «песни на ребрах» не исчез окончательно, вытесненный магнитофонной культурой. Странное для сегодняшнего языка словосочетание «музыка на ребрах» была понятна каждому мало-мальски продвинутому молодому человеку 40–60-х годов.

_{Борис Тайгин. 1956}

«В самом конце 1946 года, — пишет Борис Тайгин, — на Невском проспекте, в доме № 75, артелью “Инкоопрабис” была создана студия “Звукозапись”. Инициатором этого интересного нововведения, еще не знакомого горожанам, был талантливый инженер-самородок Станислав Филон, который привез из Польши немецкий аппарат звукозаписи фирмы “Телефункен”. На этом диковинном аппарате предусматривалось механическим способом вырезать на специальных полумягких дисках из децилита звуковые бороздки, то есть фактически создавать граммофонные пластинки, причем не только копировать фабричные пластинки, но и производить запись непосредственно через микрофон. Студия была открыта под вывеской “Звуковые письма”: люди приходили в студию и наговаривали через микрофон какую-либо короткую речь либо напевали под гитару, аккордеон или пианино какую-то песенку. Но все это было лишь ширмой, официальным прикрытием. Главное же дело, ради чего и была рождена эта студия, было в изготовлении нелегальным путем так называемого “ходового товара” с целью его сбыта. (Как теперь сказали бы — “с целью бизнеса”.) Как это происходило? После окончания рабочего дня, когда студия закрывалась, как раз и начиналась настоящая работа! За полночь, а часто и до утра переписывались (в основном на использованные листы рентгеновской пленки, на которой просматривались черепа, ребра грудной клетки, кости прочих частей скелета) джазовая музыка популярных зарубежных оркестров, а главное — песенки в ритмах танго, фокстрота и романсов, напетые по-русски эмигрантами первой и второй волны эмиграции из России. Также писали песни с пластинок 20-х годов молодого Леонида Утёсова, такие как “Гоп со смыком”, “Лимончики”, “Мурка”, и другой подобный репертуар. Имели спрос и песни, напетые в 30-е годы Вадимом Козиным. По утрам, в назначенное время, приходили с черного хода сбытчики-распространители, получали десятки готовых пластинок, и этот “товар” шел “в люди”. Таким образом настоящие, любимые молодежью тех лет лирические и музыкально-танцевальные пластинки в пику фальшиво-бодряческим советским песням проникали в народ».

В начале 60-х годов в обиход граждан СССР стали входить магнитофоны.

Эти «чудо-машины» стали могильщиками «музыки на ребрах». Обычные люди получили возможность самостоятельно записывать и перезаписывать музыкальные новинки, а также себя, любимых, под любой аккомпанемент и без оного. Именно появлением этих технических новинок мы обязаны дальнейшему повсеместному распространению «запрещенных песен», развитию бардовского движения, широкой популярности Владимира Высоцкого, Александра Галича, Юрия Кукина и многих других.

Развитие культуры магнитиздата сыграло, кстати, злую шутку с Леонидом Утесовым в середине 60-х годов, вновь напомнив ему о злополучном «Одесском кичмане» и прочих несоветских песнях из его былого репертуара. Дело в том, что житель Ленинграда некто Борис Рахлин, аккомпанируя себе на рояле, исполнил и записал более двадцати блатных песен. Все бы ничего, мало ли кто записывал ради шутки подобные вещи в те времена, но вся соль проекта заключалась в том, что Борис Рахлин спел эти песни один в один голосом Леонида Осиповича. Каждый, кто слышал эту пленку, не сомневался, что на ней «хулиганит» народный артист СССР, имитация удалась на сто процентов. В книге воспоминаний «Спасибо, сердце», изданной в 70-е годы, Леонид Утесов вспомнил эту историю, судя по резкости тона, доставившую ему немало неприятностей.

«Время идет, техника совершенствуется, и возникают новые, современные способы дискредитации человека, — пишет артист. — Летом семьдесят первого года, когда я отдыхал в подмосковном санатории, очень милая женщина с радостной улыбкой сказала мне: “Леонид Осипович, на днях я получила оригинальный подарок. Один мой знакомый привез мне из Ленинграда большую катушку магнитофонной пленки с вашими последними записями. Там записано нечто вроде мальчишника, на котором вы рассказываете разные истории и анекдоты и с композитором Табачниковым поете новые одесские песни, вроде “Кичмана”, помните?” Я ей сказал, что подарок действительно оригинальный, потому что последнее время я не делал никаких записей. Всё это фальсификация. Она не поверила мне и попросила своего супруга привезти эту пленку в дом отдыха, что он и сделал. Я имел “удовольствие” узнать, как некий пошляк, пытаясь имитировать мой голос, распевал полупорнографические, чудовищные по музыкальной безвкусице, с позволения сказать, песни, рассказывал анекдоты, как он думал, “под Утесова”. Как выяснилось в дальнейшем, эта магнитофонная запись была размножена и появилась во многих городах, где продавалась из-под полы с ручательством, что это подлинник. Я был ужасно этим и возмущен и обеспокоен. И в первом же интервью (для “Комсомольской правды”) просил людей, которым будет предлагаться эта пленка, задерживать продавца, потому что это граничит с уголовщиной.

К сожалению, до сих пор сведений о задержании этой фальшивки я не получил».

О личности «пошляка» Бориса Рахлина и сегодня известно немного: по воспоминаниям старожилов города на Неве, он работал фотографом в Питере и был знаком с Аркадием Северным. На пленке с записью гитарного концерта Северного 1974 года есть песня, посвященная «Боре Рахлину», под названием «Вы скажете, бывают в жизни шутки…». Однако Утесову, судя по всему, было совсем не до смеха…

_{Мемориальная доска на доме в Санкт-Петербурге, где жил Леонид Утесов}

Но вернемся к рассказу о подпольной студии «Золотая собака».

Тем временем в распоряжении Бориса Тайгина и нескольких его приятелей также оказалась одна из первых отечественных моделей магнитофонов. Не преследуя больше корыстных целей, ребята с удовольствием записывали на пленку голос своего товарища, певца-самоучки Всеволода Степанова (1937–2001), которому был придуман сценический псевдоним Серж Никольский. В статье Рудольфа Фукса на обложке знаменитой виниловой пластинки «Памяти А. Северного», изданной фирмой «Мелодия» в 1989 году, Серж Никольский был назван предшественником Аркадия. Будучи самодеятельным исполнителем, Никольский тем не менее от природы обладал приятным голосом и внутренним знанием, умением подать музыкальный материал.

_{Предтеча Аркадия Северного — Серж Никольский}

Он прекрасно исполнял старинные романсы и «нэпманские» песенки, популярную эстраду тех лет и авторские вещи Б. Тайгина. В период с 1958 по 1966 год Серж Никольский записал два концерта: один — в сопровождении трио гитаристов, а второй — под аккомпанемент небольшого ансамбля. В прошлом году стараниями энтузиаста Сергея Фадеева был выпущен лазерный диск Сержа. Найдите этот раритет, не пожалеете!

Записи многих доморощенных исполнителей эпохи первых магнитофонов «затерялись в потоке времени» или остались в тени дарования артиста, речь о котором пойдет в следующей главе. Узок был круг артистов, профессионально делавших настоящую жанровую песню. И нет никаких сомнений сегодня, кто был № 1. Конечно, АРКАДИЙ СЕВЕРНЫЙ!

Книга была практически закончена (составлены и библиография, и содержание), а к этой главе я все никак не мог подступиться, и вот почему.

Аркадий Северный не зря считается главной фигурой на подпольной эстраде в новейшей истории. Вдумайтесь, только известное сегодня творческое наследие артиста составляет ни много ни мало более ста 90-минутных кассет.

После смерти певца коллеги по российскому андеграунду записали целый блок концертов и отдельных песен, посвященных «Аркадию Северному — Звездину»: Розенбаум, Сорокин, Джигурда, «Братья Жемчужные», Щеглов с «Черноморской чайкой». Это ли не признание масштабности дарования! Отрадно, что и новые имена, появляющиеся в жанре не забывают о легендарном мастере, выпуская трибьюты в его честь и участвуя в фестивалях памяти музыканта.

Среди коллекционеров жанровой музыки выделяется абсолютно отдельная группа людей, специализирующихся ТОЛЬКО на Северном. Однажды в славном городе Петербурге мне довелось встретиться с одним из специалистов по «Северной археологии». Глядя на меня из-под очков фанатично поблескивающими глазами, он, едва познакомившись, поделился сокровенным: «А знаешь, какая у меня мечта?» «!?» — изобразил я полное внимание. «Восстановить. Жизнь. Аркадия Дмитриевича. ПО ДНЯМ!!!» — с расстановкой произнес мой визави.

В тот момент я понял, что значит выражение «потерять дар речи». Разговор съехал на коду, и мы довольно быстро распрощались.

Что нового я мог бы раскопать после таких парней? К тому же об Аркадии Северном написаны две потрясающие книги: первая — Михаила Шелега «Две грани жизни» (выдержала аж три переиздания!) и вторая — уникальный и подробный труд Дмитрия Петрова и недавно ушедшего из жизни Игоря Ефимова «Аркадий Северный, Советский Союз» (пока опубликованная лишь в самиздате и в Интернете), на которую я, с любезного позволения авторов, активно ссылаюсь[5].

Но и обойти этот жанровый Эльбрус молчанием невозможно. Поэтому давайте договоримся так: если у вас в личной фонотеке более 20 дисков Северного и вы прочитали как минимум одну из вышеупомянутых книг — пролистывайте данную главу смело. Я лишь повторю известные факты о жизни маэстро с незначительными личными комментариями. Но что в этом плохого? Просто еще один «рублик» в копилку популяризации творчества гениального исполнителя. Так мне кажется.

В 60–80-е годы имена «подпольных» артистов окружал невероятный рой слухов, мифов и легенд. Аркадия Северного, вероятно, можно назвать рекордсменом в этой области. Куда только не отправляла его народная молва, и каких подвигов не приписывала: он был «уголовник, отбывающий срок на Колыме» и «эмигрант из Парижа», «старый одессит, личный друг Бени Крика и адъютант батьки Махно», «член ЦК КПСС, скрывающийся за псевдонимом» и «моряк загранплаванья»…

Коллекционер из Украины Сергей Лахно в эссе о жизни и творчестве Аркадия Северного вспоминал такой иллюстративный эпизод:

«Где-то уже в конце “эпохи застоя”, когда только-только улетел олимпийский Мишка, мой одноклассник после летних каникул привез откуда-то кассету с записью “запрещенного ансамбля, руководитель которого недавно расстрелян, в “Известиях” даже статья была про него”

Я тогда перелопатил подшивку “Известий” за целый год, но никакого упоминания о таком ансамбле, понятно, не обнаружил».

Теперь, конечно, основные факты биографии исполнителя установлены доподлинно, правда, не все. Аркаша Северный был тот еще сказочник и сам любил подпустить «туману». Но все же…

Северный — псевдоним Аркадия Дмитриевича Звездина. Он родился 12 марта 1939 года в городе Иваново. Его отец был номенклатурным работником средней руки, а мать — домохозяйкой. По воспоминаниям родных, к музыке маленького Аркашу пристрастил именно отец, сам любивший сыграть что-нибудь на гитаре. Семья Звездиных была большой — у нашего героя было три брата и старшая сестра Людмила. Как пишут Д. Петров и И. Ефимов, в 40-е годы она пять лет провела в заключении по бытовой статье, откуда якобы привезла лагерную тетрадку со стихами, которую подарила Аркаше.

О школьных годах будущей знаменитости ничего примечательного не известно — всё как у всех. Получив аттестат, выпускник Звездин отправился в Ленинград поступать в Лесотехническую академию, в чем благополучно преуспел. Однако овладевать науками новоявленный студент не спешил, его гораздо больше привлекали гулянки с новыми друзьями. В конце 50-х вся молодежь повально увлекалась джазом и набирающим обороты рок-н-роллом. Не остался в стороне и Аркадий. Молодой человек завел полезные знакомства в кругах фарцовщиков, и теперь с музыкальными новинками проблем не возникало. Даже на скудный студенческий бюджет он мог позволить себе приобретать пусть не дорогие фирменные диски, но «песни на ребрах» точно.

«И вот однажды, в русле всех этих дел, один из новых друзей рассказывает Аркадию о своем знакомом, непосредственно связанным с “Золотой собакой”, — подпольной фирмой Руслана Богословского, главного производителя питерского рентгениздата. Причем, кроме большой коллекции музыкальных записей, у этого знакомого есть и еще нечто, также весьма интересующее Аркадия Звездина, — запрещенная литература, правда, не политического, а эротического содержания. В частности, книга нашего великого классика скабрезного жанра И. С. Баркова… Получив заветный адрес, в один из летних дней 1962 года Аркадий приезжает в квартиру, где и живет музыкальный коллекционер и “спекулянт”, уже не раз пропечатанный в советских фельетонах, стиляга и рок-н-ролльщик, студент Кораблестроительного института Рудольф Фукс».

Через двадцать лет Фукс в аннотации к единственной легальной пластинке Северного, изданной на закате СССР, в 1989 году, аж самой «Мелодией», напишет:

«Вспоминается мне моя коммунальная квартира на Петроградской стороне, лето 1962 года, компания друзей-коллекционеров вокруг стола в одной из двух смежно-проходных комнат. Неспешный разговор… Звонок в передней. Насмешливо-любопытные взгляды соседей по квартире: “Еще один? Да и незнакомый совсем!”

Их перешептывания в глубине: “Не слишком ли много собралось? Не позвонить ли в милицию? Пусть придут, проверят документы!”

А может, мне это только казалось, когда я шел отворять дверь. За дверью стоял худощавый человек лет двадцати пяти с лицом, слегка напоминавшим одну из масок кинокомика Юрия Никулина. Спросив меня, он представился:

— Аркадий. Я от Коли. Он дал мне ваш адрес и обещал предупредить вас.

Действительно, один мой приятель говорил о каком-то Аркадии, который интересовался творчеством И. С. Баркова — русского поэта еще допушкинской поры. У меня была одна из его книг, и я не прочь был уступить ее любителю. Вот как раз по этому поводу и явился ко мне в первый раз Аркадий. Вручив ему книгу для ознакомления и усадив за письменный стол в соседней комнате, я вернулся к друзьям, и мы продолжали прерванный разговор.

_{Рудольф Фукс}

Мы вдруг услышали великолепный баритональный тенор серебристого оттенка, который под гитарный аккомпанемент прозвучал из смежной комнаты. Голос пел совершенно незнакомую мне тогда песню:

В осенний день, Бродя, как тень, Я заглянул в шикарный ресторан…

Сначала мне показалось, что кто-то включил магнитофон с незнакомыми мне записями, и только когда я подошел к двери второй комнаты, я увидел своего нового знакомого Аркадия, который, аккомпанируя на моей гитаре, продолжал петь…

Это было похоже на чудо. Только что в квартиру зашел самый обыкновенный человек, но стоило ему взять в руки гитару и запеть, как волшебная сила искусства как бы приподняла его над нами, столпившимися вокруг него и просившими все новых и новых песен. И он щедро пел нам и “Любил я очи голубые”, и “Я один возле моря брожу”, и “Глухари” Есенина, и “Звезды зажигаются хрустальные”…

С этого дня началась наша с ним дружба…»

Потрясенный исполнением, Фукс загорается идеей записать Аркадия «под оркестр» и на хорошую аппаратуру. Связавшись с Борисом Тайгиным, одним из «пайщиков-концессионеров» студии «Золотая собака», и группой его приятелей, Рудольф успешно реализует замысел. Видимо, в тот же день, во время первого «концерта», кто-то из организаторов и придумал для Аркадия звучный псевдоним — Северный!

Тайгин утверждает, что авторство принадлежит звукорежиссеру Виктору Смирнову.

Дебют превзошел все ожидания — пленка (а также изготовленная «на ребрах» пластинка) моментально ушла в народ. Но вскоре в творческой жизни молодого исполнителя наступил вынужденный перерыв, связанный с отъездом его продюсера Рудика Фукса в «края далекие, с его красотами» — по статье «подделка документов» (а на самом деле за спекуляцию и тиражирование западных музыкальных дисков) он несколько лет провел в лагере.

Тем временем Аркадий получает диплом вуза и попадает по распределению в контору под названием «Экспортлес», где с переменным успехом отдает «трудовой долг» Родине вплоть до 1968 года, пока его не призывают в армию в звании лейтенанта, полученном на военной кафедре академии. Служил А. Д. Звездин в вертолетном полку неподалеку от Питера, что впоследствии давало ему повод на «голубом глазу» утверждать, что он принимал участие в боевых действиях во Вьетнаме в качестве… «стрелка-радиста»!

В 1969 году Аркадий женился, а через два года у него родилась дочь. Хлопот прибавилось, денег не хватало, и надо было срочно искать источники дополнительных доходов. Такую причину указывают Д. Петров и И. Ефимов в качестве аргумента, подтолкнувшего Аркадия Звездина вновь встретиться с Фуксом.

И понеслось… Рудольфу приходит в голову идея: сделать программу из старых одесских песен, попытаться воспроизвести на пленке колорит «Одессы-мамы».

«Я позвонил Аркадию на работу, и мы условились о встрече. С волнением следил я за тем, как Аркадий читает протянутые ему листки бумаги с текстом сценария и песен. Ни он, ни я, конечно, не знали, что в этот момент решается его судьба: или оставаться начальником экономического отдела в “Экспорт-лесе”, а в этом случае он, возможно, был бы жив и сейчас, или возвращаться в магнитиздат, чтобы стать тем, кем он и стал впоследствии, — королем подпольной песни, но, увы, мертвым королем…»

Запись прошла «на ура»: Северный так вошел в образ, что многие просто не верили, что подобное мог исполнить какой-то питерский парень. Байки, песни, анекдоты подавались с непередаваемым шармом, юмором, а главное вкусом. Проект, получивший название «Программа для Госконцерта», попал прямо в яблочко.

Моментально растиражированная кассета произвела настоящую сенсацию. Сам Рудольф Фукс утверждал, что «ленты с “Программами” были вывезены в Финляндию и переданы в эфир по финскому радио, а передачу об Аркадии Северном вел живший там знаменитый певец русского происхождения Виктор Клименко! Честно говоря, эта история кажется нам довольно-таки фантастической, не говоря уже о ее продолжении — как Клименко позже приезжал в Ленинград, имея на руках контракт от финского радио для Аркадия…»

В Финляндии живет один из героев моей первой книги «Русская песня в изгнании» автор-исполнитель Евгений Гузеев, чей первый альбом, по иронии судьбы, также выпускал Фукс, правда, уже находясь в США.

«Страна тысячи озер» по сравнению с Россией деревня, поэтому все русскоязычные граждане, там проживающие (тем более представители культуры), так или иначе знакомы друг с другом. По моей просьбе Евгений связался с Клименко и задал вопрос, говорит ли ему что-нибудь фамилия Северный или Звездин.

С ходу Виктор Клименко не смог вспомнить, но сказал, что в 70-е на финском радио тема советской подпольной песни была очень популярна и его неоднократно приглашали на подобные программы.

Значит, как минимум одна часть байки похожа на правду. Что касается контракта — это, конечно, лажа. В те годы Виктор Клименко был звездой мирового шоу-бизнеса с гастрольным планом, расписанным на пять лет вперед! Представить сегодня, что, например, Хворостовский едет в Северную Корею на розыски местного опального барда, невозможно.

Вообще рядом с именем Северного до сих пор реют какие-то странные мифы: о его якобы состоявшемся (или задуманном) концерте с Алешей Димитриевичем, о сотрудничестве с братьями Ивановичами и немецкой группой «Чайка»…

Без сомнений, все это чистой воды вымысел, инспирированный прежде всего окружением Аркадия — коллекционерами и распространителями его пленок. Эти парни, сами выросшие на музыке Петра Лещенко и Александра Вертинского (первых запрещенных певцов), прекрасно знали, как легенды подогревают интерес публики к артисту. Доживи Северный до «девятого вала» третьей волны эмиграции, ходили бы слухи о его поездках к Вилли Токареву… Придумать интригующую историю — закон шоу-бизнеса, даже подпольного! Кстати, Алеша Димитриевич действительно очень хотел побывать в России и даже несколько раз в 1979–1980 годах обращался в советское посольство, как вспоминала его вдова Тереза, но ему отказали.

_{Работа над текстом}

«Театр у микрофона», созданный Рудольфом и воплощенный Аркадием, набирал обороты: были написаны и сыграны десятки сценариев: «О московском дне», «О стилягах», «Посвящение Косте-капитану» и т. д. Слава Северного распространялась среди меломанов и подпольных «писарей» со скоростью лесного пожара. Северного стали разыскивать «конкурирующие фирмы» и коллекционеры из других городов. До поры Фукс оберегал своего подопечного, единолично владея правами на эксклюзив, но в 1972 году, вняв уговорам, все же представил Аркадия своему товарищу и сопернику на ниве подпольной деятельности Сергею Ивановичу Маклакову.

«Ну, а жизнь человеческая — это отнюдь не только концерты и гораздо сложнее и драматичнее театра. В ней иногда случаются события и действия, которые откладывают отпечаток на всю дальнейшую жизнь человека. Конкретного, живого человека, а не героя популярной пьесы. Так произошло и у Аркадия. В 1974 году Звездины официально оформляют развод, хотя это уже чистая формальность. Но мы не будем вдаваться в подробности случившейся семейной драмы — кто прав, кто виноват… Аркадий уходит из дома — навсегда и в никуда. Оставляя где-то в прошлом семью, квартиру и даже фамилию — всю свою прежнюю жизнь. А кроме того, примерно в это же время он лишается и работы. Ну, какая может быть “трудовая деятельность” в таких вот обстоятельствах?»

Долгие месяцы Аркадий Дмитриевич скитается по чужим квартирам, порой ночует в парадных и на вокзалах.

В 1975 году Северный благодаря энтузиазму Сергея Маклакова записывает первый концерт с сыгранным коллективом профессиональных музыкантов из ресторана «Парус» — «Братьями Жемчужными». Подробно о легендарном ансамбле речь будет впереди.

Пока стоит отметить, что сотрудничество их оказалось долгим и плодотворным — они осуществили совместно без малого два десятка проектов.

Повторюсь, что альянс с Жемчужными — исключительная заслуга Сергея Ивановича Маклакова. Сегодня в кругах увлеченных жанром людей его называют «дедушкой русского шансона». Действительно, кроме вышеупомянутых артистов, он записал первые концерты Александра Дольского, Евгения Клячкина и, наконец, легендарный проект Александра Розенбаума «памяти Аркадия Северного-Звездина».

Сергей Иванович родился в Ленинграде в 1929 году, в молодости по нелепой случайности три года провел в лагере, где и сошелся с деятелями музыкального подполья. В советское время он не раз становился героем газетных фельетонов из серии «Они позорят наш город», а сегодня, выходит, наоборот, Сергей Иванович — одна из живых легенд города на Неве.

Со второй половины 70-х записи Северного организовывают самые разные люди (не только Фукс и Маклаков). Некоторые из них, пользуясь слабостью артиста — пристрастием к вину, — откровенно спаивают его, используя талант в шкурных интересах.

Алкоголизм занимал в жизни исполнителя все большее пространство, погружая его во многих смыслах «на дно». Из-за пагубной привычки в 1976 году Фукс окончательно отказывается от продолжения сотрудничества с Северным и начинает готовиться к эмиграции в США. Отъезд Рудольфа Израилевича состоится в 1979 году. Оказавшись в Нью-Йорке, он сумел найти возможность продолжить занятие любимым делом — устроился работать в американскую звукозаписывающую компанию «Кисмет», специализировавшуюся на издании русскоязычных групп и певцов. В дальнейшем Фукс возглавил легендарную фирму и издал на Западе множество проектов на виниле: Северного, Жемчужных, Высоцкого, «Машину времени» и т. д. В середине 80-х продюсировал Виктора Чинова, которому в пику находившемуся на вершине успеха Вилли Токареву придумал псевдоним — «Слесарев». В 90-е выпустил диск эмигранта Аркадия Вьюжного «Салют, Аркаша!», посвященный Северному. Сегодня Рудольф Израилевич Фукс по-прежнему в строю. Живет на два дома, разрываясь между Питером и Нью-Йорком, полон новых замыслов и идей.

Но вернемся к персоналии «короля блатной песни». Популярность «самородка» к 1977 году достигла на просторах Союза своего апогея — коллекционеры Киева, Одессы и многих других городов буквально стояли в очередь и умоляли его приехать к ним и записать хотя бы один-единственный концерт, суля немалые деньги и шикарный прием. Первая гастроль состоялась в столице Украины. Местные «писари» привлекли лучшие силы: вместе с приезжей знаменитостью в записи приняли участие местная звезда киевских ресторанов — Григорий Бальбер (в 80-х он уехал США, работал в русском ресторане в Филадельфии; скончался в 2003 году) и блестящие музыканты (один из которых, Саша Фельдман, также эмигрировавший вскоре после «киевского концерта», впоследствии прославился как сольными инструментальными проектами, так и совместной работой в составе оркестра Михаила Шуфутинского «Атаман»).

Следующим пунктом в поездке Северного стояла Одесса, куда его пригласил известный в кругах деятелей подпольной звукозаписи того времени Вадим Кацышевский.

«Он решает собрать воедино самых на тот момент известных авторов и исполнителей, работавших в “блатном жанре”, и записать их чуть ли не под симфонический оркестр! Планировались Высоцкий, Северный и Шандриков…

Визит Высоцкого не состоялся… А жаль! Дело, конечно, не в записи под ансамбль — это было по тем временам уже не бог весть какое открытие. А вот встреча Северного и Высоцкого в рамках одного мероприятия могла бы быть очень интересна! Встреча артистов, творчество которых — два совершенно разных мира в нашей песенной культуре. Они не были лично знакомы, что подтверждается теми же исследователями жизни Высоцкого почти абсолютно. “Почти” — потому что сохранилось одно свидетельство об их возможной встрече через год после описываемых событий. А сам Аркадий тоже был большой любитель мистификаций. Рассказывают, что на одной вечеринке он на спор набрал телефон Владимира Высоцкого, и тот пел (!) гостям по телефону… Северный, как известно, очень уважал творчество Высоцкого и исполнял некоторые его песни. Высоцкий же был в достаточной степени безразличен к творчеству подавляющего большинства наших авторов-исполнителей. А многих “блатных” менестрелей просто не уважал за подражательство. Такие претензии он в свое время предъявлял и Северному…

Известные нам реплики Высоцкого о Северном крайне немногочисленны, а воспоминания различных людей об отношении Владимира Семеновича к творчеству Аркадия не всегда достоверны. Но по крайней мере можно сделать вывод, что Высоцкий считал его очередным подражателем и оценивал соответственно. Ведь Высоцкий практически не был знаком с творчеством Аркадия и для него все эти “блатные барды” были просто “всякими северными”».

Кстати, по поводу исполнения Высоцким по телефону. Зять Аркадия Северного, известный сегодня коллекционер и популяризатор жанровой музыки, глава студии «Ночное такси» Александр Фрумин в интервью комментирует этот случай так:

«Я не могу утверждать наверняка, просто потому, что меня там не было, но бывшая жена Северного Валентина Сергеевна рассказывала мне, что однажды, когда они еще жили вместе, у них собралась большая компания. Аркадий Дмитриевич, конечно, пел для гостей. В том числе и песни Высоцкого. Вдруг кто-то спросил его: “А сам Высоцкий знает, что ты поешь его вещи?” — “Знает, — ответил Северный, — и не возражает”. Присутствующие, конечно, усомнились. Тогда Аркадий подошел к телефону, набрал какой-то номер, дозвонился и начал разговор. Называл он собеседника просто по имени — Владимиром, но на “вы”, уважительно. Объяснил ситуацию и попросил помочь разрешить спор. Дальше было следующее: каждый из гостей подходил к телефону и, взяв трубку, мог услышать, как Высоцкий исполняет под гитару “Кони привередливые”. А уж идентифицировать голос Владимира Семеновича, хоть по телефону, труда, по-моему, не составляет…»

Тема «Высоцкий и Северный» давно тревожит умы любителей и собирателей жанровой песни. Один из них, нижегородец Олег Лемяскин, однажды поделился такой информацией:

«Лет пятнадцать назад, когда еще не было практически никакой информации об А. Северном, один коллекционер-любитель из Иркутской области прислал мне письмо, где сообщил следующее: “В конце семидесятых у меня была фонограмма В. Высоцкого, концерт во МХАТе (она не сохранилась). На вопрос одного из слушателей, знаком ли В. Высоцкий с А. Северным, Владимир ответил: “Да, я знаком с Аркадием, но не близко. Было время, когда мы даже учились друг у друга, в частности, я взял у Аркадия мелодику некоторых песен, принципы построения музыкальных фраз, тематику некоторых песен, но, к сожалению, у Аркадия я научился не только хорошему, но и… Аркадий исполняет некоторые мои песни с моего разрешения, некоторые без…”

Вот и все, что мне написал этот приятель. От себя добавлю, что он не был особенным поклонником Аркадия Северного, записями “блатняка” особо не занимался. Хорошо было бы найти эту фонограмму В. Высоцкого, если она, конечно, существует. С другой стороны, этому парню из Иркутска вроде бы ни к чему было это все придумывать…»

Темы возможного знакомства двух «гигантов из параллельных миров» мы еще коснемся, а пока продолжим.

О первых записях Северного в Одессе весной 1977 года подробно рассказывает от первого лица второй участник проекта — Владимир Шандриков в главе «Легенда жанра», поэтому дублировать информацию здесь я не буду. В общем, худо-бедно, но три ленты были записаны. Шандриков укатил на родину, в Омск, а Аркадий несколько месяцев спустя вновь оказался в «жемчужине у моря». С ним давно искал встречи легендарный подвижник городского романса Станислав Ерусланов. О его судьбе стоит сказать несколько слов отдельно. Говорит его друг московский коллекционер Сергей Чигрин:

«Стас Ерусланов родился в 1934 году в Одессе, на Молдаванке, и прожил там всю жизнь. В период широкого распространения магнитофонов, в начале шестидесятых, он заинтересовался музыкой. Но Стаса не сильно увлекали новые пластинки и вообще коллекционирование, ему больше нравилось самому организовывать записи.

Он приглашал музыкантов, подбирал репертуар и где-то подпольно, на квартирах писал такие концерты. Первым записал кого-то из своих коллег по работе в порту, под Высоцкого. И сразу после этого пошло без перерывов, уже под оркестр: Алик Берисон, Константин Беляев, Аркадий Северный, Владимир Сорокин, Александр Шеваловский и т. д. Очень много было нынешних эмигрантов, а тогда одесситов: Ю. Любарский, Гриша Беринсон — оба сегодня в Штатах, Торжевский, братья Арбуз (писали их под псевдонимом “братья Вознесенские”) — эти уехали в Австралию, больше никто из них не поет.

Когда фонотека подобралась приличная, Стас стал торговать записями на толкучке.

Летом 1969 года по просьбе своего давнего знакомого Н. из Куйбышева Ерусланов выслал ему посылку с записями песен Александра Галича. Н. утверждал, что хочет их иметь исключительно для собственных нужд, но слова не сдержал — стал тиражировать пленки и продавать. Вскоре Н. был задержан местными оперативниками КГБ. Начались допросы, где он не стал разыгрывать из себя партизана. Не прошло и недели, как “двое в сером, двое в штатском” пришли за Стасом Еруслановым.

По статье “антисоветская деятельность” он получил четыре года колонии общего режима. Срок отбывал в Вологодской области, на Белом озере, где Шукшин тогда снимал “Калину красную”. Потом опять вернулся в Одессу. Увлечения своего не забросил, наоборот, продолжал его до последних дней жизни.

Станислав Ерусланов скоропостижно умер летом 2003 года в Одессе в результате перенесенного инсульта».

Однако в тот приезд записать Северного, как полагается, Станиславу Яковлевичу не удалось, потому как маэстро практически постоянно «был не в форме».

Начиная с 1977 года, Аркадий стал появляться в городе у Черного моря регулярно, и вот однажды…

«Художник Михаил Шемякин рассказывал, что во время одного из своих приездов в Париж Высоцкий увидел у него пленки с записями Аркадия Северного, на что поведал такую историю: “А этот тип прорвался ко мне недавно в Одессе, важно говорит: “Привет”. И когда я узнал его имя, то сказал: “Так это ты, гаденыш, воруешь мои песни и плюс ко всему скверно их исполняешь!” — после чего он спешно ретировался”.

Такая встреча, конечно же, могла быть. Именно в это время на Одесской киностудии идут съемки фильма “Место встречи изменить нельзя”, и кто-то из одесских знакомых Аркадия вполне мог добыть гостиничный адрес Высоцкого… Ни Высоцкому, ни Шемякину не было никакого смысла сочинять все это… Однако, по сути, полностью достоверным можно считать только разговор Шемякина с Высоцким, а что за случай был в его основе — кто ж теперь разберет!

Северный всегда относился к творчеству Высоцкого достаточно уважительно. И все его известные публичные, к сожалению, немногочисленные, высказывания в адрес Владимира Семеновича подтверждают это. Но только до начала этого, 1978 года. Следующий раз он “вспомнит” Высоцкого в конце года в Москве. И тон уже будет совершенно другой — резкий и с явной обидой в голосе: “Я преклоняюсь перед твоим талантом!.. Но как перед человеком — никогда в жизни! Ты не прав!”. Причем эта фраза почти дословно будет повторена Аркадием несколько раз на протяжении вечера… Что это? Отголосок все-таки состоявшейся встречи? Или реакция на слова Высоцкого о “всяких северных”, которую тот произнес на одном из своих выступлений? Наверное, мы никогда уже не узнаем об этом…»

Период 1978–1980 годов отмечен в жизни Аркадия Дмитриевича частыми переездами, метаниями по стране. Конкретные места пребывания точно установить не удалось, но известно, что он подолгу жил в Москве и Одессе, возвращался в Питер, вновь куда-то исчезал… Причем в Москве столичные «деловые» умудрялись организовать концерты музыканта в фешенебельных по тем временам ресторанах. Так, в загородном кабаке под названием «Русь» Северный пел специально для… сборной СССР по хоккею!

Бывая наездами в столице, Северный познакомился с Генрихом Сечкиным.

Судьба этого человека крайне неординарна, и о нем стоит сказать несколько слов отдельно.

Генрих родился в 30-х годах в интеллигентной московской семье. В войну остался сиротой, голодал, начал воровать, связался с блатными и еще мальчишкой впервые оказался в лагерях. В 1956 году, неполных двадцати пяти лет, освободившись после третьего срока, решил окончательно «завязать». Устроился рабочим на завод и увлекся шестиструнной гитарой. Начал упорно заниматься, осваивать инструмент. Уже через несколько месяцев его заметили и пригласили работать в один из московских театров. Вскоре Сечкину выдали аттестат артиста первой категории, началась бурная концертная и преподавательская деятельность (среди учеников Г. С. — известный музыкант, создатель группы «Воскресенье» Константин Никольский. — Авт.).

_{Генрих Сечкин (слева) с известным цыганским гитаристом Сергеем Ореховым}

Для частых разъездов Генрих приобрел себе старенький «Москвич». Однажды к его машине подошли двое парней. С сочувствием взглянув на «лысые» колеса, они предложили приобрести у них комплект новых покрышек. Генрих согласился.

Через полгода он был арестован, оказалось, что злополучная резина была похищена с завода. Парни, продавшие ее, были задержаны на очередной краже и назвали многих своих покупателей. Все они присутствовали на суде. Девять — в качестве свидетелей, а один, — Генрих, — как обвиняемый. Его разыскали по описанию автомобиля. «Сечкин был ранее неоднократно судим, и поэтому не мог не догадываться о том, что покрышки краденые», — констатировала судья. Ему дали два года.

Освободившись, он вернулся к музыке. Творческое объединение московских гитаристов избрало его своим председателем. Из разных стран ему постоянно поступали приглашения на гастроли, но Министерство культуры не решалось отпустить четырежды судимого артиста. Но он не унывал, много и с успехом выступал на разных площадках страны. После концерта в Кремле, посвященного XVI съезду ВЛКСМ, с творческими успехами его поздравил лично Брежнев.

Казалось, все наладилось: семья, работа, достаток в доме… Сечкин был одним из немногих в СССР обладателем видеомагнитофона. На этом заморском чуде техники он и погорел, попав под молох кампании по борьбе с буржуазной пропагандой.

Свое пятидесятилетие Генрих справил в Лефортовской тюрьме КГБ. Отсидел пять лет и вновь начал с нуля. Правда, на гитаре играть уже не мог — в зоне конвой поломал ему пальцы. Сегодня Генрих Сечкин — известный журналист, автор автобиографической книги «На грани отчаяния», живет в Москве, растит маленького сына.

С Аркадием Северным этот прекрасный музыкант пытался сделать совместный концерт «под две гитары», но из-за технических проблем запись получилась некачественной и невыразительной по содержанию, хотя сохранилась в архивах собирателей под названием «У Генриха Сечкина».

Но вернемся к рассказу о судьбе «короля».

Аркадию по-прежнему всегда рады в компаниях и застольях, но стоит празднику кончиться, и интерес к нему улетучивается. Он все так же скитается, не имея своего угла и постоянного заработка, остро переживает свою неприкаянность, неустроенность и одиночество.

Я больной, разбиты грудь и ноги, Пред собой я вижу три пути. И стою один на перекрестке, И не знаю, мне куда пойти…

Немногочисленные верные друзья периодически пытаются помочь артисту: подыскивают ему жилье и работу, но идиллия длится, как правило, недолго — Северный все чаще уходит «в штопор».

Самый длительный «трезвый период» случился на стыке 1977–1978 годов, когда благодаря участию одного из московских поклонников Северный прошел курс реабилитации в хорошей клинике и не пил потом целый год, даже собирался жениться. Но…

В сентябре 1979-го Аркадий Дмитриевич вновь прибывает в столицу.

«Известно, что этой осенью, точно так же как и год назад, было организовано несколько подпольных концертов Аркадия в различных московских ресторанах.

К сожалению, достоверных подробностей о тех концертах почти не сохранилось.

А молва уже с давних пор приписывала им характер самой “крутой мафиозности”. Ясно, что туда приглашались не совсем “простые советские люди”, но вот что конкретно лежало в основе тех слухов, трудно сказать… Может, все те же байки о “знакомстве с большими людьми”, дошедшие в итоге и до совсем фантастических мифов, например, о “высочайшем” интересе и приглашении в “придворные шансонье” для партийной или криминальной верхушки?

Вот что писал об этом всего через полтора года Рудольф Фукс: “Удрал он от этой мафии назад в Питер, но у мафии, как и положено, руки длинные — разыскали, стали на самолетах в Москву возить на ночники и назад — полумертвого, но с деньгами. Очевидно, не было у мафии без него веселья. Неделю воруют у народа, у государства, сами у себя, а к выходному — подавай им Аркашу с блатными песнями, очень уж охочи до них были милицейские и гэбэшные чины, охранявшие мафию. Да и “партейцы”, в мафии состоявшие, обожали Аркашин талант”».

Правдива эта информация или нет, наверняка сказать трудно, к тому же известно, что и сам маэстро любил «травить байки» о своих похождениях. Однажды в беседе он сообщил, что давал в Москве концерт для дипломатов, на котором присутствовал сын министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко, и вручили ему якобы после концерта благодарные мидовцы полный дипломат денег…

В Советском Союзе, впрочем, «и невозможное было возможным».

Почему Аркадий Дмитриевич не мог выступать перед партийными бонзами и их окружением? Мог, конечно. Почитайте главу «“Ночники” для советской элиты».

Что, Северный пел хуже Звездинского или некоего Кипы (Анатолия Бальчева)?

А может, популярность его была меньше, чем у московских коллег?

В 1989 году я зашел в гости к своему другу Володе А. Его отец, генерал-майор милиции, служил тогда в Главном следственном управлении МВД СССР. Со слов сурового папы, он со своей супругой зимой 1980 года дважды присутствовал на концертах Северного, проходивших в ресторанах «Арагви» и «Пекин». Никаких деталей он не сообщил и вообще вспомнил об этом случайно, углядев у меня в руке кассету «Аркадий Северный. Тихорецкий концерт».

В каком звании «генерал» пребывал за девять лет до этого и можно ли отнести батю моего школьного товарища к «мафии», я не знаю. Но доверяю его словам безоговорочно — есть причины. Интересен и тот факт, что «Пекин» еще с 50-х годов считается в народе «кагэбэшным местом»…

А вот воспоминания шансонье Константина Беляева о выступлении его коллеги в кафе «Печора» на Калининском проспекте, состоявшемся также в январе 1980 года:

«Собралось где-то от тридцати до сорока человек. Для Аркаши играли: электрогитара, ударничек простенький, клавишные, ну и, пожалуй, всё. Аркаша стоял у стенки, ряды же были перпендикулярно к ней. Был выделен человек, который постоянно ему приносил водку, коньячок и кофе. Он должен был полностью обслуживать Аркашу, чего бы тот ни пожелал. Около кафе стояли две “Волги” с товарищами из органов. Потом эти товарищи засели в кабинете зам. директора и начали выдергивать к себе на разговор разных людей, в том числе и Давида Шендеровича. Поскольку он организовывал вместе с врачом этот концерт, его попросили предъявить документ. Ну, он говорит: “Я слепой, инвалид первой группы, все равно ничего не вижу — не нужно мне с собой документ таскать…”

Записали с его слов данные о нем. Ну, конечно, выдернули и Аркашу, тоже с ним беседовали. Аркаша, когда вышел, сказал, что “меня товарищи вызывали и сказали, чтобы я не пел блатных песен. И поэтому я вам, ребята, сейчас спою “Стоял я раз на стреме…”. Естественно, что он начал петь то, что всегда пел, — блатняк и все такое. Все, что он пел, записывалось на Grundig через пару микрофонов. Один микрофон стоял перед ансамблем, а второй — перед Аркашей. И он пел чистого времени примерно полтора часа. Были перерывы, фотографировали очень много… Был профессиональный фотограф из “Известий”. В восемь часов начался концерт, а в одиннадцать пришел мент, который стал всех вытуривать из кафе».

Почему в «олимпийский» год «запрещенному», в общем, певцу позволялось выступать хотя бы в столичных ресторанах? Были ли у Аркадия Северного действительно высокие покровители, патронировавшие (пусть негласно) своего любимца?

Александр Фрумин, например, категорически отметает подобные предположения. Действительно, приведенные выше контраргументы могут оспорить его мнение лишь в качестве косвенных фактов. Скорее всего, правы Д. Петров и И. Ефимов, если я правильно толкую их мысль Северного прикрывали (или просто не мешали ему) некоторые чины и сотрудники органов, руководствуясь исключительно личными симпатиями к творчеству артиста. Не более того.

Однако на сайте blat.ucoz.ru недавно была выложена статья «Встреча бровеносца и короля русского блата» из красноярской газеты «Комок» (№ 12 от 25.03.1998) за авторством С. Минского. Там со ссылкой на воспоминания Марка Остаповича Лиенгольда, музыканта ансамбля «Черноморская чайка», с которым не раз записывался Аркадий, приводится следующая история:

Летом 1978 года в окрестностях Сочи в пригородном ресторане под названием «Кавказский аул» Северный совместно с вышеупомянутым коллективом обеспечивал, так сказать, культурную программу для многочисленных в курортный сезон посетителей. И случилось так, что в то же время в своей резиденции «Зеленая роща» отдыхал от государственных трудов сам «Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев». Из перестроечной прессы известно, каким своенравным бывал «вождь» — любил, говорят, оторвавшись от личной охраны, выйти в народ или лично промчаться с ветерком за рулем заграничного автомобиля из своей немаленькой коллекции. В тот день Леонид Ильич решил прокатиться в новеньком серебристом «Линкольне». От души поколесив по окрестностям, он решил сделать привал и отобедать в ближайшем кабачке. Им оказался тот самый «Кавказский аул», где в пустом, по причине раннего утра, зале музыканты «Черноморской чайки» вместе с Аркадием репетировали новую программу. Приняв из рук потерявшей дар речи официантки стакан ледяной минералки и графинчик коньяка, Брежнев принялся дегустировать напитки и прислушиваться к игре ресторанного оркестра. Ничего не подозревавший Северный с чувством исполнял новые и старые хиты из своего обширного репертуара: «Налей-ка рюмку, Роза», «Мама, я летчика люблю», «Сделана отметка на стакане» и т. д. Когда же прозвучала «Я сын рабочего подпольного партийца», расчувствовавшийся генсек пошел знакомиться с артистами. Аркадий ему понравился — остроумный, веселый, знавший множество анекдотов, он мог очаровать любого, и Брежнев не стал исключением. Он пригласил певца к себе за столик, где знакомство продолжилось сначала за рюмкой коньяка, потом за бокалом «Абрау Дюрсо», а следом и за чаркой грузинского вина… Аркадий был в ударе: сыпал шутками, хохмил, неподражаемо рассказывал байки с одесским колоритом и, конечно, пел. Через несколько часов застолья Брежнев пожелал исполнить что-нибудь дуэтом. Взобравшись на сцену, он вместе с Северным долго пел про «Мурку», «Таганку» и «Ночные фонарики». Лишь под утро «дорого Леонида Ильича» отыскала охрана и, заботливо усадив на заднее сиденье «Линкольна», доставила обратно в резиденцию, предварительно строго-настрого приказав всем очевидцам гулянки держать язык за зубами.

Конечно, больше это похоже на сказку, но, черт возьми, звучит занятно и интригующе. Жаль только, что в судьбе «короля блата» эта встреча если и была, то ничего не изменила.

В феврале 1980 года Аркадий ненадолго вернулся в Ленинград.

На квартире Владимира Раменского, друга и автора многих песен в репертуаре маэстро, при участии «Братьев Жемчужных» состоялась запись последнего оркестрового концерта. Проведя в городе на Неве месяц, Северный вернулся в Москву.

«Третье апреля 1980 года. Он вновь собирается ехать в Ленинград, — 4-го числа день памяти отца, и должны, по традиции, собраться все четыре брата Звездиных: подполковник Советской армии Лев, работник исполкома Валентин, рецидивист Михаил и… Аркадий».

Последний год, бывая в Ленинграде, Аркадий Дмитриевич останавливался у своего знакомого Валерия Шорина, внука изобретателя звукового кино Александра Шорина. Впоследствии Валерий вспоминал:

«Весной 1979 года Аркадий стал жить у меня, на Анниковом проспекте (ныне Блюхера). Пригласил я его сам, говорю: “Поехали, Аркадий, поживешь, хоть гардеробчик обновишь”. Я тогда заколачивал по паре сотен в день. Правда, Аркаше я денег не давал. Он сразу с деньгами исчезал, и мог попасть во всякие истории. Я ему так и сказал: “Зачем тебе бабки? Ты прекрасно знаешь, что на кухне два холодильника постоянно забиты под завязку — один бухаловом, другой дефицитнейшей жратвой. Оба всегда в твоем распоряжении”. Правда, второй холодильник ему не шибко-то и нужен был. Кормили мы его чуть ли не силком».

В последний свой визит Аркадий также не изменил своим привычкам — остановился по старому адресу. Вновь слово В. Шорину: «Вечером 10 апреля мы сидели, как обычно… Аркадий стал петь песню “Пара гнедых”. И вдруг неожиданно остановился и говорит: “Гроб стоит”. Мы ему: “Да ну, Аркаша, кончай”. Он замолчал и больше уже не пел…

А наутро мы встали рано, мне надо было на точку к девяти часам. Аркаша пошел в ванную бриться, потом вышел и говорит: “Не могу, Кривой (кличка Шорина. — Авт.) что-то хреново мне”. Я ему: “Так, может, вмазать?” Налил я ему рюмку, он выпил. Вроде ему полегчало, пошел, побрился, выходит, сел за стол, налили мы еще по рюмке, закурил он… И вдруг вижу: глаз у него куда-то в сторону поплыл, рот перекосило, сигарета выпала и слюна потекла. Рука затряслась и повисла. Я: “Аркаша, что?” — а он и ответить не может. Я отнес его на диван — они весил-то 30 кг с ботинками…»

Аркадия Звездина доставили в городскую больницу, где 12 апреля 1980 года он скончался, не приходя в сознание. В официальном свидетельстве о смерти говорится: «Инсульт, гипертоническая болезнь с атеросклерозом и тяжелая форма дистрофии».

«Прощание… Сначала — морг больницы им. Мечникова, куда пришли самые близкие родственники и друзья Аркадия. А затем — крематорий. Здесь народу было уже гораздо больше. По воспоминаниям очевидцев, от нескольких сотен до нескольких тысяч пришло. Только на фотографиях запечатлено никак не меньше ста человек, а ведь не все попали в кадр. Кто-то пока еще ожидал в вестибюле, кто-то просто стоял на улице… Весть о смерти Аркадия в мгновение ока разнеслась по просторам Союза и собрала вместе людей из многих городов необъятной страны. Большинство даже и не знали друг друга. И, может быть, потому впоследствии появились рассказы о присутствии на похоронах разных “значительных лиц”, провожавших Аркадия в последний путь. Например, первого секретаря Ленинградского обкома партии товарища Романова и чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова. Думается, что если бы и было такое, то, наверное, всем бы запомнилось… А если по правде — добавился просто последний штрих к легенде из все той же серии интереса влиятельных персон к личности Северного…

_{Аркадий Северный с полковником милиции в отставке С. П. Соколовым, которому принадлежит авторство большинства снимков певца в книге}

Когда его положили в гроб, кто-то договорился, чтобы поставили вместо прощальной музыки “Сладку ягоду”. Один из присутствующих принес на похороны магнитофон с записью голоса Аркадия. И в тот момент, когда были уже произнесены все слова и закончились все прощания, вдруг откуда-то сверху раздалось:

Сладка ягода в лес поманит, Щедрой спелостью удивит. Сладка ягода одурманит, Горька ягода отрезвит… Ой, крута судьба, словно горка, Довела она, извела… Сладкой ягоды — только горстка, Горькой ягоды — два ведра…»

Цитатой Александра Розенбаума о масштабе творческой личности Аркадия Северного я завершаю главу о «короле блатной песни»:

«Он был самородок, он был единственный и неповторимый. В “дворовой песне”, “блатной”, как хотите, кому как больше нравится, вот в этом жанре выдающееся явление, саморождённое — это Аркадий Дмитриевич Звездин-Северный. Не было ничего лучше в этом жанре и в ближайшее время, обозримое, я думаю, не предвидится…»

P. S. «Мне не дадут Звезду Героя…»

В 1997 году московский режиссер Дмитрий Завильгельский снял документальный фильм «Он был почти что знаменит…» о судьбе Аркадия Северного. После демонстрации картины по телевидению с Завильгельским связался вице-президент «Альфа-банка» Александр Гафин и предложил принять участие в воплощении проекта по установке памятника «королю блатной песни» в Санкт-Петербурге. Дмитрий согласился и вскоре нашел молодого талантливого скульптора, ученика знаменитого А. Рукавишникова — Галима Далмагамбетова. Работа закипела. Установку мемориала согласовали с главным художником города и получили одобрение тогдашнего губернатора В. Яковлева. Место для установки памятника выбрали на Петроградской стороне, где Северный часто бывал. Но в силу разных причин, и прежде всего из-за несогласия родственников Аркадия Дмитриевича с концепцией памятника, воплотить начинание в жизнь до сих пор не удалось. А жаль… В Твери, например, установлен прекрасный памятник Михаилу Кругу. Пусть у этих исполнителей не было никаких официальных званий и наград, но они были и остаются подлинно народными артистами.

К сожалению, я не могу похвастаться близким знакомством с Николаем Серафимовичем Резановым. Мы встречались лишь однажды: в ноябре 2004 года я приехал в ДК одного из подмосковных городов, где выступал Александр Розенбаум со своей верной «старой гвардией» — «Братьями Жемчужными», чтобы взять интервью у отца-основателя группы Николая Резанова. Все общение уместилось в рамки сорока минут, остававшихся до концерта. Но и это мимолетное знакомство дало возможность прикоснуться к легенде, почувствовать, каким светлым человеком был главный «брат Жемчужный» — Николай Серафимович Резанов. Невзирая на прошедшие с того дня годы, я привожу запись нашей беседы без правок, так, мне думается, интереснее.

Порой мне кажется, что «Братья Жемчужные» были всегда. Я слушал их песни в пионерском лагере и дома у школьных друзей, в студенческих компаниях и у водителей такси. Часто на пленках это название звучало вместе с именами Аркадия Северного и Александра Розенбаума, порождая домыслы и множество вопросов. В начале девяностых годов их смогла увидеть широкая публика. Увидеть и узнать как высокопрофессиональных музыкантов, чье творчество во многом определило сегодняшнее лицо жанровой песни.

_{Аркадий Северный и Николай Резанов}

Об истории создания группы, совместной работе с известными музыкантами от Северного до Круга, об увлечениях «Братьев» состоялась наша беседа с основателем и руководителем ансамбля Николаем Серафимовичем Резановым, старшим “Жемчужным братом” и одним из первых участников — скрипачом-виртуозом Алексеем Васильевичем Дулькевичем.

— Николай Серафимович, расскажите, пожалуйста, как будущий создатель группы «Братья Жемчужные» начал заниматься музыкой и что этому предшествовало.

— Я окончил музыкальную школу по классу тромбона. С начала шестидесятых играл в разных джазовых оркестрах, на контрабасе, банджо и гитаре. Позднее сделал рок-н-ролльную группу «Лесные братья», которая была очень популярна в шестидесятые годы в Ленинграде и даже заняла на конкурсе 1967 года первое место. В 1968 году я ушел в джаз-оркестр, с которым гастролировал по Советскому Союзу. Затем был оркестр Вайнштейна и ансамбль «Добры молодцы», в котором очень короткое время работал с Ю. Антоновым. Он как раз перешел туда из «Поющих гитар». У нас, кстати, был такой номер — «Старый джаз» в программе. Мы выходили в жилетках, канотье, и представляли меня: «Мишель Жемчужный!». Вот отсюда и пошло это — «Братья Жемчужные». Мне это название не нравится до сих пор.

В семидесятом меня забрали в армию, там я служил в оркестре, а потом снова работал в ресторанах. В 1974 году была сделана запись, которая считается первым альбомом «Братьев Жемчужных».

— Получается, что в этом году вы празднуете тридцатилетний юбилей начала творческой деятельности?

— Это так, но тогда мы не совсем считали это творчеством. Просто решили записать свои любимые песни. Дворовые всякие, которые не исполнялись, но люди их пели в застольях, на вечеринках. Первый альбом не имеет названия, просто «Братья Жемчужные, декабрь 1974 года». В начале семидесятых годов мы, компания джазовых музыкантов, пришли на заработки в ресторан «Парус», что до сих пор стоит на Петроградской стороне. Играли популярные эстрадные шлягеры того времени, но, бывало, для подгулявших посетителей могли спеть и блатные, запрещенные песни. Иногда в ресторан приходил человек, которого звали Сергей Иванович Маклаков — крупный питерский музыкальный коллекционер. Однажды он пригласил нас в гости, в свою коммуналку. В большой комнате на веревке висели два микрофона, а на столе уже стояли коньяк и закуска. Мы взяли гитары и с листа записали на бытовой магнитофон двадцать восемь песен. Пели долго, часа четыре, наверное.

Маклаков выдал нам на всех полторы сотни рублей. Водка тогда стоила пресловутые 3,62, коньяк подороже. Нам хватило (смеется). А материал, который мы в тот день записали, был переиздан не так давно в Петербурге на компакт-диске.

— Откуда вы брали репертуар? У вас была какая-то своя коллекция записей?

— Нет, не было. Репертуар брали с улиц, песни, которые пели во дворах. Каждый нормальный парень знал их немало. А иметь коллекцию тогда было невозможно, ведь и магнитофонов особо не было. У меня, правда, была. «Астра», кажется.

— Расскажите о своей работе с Аркадием Северным.

— В марте 1975 года мы записались с Аркадием Северным первый раз и до его смерти в апреле 1980-го совместно сделали шестнадцать концертов. Никаких особенных историй во время совместной работы с Аркадием я не помню, хотя все о них спрашивают. Мы познакомились, когда ему было 36 лет. Это был сильно пьющий человек, привыкший к постоянным компаниям, где он был центром внимания. Пил он, видимо, от неудовлетворенности своей жизнью, судьбой. Я бы не назвал его творческим человеком в прямом смысле этого слова. Он просто жил по принципу «куда кривая вывезет».

Помню, мы оказались в пивбаре, посидели, он спел несколько песен. Мы ушли, а он остался и жил там месяц, пил и пел там целый месяц. Ведь жить, по большому счету, ему было негде.

Был и еще один интересный человек — поэт Владимир Раменский, ушедший из жизни, к сожалению, вскоре после смерти Аркадия. С Раменским мы написали много песен в тот период, авторских уже, не дворовых. Тот вариант «Поручика Голицына», который пел Северный и впоследствии Гулько, восстановил он. Кто-то знал один куплет, кто-то продолжение, мотив вообще никто не знал.

— Помимо работы с Аркадием Северным, Александром Розенбаумом, вы записали немало магнитоальбомов с другими музыкантами. Как рождались подобные проекты в советское время? К примеру, известны совместные работы «Жемчужных» как музыкантов и некоего Евгения Абдрахманова, или Игоря Эренбурга.

— Со многими мы не были знакомы и встречались только на записи, их приводили организаторы. Был своеобразный синдикат, который состоял из нескольких человек и современным языком назывался бы сейчас продюсерский центр. Они подбирали таких исполнителей и на базе нашего ансамбля, который уже установился, осуществляли такие записи.

— Незадолго до смерти Михаила Круга вы начали делать совместный альбом. Расскажите об этом, пожалуйста.

— Мне сейчас вспомнилось, что при нашей первой встрече, на концерте в честь очередной годовщины студии «Ночное такси», Миша рассказывал, что, живя в Твери в советские времена, он был уверен, что «Братья Жемчужные» — это эмигранты с Брайтона, и был немало удивлен, познакомившись с реальными «Братьями», никогда из Питера не уезжавшими (смеется).

А вот долгой совместной работы у нас, к несчастью, не было. Мы только начали ее и успели записать две или три песни из репертуара Аркадия Северного, которые подбирали сам Михаил и питерский продюсер Александр Фрумин. Это, кажется, «Девушка в платье из ситца», «Хаим» и еще что-то, не помню сейчас. Работать с Кругом нам нравилось, он был большим профессионалом.

— А есть у вас любимый проект, который вы делали с другими музыкантами?

— Нам нравится проект с Трофимом, с ним мы писали его альбом из серии «Аристократия помойки», диск Владимира Асмолова «Скажи спасибо!», работа с питерской певицей Кирой Хабаровой. Неоконченная, к сожалению, запись с Михаилом Кругом. Проекты с Александром Розенбаумом, начиная с 1982 года. Сейчас, кстати, пишем с ним новый альбом, который пока не имеет названия.

— Николай Серафимович, а был ли определенный страх, когда во времена Советского Союза вы, пусть и под псевдонимом, но занимались подпольной звукозаписью? Ведь наверняка в органах был известен реальный состав и имена участников! Были ли какие-либо «наезды» со стороны власти?

— Я сейчас встречаю тех людей, кто тогда работал в органах, они говорят, что знали нас, но не трогали. Сами слушали, нравилось.

Мы же не пели антисоветских песен, не пели матом, там все было достаточно лояльно. Нет, нас никто не преследовал. А сам я никогда не афишировал, что имею какое-то отношение ко всему этому. Хотя мне Розенбаум как-то рассказывал, как году в 1985-м в Киеве его вызвали в КГБ и стали расспрашивать: «Кто такие “Братья Жемчужные”?» На что он отвечал, что, мол, не помнит: «Приехали какие-то цыгане пьяные, сыграли, записали что-то на магнитофон, и поминай как звали!»

— Каков был первый состав группы и поддерживаете ли вы отношения с теми, кто уже не работает с вами?

— Я играл, на банджо, Алик Кавлелашвили — клавиши, Роберт Сотов — басист, Геннадий Яновский — ударник — вот первый состав. Потом много музыкантов поменялось. Как-то пытались сосчитать, вышло около тридцати человек по сегодняшний день. Дольше всех в составе — Алексей Дулькевич. Он пришел в 1982 году, когда мы делали первый концерт с Розенбаумом. Многие в эмиграции: Драпкин — в Америке, Борис Нисенбаум — в Канаде, Батон-ударник — в Германии…

— Позвольте мне теперь задать несколько вопросов Алексею Дулькевичу. Алексей Васильевич, вы происходите из знаменитой артистической династии[6], сами всю жизнь занимаетесь музыкой, виртуозно играете на скрипке, поете. Но за многие годы вы выпустили только два сольных проекта. Альбом «Цыганская душа» вышел для западного слушателя и продается в Германии, а на российском рынке с большим трудом можно купить «Цыганский романс», записанный в 1996 году. Почему?

— Я очень тщательно отбирал репертуар. Настоящих песен мало. Песен, которые живут и на которые будут ходить всегда. Мне было что сказать, и появился альбом, а делать это ради конъюнктуры, как многие сегодня, не буду никогда.

— Вы много работали с Михаилом Кругом и при записи альбома, и на концертах. Расскажите, какой это был человек, какие темы вы затрагивали в беседах?

— С Мишей было интересно. Он тяжело сходился с людьми, но если видел человека, то открывался ему. Был вспыльчив, но быстро отходил. Настоящий домостроевец по убеждениям, он увидел во мне родственную душу (смеется).

На мой взгляд, Круг уникален, настоящий самородок. Казалось бы, простой парень, без образования специального, а в несколько лет сумел стать «народным» артистом. Миша всегда учился у коллег по цеху и не считал это зазорным. Помню сборный концерт. Миша уже был довольно известен. И вот отпел он, ушел за кулисы, а следом Александр Яковлевич Розенбаум выступал. Круг встал за сценой и смотрит, как тот работает, впитывает. И так было постоянно, а это дорогого стоит.

А по поводу тем… Мы постоянно думали с ним, что есть шансон, откуда его истоки и интерес людей к этому жанру. А все просто. Были кандальные песни, дворовые песни, городской романс, жестокий романс с трагическо-любовным сюжетом.

Плюс русская, еврейская, цыганская народная песня и обязательно сюжет со смысловой нагрузкой и хорошей поэзией.

Сейчас, на мой взгляд, идет спад жанра. Тогда была поэзия, а теперь конъюнктура.

_{Алексей Дулькевич (слева) и автор книги. Санкт-Петербург, 2006}

Вступает Николай Резанов:

— Вообще шансон — это живая музыка и с точки зрения текста, и с точки зрения музыкальной подачи. Много теперь звучит попсовых ритмов в шансоне, причем самого низкого пошиба. Это ужасно. Конечно, дорого записать «живой» альбом с музыкантами, все упирается в финансы, но…

— Николай Серафимович, как проводят свободное время «Братья Жемчужные»? Куда ездят, какую музыку слушают?

— Мы все большие поклонники рыбалки. Выезжаем на Финский залив, в другие места. Ловим рыбу, готовим уху. Шесть последних лет я на питерском радио веду передачу об этом. Музыку мне слушать некогда, ну а если выпадает минута, в машине, скажем, я настраиваюсь на волну с джазом, фьюжном, соулом. Не шансоном (смеется).

— Как будет отмечаться юбилей ансамбля «Братья Жемчужные»?

— Мы будем отмечать его 29 января 2005 года в концертном зале «Октябрьский» в Санкт-Петербурге в рамках празднования десятилетия студии «Ночное такси», где в девяностых годах мы и вернулись к творческой деятельности. Это большой зал на 4000 мест, все будет солидно и интересно.

— Благодарю вас за содержательную беседу и до встречи на вашем юбилейном концерте.

Николай Серафимович Резанов скоропостижно скончался 22 мая 2005 года в Санкт-Петербурге на 57-м году жизни. Петербургская газета «Смена» откликнулась на это событие горькими строчками некролога:

«Мир русского шансона погрузился в глубокий траур. Скоропостижно — в 57 лет — ушел из жизни основатель и лидер знаменитого ансамбля “Братья Жемчужные” Николай Резанов. Сердечная недостаточность, тромб — все произошло внезапно. А ведь совсем недавно Серафимыч трудился в студии, ездил на свою любимую рыбалку, выпивал с друзьями, рассказывая хриплым голосом байки из своей увлекательной и казавшейся бесконечной жизни… Господь забирает лучших».

Среди великолепной ленинградско-питерской плеяды запрещенных исполнителей чуть особняком стоит это имя. Его творческое наследие исчисляется всего парой концертов, сделанных в эпоху магнитиздата, и единственной прижизненной пластинкой. Казалось бы, ничтожно мало по сравнению с десятками пленок его коллег, но зато уровень, на котором выполнены эти работы, ставит исполнителя в один ряд с лучшими из лучших. Безоговорочно!

Догадались? Конечно, мое вступление посвящено Виталию Крестовскому.

Вдова исполнителя Марианна лет десять назад написала небольшую заметку в память о муже. Я привожу ее текст с небольшими дополнениями.

«Творчество Виталия Крестовского хорошо известно любителям “одесской” песни, завоевавшей огромную популярность как у россиян, так и в эмигрантской среде.

Мелодии песен “Сегодня Сонечка справляет именины”, “Рахиля”, “Чемоданчик” стали и сопровождением шумного застолья, и спутником в долгой дороге, и связью с покинутой Родиной.

Мало кому известно, что под псевдонимом Виталий Крестовский скрывается имя Валерий Цыганок. Специфика жанра не позволяла Валерию выступать под своим именем: в те времена это было более чем опасно.

Начал Виталий Крестовский как профессиональный музыкант и певец в ресторанах Ленинграда. Учился вокалу у профессора консерватории Р. В. Иоффе, которая не пророчила своему ученику оперной карьеры, но была убеждена, что перед ней будущий артист: необычная окраска голоса, манера исполнения, темперамент говорили о несомненном таланте и блестящем артистическом будущем.

Уже тогда родились первые песни: “Рахиля”, “Сигарета”[7] и другие.

Популярность, какой тут же стали пользоваться эти композиции, натолкнула Валерия на мысль записать магнитофонный альбом в этом жанре. Работая с ансамблем “Крестные отцы”, он выбрал себе псевдоним, созвучный названию ансамбля, — Виталий Крестовский. Успех альбома, записанного с “Крестными отцами”, был ошеломляющим.

_{Николай Резанов и Виталий Крестовский во время работы над пластинкой «Эх, ты жизнь кабацкая»}

Пленки моментально разошлись по всей стране и даже “переплыли” океан. Вокруг имени Крестовского стали возникать легенды: говорили, что Виталий — одессит или даже эмигрант. Никто не знал, что этот “одессит” и “эмигрант” параллельно со своей музыкальной диссидентской деятельностью ведет вполне законопослушный образ жизни, работая заместителем директора Ленинградского завода по ремонту вычислительной техники.

После нескольких неудачных попыток пробиться на радио и телевидение Виталий продолжал подпольную запись магнитофонных альбомов. Неисчерпаемая энергия, жажда жизни и вера в успех помогли Виталию выпустить еще несколько проектов.

С конца семидесятых годов, без малого полтора десятка лет, певец не записывал новых концертов, однако продолжал писать новые произведения “в стол”.

На единственной пластинке в романсе-исповеди “Гитара” он споет:

Я тебя изучил и в забвенье на время забросил, О тебе позабыл, но писать песни, к счастью, не бросил, Как родник изнутри, в грудь мою застучало, И опять началась эпопея сначала…

В 1992 году появился, наконец, первый официально выпущенный виниловый диск “Эх, ты, жизнь кабацкая!”, где ему аккомпанировали легендарные “Братья Жемчужные”. За ним должны были последовать другие.

Работа над ними была прервана неожиданной смертью Виталия от инфаркта. Валерий Павлович Цыганок — Виталий Крестовский умер 28 декабря 1992 года, в год своего пятидесятилетнего юбилея, через два дня после презентации первой пластинки».

Даже сейчас, в XXI веке, когда количество любой информации превысило все мыслимые пределы, это имя известно далеко не каждому. Зато его песни знают все. И, бьюсь об заклад, это не пустые слова! Не верите? Хорошо. Назову несколько навскидку: «Сгорая, плачут свечи»[8], «Эх, сенокос!», «Уронила руки в море», «Сексуальный штопор», «Проститутка Буреломова»… Всего, между прочим, в творческом багаже артиста более 2000 произведений! Незаурядный талант и сумасшедшая, бьющая не просто ключом, а камчатским гейзером энергия позволили ему не сдаваться и двигаться вперед в моменты самых жестоких испытаний, уготованных судьбой. Было все: скитания по Союзу с «подругой-гитарой» и бесконечная смена профессий, долгие годы воркутинских лагерей и четверть века запретов властями официальных выступлений. В его судьбе словно в зеркале отражается советская эпоха, когда путь одаренного автора — исполнителя песен, не отвечавших содержанием «кодексу строителя коммунизма», оказывался настолько тернист, что не пожелаешь и врагу. И это еще мягко сказано.

Часто в публикациях о нем мелькает определение: «Солнечный бард». Говорят, этим прозвищем одарила коллегу легендарная певица Алла Николаевна Баянова.

Чем руководствовалась королева романса? Может быть, не по годам юношеский пыл и добрый нрав музыканта натолкнули ее на эту аллегорию? Точно не известно.

Но прозвище осталось и прижилось, да и сам его обладатель вроде не возражает быть «солнечным», а бард он и так… от Бога!

Александр Николаевич Лобановский родился в феврале 1935 года в Ленинграде.

Отец погиб на фронте в самом начале войны при обороне родного города. Сына воспитала мать, привившая ему с детских лет любовь к музыке и русской песне. В 1949 году Саша Лобановский поступил в Нахимовское военно-морское училище. В то время классы и кубрики воспитанников располагались прямо на борту крейсера «Аврора», отголоски выстрела которого мы слышим по сей день. Именно здесь в начале 50-х родились у Саши первые песни.

Любая творческая натура не терпит запретов, и курсант Лобановский не стал исключением — морская служба не пришлась ему по нраву. По окончании в 1952 году училища он поступил в юридический институт. Окончив вуз, несколько лет прослужил следователем в милиции. Но и поприще «борца с преступностью» не прельщало одаренного молодого человека — душа тянулась к песне, а руки — к гитаре.

С начала шестидесятых годов Александр Лобановский начинает путь менестреля.

Помните, как в песне: «От Питера до Рима кочуют пилигримы…» Кочевал с любимой гитарой и наш герой, правда, до Рима в те годы ему по понятным причинам было не добраться… Не беда!

Александр колесит по стране, меняя адреса и профессии: рабочий на заводе в Ленинграде, смотритель кладбища в Ленинградской области, взрывник на свинцовом руднике в Северной Осетии, заведующий клубом в Магаданской области, грузчик в Нагаевском порту, рабочий-шурфовщик в прибалхашской пустыне, руководитель агитбригад, сотрудник геофизической партии на Хибинах, вокалист ресторанного оркестра в Воркуте. Не биография — РОМАН!

В тот же период Лобановский заочно оканчивает философский факультет ЛГУ, а позднее (уже в восьмидесятых) — Академию культуры имени Крупской по специальности «режиссура».

В 1962 году начинаются первые выступления автора-исполнителя по путевкам общества «Знание». В 1964 году судьба столкнула его со знаменитым французским шансонье Франсисом Лемарком во время гастролей последнего по Союзу. Встреча оказалась судьбоносной — Александр Лобановский окончательно определился в своем желании стать профессиональным бардом. В 1969 году его принимают в штат Курганской филармонии в качестве автора-исполнителя. Он стал первым во всей истории КСП, у кого в трудовой книжке стояла официальная запись: «Автор-исполнитель песен».

Однако, невзирая на видимое признание, концерты маэстро продолжали иметь полуофициальный статус. На каждую гастрольную поездку приходилось получать спецразрешение от контролирующих культуру органов власти.

Репертуар Лобановского вызывал стойкое неприятие у многочисленных репертуарных комиссий и прочих чиновников от музыки. Многие песни шансонье балансировали, что называется, «на грани фола». Шуточные, игривые, подчас с налетом эротизма, они пугали власть страны, где «нет секса». Многочисленные подпольные «квартирники», концерты «для узкого круга», «творческие встречи» — подобным вещам не было места в советской действительности. КГБ не спускал зорких глаз с артиста, ища малейший повод упрятать скандально известного барда за решетку. Вскоре таковой нашелся.

Патриарх советского магнитиздата, известный коллекционер и первооткрыватель таланта Аркадия Северного Рудольф Фукс в статье «Единственный профессионал», опубликованной им уже в эмиграции, в 1981 году, в нью-йоркской «Новой газете», пишет:

«Профессионализм — вещь серьезная. Только будучи истинным профессионалом, можно рассчитывать на успех в любой области — будь то искусство, наука или техника. Но в каждом правиле бывают исключения. В СССР такими исключениями являются профессиональные спортсмены, которые, как известно, считаются “любителями”, и барды, среди которых есть представители всех без исключения профессий: Высоцкий — актер, Галич был драматургом, Окуджава — поэт, Визбор — журналист, Кукин — тренер, Клячкин — инженер-строитель, Дольский — экономист, Алмазов — писатель. И только один из представителей этого славного жанра открыто и безоговорочно говорит про себя: “Я — профессиональный бард”. Это Александр Лобановский. Утверждая это, он имеет в виду, что больше ничем, кроме сочинительства и исполнения песен, не занимается.

Александр Лобановский — фигура сложная и во многом противоречивая. Известно, что он самый плодовитый из бардов. Он издавна выработал правило и железно следует ему: писать каждый день по новой песне. А так как к этому решению он пришел более 15 лет назад, легко себе представить, сколько песен он уже создал…

Впервые с именем Александра Лобановского я столкнулся, как это ни странно, на страницах советских газет. В фельетоне, названия которого я, к сожалению, уже не помню, напечатанном в ленинградской молодежной газете “Смена” приблизительно в 1965 году, рассказывалось о некоем барде, ведущем весьма праздный, по мнению авторов, образ жизни. “Со смаком” описывался его день, переговоры с антрепренерами и представителями молодежных и профсоюзных организаций, желавших пригласить барда для выступления, препирательства из-за гонорара, сам концерт, где бард исполнял “неизменно пошлые” и “просто неприличные песни”, и т. д. В конце авторы недоумевали, как могут устроители таких концертов быть столь неразборчивыми и приглашать для совместных выступлений “талантливую Аду Якушеву” и “бездарного Александра Лобановского”.

Подобные фельетоны в Советском Союзе только создают рекламу тому, кого призваны высмеять или опорочить. Я тоже заинтересовался им и его творчеством, но встретился и услышал его не сразу, а только через несколько лет, так как после окончания института должен был уехать на периферию.

Однажды, уже после возвращения в Ленинград, меня пригласили к одному весьма активному коллекционеру магнитиздатовских песен, пообещав, что услышу Лобановского.

Послушать его собралось много народа. Некоторые явились даже с женами, о чем, как мне кажется, впоследствии пожалели. Лобановский уже сидел с гитарой в руках у столика, уставленного несколькими микрофонами. У ног его стоял объемистый портфель, наполненный тетрадями с текстами песен, и он занимался составлением программы предстоящей записи. Хозяин подвел меня к нему и представил.

Выглядел единственный профессиональный бард России, о чем он сам не преминул заявить в самом начале записи, весьма импозантно. Его крупная фигура была облачена в толстый вязаный свитер, волосы “поэтически” взлохмачены, на крупном, ничего не выражавшем лице — фатовские усики, глаза прикрыты темными, несмотря на пасмурный день, очками. Его медовый тенорок представлял большой контраст с крупной фигурой.

Обсуждение записи предстоящего концерта заканчивалось уже в моем присутствии. Лица, финансировавшие запись, настаивали на том, чтобы было побольше, как они говорили, “похабных” песен, считая, что они особенно удавались автору. Лобановский вяло отнекивался, кося глазами в сторону женщин; но потом все же уступил, согласившись после каждых трех неприличных песен петь две-три приличные, и запись началась.

Сначала довольно приятным тенорком он объявил, уже для записи, что лента предназначается для таких-то и таких-то коллекционеров, для которых такого-то числа ленинградский бард Александр Лобановский и поет свои песни. Но перед этим он почему-то пропел несколько строчек какой-то песенки про Магадан, объявив его своим родным городом и местом, где началась его творческая карьера.

Весь концерт, длившийся более четырех часов, представлял весьма забавный музыкальный винегрет из очень неплохих и мелодичных лирических песен, песен, мягко говоря, эротических и песен просто не совсем приличных, но прямой похабщины я так и не услышал. Все было довольно ловко сбалансировано на невидимой, еле ощутимой грани.

Искусством сочинения эротических песен Александр Лобановский овладел в совершенстве. Он смело брался за разрешение всех существующих сексуальных проблем и проявлял при этом богатое чувство юмора, часто входя в раж настолько, что пел, как говорят музыканты, “мимо нот”. Такие песни, как “Фригидная женщина”, “Сексуально-загадочный случай”, “Сексуальный штопор”, “Половое бессилие”, “Когда-то нужно начинать”, “Неверная жена”, могли бы быть взяты на вооружение любым врачом-сексологом. Были и просто частушки — “Утренний экспромт” или “Ночные страдания”. Были песни, где Лобановский поднимался несколько выше желания затронуть “запретную” тему и таким образом развлечь слушателей. Песни “Почему так пьют и курят женщины?”, “Кредо современной проститутки” и некоторые другие, несомненно, несли следы попыток разрешить какие-то нравственные проблемы.

Мне кажется, из всей серии эротических песен того периода наиболее заслуживали внимания две песни, написанные с большим мастерством. Первая, “Русская шинель”, явно экспериментальная, поскольку в ней была предпринята попытка создания гражданственной песни в эротической теме. Начиналась песня словами:

И далее в ней рассказывалось о переживаниях молоденького солдата, никогда не испытавшего близости с женщиной, но знающего о том, что ему предстоит умереть в этом последнем бою, защищая эту самую деревню.

Хозяйка хаты, на крыше которой был установлен пулемет паренька, не зная, жив ли ее муж, ушедший на фронт, поняла его, пожалела… Словом, получилась великолепная песня, написанная с неожиданным для Лобановского чувством такта и меры. Вторая песня, “Из дневника замполита”, рассказывала о мучениях советских моряков, по полгода лишенных близости с женщиной и обязанных “блюсти” свою “коммунистическую мораль”…

Были другие интересные песни протеста, не эротические, такие как “Даешь Чаплина”, “Сенокос”, “Не хочу избираться в местком”.

В общем, концерт удался, и я с удовольствием переписал его для своей фонотеки, выбросив только те вещи, где Лобановский уж совсем терял чувство меры.

После я долго не встречал Александра Лобановского, но постоянно слышал его новые записи, радовался его творческим успехам и огорчался его неудачам. Самой крупной из всех была та, что он все-таки угодил за решетку.

Случилось это в начале семидесятых годов. КГБ долго и терпеливо следил за его “гастрольной” концертной деятельностью, и когда он слишком участил свои поездки в Воркуту, к бывшим зекам, не преминул пришить ему дело о наркотиках и “устроил” его на бесплатную государственную службу на срок около шести лет, который он и отсидел в северном Княж-Погосте.

С одной стороны, было его чисто по-человечески жаль, с другой — интересно, каковы творческие результаты этого его шестилетнего заключения.

Александр не обманул ожиданий. Вернувшись, он привез целый ворох всяческих песен протеста, просто лирических, зековских, уже рожденных настоящим талантом.

Из лагерных и тюремных очень выделялись “Куплеты бравого кувалдера”, “Побег из лагеря”, “В Княж-Погосте”. Из сексуально-эротических обращали на себя внимание “Ночь, проведенная с Бабой-ягой”, “Кто кого изнасиловал”, “Ласковый стриптиз”. Последняя поражала настолько светлым, просто солнечным освещением мечты о любимой женщине, что просто невозможно было поверить, будто эта песня написана в глухо закупоренной камере.

Александр Лобановский был женат пять раз. Всех своих бывших жен он “увековечил” в песнях, создав из них целую песенную серию. Если расположить их в хронологическом порядке, то получится “Кредо современной проститутки”, “Неверная жена”, “Оказалась любимая сволочью”, “Проститутка Буреломова”. О последней своей жене он еще не написал, но, наверное, напишет.

Статью об Александре Лобановском, единственном профессиональном барде России, хотелось бы закончить строками из его песни “Разговор с режиссером”:

Это он так сам рассказал о своем творчестве, даже беглый анализ которого говорит о том, что, пожалуй, “товарищ С.” его к себе на службу не дождется».

Первый легальный концерт Лобановского в СССР состоялся в 1987 году — цензура еще имелась, но не зверствовала с прежней силой, — а единственный официальный диск увидел свет лишь в 1993-м. Этот проект был записан под аккомпанемент «Братьев Жемчужных» (кого же еще?) и переиздан в 1997 году на лазерном диске. Хотя на Западе в восьмидесятые годы не раз выходили альбомы с его песнями. С начала девяностых годов Александр Лобановский объездил с гастролями многие страны, оказалось, что его знают, помнят и любят в США и Австралии, Германии и Англии, Швеции и Финляндии.

В последние годы «солнечный бард» испытывает невероятные проблемы со здоровьем, но ныть и раскисать не в его характере. Александр Николаевич продолжает творить и выступать. По-прежнему много читает, пишет, коллекционирует афоризмы и кулинарные рецепты.

Пожелаем Александру Николаевичу Лобановскому, чтобы солнце его таланта согревало нас еще многие годы. От него на душе теплее.

Валерий Борисович Агафонов родился перед самой войной, весной 1941 года, в Ленинграде, на Моховой улице. Его мать была педагогом, а отец — сотрудником библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, специалистом по восточным языкам. В самом начале войны он попал в ополчение и погиб под Смоленском. Мать с двумя детьми пережила ленинградскую блокаду. Тяга к музыке проявилась у мальчика рано, еще в детском саду он удивил воспитательницу, затянув тонким, чистым голоском известную песню послевоенных нищих: «Подайте, подайте, кто может, из ваших мозолистых рук! Я Льва Николаевича Толстого второй незаконнорожденный внук…»[9]

Отучившись восемь классов школы, Валера ушел в ремесленное училище, где впервые встретился с Юрием Борисовым. Именно с той поры, с конца пятидесятых годов, юноша навсегда «заболеет» романсом. Любовь к гитаре и пению пробудили в молодом человеке аргентинские фильмы со знаменитой исполнительницей Лолитой Торрес. Он сделал попытку поступить в театральный институт, но из-за отсутствия диплома о среднем образовании («ремесленное» наш герой так и не окончил) его не приняли.

«Я учился некоторое время в театральном институте на Моховой, — вспоминает друг Валерия художник Петр Капустин. — Агафонов работал там радистом. Соединял провода, бегал такой худенький, яркий, рыжий. Его звали Факел. Он сначала учился в ремесленном училище, потом на шлифовщика, в школе рабочей молодежи. Работал на заводе им. Свердлова. Затем был театральный институт, куда он стремился изо всех сил. В институт он принят не был, но его взяли туда вольнослушателем. Он бегал к Меркурьеву, брал какие-то уроки. В этом институте были уникальные люди. Начиная с Николая Олялина…

Та ситуация не могла не оказать огромное влияние на такого впечатлительного человека, как Агафонов. Он впитывал все как губка — и хорошее, и плохое. У него была совершенно невероятная память и фантастическая работоспособность. Теперь театральный институт хвастается — вроде как у них учился Агафонов. На самом деле там его игнорировали. Ну, Валерий-то не лыком был шит. Он учился у жизни. Там рядышком находился Тимур Баскаев. Это кличка, а на самом деле — Василий Тимофеевич Дугинец. Был такой кагэбэшник, очень хороший и веселый человек.

Он был гораздо старше нас. На Моховой у него была мастерская. И он научил Валерку играть на гитаре, потому что сам в Париже что-то играл в кабаках.

Потом Валерка начал заниматься с Борисовым, который обладал абсолютным музыкальным слухом. Он оказал на друга огромное влияние».

С начала шестидесятых годов Валерий Агафонов пробует пробиться на сцену: выступает на небольших площадках. Однажды он набрался смелости и пришел на прослушивание в Ленконцерт. Возглавлявший комиссию режиссер-цензор, послушав несколько композиций, спросил новичка: «Почему я не услышал в вашем репертуаре ни одной советской песни?» Юноша молча взял гитару и сошел со сцены.

Он пел только то, что ложилось ему на душу. Конъюнктура и Валерий Агафонов — понятия несовместимые.

«В дальнейшем, когда ему предлагали спеть что-нибудь патриотическое, он, показывая характерный русский жест, когда человек выпивает, говорил: “Я предпочитаю беленькое”». Подобные выпады в сторону советской власти не могли остаться незамеченными, и, по воспоминаниям самого маэстро, однажды он «доигрался и допелся» — его вызвали в КГБ (и, судя по нижеприведенному рассказу, делали это в дальнейшем не раз). «Меня вызывали в Большой дом. И эти ребята даже гитару разрешили пронести. Я не знаю, из любопытства или нет, но я им такие концерты закатывал — они чуть ли не плакали».

Гораздо позже, ближе к восьмидесятым годам, когда романс потихоньку начал появляться на эстраде, Агафонова пригласили в Ленконцерт снова. Одним из членов худсовета оказался Эдуард Хиль. Он заставил артиста петь больше трех часов подряд. Ему просто понравилось. Все говорили: «Может, хватит?» А Хиль отвечал: «Нет, пусть дальше поет!» Может быть, он ждал, когда Агафонов выдохнется? Вряд ли бы дождался. «Валера был бесконечен…» — прокомментировал давнюю историю один из друзей артиста.

Единственное, что Валерий Агафонов любил в жизни по-настоящему, — это петь. Интерьеры, состав и количество публики его не трогали абсолютно: у пивных ларьков для ханыг, во дворе случайным прохожим, пассажирам в автобусе… Его не приходилось упрашивать. На редкие выступления на другом конце мегаполиса или в пригородный пансионат он летел как на крыльях, а заехать через день-другой за гонораром не мог (забывал, не хотел, ленился?).

«Валера не любил над собой давление, дисциплину. Он любил бесшабашную цыганскую жизнь, одно время он даже работал в цыганском ансамбле и некоторое время кочевал с цыганским табором. Его там чуть не зарезали из-за одной красивой девушки», — рассказывает Петр Капустин.

«В середине шестидесятых годов Агафонов некоторое время работал осветителем в учебном театре театрального института. Там и состоялись и первые его вокальные пробы, и первый творческий успех. Пел в перерывы, свободные от прямых его обязанностей — ставить свет на спектаклях, — пишет М. Любомудров. — Возможно, что судьба Агафонова так и затерялась бы в житейском море, в скитаниях по разным пристаням. Поддержка пришла неожиданно. Провидение сулило ему иное. На Валерия обратила внимание замечательная женщина — филолог Елена Бахметьева. Почувствовав в певце крупный талант, проникшись сочувствием к его неустроенной жизни, Бахметьева стала помогать ему. Началась совместная работа над репертуаром. Рядом возник взыскательный судья, обладавший художественным чутьем и вкусом. Вскоре они поженились, и Валерий обрел в жене и верного друга, и своеобразную путеводительницу, которая помогала преодолевать житейскую неприспособленность артиста, вытаскивать его из омута бесприютности, разбросанности, постоянной бытовой взлохмаченности. Не сомневаюсь в том, что именно Бахметьева сыграла решающую роль в художественном становлении Агафонова, в превращении дилетанта в того великого артиста, которого мы теперь знаем. Понимал ли это сам Валерий? Есть основания усомниться в этом — иначе он вряд ли расстался бы с Бахметьевой».

Вместе с супругой Валерий Агафонов переезжает из Ленинграда в Вильнюс, где поступает на службу актером в Русский драматический театр, параллельно много ездит по стране с концертами. Больших ролей ему не давали, максимум небольшие эпизоды на пару реплик, но зрители заметили и полюбили самобытного артиста.

«Литовский период» — наиболее плодотворный в его творческой судьбе. Именно в Вильнюсе он сумел создать несколько новых концертных программ, в частности на стихи Сергея Есенина, писал картины, занимался скульптурой.

В 1970 году на экраны страны вышел фильм «Путина», где певец сыграл небольшую роль, а в 1980-м в картине «Личной безопасности не гарантирую» в его исполнении прозвучала песня Юрия Борисова «Закатилася зорька за лес…»

Что послужило причиной возвращения обратно на берега Невы, я не знаю. Вероятно, буйная, мятущаяся натура художника. Так или иначе, в семидесятые годы Агафонов расстается с Бахметьевой и возвращается в родной город. Товарищ музыканта Николай Афоничев в интервью газете «Смена» в 1991 году вспоминал тот период так:

«Году в семидесятом я уже много слышал о нем от своего друга музыканта Димы Тасенко. И вдруг он появился. Мы сидели в мастерской у художника Бори Каулнена холодной осенью или в начале зимы. Полумрак, горят свечи, пара бутылок на столе. И появился человек в меховой шубе, в котелке, очень красивый. Он скинул эту шубу — под ней был замечательный фрак, кружевная рубашка, какая-то немыслимая бриллиантовая брошь. И сразу, после первых же его слов, было понятно, кто это. Это был такой актер из прошлого века, актер, который после бенефиса получил много денег — и загулял! Он приехал из Вильнюса, где работал в театре, счастливый, богатый. Но через две недели больше ничего не было: ни фрака, ни шубы, ни денег. Позже я понял, что это обычная история для Валеры. Потом он работал в Театре эстрады, в цыганском коллективе Бориса Владимирова. На прослушивании он пропел несколько вещей, и его в тот же вечер включили в программу под фамилией Ковач. Сказали: фамилия Агафонов для певца не годится, будешь венгерским цыганом, Ковачем. Лиля Тасенко покрасила ему волосы в черный цвет. Потом, когда он уснул, выпив, в мастерской у ювелира Андрея Абрамичева, тот проколол ему ухо и впаял золотую серьгу. Именно не надел, а запаял прямо на ухе. И все время, пока он пел у цыган, ходил с этой золотой серьгой. Когда те же цыгане перешли в ресторан “Восток” в Приморском парке, там Валере что-то не понравилось. Он стал прогуливать эти концерты, ведь Валера был человек очень свободный. Он не понимал, что такое производственная дисциплина. У него было огромное чувство ответственности — в том случае, если дело касалось искусства. Чтобы кому-то петь, он мог вставать, бежать ночью куда угодно, в любую мастерскую, садиться на самолет, лететь в Днепропетровск, где у него были слушатели! Но если дело касалось отбывания повинности, административной принудиловки, то ему на это было совершенно наплевать. Он не боялся наказаний, его не интересовали записи в трудовой книжке. У него были люди, которых он любил, — и все. Валера был центром самых разных компаний, групп, которые между собой порой и не соприкасались. В нашем кругу были художники, актеры, музыканты. Я не могу назвать их всех, кого-то уже нет в живых… Бывал в нашей компании, у Димы Тасенко, на Рубинштейна, и Аркаша Северный. Он с удовольствием слушал Агафонова. Вообще когда пел Агафонов, когда играл на гитаре Тасенко, то Северный только слушал. И даже не пытался петь. Валера был очень талантливым рассказчиком, он мог читать Пушкина часами. Он прочитал “Мастера и Маргариту” и знал ее почти наизусть. Если вещь ему нравилась — он ее вбирал сразу. Валера часто даже и жил живописью, одно время он писал портреты за пятьдесят рублей. При жизни у него было всего двадцать минут записей на радио. И один раз он выступал перед Восьмым марта по телевидению. Был сюжет в “Мониторе” — его как бы случайно встретили с гитарой у Казанского собора. И он как бы случайно спел для женщин романс у Казанского и поздравил их с праздником. Но этого материала не осталось, его стерли… Для профессиональных музыкантов он был дилетант. У него не было ни диплома, ни каких-то других официальных бумаг, которые открывают двери… И вообще он не мог работать ни в какой официальной организации. Он не понимал, почему должен ходить к кассе за зарплатой, почему он должен вообще где-то “числиться” — ведь он работает с утра до вечера, работает для людей, поет! Ему трудно было это объяснить. Вот мы ехали в автобусе, он мог сказать: “Все, больше из этого автобуса никто не выйдет”. Расчехлял гитару — и начинал петь. И пока он не переставал — ни один человек из автобуса не выходил. Все хватались за поручни — и слушали его».

Давняя знакомая семьи Агафоновых Т. И. Чернышева приводила в воспоминаниях о встрече с совсем еще молодым исполнителем интересный эпизод:

«Однажды Валерий приехал к нам в Москву, переночевал, а затем отправился куда-то по делам. К вечеру он вернулся с большой стопкой нот и очень довольный. Оказывается, он ездил куда-то за город в подмосковную дачную местность, где жила когда-то знаменитая, но почти забытая исполнительница старинных русских романсов. К сожалению, я не помню, кто именно и когда это было. Возможно, это была Тамара Церетели или Изабелла Юрьева, а может, еще кто-то такого же ранга. Скорее всего, это было в конце семидесятых годов. Валерию каким-то чудом удалось узнать ее адрес, и он с трепетом душевным отправился к ней. О своей встрече с этой знаменитостью Валерий рассказал следующее. Он нашел ее дом. Это было одноэтажное деревянное строение с палисадником под окнами. Поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Вскоре вышла пожилая женщина, по-видимому, домработница, и спросила, что ему надо. Валерий назвал себя, сказал, что он исполнитель романсов и страстный поклонник знаменитой певицы и что он хочет ее увидеть. Но женщина ответила, что хозяйка посетителей не принимает. Тогда Валерий сел на лавочку против окон заветного дома и запел романс: “Милая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою…” И она его услышала и пригласила в дом. Там Валерий сумел полностью ее обаять. Он рассказал о себе, что-то спросил у нее и пел, пел. Она стала вспоминать свою молодость и тоже петь разные романсы и, наконец, исполнила романс, в котором есть такие слова (привожу по памяти, не совсем точно): “…ты несмелый такой, так целуй, черт с тобой, черт с тобой”. А перед расставанием подарила Валерию ноты романсов».

Вернувшись в Питер, Валерий Агафонов стал петь в валютном баре гостиницы «Астория».

Друг юности певца известный бард и писатель Борис Алмазов в книге «мемуаров под гитару» рассказывает:

«Валерий — сложный человек, и рядом с ним было непросто. Но вот он брал гитару, прикрывал свои огромные, словно с иконописного лика, глаза — и рождалось то главное, ради чего он жил, ради чего ему многое прощали близкие и друзья и все те, кто был готов следовать за его голосом на край света.

У него делалось другое лицо, стирались черты повседневности — и являлась душа. Кончалась песня, и все возвращалось: и гримасы, и анекдоты, и босяцкая неустроенность, и безалаберность, смягчалось это только его бескорыстием и добротой. Все, кто знал Валерия, мирились с его недостатками, зная, что они не главное: главное — минуты восторга, какие он умеет дарить своим пением, когда его голосом говорит Бог.

Директор ресторана гостиницы “Астория” вспоминала:

— Я тридцать лет в системе… Меня удивить нельзя! И вот он пришел, неказистенький такой, рыженький: “Я хочу петь у вас в валютном баре”. А я злая тогда была: ну, как всегда — дежурные неприятности: недостача и т. д. Говорю: “Пойте”. “Здесь?” — спрашивает (а у меня кабинет малюсенький, два на два). “Нет, — говорю, — в Голливуде!”

Он взял гитару… и через сорок минут я опомнилась только потому, что у меня от слез промокла вся кофточка! Боже мой!..

Я сшила ему лиловую бархатную блузу с бантом, лаковые туфельки заказала. Брючки в лучшем ателье. Он стал такой хорошенький. Через неделю смотрю: он опять в рваном свитере: “Когда я в этой одежде, — говорит, — иностранцы больше платят”. И тоже врет: он блузу кому-то подарил!

Я помню тот период в его бурной жизни, когда обреванные слезами восторга, редкие в ту пору, но достаточные для “Астории” бывшие русские рвали на груди пластроны и набивали его гитару долларами. Он их потом оттуда вытрясал, изображая обезьяну из басни Крылова “Мартышка и чурбан”. Он зарабатывал по тем временам сказочные деньги! К нему тут же присосались валютчики, и кончилась валютная гастроль тем, что он чуть не сел. Просто Бог спас».

_{Валерий Агафонов в том самом свитере…}

По легенде, однажды в «Асторию» заехал поужинать находившийся с официальным визитом в СССР президент Франции Шарль де Голль, и, естественно, «на сладкое» высокому гостю подали русские романсы в исполнении Агафонова. Французы долго хлопали, благодарили, а когда генерал со свитой удалился, на глаза исполнителя попался ресторанный счет, где последней строкой (как самый дешевый пункт), в аккурат после изысканных блюд и вин, стояло: «Вокалист — 6 руб. 50 коп.».

Еще о работе в заведении для фирмачей рассказывают такой случай:

«Там оказался жесткий регламент, и можно было петь только три разрешенных цензурой романса и повторять их через небольшой перерыв всю ночь. Конечно, Валера понял, что это загоняет его в жесткие рамки, и хотел уйти. Но его не отпускал администратор. Тогда Агафонов исполнил “Россию” Блока, и администратор так испугался, что сам попросил его уйти. А перед этим к нему подошел молодой человек в штатском и сказал, что эту песню петь нельзя. Агафонов: “Почему нельзя? Это во всех книгах напечатано”. “В книгах можно, а петь нельзя”, — ответил чекист».

О последних днях исполнителя ходят противоречивые сведения. Приведу две версии его смерти. Первая — из уст уже упомянутого Петра Капустина.

«Он ждал свою Таню (Т. Агафонова — вторая жена. — Авт.). Она его отпустила из деревни. А он как вырывался из-под ее опеки, сразу начинал вести себя хуже, чем нужно. Вот и здесь он вырвался на свободу и… У него была такая нагрузка — концерты, концерты, все время какие-то площадки.

И ребята его окружали… Где-то они выпивали всю ночь. Таня должна была в этот день приехать. Короче говоря, когда он ехал на одну из площадок, он, по-моему, не похмелился, его заставили выпить молоко, и это сыграло свою роковую роль. Он умер в какой-то частной машине, ехал на очередной концерт».

Закончить «повесть» жизни гениального исполнителя русского городского романса Валерия Борисовича Агафонова я позволю себе отрывком из книги Бориса Алмазова «Не только музыка к словам…»:

«На что он жил всю жизнь, неизвестно. А вот для чего он жил, становилось ясно с первой секунды, как только начинал звучать его глубокий и страстный голос, когда рождались романсы на той редкостной ноте, что делает исполнение Агафоновым безупречным, классическим. Музыкой и поэзией на все времена. Для того чтобы так петь, нужно много перестрадать.

Валерий прожил мученическую жизнь… Он все время пребывал “на грани”… Его старинный друг говорит, что близкие и друзья настолько привыкли к его выходкам, что совершенно спокойно на сообщение: “Вчера по Невскому средь бела дня совершенно голый мужик шел! Наверное, на спор”, — спрашивали: “Что, Валерка с гастролей вернулся?”

Валерий читал как умалишенный… Он мог встать на колени посреди грязной улицы, выпрашивая редкую книгу. На одну ночь! На сутки! Но в конце суток мог подарить прочитанную чужую книгу первому встречному. Забывал, у кого взял! И что книга не его собственность!

На пари, на спор он мог сделать что угодно. Он попадал в такие истории, в такие пьяные драки… Правда, я убежден, что сам он никогда, ни при каких обстоятельствах никого не ударил. Не смог бы!

Казалось, ему все равно и он ничего не боится. Но был страх. Тяжелый, постоянный: он боялся потерять голос. Каждое утро. Пробуя осторожно: здесь ли он, не ушел ли… И радуясь, что еще один день судьба ему подарила. Он-то ведь знал, что у него врожденный двойной порок сердца. Что при его жизни он может умереть в любую минуту. Что и произошло…

_{Валерий Агафонов. 1970-е}

Ему стало плохо с сердцем на Московском вокзале. Медсестра, видя, что он с похмелья, ушла на обед, закрыв медпункт.

Он умер на заплеванном асфальте перрона. Он — голос ангела! Так почему же он жил такой жизнью?

Странная мысль приходит в голову: человек, впаянный в будни, в обыденность, не смог бы подниматься до таких неземных, таких далеких от этих будней творческих высот. Нужно было выломаться из действительности… А в казенно-размеренные 60–70-е это почти немыслимо… Вот он и юродствовал в самом прямом и русском смысле, неся крест юродивого…

Все уравновешено — и безжалостная судьба, и страшная, нелепая смерть…»

Это случилось осенью 1984 года, Валерию Агафонову было всего лишь сорок три…

Уже после смерти, в перестроечные годы, фирма «Мелодия» выпустила шесть пластинок романсов в исполнении блестящего певца. Сегодня все его творческое наследие переиздано на компакт-дисках. Летом 2007 года в Санкт-Петербурге прошла премьера документальной киноленты С. Зайцева «Порог сердца», посвященной маэстро.

Поэт Юрий Борисов откликнулся на смерть лучшего друга горьким стихом:

Может, виной расстояния, Или я сам не спешил?.. Что ж ты мои ожидания Встречей не разрешил? Черной тесьмой перехвачены Близкие сердцу черты. Все, что судьбою назначено, Бережно выстрадал ты. Спишь на цветах увядающих, А у тебя в головах — Осени лик всепрощающий С тихою грустью в глазах.

«Все, что судьбою назначено, бережно выстрадал ты…» — эта строчка «эпитафии» в равной степени справедлива и для биографии самого автора стихотворения.

«Недлинная дорога» российского природного гения Юрия Борисова была едва ли легче жизни Валерия Агафонова. Судите сами…

Юрий Аркадьевич Борисов родился осенью 1944 года в Уссурийске в рабочей семье.

После окончания войны вместе с родными переехал в Ленинград, но воспитывался большую часть времени в детском доме на Каменном острове.

В 1958 году молодой человек поступает в ремесленное училище, но окончить обучение ему не удается: совершив мелкое хулиганство, он получает первый срок — три года. Едва освободившись, вновь попадает за решетку — на этот раз за кражу. Выйдя в начале шестидесятых на волю, наш герой знакомится с известным до войны гитаристом-виртуозом Александром Ковалевым, который, разглядев в юноше незаурядный талант, начинает передавать ему секреты мастерства. В этот период Юрий Борисов даже поступает на заочный факультет Московского института культуры, однако окончить вуз ему не удается.

_{Юрий Борисов}

Юрий умел неплохо работать по дереву и вместе с приятелем, художником Виталием Климовым, делал гитары. На одном из инструментов его работы играл, конечно, Валера Агафонов. Сестра Юрия Борисова Ольга вспоминала:

«Юра с Валерой часами просиживали у нас дома на Малой Посадской над старыми нотами, неизвестно откуда появившимися у них. Впервые вся наша коммуналка услышала необыкновенное исполнение Валерой романсов и песен. Юра стал учить Валеру играть на гитаре по-настоящему, поставил ему руку, и впоследствии чудесный аккомпанемент стал неотъемлемой частью исполнительского мастерства Валерия Агафонова. Стихи Юра писал все это время, но знакомство и дружба с Валерием заставили всерьез обратиться к авторской песне. Так это началось».

Юрий Борисов жил какой-то «рваной», неприкаянной жизнью маргинала (как и все русские поэты, наверное?), он сменил дюжину разных профессий: работал грузчиком в магазине и на киностудии «Ленфильм», дворником, рабочим на фабрике музыкальных инструментов, вокалистом в Морском клубе, вел курсы игры на гитаре… В 70–80-е годы еще несколько раз был судим. Причинами новых сроков становилось обычное тунеядство, банальное отсутствие прописки, как следствие — бродяжничество и злоупотребление спиртным. Однажды его судили (и дали реальный срок) за… подделку для жены больничного листа.

«Обычно Борисов попадался на пустяках, — говорит друг юности Валерий Кругликов. — Еще в ремесленном училище, в “академии”, как они ее называли, он с товарищами “подломил” винный магазин. Денег не взяли, зато “бормотухи” — залейся. Тут их и повязали. Один раз он сел за паспорт, который завалился под холодильник, и Борисов не смог найти его во время паспортной проверки… Хроническое безденежье и бездомность преследовали Юру».

По зеленым лугам и лесам, По заснеженной царственной сини, Может, кто-то другой или сам Разбросал я себя по России. Я живу за верстою версту, Мое детство прошло скоморохом, Чтоб потом золотому Христу Поклониться с молитвенным вздохом.

Живописец Петр Капустин, друживший как с Агафоновым, так и с Борисовым, в одном из интервью обронил: «Борисову было абсолютно безразлично, как на него смотрят, как он выглядит со стороны. Он весь был соткан из страстей. Он знал, что он гениальный поэт. Он знал, что пишет для истории. Он знал, что он ничего за это не получит. Ему было абсолютно безразлично, как его воспринимают. Ему было приятно, что он знает себе цену и что цену ему знают многие его друзья. Валера Агафонов все понимал. Он знал, какой высоты поэзия Борисова и особенно его музыка. Борисов оказал огромное влияние на Агафонова как ситуационно, в смысле поведенческого плана, так и в смысле искусства».

Борисов не обладал ярким театральным артистизмом, присущим Агафонову. Он находился словно в тени Валериного таланта. Даже после смерти Агафонова, когда стали появляться его пластинки, творчество самого Борисова так и осталось неизвестным для широкой публики — до сих пор нет его дисков, не изданы стихи.

«Юрий Борисов был аутсайдером, жил на грани небытия. Не желая даже в малом зависеть от советской власти, жить по ее законам, Борисов сознательно лишал себя внешних примет социального успеха. Он был свободен и смел смелостью человека, которому нечего терять.

Снова деньги, пьянка, шутки, карты и скандал. У какой-то проститутки нынче ночевал. Эх, ты, пьяное раздолье: пей да веселись. У меня собачья доля и пустая жизнь. Я сегодня всем довольный — денежный простор. Завтра лягу спать голодный под чужой забор. Непогоду матом кроя и всплакнув тайком, я накроюсь с головою рваным пиджаком. Что вчера была моею, проплывет, как дым, той же самою аллеей под руку с другим. Все друзья меня забудут — дружба иссякла, и никто меня не спросит про мои дела. А пока гуляю рьяно, денег не щадя, томным блеском ресторана радую себя. Упиваюсь жгучей страстью, ласку губ краду… Завтра друга по несчастью я себе найду. Мне приснятся денег груды, мрачные гробы… Завтра выброшен я буду за овин судьбы.

Но тем не менее бомж и зек Борисов не был люмпеном в культурном смысле. Он ощущал свою отверженность, будто идущий в последнюю атаку белый офицер или советский зек на лесоповале. Все герои его романсов — это загнанные в угол люди: “отступать дальше некуда, сзади Японское море”.

Живя в эпоху безвременья и почти всеобщей общественной покорности, Борисов ностальгически тянулся ко времени, когда мечты сбывались. Как и все романтики, он относил золотой век человечества в прошлое, а не в будущее. Трагизм своей жизни и времени он соотносил с трагедией тех, кто первыми вступил в борьбу с насилием и ложью, охватившими его Родину, мысленно присоединяясь к борьбе белого движения с красным террором — и это, пожалуй, главный пафос его жизни и творчества. Борисов не боролся с советской действительностью. Он ее инстинктивно игнорировал. И, естественно, это влекло за собой многочисленные конфликты с ее пошлыми и зловещими приметами: пропиской, принудительным трудом, тотальным конформизмом», — говорилось в программе радио ВВС, посвященной годовщине смерти поэта.

_{Юрий Борисов — поэт в законе}

Каким человеком запомнили Юрия Аркадьевича его близкие друзья? Если кратко — сложным. Несколько отрывков из воспоминаний Бориса Алмазова и Татьяны Агафоновой дают представление о его противоречивой личности.

«Когда хоронили Агафонова, он не был на похоронах. Не мог быть — сидел. Это — “шестая ходка”. Привычная и будничная, потому что большую часть жизни он провел в тюрьмах.

Когда он освободился и с друзьями Валерия поехал на кладбище устанавливать плиту и крест на могиле певца, обнаружилось, что надгробие изготовлено без гнезда, в которое можно вставить и забетонировать крест. Народ возмутился. Стали искать виноватых. Стали искать мастеров… Он взял молоток, зубило и три дня рубил камень. Днем и ночью. Тут же и спал, прямо на земле. Ему не привыкать. Те, кто украдкой подходил к могиле, слышали, как он постоянно разговаривал с покойным, как с живым… И потом тоже. На своем единственном за всю жизнь концерте или в застолицах говорил: “Валера сейчас выступить не может, поэтому я спою за него…” — не поясняя, что Валера умер.

Трезвым я его не видел никогда. Он был пьян чуть-чуть или сильно, что не влияло на качество виртуозной игры на гитаре, а вот пел медленнее. Он брал несколько аккордов и совсем не так, как Агофонов, низким, хриплым голосом запевал:

Все теперь против нас, будто мы и креста не носили…

Только самые близкие люди знали, что эта “белогвардейская песня” написана не в 1920 году, при последнем отступлении из Владивостока, а в семидесятые им — Юрием Борисовым. Поэтом “в законе”. По сравнению с его судьбою жизнь Валерия Агафонова выглядела вполне благополучной.

Странная дружба соединяла их. Борисов, не скрывая, завидовал Валерию. Не только голосу, но легкой душе. Сам он был человеком тяжелым. Да и каким может быть человек, родившийся в тюрьме, воспитанный в детдоме для детей репрессированных, шесть или семь раз возвращавшийся в тюрьму и умерший от застарелой формы тюремного туберкулеза. Борисов завидовал Агафонову, что не мешало ему обожествлять своего друга и писать для него песни такой красоты и такой пронзительной чистоты, что никак не представить их автора не из призрачного XIX века или страшного, но романтичного времени белых офицеров, а отсюда, когда весь мир превращается в индустриальную помойку, а зона становится привычным местом обитания.

Я пришел к своему товарищу Коле в его только что страшным трудом добытую квартиру, где еще стояли ведра с краской и клеем, рулонами лежали обои… В одной из комнат, рядом с нераспакованной мебелью, на полу спал человек. В позе спящего, в том, как была покрыта пиджаком голова, в босых жилистых ступнях читалась “школа”. Такую получают только в зоне.

— Кто это там у тебя?

— Да Юра Борисов. Проснется — к нам придет.

Он пришел к нам на кухню… Похмельно поглядел на стол. Есть ничего не стал. Очень худой, жилистый, сутуловатый… Сел — нога на ногу. Потом взял гитару и переменился. Сквозь густой налет “закона и зоны” глянуло другое лицо: в косом тщательном проборе на аккуратно причесанной голове, в темных небольших усах под изрытыми ветрами и побоями морщинами лица прочиталось другое — офицер. Никак не меньше. Русский офицер, не изменивший присяге, дравшийся до последнего патрона. Монархист.

— Он родился в тюрьме. А там наверняка много белых офицеров убивали, вот чья-то душа в него переселилась. Классическая реинкарнация, — сказал, как о чем-то само собой разумеющемся, Коля и добавил: — Он у меня вчера последнюю десятку украл… Я ему сказал, что больше денег нет, но он все равно украл. Пропил, наверное. Ничего. Вечером опять пришел.

— Как же это может быть? Душа офицера…

— Не путай реинкарнацию и карму. Это разные вещи.

Не знаю, как насчет кармы. Я человек православный… Но последняя женщина Борисова, ее он увел у лучшего друга, выбросилась после его смерти из окна.

И все же откуда “рецидив монархизма у тюремного рецидивиста”? Откуда такое богатство языка, если всю жизнь он провел в зонах? Загадка…»

«Валерина смерть его изменила, — делится воспоминаниями вдова певца. — Он был жестоким человеком. То есть такая форма у него была. На самом деле, по сути, нет. Но форма общения с людьми была очень… безумно тяжелой. С ним трудно было долго находиться вместе. Вообще Юра для меня очень многое сделал в последние годы. У него пропала эта озлобленность. Он, оказалось, был настолько добр, настолько открыт!.. Удивительно.

У Юры исполнение особое было, был такой глубокий бас. Он вообще был очень музыкальный. Но Юру почему-то все время затирали. Обидно! Потому что все выходят петь, кому не лень, а Борисова никуда даже не включают. Мне хочется, чтобы Юру Борисова знали. Последние годы безумно хотелось, чтобы у него был концерт и все увидели, насколько это прекрасный музыкант. Больше всего мне было обидно за его гитару. Но ничего не получилось. Человек просто не привык к эстраде. Да и больной он уже был очень. Чахотка… Он ведь был человеком, который не мог работать. Есть такие люди. Ну, не в силах он был подниматься в шесть часов утра и ехать на кирпичный, допустим, завод. Он мог только сочинять стихи и музыку, писать свои песни. Другая душа совсем. Кроме того, эта болезнь…

Я не представляю Юру в бархатном халате за чашечкой кофе. Этот человек ни за что не изменил бы стиль жизни. Он сам себе сотворил такую жизнь. Это уже судьба. Но ни о нем, ни о Валере я не могу сказать, что жили они несчастливо и ужасно. Жизнь их была счастливой, трудной, но счастливой. Даже у Юры Борисова, даже у Юры!.. Трагичной? Да. Но опять-таки когда человек ничего не переживает, откуда он что возьмет? что сможет создать? А у них у обоих такая чуткость, такая восприимчивость ко всему была! Они могли понять все. Главное, что они — Юра, Валера — состоялись».

Юрий Борисов умер от туберкулеза в Москве, в больнице на Поклонной горе, в разгаре лета 1990 года. Он оставил на пленке и в тонких тетрадках едва ли полсотни стихотворений. Большинство из них легли на музыку. И звучат эти произведения по всему миру до сих пор. За год до ухода, смертельно больной, прикованный к постели Борисов успел подержать в руках пластинку с записью своих песен в исполнении Валерия Агафонова. Диск-гигант назывался «Белая песня», и вышел он в 1989 году на Ленинградской студии грамзаписи. Однако по неясным (или вполне очевидным?) причинам пару лет спустя те же песни записала на своем альбоме Жанна Бичевская, вовсе не указав автора. А потом таковой нашелся… Михаил Звездинский.

«В Одессе-маме музыкальная стихия…» Точнее не сформулируешь — город у Черного моря всегда славился великолепными артистами, певцами, музыкантами и поэтами. Сколько блистательных имен подарила миру Одесса! Да не просто статистов, а звезд первой величины! Что же касается основной канвы нашего повествования, то тут щедрость «мамы» была поистине безгранична — одесситы внесли гигантский вклад в развитие «русского жанра». Вспомните! Еще до революции на театральных подмостках Одессы зажглись звезды Юрия Морфесси и Изы Кремер. Чуть позднее покорил публику юный Леонид Утесов. В этом городе начинали творческий путь будущие звезды русской эмиграции: Рита Коган и Александр Шепиевкер, Майя Розова и Михаил Боцман. В далекие шестидесятые годы «жемчужина у моря» стала первым городом, откуда разлетались по всему Союзу пленки, загадочно подписанные: «еврейские одесситы». Данный тавтологический ярлык скрывал под собой множество персоналий ярких, неординарных исполнителей: солист группы «Бородачи» Илья Байер, подзабытый сегодня Владимир Ефимчук (первый проект Станислава Ерусланова), мифический коллектив «Воркутинцы», знаменитый Алик Берисон, почти официальный даже в блатной песне Михаил Водяной и, конечно, искрометный и неподражаемый Алик Фарбер.

Большинство перечисленных фигур советского андеграунда сегодня поглотило пространство или время. Солист «Бородачей» уже лет тридцать живет в Австралии. Затерялся след исполнителей команды «Воркутинцы». Давно не стало прекрасного артиста оперетты Михаила Водяного. Трагически окончился жизненный путь Алика Берисона.

В конце прошлого года бывший однокашник певца Всеволод Верник поделился своими воспоминаниями о нем. С небольшими сокращениями я хочу включить их в свой рассказ.

«Арнольд Александрович Берисон родился 30 июля 1938 года в музыкальной семье. Окончил музыкальное училище по классу баяна и работал руководителем ансамбля, сперва в ресторане на старом Морвокзале, потом в небольшом, очень уютном ресторанчике “Якорь” на Большом Фонтане. Мне рассказывали, что столик в “Якоре” резервировали за две недели! Там, подальше от центра города, собирались “деловары”, решали свои проблемы, проводили разборки бригады воров, а заодно слушали песни “за жизнь”, “за Одессу” в исполнении Алика Берисона. У Алика был баритональный тенор, поставленный самой природой. Он прекрасно пел итальянскую лирику, песни из кинофильмов, цыганские песни, ну и блатные песни тоже. Хотя сам признавался мне, что поет их больше ради денег.

Он стал записывать свои песни на кассеты, и они разлетались мгновенно!

Одним из первых среди музыкантов он купил себе мотоцикл и потом никогда не отказывал подвезти кого-нибудь, но это происходило только дважды: первый и последний раз! Второго такого лихача Одесса не знала, разве только Уточкин? Дважды с Аликом никто не ездил. Еще Берисон увлекался культуризмом. У женщин он, как говорят в Одессе, таки имел успех!..

А потом Алик женился. Но первый брак оказался неудачным.

Прошло несколько лет… Видимо, дела у него шли неплохо, он приобрел “Жигули” и снова женился. Ее звали Люба. Она была очень красива, и Алик был с нею счастлив… до 26 октября 1974 года.

Они ехали с женой по загородной трассе. Погода была неважной: моросил мелкий, нудный дождик, и Люба задремала, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Как перед машиной оказался летящий навстречу самосвал, Алик не заметил, но инстинктивно затормозил. Его машина пошла юзом, и удар самосвала пришелся на левую заднюю дверь… Он не помнил, как вылез из машины, как вынимали из машины Любу, его Любочку, которой больше не было!.. В смерти Любы Алик винил себя. Его вызвали в суд, который должен был состояться 11 декабря 1974 года, а 7 декабря он пришел ко мне и сказал:

— Сева, ты же понимаешь, я сейчас не могу работать, займи мне денег.

— Какой разговор, Алик, — сказал я. — Тысячу тебе хватит? Вот, возьми.

— Вот хорошо, спасибо тебе, — сказал Алик, — в субботу поеду на толчок.

— Алик, какой толчок?! Зачем тебе толчок?!

— Ты понимаешь, Сева, я должен Любе купить шубу, ей там так холодно!

С этими словами Алик вышел из комнаты, а я еще минут десять сидел окаменевший… Потом, бросив все дела, помчался к Алику домой. Просил, чтобы за ним последили, чтоб на суд не ехал машиной, чтоб не оставляли его одного, чтоб… Он взял машину у кого-то и поехал по той же дороге. Примерно в том же месте он покончил с собой, намеренно разогнав машину и резко затормозив. Это случилось 11 декабря 1974 года. Ему было всего 36 лет… Он похоронен на Еврейском кладбище в Одессе».

Главный герой данной главы Алик Ошмянский (Фарбер) также приятельствовал со своим тезкой. Вот как звучит рассказ о тех событиях из его уст.

_{Алик Ошмянский (Фарбер). Лос-Анджелес, 2002}

«Берисон был заметной личностью в городе в шестидесятых годах. Огромный, как медведь, и очень добрый, неправдоподобно добрый. Его постоянно приглашали куда-то выступать. Считалось, если праздновалась свадьба и не было Алика — свадьба не удалась. У него была любимая. Не помню ее имени. Очень красивая молодая женщина. Они поехали с Аликом на его машине куда-то за город отдохнуть и попали в аварию. Она погибла, а он выжил. И все. Его как подменили с тех пор. Он замкнулся в себе. Как-то я встретил его бредущего по трамвайным путям, он шел и не слышал, как ему сигналит вагоновожатый…

Несколько месяцев спустя он тоже разбился на машине. Авария, вроде грузовик какой-то на ночной дороге. Но люди говорили, что он сам приехал на место аварии, где погибла его любовь, и направил автомобиль в пропасть. Об этом происшествии была даже статья в одесской газете».

Память талантливого музыканта Алика Ошмянского хранит массу уникальной информации: воспоминания о годах юности, проведенных в Одессе, о людях, окружавших его, и интересных событиях, происходивших на берегах Черного моря, и не только. Сегодня певец и композитор Ошмянский, скрывшийся когда-то под «шпионским» псевдонимом Фарбер, живет и работает в Лос-Анджелесе.

О его эмигрантских «путях-дорогах» повествует глава «Одессит с цыганской душой» в моей первой книге «Русская песня в изгнании». Если она попадала вам в руки, то вы, наверное, помните, что он оказался едва ли не единственным из певцов-эмигрантов третьей волны, чей голос стал известен в СССР задолго до его отъезда из страны.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в очередной свой приезд в Калифорнию я поспешил увидеться с легендарным исполнителем и обстоятельно побеседовать о начале творческого пути, истории появления «той самой», первой записи, о коллегах и друзьях юности. За щедро накрытым столом, за что отдельное спасибо очаровательной жене музыканта Рае, началась в тот летний вечер наша встреча.

— Алик, вы родились в 1944 году, окончили музыкальную школу имени профессора Столярского, учились в консерватории, знали весь цвет творческой Одессы, до эмиграции в 1975 году руководили многими музыкальными коллективами. Попробуйте, как художник-импрессионист, широкими мазками воссоздать атмосферу, царившую в Одессе на рубеже 50–60-х годов.

— Одесса вообще самый музыкальный город, который я знаю. Мы жили в коммуналке в самом центре — угол Карла Маркса и Дерибасовской. Весной, летом из каждого окна неслись звуки гитары, баяна, звучали патефоны, потом стали появляться магнитофоны. У нас в квартире жила соседка-портниха, тетя Аня, очень бедная женщина, вечно в штопаных чулках, такая скромная. Но у нее единственной в нашей коммуналке был трофейный патефон и пластинки Лещенко. Раз в год, на ее день рождения, приходили гости, и они заводили этого запрещенного певца. Я всегда очень ждал этот день, чтобы насладиться его голосом. Так я впервые и услышал Петра Лещенко, кстати. А несколько лет спустя тетя Аня умерла, и представляешь, у нее все матрасы и перины оказались просто забиты деньгами. Я так удивился — вела настолько аскетичный образ жизни, но буквально спала на миллионах… Ну ладно, речь не о ней.

Период начиная с конца 50-х годов я называю «вторым нэпом». По какому-то гласному или негласному разрешению властей люди получили возможность заниматься небольшим бизнесом: открывались цеха, учреждались артели… Договаривались с колхозами, продавали излишки продукции, производили разный ширпотреб.

Помнишь эти щетки из конского волоса? Про них потом песенку сочинили:

Щеточки, щеточки — мой папа говорит: Кто придумал щеточки, тот точно был аид[12], Весело, щеточки, с вами мне сейчас, Памятник тому поставлю, кто придумал вас.

К чему я веду? У народа появились лишние деньги. Где их можно было потратить в то время? В кабаках, конечно. Приходили деловые, «катеньку» (сто рублей. — Авт.) в оркестр: «“Пару гнедых”! Давай! Сыграй для души!» И понеслось. Гуляли от души, с размахом. Одесса — портовый город. Когда моряки китобойной флотилии «Слава» возвращались из похода, они швыряли бабки налево-направо. Вино лилось, женщины смеялись, столы ломились. На следующий день весь Привоз был завален заграничными шмотками, косметикой, пластинками…

Второй момент, характерный для тех вольных лет, — возникновение настоящего культа свадеб в Одессе. Сто человек гостей — это минимум. Такая свадьба считалась скромной. Родители невесты, жениха из кожи вон лезли, старались пригласить лучших музыкантов. Все ребята играли на таких мероприятиях: Алик Берисон, «Бородачи», «Гномы», я со своим оркестром, конечно. Мы работали минимум четыре свадьбы в неделю, заняты были на год вперед. Люди назначали торжество на тот день, когда я свободен. Такая была популярность.

— А что пели в те годы на свадьбах и в ресторанах?

— Все, что гости пожелали. Знаешь, для музыканта катастрофа, когда его просят сыграть какую-то композицию, а он говорит: «Я ее не знаю!». Этого абсолютно нельзя допускать. Все — полная потеря репутации. Знаешь, не знаешь — играй, импровизируй. Если ты не знаешь, то кто-то из ребят в ансамбле должен был знать наверняка. Тут же напел тебе на ухо, и все — звучит нужная тема. У нас репертуар насчитывал больше тысячи песен, которые мы могли сыграть на раз. И еще столько же было в тетрадках. Джаз, блюз, эстраду, рок-н-ролл, блатняк — все делали вот так (щелкает пальцами). Да и сейчас это никуда не делось, только репертуар расширился (смеется).

— Можно подробнее поговорить именно о «блатняке»…

— Что я хочу сказать о тех песнях, которыми ты интересуешься. Сегодня их зовут «русским шансоном», мы не знали подобных терминов. Были лагерные песни, блатные, одесские. Кстати, в настоящих одесских вещах ты никогда не услышишь матерных выражений, неграмотность языка, возможно, нарочитую, можно уловить, но нецензурные слова — исключено. «Школа бальных танцев», «Денежки», «Сонечкины именины», «Жил на свете Хаим» — все написано с юмором, интеллигентно. Музыкальной основой для большинства классических одесских песен стали старинные популярные еврейские мелодии, так называемые «фрейлехсы» (в переводе с идиш «веселый танец». — Авт.). Они даже не имели названий, музыканты садились, и руководитель оркестра говорил: «Играем фрейлехс № 57!» И звучало… (Напевает мелодию «Жил на свете Хаим».) Много лет спустя кто-то придумал тексты под них. Мы исполняли такой репертуар на свадьбах и в ресторанах, но он никогда не был для меня основным. Откровенно говоря, мне больше по душе джаз, старая эстрада в лице Петра Лещенко или Морфесси… Я часто обращаюсь к классике… Так вышло, что публика запомнила меня по «одесским штучкам»… Что ж! Как я, одессит, могу не любить наши песни (улыбается).

_{Член политбюро ЦК КПСС Д. С. Полянский}

— Алик, остановимся на истории записи вашего первого магнитоальбома. Что предшествовало тому концерту и какова история псевдонима?

— В шестидесятые годы по всему Союзу гремел Одесский театр музыкальной комедии. В труппе собрались очень талантливые артисты: Миша Водяной, Сема Крупник, Юра Дынов, да и моя мама проработала там почти тридцать лет. На гастролях в разных городах, как это обычно бывает, после завершения выступлений проводился праздничный вечер. И вот однажды после серии аншлаговых спектаклей в Москве ведущих артистов труппы приглашают на торжественный прием в Кремль, плавно перетекающий в банкет и концерт с участием солисток кордебалета (смеется). На этом приеме присутствовал член ЦК КПСС по фамилии Полянский[13] (запомни это имя, уважаемый читатель, оно еще встретится на этих страницах. — Авт.). Не помню, кем он был, но пост занимал серьезный, потому что даже сама Фурцева[14] ему подчинялась. А в Одесской оперетте служил такой артист Семен Крупник, он, кажется, до сих пор там и остался. Сема — большой карьерист, из тех, кто всегда старается быть поближе к начальству, где, как говорят в Одессе, можно что-нибудь «споймать». Неудивительно, что в тот вечер он оказался за столом рядом с Полянским. Застолье есть застолье — атмосфера расслабленная, все довольны, пьют, веселятся. Полянский разоткровенничался, сказал, что очень любит блатные, нэпманские песенки, и спросил, не знает ли Крупник какого-нибудь парня, кто бы их здорово исполнял. «Я дам команду, организую студию. А вы, по возможности, запишите что-нибудь интересное, из старенького», — ласково приказал подвыпивший чиновник. Сема взял под козырек. В тот же вечер он звонит мне и возбужденным голосом говорит: «Алик, я только что говорил с членом ЦК! Есть просьба — надо срочно собрать ребят и записать программу одесских песен! Не волнуйся, студия будет предоставлена». Я чуть со стула не упал — какая студия в то время, конец шестидесятых годов! Даже такие люди, как Высоцкий, писались тогда дома на магнитофон, а тут студия да еще для подобного репертуара… На следующий день Крупник первым самолетом прилетел в Одессу и снова звонит мне: «Собрал команду? Срочно, Аленька, я не шучу, это просьба из ЦК партии!» Как назло, по каким-то причинам обычного состава моего коллектива не оказалось на месте, пришлось брать тех, кто под рукой. В итоге на записи звучат «скрипка, бубен и утюг» (смеется).

— Зря вы так, запись в считанные дни облетела весь Союз и вошла сегодня в «золотой фонд» жанра.

— Так слушай дальше. Приехали рано утром, заспанные еще, в студию какого-то ДК, и я с ходу записываю двадцать одну песню, а двадцать вторую — «Школа Соломона Пляра» — записывает Сема Крупник. Ставит, так сказать, виртуальный автограф на пленке, и она в этот же день отправляется в Москву. Все бы ничего, но у режиссера, кто сидел за пультом, осталась своя копия, которая уже на следующий день оказалась у коллекционеров. Многие из них не только собирали, но и продавали ленты. И тут в руки к этим людям попадает запись одесских песен, выполненная на профессиональном уровне, с хорошим звуком, без шипения и скрипа. Конечно, ее моментально растиражировали и стали продавать. Да еще на коробке писали мою настоящую фамилию. Я когда узнал, разволновался страшно. Пришел к людям, кто торговал этими катушками, и говорю: «Ребята! Мне неприятности не нужны! Меня уже и так затаскали из-за того, что я пел еврейские песни в ресторане, а тут еще пришьют исполнение хулиганских вещей. Уберите мою фамилию! Вообще не пишите ее никак! Я автор и имею на это все права!» Они, надо сказать, пошли навстречу и по неведомым мне причинам обозвали меня Фарбером. Так и появился Алик Фарбер. Эти события происходили примерно в 1965–1966 годах.

— Вы упомянули артиста одесской оперетты Михаила Водяного. Были ли вы знакомы, и если да, то, вероятно, знаете, пел ли Водяной «запрещенные песни», записывался ли, как вы, на пленку?

— О, Мишенька Водяной! Как я мог не знать его! Конечно, мы были приятелями.

Он не был коренным одесситом и попал к нам из Львовского театра, но город полюбил его. Леонид Утесов называл Водяного полпредом Одессы в Москве.

_{Михаил Водяной}

Мишу узнавали на улицах, им гордились. Во время работы над спектаклем «Белая акация», где Водяному предстояло сыграть стилягу-моряка по кличке Яшка Буксир, костюмеры долго не могли подобрать для него одежду, чтобы не просто модно было, а «последний писк». И вот, представь себе, «картина маслом»: Водяной фланировал по Дерибасовской и заметил какого-то парня в яркой рубахе-гавайке. Миша к нему: «Продай!» Ну, чувак был так рад — еще бы, лично Водяному понадобилась его рубаха! — что снял фирменную тряпку прямо с себя и просто подарил ее любимому актеру. А ты знаешь, что Михаил Водяной стал первым в истории Союза артистом оперетты, кому присвоили звание народного артиста СССР? «Легкий жанр»! Власть всегда считала его идеологически вредным. Уже после моего отъезда, в конце семидесятых, он даже стал директором театра и пробил новое здание для труппы.

На него настучала какая-то сволочь, якобы он ворует у государства, завели дело, и хотя оно развалилось, но сердце у Миши не выдержало — он вскоре умер.

— А сегодня Одесский театр музыкальной комедии носит его имя…

— Да, я знаю… Ты спросил, пел ли Водяной блатные песни. Нет, конечно. Он всегда был любимцем публики, да и власти ему, в общем, благоволили. Зачем ему было лезть на рожон?

— Но среди коллекционеров ходит пленка, где голосом, очень похожим на Михаила Водяного, кто-то поет: «Не один в пистолете патрончик…», «Одесса красная», «Сонечкины именины» и т. д. Там, кажется одиннадцать вещей всего.

— Ты говоришь о песнях, которые звучали в спектакле «Свадьба в Малиновке». Эту оперетту в 1937 году написал композитор Александров, правда, не тот, что сочинил гимн, — другой. В начале шестидесятых она шла на сцене одесской оперетты, и Миша играл там Попандопуло. Так было: сначала пьеса, потом фильм. Его и позвали туда, потому что уж очень он хорош был в этой роли. И пел он там эти песенки вполне официально. «Патрончик» там был (напевает), «Мясоедовская», «Про Одессу»… Кто-то, видимо, записал саундтреки из оперетты, вот и гуляет пленка. Нет, Мише неприятности были не нужны, у него и так все было окей.

_{Михаил Водяной в роли Попандопуло}

— А что за неприятности случились у вас из-за еврейских песен?

— Во всех городах страны в те времена существовали такие организации, как ОМА — объединение музыкальных ансамблей. В их задачи входило отслеживать репертуар, исполняемый ресторанными коллективами, на предмет идеологии прежде всего.

Я как человек с высшим музыкальным образованием также входил в ОМА. Такой получался парадокс, каких было немало при советской власти: днем я заседал в репертуарной комиссии, а вечерами шпилил «Семь сорок» и «Мурку» в кабаке или на свадьбе. Как вы думаете, работать в Одессе и не петь одесских песен?! За что же люди будут платить? За песни Серафима Туликова? Нет, конечно.

Однажды кто-то где-то услышал, что я пою на идиш, и меня вызвали «на ковер». «Как так! Вы исполняете еврейские песни!» — орал какой-то чин из райкома. Я отвечаю на голубом глазу: «Партия говорит, что мы должны быть интернационалистами!» (Смеется.) Но мой спектакль не прокатил. Меня уволили с должности руководителя оркестра Дворца бракосочетания, и я стал искать новую работу. И нашел — три года возглавлял цыганский ансамбль в Тульской филармонии. Объездил с ним всю Россию.

— Отсюда ваша любовь к цыганским мелодиям? Даже на обложке первой эмигрантской пластинки вы сфотографированы в костюме а-ля ром. Да и звучат там несколько блестящих «таборных» вещей. Чего стоят только знаменитые «Финские цыганки».

— Да, я очень люблю цыганскую культуру вообще. У меня есть близкий друг из старинного цыганского рода, который живет в Москве, — Юрий Цурило. Он великолепный музыкант, сумасшедшего уровня. Удивительно, но музыкальное чутье, вкус у цыган развит как ни у какого другого народа. Не зная нот, они такое вытворяют на гитаре… У меня дух захватывает! Кстати, в Канаде, в Торонто, в 1979 году я три месяца готовил грандиозный концерт из двух отделений, где исполнил в основном цыганские песни и русские романсы. Эта пленка никогда не выходила официально, но считайте, что у Алика Ошмянского существует и третий альбом.

— Встречались ли вы с легендарным парижским цыганом Алешей Димитриевичем во время его гастролей в 1984 году по городам США?

— Да, мне посчастливилось увидеться с этим великим артистом в Лос-Анджелесе. Сначала он давал полноценный концерт в зале, а на следующий день было организовано более кулуарное выступление в ресторане Misha’s, принадлежавшем семье эмигрантов второй волны. Алеша держался с большим достоинством, но в то же время скромно. На «разогреве» выступал постоянно работавший в ресторане югослав, затем аккомпаниатор Димитриевича прекрасный гитарист Костя Казанский пел несколько вещей вместе с Вероникой Кодолбан. И только потом выходил САМ Алеша.

Он показал тогда семь самых известных композиций из своего багажа: «До свидания, друг мой, до свидания» Есенина, «Жулика», «Мурку» (куда ж без них?), несколько романсов. Встречали его, кстати, овацией. На закрытое выступление пришли люди, понимавшие, что перед ними ЛЕГЕНДА, а вот накануне, в зале, многие не поняли его, уходили с концерта. Обидно… Мне посчастливилось пообщаться с маэстро, пусть и недолго. Он хорошо ко мне отнесся, показал несколько «фирменных» аккордов. Надо было видеть, как Алеша держал гитару… Он обнимал ее, словно живое существо.

В конце вечера я вышел на сцену и спел четыре старинные цыганские песни в его честь: «Пусть гитара звенит непрестанно», «Выпьем мы рюмку водки» и т. д. Алеша растрогался, было видно, что он рад тому, как его приняли. С ним была молодая жена-француженка Тереза, и он, конечно, хотел показать ей, что он знаменит и любим публикой.

— Алик, спасибо за интересный рассказ. Позвольте в завершение беседы вручить вам подарок от российских коллекционеров и сайта blatata.com: это восстановленная и отмастеренная запись первого концерта Алика Фарбера. Качество, поверьте, блестящее. Искали по всему бывшему Союзу и нашли.

— Спасибо, это очень приятно. Сегодня же послушаю и, возможно, сделаю, как сейчас говорят, ремикс. Максим, всем, кто меня помнит, передай обязательно сердечную благодарность.

После смерти Берисона, отъезда в эмиграцию Байера и Фарбера музыкальная жизнь в городе-герое Одессе продолжала бить ключом. О необычном явлении — семейном дуэте артистов, чьи голоса стали классикой жанра, — пойдет речь в этой главе. По легенде, певец Владимир Сорокин возник с косвенной подачи Аркадия Северного. В конце семидесятых годов для записи очередного концерта Станислав Ерусланов и Вадим Кацышевский пригласили Северного в Одессу. К приезду «короля» все было заранее подготовлено: найдена проверенная квартира и собран состав музыкантов, но все карты организаторам спутал закадычный «друг» певца — «зеленый змий», и проект оказался под угрозой срыва. Дабы усилия не пропали зря, энтузиасты в срочном порядке стали искать замену приезжему гастролеру, и их выбор пал на массовика-затейника из парка культуры и отдыха Женю Оршуловича. На ходу сочинив псевдоним и спрятав артиста за безликим именем «Владимир Сорокин», записали дебютный альбом. Результат, как говорится, превзошел все ожидания. Не обладая оперным вокалом, профессиональный актер и коренной одессит Евгений Оршулович так прочувствовал и подал материал, что ахнули даже матерые «писари». И покатило…

С 1979 по 1995 год Владимиром Сорокиным (так будет логичнее именовать в дальнейшем исполнителя) было записано свыше пятидесяти 90-минутных пленок. Он исполнял старые, «нэпманские» композиции и произведения своих коллег: Владимира Шандрикова, Вилли Токарева, Андрея Никольского, даже Владимира Высоцкого. Самое интересное, что Сорокину удалось не то что не испортить блестящий материал гигантов жанра, а, наоборот, показать слушателю новые яркие грани известных, казалось бы, песен. Анекдоты и басни в исполнении Сорокина — отдельная тема: артист по призванию, он умел из самого заурядного, «бородатого» рассказика сделать настоящий спектакль. Помимо сольных программ, шансонье записал несколько проектов со своей супругой Валентиной Сергеевой (Оршулович), а также с Юрием Бриллиантовым, Викой Чинской, Колей Владовым и другими исполнителями «подпольного» репертуара.

_{Владимир Сорокин, Валентина Сергеева, Юрий Бриллиантов}

Сегодня целый ряд крупных коллекционеров «русского жанра» признаются, что творчество Владимира Сорокина для них предпочтительнее и интереснее, чем даже наследие Аркадия Северного. До определенной степени я с этим также согласен. Во-первых, Сорокин крайне профессионально подходил к процессу записи, не столь часто позволял себе петь в отличие от Северного абсолютно пьяным, как следствие — не путал и не забывал слова. Во-вторых, он был настоящим актером — отсюда правильные театральные интонации без проглатывания окончаний и прочих нюансов самодеятельности. В-третьих, Сорокину практически всегда аккомпанировали прекрасные, а главное, сыгранные музыканты, но здесь заслуга, скорее, не его, а Ерусланова с Кацышевским — продюсеров.

Но коли все так, спросит неискушенный читатель и слушатель, тогда почему Северного знает каждый, а Сорокина — только пресловутые «коллекционеры»? Не знаю — отвечу я. Тайна сия велика есть, как говорил кто-то из киногероев. Может быть, его популярность не стала всесоюзной, потому что он поздно (относительно Северного) начал? Или им как перспективным проектом не занимались в должной мере его создатели? Возможно, сыграла роль банальная конкуренция между питерским синдикатом и одесским — не нужен им был соперник для «короля». А может, все просто: спрос диктовался прежде всего слушателем, которому — вот парадокс — больше по душе был «вечно пьяный» и путающий слова Аркаша Северный? Что ж, и такое вполне вероятно. Как бы то ни было, глупо спорить с очевидным: даже не достигнув «северных» вершин, Сорокин стал одним из наиболее ярких артистов на «подпольной эстраде», и оставить его фигуру без внимания на этих страницах просто невозможно.

Как я упомянул выше, Владимир Сорокин — это псевдоним Евгения Оршуловича. Подробной информации о его судьбе нет. Жизненный путь шансонье восстанавливался по отрывочным данным многими коллекционерами, среди которых создатель интернет-странички[15] об артисте и автор биографической статьи Г. Зиновьев. Что же нам сегодня известно о Владимире Сорокине наверняка? Евгений Оршулович родился в 1936 году в Одессе, на знаменитой Молдаванке. Совсем мальчишкой Женя остался сиротой и воспитывался в семье деда, который в годы лихой молодости водил дружбу с самим Мишкой Япончиком.

По окончании школы молодой человек поступил в Одесский техникум железнодорожного транспорта. Но «паровозно-техническая» карьера не прельстила Женю — главным увлечением стала сцена. В 1955 году на конкурсе художественной самодеятельности студент техникума Е. Оршулович был замечен и принят в студию одесского Дворца культуры железнодорожников, где вскоре начал выступать в студенческом театре миниатюр.

«Евгений Оршулович, — пишет Зиновьев, — еще до появления известного дуэта Романа Карцева и Виктора Ильченко стал самым первым исполнителем скетчей молодого одесского сатирика Михаила Жванецкого, а также рассказов “запрещенного” тогда писателя Михаила Зощенко, произведения которого — из-за цензуры — начинающий артист был вынужден выдавать “за свои”. Самобытный артистический талант полюбился зрителям, и имя Жени стало широко известно в среде творческой одесской молодежи тех лет. Он активно принимал участие в капустниках и самодеятельных спектаклях-юморинах. По отзывам очевидцев, каждое его выступление являлось “фонтаном веселья”, “шквалом юмора”, обаяния, задора и музыки. Евгений был способен за пять минут “завести” зал, знал и прекрасно рассказывал множество анекдотов, неплохо пел, исполнял пародии и веселые куплеты под “живой” аккомпанемент. Кроме выступлений в спектаклях популярного одесского театра “Парнас-2”, снимался в эпизодических ролях в кино, писал юмористические рассказы. Получив хороший театральный опыт и став профессиональным артистом, в конце шестидесятых годов Евгений был принят в Одесскую областную филармонию на должность конферансье. В составе артистической бригады он начал ездить с концертами по городам Украины, Молдавии и областям средней полосы России. Долгое время был постоянным ведущим на концертах известных советских артистов, приезжавших в Одессу. В середине семидесятых женился и вместе со своей новой супругой (певицей эстрадного оркестра) Валентиной Оршулович (Сергеевой) в составе группы артистов филармонии продолжил колесить по стране. В конце семидесятых Евгений и Валентина Оршуловичи перешли из Одесской филармонии в бюро “Досуг” на должность массовиков-затейников в одесском парке культуры и отдыха».

К сожалению, яркий семейный дуэт был подвержен национальной русской слабости — они злоупотребляли спиртным. Причем, по многим воспоминаниям, Валя пила едва ли не больше своего супруга. Отсюда, наверное, и странные карьерные «прыжки»: вот она «певица эстрадного коллектива», а вот на пару с мужем развлекает детей и пенсионеров в городском саду… Водоворот 90-х не принес стабильности и покоя в их жизнь: Валя и Евгений погружались в пучину пьянства все сильнее. Шестого октября 1995 года у Евгения Оршуловича открылось язвенное кровотечение. Он был доставлен в областную больницу на Слободке, но спасти его медики оказались не в силах — на следующий день он скончался. Похоронили артиста на Северном кладбище в Одессе.

За год до смерти, летом 1994 года, вместе с ансамблем «Ланжерон» при поддержке Станислава Ерусланова Владимир Сорокин записал свой финальный оркестровый концерт, а в июне 1995-го состоялась запись последней программы анекдотов. О судьбе Вали Сергеевой ходят противоречивые слухи: по одним данным, она умерла через год после смерти мужа, по другим — до сих пор живет у родственников где-то в России. Валя Сергеева фактически была единственной женщиной-певицей советского андеграунда. Только в конце восьмидесятых робко зазвучал женский вокал в жанре: сначала из-за океана к нам прилетели записи «Любы-Любоньки», позже запели одесситки Вика Чинская, Ирина Малиновская, Катя Дроздовская… Валя Сергеева долгие годы была некоронованной «королевой блатной песни» на просторах СССР, жаль только, «королева» никогда не узнала об этом титуле и не дождалась признания своих «подданных».

Родился в конце сороковых во Львове, в семидесятые годы якобы из-за уголовных преследований властей за спекуляцию перебрался в город на Неве. Пел в ресторанах, где познакомился с одним из подпольных «писарей» Виктором Набокой.

Последний в короткий срок собирает команду музыкантов, обзывает ее «Обертон», и понеслось…

Спел Аркадий Северный о знакомом музыканте и… недруге. Да, да, не очень ладил «король блатной песни» с этим исполнителем.

Обвиняли друг друга шансонье в нечистоплотности, непорядочности. В общем, темная история. Как в анекдоте: то ли он украл, то ли у него украли, но осадок остался… В конце семидесятых Александр Шеваловский записывает серию концертов в Одессе у Станислава Ерусланова, два из которых, по легенде, забрал сразу по окончании записи некий гражданин «кавказской национальности», выступивший спонсором записи. Где-то гуляют, значит…

В 1980 году Шеваловский вернулся на родную Украину, продолжил петь в ресторанах. Но органы, видно, поджидали «беглеца» — в 1983 году Шеваловский был осужден на четыре года. Говорят, за песни, а говорят, за фарцовку.

Освободившись в 1986 году, исполнитель заехал по старой памяти в Питер и напел еще один магнитоальбом. В дальнейшем вернулся домой, во Львов, где и живет по сей день. Музыкой больше не занимается и на контакт с любопытствующими гражданами не идет.

Пел Александр Шеваловский в интересной манере, звонким, приятным голосом. Аккомпанемент «Обертона», слегка приджазованный, красиво обрамлял его вокал.

Единственный минус — репертуар подкачал, слишком много откровенной мути оставил на пленке певец, но кое-что очень даже ничего, забавно.

Второе имя из «пропавшей экспедиции» — Игорь Соколов. Под таким псевдонимом был известен публике этот яркий исполнитель. Настоящее имя — Сергей Лавров. Он родом из Мариуполя, бывший город Жданов на карте СССР. Писал его легендарный Станислав Ерусланов при поддержке другого певца, Юрия Бриллиантова, выступившего тогда в качестве звукорежиссера.

_{Вадим Кацышевский дома в Харькове. 2002}

Сегодня в архивах коллекционеров хранится восемь девяностоминутных альбомов Игоря Соколова, часть композиций на них музыкант исполняет на украинском языке. Основной репертуар шансонье составляли одесские и дворовые вещи, песни на стихи Есенина, несколько ранних произведений Окуджавы. Пел он, на мой вкус, здорово. С конца восьмидесятых годов след исполнителя теряется.

Упомянутый выше Юрий Бриллиантов, чье имя было довольно широко известно любителям «запрещенной музыки» в восьмидесятых, продолжает экспериментировать в домашней студии в родной Горловке, что неподалеку от Донецка, и выступает в ресторанах, даже изредка выпускает диски с новыми авторскими песнями.

Жив-здоров, хотя и пребывает в почтенном возрасте, еще один шансонье из «нэзалежной» — Евгений Чумаченко. Он в оригинальной манере блестяще делал жанровую музыку на стыке 70–80-х годов. Под гармошечку, сочным голосом, исполняя смешные и грустные песенки. Почему он не стал знаменит? Кто ответит?

Последний «призрак» андеграунда — певец из Харькова Владимир Щеглов. Не исключено, что Щеглов, по аналогии с «птичьими» псевдонимами Сорокина и Соколова, тоже не настоящая фамилия исполнителя.

Известны два альбома самобытного артиста, записанные в 1982 и 1983 годах с коллективом «Черноморская чайка». Первый, по-моему, гораздо крепче второго. Дебютный проект был посвящен памяти Аркадия Северного и начинался своеобразным вступлением:

«Здравствуйте, дорогие кореша и налетчики!

Вот сегодня, в день победы над Колчаком, в 25 часов по личному времени батьки Махно, мы выехали из ростовской малины, чтобы собраться здесь в одной из кабин студии грамзаписи имени Миколы Бердянского. И записать здесь концерт, посвященный памяти нашего большого друга и соратника, вернее, не друга, а кореша — Аркадия Северного-Звездина. Царство ему небесное! И вот все посланцы малины в сборе и уже давно на цирлах перед микрофонами…»

После чего в исполнении Щеглова, а также других участников коллектива звучали настоящие блатные и лагерные песни, порой с нецензурной лексикой, но, что интересно, большинство их были довольно редкими, не набившей оскомину «Муркой» или «Дочерью прокурора». Возможно, авторство ряда композиций принадлежало самому Щеглову. Лет пять назад известный московский коллекционер Сергей Чигрин, будучи в Харькове в гостях у Вадима Кацышевского, спросил бывшего «писаря» о судьбе неординарного музыканта. «Спился напрочь! Бродяжничает где-то на Украине», — прозвучало в ответ.

Помимо легендарных «Братьев Жемчужных», на просторах советской империи существовал еще целый ряд самодеятельных коллективов, известных слушателю. Большинство из них проходило под общим названием «одесситы», хотя команды именно с таким именем в действительности не существовало. В красавице Одессе на рубеже 60–80-х годов имели широкую популярность следующие ансамбли.

Во-первых, «Бородачи». Стремясь чем-то выделяться на ярком небосклоне одесской музыкальной тусовки тех лет, ребята выбрали себе, говоря современным языком, оригинальный «имидж»: отрастили бороды и в таком виде лабали стандартный репертуар в ресторанчиках и на свадьбах. Сохранилось небольшое количество песен «Бородачей», однако, по воспоминаниям современников, целенаправленно они никогда не записывались. Бывший солист и основатель Илья Байер ныне проживает в Австралии и больше не поет.

Певец-эмигрант Алик Ошмянский в интервью вспомнил еще одну команду того времени со сказочным названием «Гномы». Кто они такие, сколько их было и о каких «Белоснежках» они пели, я не знаю.

Заметным коллективом, прежде всего благодаря совместным работам с Аркадием Северным, была группа «Черноморская чайка». Состав музыкантов там часто менялся, но название сохранялось. В фонотеках коллекционеров сохранилось несколько интересных концертов за их авторством.

Загадочной кометой, промелькнувшей на музыкальном небосклоне семидесятых, стал ансамбль «Стальные браслеты» во главе с солистом Геной Задунайским. Самодеятельный коллектив делал авторские произведения Задунайского, причем часть текстов балансировала на грани жесткой антисоветчины, что, видимо, и побудило исполнителя укрыться за вычурным псевдонимом. Помимо записей со «Стальными браслетами», существует концерт Задунайского с группой «Ан-24». Подобное «авианазвание» породило домыслы о принадлежности Гены Задунайского к службе в Советской армии. Впрочем, все это лишь слухи…

В год московской Олимпиады или, может, чуть ранее широкое распространение получили записи неких «Воркутинцев». Звонкими, сочными голосами они исполняли известные одесские, блатные и просто популярные песни, перепевали Владимира Высоцкого. Качество записи, как ни странно, было прекрасным и заставляло подумывать о том, не эмигранты ли эти парни, уж больно хорошо они звучали. Путаница в идентификации солистов, датировке и количестве концертов сохраняется до сих пор.

«Да, действительно, информации об этом коллективе немного, но кое-что есть, — пишет в исследовании о “блат-группах” московский коллекционер Юрий Гуназин. — Широкое хождение имел один их альбом, состоящий из двадцати песен, в основном это была классика жанра. Известны имя и фамилия одного из солистов — Константин Еременко, родом из Харькова. Он же являлся руководителем ансамбля. Обладатель шикарного, я бы сказал, вальяжного баритона; песни, которые он исполнял, были под стать голосу. Достаточно вспомнить старинный романс “Пара гнедых” в его исполнении, даже двусмысленные “Куплеты Евы”, и те в исполнении Еременко воспринимались как-то… торжественно и отнюдь не пошло.

За вокалом второго певца, наоборот, угадывался этакий, “свой в доску” парень. Он спел большую часть песен: “Денежки”. “Ах, Одесса”, “Сонечкины именины”, “Сын поварихи и лекальщика” — все эти и другие композиции “золотого фонда” в его подаче звучали с каким-то особым шармом, а подчас угадывался и элемент комического, гротескного трагизма.

И немудрено, ведь певец, имя которого не удалось выяснить, являлся… артистом одесской оперетты. Во всяком случае известно, что он пел партию Яшки-артиллериста в знаменитой “Свадьбе в Малиновке”.

Ансамбль работал в разных ресторанах Черноморского побережья Украины. Знаменитая запись, которая сразу же разошлась по всей стране, была сделана тоже в Одессе, в гостинице “Красная”, вероятно, в самом конце семидесятых годов. Нужно заметить, что в техническом отношении она была выполнена безупречно. Если можно так выразиться, на уровне тогдашнего Госстандарта, то есть звучало это не хуже, чем какой-нибудь официальный ВИА с виниловой пластинки. Одним словом, талант и высокий профессионализм исполнителей плюс высокое качество записи и сведения кардинально отличали “Воркутинцев” от всех существующих в жанре ансамблей.

Вы спросите: “С Одессой все ясно, но при чем тут Воркута?”

Так я вам таки отвечу! Все дело в том, что многие музыканты имели обыкновение ездить на богатый в то время Север. Выступая в ресторанах Магадана, Воркуты, Норильска и других городов, можно было заработать очень приличные деньги. Показателен пример Михаила Шуфутинского, долгое время проработавшего в ресторанах Магадана. Этот период жизни хорошо описан в его автобиографической книге “И вот стою я у черты”. Кстати, другой знаменитый исполнитель, живая легенда жанра Михаил Гулько, пошел еще дальше. Дяде Мише было тесновато на камчатском берегу, и он уходил в море, пел на кораблях, скрашивая тяжелый труд рыбаков своими душевными песнями.

А легендарный Вилли Токарев незадолго до эмиграции пел в ресторанах у Полярного круга, где за песню “Мурманчаночка” стал настоящим героем Кольского полуострова.

Вот так и наши герои, по имеющимся данным, частенько выезжали из солнечной Одессы в заполярную Воркуту, что и дало, вероятно, основание называть их “Воркутинцами”.

Впрочем, от перемены названия не меняется главное: этот коллектив навсегда вписан золотыми буквами в историю жанра. И до сих пор является украшением любой коллекции».

Что ж, с «одесситами» вроде бы все, хотя кто знает, что еще хранят в памяти старожилы славного города у моря! А мы тем временем движемся дальше «по бескрайним просторам страны».

В ранние семидесятые годы по всему Союзу гуляла по рукам пленка, подписанная то как «Магаданцы», то «Магаданские ребята», а иногда «Парус» или «Встреча». Сути тем не менее это не меняло, на ленте звучал великолепный голос неизвестного солиста, исполнявший разнообразный, большей частью ресторанный, репертуар под интересную суперсовременную для тех лет аранжировку. До последнего времени между собирателями городского романса ходили споры о персоналии солиста и названии группы, пока в 2006 году коллекционер из Анапы Андрей Хекало не разыскал создателя этого шедевра, причем совсем не на Колыме, а практически ровно напротив, если смотреть по карте. Какова же история «Магаданцев»?

Этот коллектив имел к Северу самое непосредственное отношение. Хотя в кругах среднестатистических меломанов тоже звался «одесситами». Отличительной особенностью, если хотите, фирменным знаком группы было звучание электрооргана. Скажем больше: на той записи органист со своим инструментом был безусловным лидером, определявшим манеру игры всего ансамбля. Все песни были завязаны именно на игру клавишника, который к тому же обладал прекрасными вокальными данными. В его исполнении одинаково хорошо звучали и лирика, и чисто одесские вещи. Концерт был довольно большой, полная версия занимала около двух часов и включала в себя песни разной направленности. Помимо песен «за Одессу», были вещи на стихи Есенина, Высоцкого, шуточные и лирические композиции. С середины семидесятых запись пользовалась большой популярностью на всей территории СССР. Полной версией мог похвастаться далеко не каждый, в основном были в ходу этакие «выжимки», сборники из лучших песен. «Лучших», естественно, в субъективном смысле. На вкус и цвет, как говорится… Еще одной причиной урезания полной версии было то, что присутствовали там несколько песен гражданской направленности, о Колымской ГЭС, например, а также песня на английском языке. Естественно, подобное не могло заинтересовать любителей запретного жанра, поэтому исключалось без сожаления. Конечно, в широких массах отсутствовала любая мало-мальски достоверная информация об ансамбле. Так, «следы на песке»…

Прошло несколько лет. В самом начале восьмидесятых годов в народ ушла запись нового концерта Аркадия Северного, где несколько песен были исполнены голосом, который невозможно спутать ни с кем, а самое главное, солировала там все та же «Ионика».

Но кто этот загадочный «солист ансамбля», как обозвали его в трек-листе первых, официальных изданий Северного на компакт-дисках уже в начале девяностых годов? Не было ответа.

Как я сказал выше, искренний подвижник жанра Андрей Хекало сумел расставить точки над i и разыскал того самого человека за «Ионикой». Предоставим слово первооткрывателю:

«Его имя Анатолий Иванович Мезенцев, он родом из Тихорецка, что на Кубани, где сейчас и проживает. Вся его жизнь связана с музыкой, которой он заболел буквально с детских лет.

После службы в армии работал аккомпаниатором в ДК, учился в музыкальном училище, работал в большом оркестре, единственном в то время в Краснодарском крае биг-бэнде.

В начале семидесятых Мезенцев уезжает в Магадан, где начинает работать руководителем оркестра в Доме строителей и фотокорреспондентом в местной газете. Одновременно играет в ресторанных ансамблях. Ресторанные музыканты во все времена отличались высоким профессионализмом, работать в кабаке было не только денежно, но и престижно.

Вскоре ВИА Мезенцева на общегородском конкурсе, проводимом трестом общепита, среди собственных музыкальных коллективов, занимает первое место и получает возможность работы в лучшем ресторане города, который так и называется — “Магадан”.

_{Анатолий Мезенцев в домашней студии. 1975}

Именно к этому периоду и относится появление легендарной записи. Благодаря энтузиазму бас-гитариста ансамбля Славы Аликульверта и по просьбе большого друга и поклонника музыкантов Леонида Павлова коллектив записывает свою музыкальную программу и высылает в Ленинград. Было это в 1973 году. Павлов, имевший широкий круг знакомств среди меломанов и музыкантов “северной Пальмиры”, отдает эту фонограмму в студию звукозаписи. Оттуда и пошло массовое распространение записи по стране. Нужно сказать, что сам Анатолий Иванович до сих пор относится к факту такой известности с изрядной долей скепсиса, считая все это самодеятельными экспериментами.

Запись велась прямо в ресторанном зале, с 10 часов утра до времени открытия, то есть до 12 часов. Кое-где на фонограмме прослушиваются звяканье посуды и обрывки фраз разговоров официанток, сервирующих столы. Естественно, ни о каких микшерских пультах не было и речи, писалось все на два магнитофона прямо с микрофонов.

В 1975 году Анатолий Мезенцев возвращается в Тихорецк. В музыкальных кругах родного города талантливого парня хорошо знали. В июне 1979 года один из подпольных “писарей”, а “в миру” скромный звукооператор местной студии звукозаписи Станислав Сафонов привозит в Тихорецк знаменитого исполнителя блатных песен Аркадия Северного, чтобы сделать с ним новый концерт.

Аркадий поселился тогда в доме у Мезенцева на весь период работы над записью.

Анатолий собрал группу профессиональных музыкантов, с которыми в течение четырех дней, репетируя, записали знаменитый “Тихорецкий концерт”, где сам Мезенцев великолепно исполнил несколько композиций: “Поспели вишни”, “Бабье лето”, “Налей-ка рюмку, Роза”… Организатор записи, услышав вокал артиста, предложил ему сделать сольный магнитоальбом, но Мезенцев отказался.

Сегодня музыкант по-прежнему занимается любимым делом и записывает свои новые работы в условиях домашней студии. Эти фонограммы расходятся среди близких знакомых Анатолия Ивановича, для которых, собственно, маэстро и пишет. Широкого распространения эти записи не получили. Но, кто знает, может, мы еще услышим старые песни в новом звуке в исполнении блестящего музыканта Анатолия Ивановича Мезенцева».

_{Автограф Аркадия Северного Анатолию Мезенцеву}

Я заканчивал рассказ о подпольных ВИА советских времен, когда работу прервал телефонный звонок моего близкого товарища и матерого (без всякой иронии) коллекционера Юрия Гуназина. Узнав, что в главу о «блатгруппах» я не включил историю о «Курских соловьях», он искренне возмутился:

— Зря ты считаешь, что их популярность была меньшей, чем у остальных. Они в свое время гремели! А тут еще эта история с солдатами…

— С какими солдатами?

— Не знаешь? Ну, хочешь, я сам напишу о «Соловьях»?

— Давай, Юра, будет здорово.

Продолжение этого диалога перед вами.

«Пожалуй, единственный из всех подпольных ансамблей, с названием которого сразу была полная ясность, — “Курские соловьи”, или, как их чаще называли, “Слепые”.

С магнитной ленты буквально проникали в душу чистые юношеские голоса, певшие о неразделенной любви, луне, тополином пухе и прочей романтической атрибутике.

Тут надо заметить, что в то время в обществе были очень востребованы песни лирической направленности. Такая эпоха душевных песен на фоне развитого социализма. Лирический репертуар преобладал не только на официальной эстраде.

На танцплощадках, в ресторанах, во дворах под гитару звучали грустные мелодии: любил наш народ, устав от бравурных маршей, взгрустнуть под минорный аккорд. Даже радиохулиганы включали в свои “музыкальные программы” такие песни, как “Травы, травы…”, “Яблони в цвету”, “День Победы”, а “Лебединая верность” в исполнении Ротару вообще была хитом номер один долгое время! Превалировала лирическая составляющая и в жанре, о котором идет речь в этой книге, только звучали с затертых пленок, конечно, не песни Пахмутовой и Добронравова, а дворовый фольклор. В этом плане творчество “Курских соловьев” является, можно сказать, показательным и типичным.

Кто же скрывался за этим названием? И почему можно ставить знак равенства между красивым названием “Курские соловьи” и жестким “Слепые”? Надо сказать, что это название носило условный характер, и появилось уже после того, как записи получили широкое хождение. Дело тут в следующем. В Курске есть уникальное учебное заведение, единственное на весь бывший Союз. Более того, подобных существует всего два в Европе. Это музыкальное училище-интернат для слепых. Было оно создано в 1954 году на базе музыкальной школы для потерявших зрение во время Великой Отечественной войны. За годы деятельности училище дало путевки в жизнь нескольким тысячам инвалидов, работающим во всех уголках нашей страны и за рубежом. В его стенах обучались даже иностранные студенты. Сегодня здесь осуществляется подготовка специалистов по классам баяна, аккордеона, гитары, домры, балалайки, трубы, кларнета, саксофона, ударных инструментов, хорового дирижирования и сольного пения. В начале же семидесятых годов там было всего одно отделение — по классу баяна. И вот однажды группа ребят из этого училища записывает концерт. Так это тогда называлось, слово “альбом” в музыкальном смысле еще не вошло в лексикон коллекционеров. Все было сделано в кустарных условиях в одной из комнат общежития. Гитара, баян, бас-гитара и магнитофон “Нота” в качестве ревербератора — вот приложение к основному. А основное — это потрясающие голоса двух солистов. Юные и прозрачные, как хрусталь, они безупречно подходили к исполняемому репертуару. Основная часть песен, как я уже сказал, была лирического плана, кстати, многие, из них впоследствии были взяты на вооружение певцами, эксплуатирующими стиль ретро. “Колокола”, “Плачет девочка в автомате”, “Аленка” и другие дворовые хиты, именно в исполнении “Курских соловьев” впервые обрели широкую известность. Помимо грустных, были в альбоме еще шуточные песни, стилизации под “блатняк” и… целый блок песен с ненормативной лексикой (что в целом являлось редкостью для андеграундных исполнителей тех времен, ведь подобное творчество было явной конфронтацией с советской властью и подпадало под статью УК — Авт.) Но даже эти, казалось бы, пошлые песни в таком исполнении звучали совершенно по-особому, без присущего обычно подобным вещам похабства. А об одной песне нужно сказать особо. Полгода назад на канале НТВ в передаче Леонида Каневского “Следствие вели…” была показана история, которая произошла в Курске в конце шестидесятых годов. До недавнего времени на ней стоял гриф “секретно”. Двое солдат-срочников самовольно покинули часть, захватив при этом автоматы и патроны, взяли в заложники семью знакомой одного из них. Убив всех, стали из окон квартиры, которые выходили на площадь перед вокзалом, расстреливать прохожих. Случай, что и говорить, чудовищный, а уж для тех спокойных времен и провинциального Курска просто невероятный. Один из преподавателей училища для слабовидящих И. И. Холявченко под впечатлением от этой трагедии сочинил песню, в которой описал весь ход событий. Песня эта прозвучала в исполнении Александра Михеля, одного из солистов группы. По слухам, у автора баллады случились впоследствии крупные неприятности: ему грозили увольнением и даже исключением из партии. Но обошлось… Александр Михель сейчас живет в городе Рубцовске Алтайского края, занимается музыкой, выступает с концертами, недавно самостоятельно записал несколько альбомов, куда вошли и несколько старых вещей. В 2006 году в Ростове был снят фильм “Танго вдвоем”, посвященный Александру Михелю и его супруге, но в прокат картина пока не вышла. Куда разлетелись остальные “Курские соловьи”, я, к сожалению, не знаю».

_{«Слепой музыкант» Александр Михель на съемках документального фильма «Танго вдвоем». 2006}

Действительно, интересным оказался рассказ о «слепых музыкантах» из Курска. Наверное, их помнят на родине и сегодня. Во многих городах жители хранят в памяти воспоминания о местных людях-легендах. Неподалеку от Курска, верстах, пожалуй, в трехстах, стоит другой славный русский город — Воронеж. Мои корни со стороны мамы берут начало именно в «столице Черноземного края», как звали Воронеж дикторы советского телевидения. В детстве я проводил там долгие летние месяцы, сегодня бываю реже, но люблю этот город по-прежнему всей душой.

Со временем, углубившись в изучение русской жанровой песни, я стал донимать дальних и близких своих знакомых, уезжающих на отдых или в командировки из Москвы, просьбами поинтересоваться в тамошних музыкальных палатках, есть ли у них своя, местная звезда, исполняющая «блатные песни». Как правило, гонцы приезжали с уловом: в Нижнем Новгороде оказался Николай Тюханов, в Перми — Анатолий Полотно, в Кирове — Александр Хлопов и т. д. Как это обычно бывает, «слона-то я и не заметил»: в родном мне Воронеже, оказывается, буквально каждый, от мала до велика, знал и помнил песни некоего Саши Комара. Я стал интересоваться этим именем у московских собирателей жанра, а оно им оказалось неизвестно.

_{Мой друг и соавтор Юрий Гуназин с сестрой Саши Камара — Ольгой. Воронеж, 2007}

Как же так? Ведь каждый воронежец со снисходительной ухмылкой говорил мне:

«Ты Комара не слыхал, а говоришь, “шансон” собираешь, коллекция у тебя!»

Я чувствовал себя уязвленным. Самое интересное, что, несмотря на недоверчивые улыбки, записей Комара никто из земляков певца отыскать мне не мог. Так продолжалось года два, и мои поиски реальных фактов существования городской легенды порой напоминали мне розыски библиотеки Ивана Грозного — все о ней знают, есть опись, есть карта, а книг нет… И лишь в самом конце 90-х по чистой случайности мой далекий от шансона воронежский родственник, художник и реставратор Юрий Николаевич Яковлев через своих друзей детства, а ныне видных представителей местного криминала сумел, будто «секретного завода план», добыть две кассеты Саши Комара. Что сказать? Оно того стоило. Фигура невероятного масштаба в рамках того пласта русской культуры, о котором идет речь на этих страницах, конечно. Во многом недооцененный, он, без сомнений, упади карта иначе, мог встать в один ряд с Аркадием Северным, Владимиром Шандриковым, «Братьями Жемчужными»… Но! Как часто всплывает это маленькое слово посреди строчек, словно коварно заложенная мина на дороге, меняет оно весь ход повествования.

Интерес к фигуре Саши Комара познакомил меня когда-то с моим другом и соавтором этой книги Юрием Гуназиным. Мало того что Юра тоже родом из Воронежа, он еще и постарше меня на десяток лет, что позволяет ему судить о том времени и феномене уникального исполнителя с более объективных позиций. Скажу больше: ему удалось однажды даже повстречаться с Комаром, поэтому будет справедливо, что в рассказе о «барде в законе» Юра будет «ведущим вокалистом», а я «на подпевках».

О жизни и непростой судьбе этого человека можно писать отдельную книгу.

Александр Спиридонов, более известный как Комар, — личность уникальная.

О нем, исполнителе городского романса, старых арестантских и уличных песен, ходили легенды еще в далеких 60–70-х годах, когда голос Комара можно было услышать с катушечных магнитофонов и из транзисторных приемников на радиохулиганской волне. Его по праву можно назвать культовой фигурой воронежского андеграунда тех лет.

Как певец он был настолько индивидуален, что спутать его невозможно ни с кем.

Жизненный путь артиста вместил в себя многое.

Родился в Воронеже в 1948 году в многодетной семье. Рано остался без отца, одно время воспитывался в интернате. Способности к музыке стали проявляться очень рано, уже в шесть лет Саша подбирал на слух мелодии на гармошке. Как потом вспоминала мать, эту гармошку он упросил ее купить на толкучке, куда они понесли продавать вещи, оставшиеся после гибели мужа. На деньги, в которых так нуждалась большая семья, и был куплен тот самый первый инструмент будущего самобытного музыканта и певца. Дальше были баян, аккордеон… Мать всегда поощряла и всячески поддерживала увлечение сына музыкой, не жалея для этого сил и средств. Как она сама вспоминала, ей часто приходилось отпрашиваться с работы, лишь бы помочь маленькому Сашке дотащить до музыкальной школы неподъемный в его годы баян. Кстати, прозвище Комар — это тоже из трудного детства. За малый рост и худобу мать называла его ласково Комариком. Так и пошло с тех пор: Комарик, Комар.

Потом было Суворовское училище, где он играл на кларнете в военном оркестре. И кто знает, как сложилась бы дальнейшая судьба Александра, но училище расформировали, а отпустить его в другой город родня не решилась.

_{Комар в лагере. 1970-е}

К шестнадцати годам пришло серьезное увлечение гитарой. По соседству жили цыгане, где Саша был за своего, у них он и получил первые уроки игры на семиструнке. Совсем как в известной песне на стихи Михаила Танича — «…а на гитаре научился у цыгана…»

Юноша оказался способным: по свидетельству очевидцев, он довольно быстро превзошел своих учителей.

Первые записи Комара относятся ко второй половине шестидесятых годов. Слава пришла к нему мгновенно. В первую очередь благодаря его самобытности: помимо прекрасных вокальных данных, теплого душевного баритона, у него была и своя, особая манера игры на гитаре.

Так называемый «рисуночный» стиль аккомпанемента. Любая песня его репертуара буквально разукрашена проигрышами и импровизациями. Слушая записи «подпольного барда», трудно поверить, что поет и играет обыкновенный дворовый паренек, а не артист-профессионал. Благодаря оригинальной технике, подаче и неподражаемому голосу он мог буквально возвысить любой, подчас абсолютно примитивный текст. Диапазон исполнявшихся Комаром песен был очень широк: старинные романсы, песни Александра Вертинского и Вадима Козина, цыганские напевы… Имелись в репертуаре Комара и песни собственного сочинения. Но основой его репертуара являлись, как он сам выражался, «старые арестантские песни», в которых не было ни пошлости, ни разухабистости, лишь тоска по воле, любви и матери да печаль о сломанных в неволе людских судьбах.

Все это было знакомо Комару не понаслышке: будучи четырежды судимым, он сам испил сполна «горькую чашу».

Нелегкий этап жизни начинается одновременно с приходом к молодому исполнителю первой славы. «Этап» в данном случае возможно трактовать и в ином смысле, хорошо известном всем гражданам СССР задолго до появления песни Михаила Круга про тот самый, который «из Твери во Владимирский централ».

Наш герой впервые отбыл «по этапу» двадцати неполных лет: в 1968 году вместо армии он попадает в места заключения. Причина пустячная: пел ночью во дворе под гитару, соседи вызвали милицию. Приехали «слуги закона», в грубой форме осекли, заставляя прекратить игру. Гитарист был парнем с норовом, гордым. Не сдержался — ответил…

Срок дали небольшой, но лиха беда начало…

Не успел освободиться — сажают снова, на этот раз за нарушение режима надзора.

Обязанный после первой судимости находиться после 21.00 по месту прописки, в тот вечер Сашка Комар мирно сидел на лавочке аккурат у собственного дома.

Когда к нему в очередной раз нагрянули с проверкой «люди в погонах», то… демонстративно «не заметили», заходя в подъезд… Итог — второй срок.

В 70-е годы Александр Спиридонов по прозвищу Комар становится известной в Воронеже личностью, записи его песен пользуются огромной популярностью, хотя подробностей о нем самом в ту пору известно было немного. Часто можно было встретить катушку, подписанную, например, Сергей Комаров. Ну, раз Комар, значит, наверняка Комаров. Логично…

А записывался он много и охотно. Часто вместе со своим другом талантливым музыкантом и певцом Сергеем Прохоровым. У верного товарища имелся дорогой полупрофессиональный магнитофон «Тембр», позволявший делать столь модную тогда реверберацию и другие эффекты. Вот они и пропадали буквально день и ночь в этой самодеятельной студии, записывая себя, экспериментируя с подачей и звучанием. Записывали «самородка» и многочисленные «друзья-приятели». Причем некоторые «концерты» носили спонтанный характер, то есть появлялись, выражаясь протокольным языком, «во время совместного распития спиртных напитков».

Устраивались импровизированные «творческие вечера» где угодно: на кухне, во дворе или, например, в пустующем гараже… Писалось все зачастую на примитивные переносные магнитофоны, качество записи, естественно, оставляло желать лучшего, но хозяин какой-нибудь «Весны» или «Романтики» был рад безмерно. Как же! Посчастливилось записать самого Комара! Его ухитрялись записывать даже в местах «не столь отдаленных». Существует запись концерта, сделанная в лагере в середине семидесятых одним прапорщиком, поклонником творчества певца. На пленке музыкант исполняет в сопровождении созданного им лагерного ансамбля популярные песни 30–40-х годов.

На те застойно-застольные годы приходится и пик расцвета радиохулиганства в СССР, уникального явления, не имеющего аналогов во всем мире. Надо сказать, что в то время транзисторный приемник в силу относительной дешевизны являлся самым распространенным в народе бытовым прибором. Радиохулиганы, или, как их еще называли в народе, «любители», являлись некой предтечей современных FM-станций. Деятельность этих первопроходцев была тогда запрещенной и уголовно наказуемой. На телевидении и радио царил официоз, а тут стоило включить приемник на средних волнах, упереться настройкой в левый угол шкалы, и можно было услышать любую музыку. Записи зарубежных рок-групп, полузапрещенного Высоцкого, отечественные ВИА…

У себя на родине, в Воронеже, верхние строчки всех, выражаясь современным языком, хит-парадов прочно удерживал Комар. Каждая новая запись моментально появлялась в эфире самодеятельной музыкальной программы какого-нибудь «Ребуса» или «Демона», а аудитория у этих «вольных радистов» была поистине огромная, что способствовало широкой популярности «барда в законе» в отдельно взятом регионе. Именно в Воронеже и области записи музыканта получили наибольшее распространение. А записей этих было очень много. Почему же при таком количестве материала и высочайшем мастерстве исполнения он не достиг всесоюзной известности, как, например, Северный? Ответ прост. Не попал он в руки «косарей», настоящих подпольных импресарио, таких как С. Маклаков, В. Кацышевский или С. Ерусланов. Не было в то время в Воронеже «писарей» такого уровня. Хорошо это или плохо? Наверное, все-таки плохо. Вот и получалось, что был широко известен, но в основном в родных краях.

И еще, на мой взгляд, очень важный момент в творчестве этого самобытного артиста — ПОЛНОЕ отсутствие финансовой подоплеки. То есть деньги не платились ни самому певцу, не зарабатывались и на тиражировании его концертов. Такие уж были в то время нравы в провинции. В отношениях между коллекционерами чаще всего все сводилось или к обмену (я тебе свежую запись Комара, а ты мне Space, который давно ищу), или же расчет производился… «жидкой валютой». Когда желающий приобрести новую запись тащил в дом ее обладателю вместе со своим магнитофоном и энное количество спиртного. Начиналась перезапись, в ходе которой за вином бежал уже сам хозяин, а заканчивалось все зачастую грандиозной попойкой с участием подоспевших на «подмогу» друзей… Мой друг Миша Афанасьев однажды обнаружил в разросшейся в процессе такой «перезаписи» компании… самого Комара, который, сняв со стены гитару хозяина и найдя ее в удовлетворительном состоянии, уселся на подоконник раскрытого окна и добрых пару часов услаждал слух собравшихся во дворе аборигенов.

В начале семидесятых годов по «Голосу Америки» прозвучала песня «Колыма» в исполнении «барда из захолустного российского города», именно так обозвали Воронеж. После этого компетентные органы взялись за Спиридонова всерьез. Внесла свою лепту и местная пресса. «Нам мешают жить пресловутые “комары” и им подобные», — писалось в одной из газет в статье о радиохулиганстве. Комара часто вызывали на профилактические беседы в милицию, некоторые из которых, по свидетельству матери певца, сводились к банальным избиениям. Осуществлялся прессинг и на бытовом уровне. Например, стоило ему устроиться на работу (как правило, водителем), тут же следовала своеобразная реакция правоохранителей. Выражалось это в наведении справок и роспуске порочащих сведений, в результате он вынужден быть увольняться. На новом месте работы случалось то же самое. А там не за горами маячил и очередной срок…

Что греха таить, способствовал этому и характер певца — бесшабашного удальства и мальчишества ему было не занимать. Есть в его «послужном списке» и «бакланка» (206-я статья УК — хулиганство), и судимость за угон машины.

Я позволю себе процитировать воронежского журналиста Евгения Шкрыкина, который впоследствии так описывал этот период жизни Комара: «Он входил в пике замкнутого круга, из которого выбраться у него не хватало сил, да и, видимо, уже и желания. Тюремная среда принимала его, давала возможность для утверждения и самореализации, а вольная — отторгала, запрещала, подавляла. И в этом был трагизм его тогдашнего положения».

В 1984 году Александр освободился в последний раз. Едва оказавшись на воле, у одного из близких друзей артист записывает 90-минутный альбом под условным названием «Для интимного круга». Первая часть заканчивалась песней Вертинского «Безноженька», которую он прокомментировал как «любимую песню Нестора Ивановича Махно». И тут же добавил со смешливыми нотками в голосе: «Эти песни для вас спел Сашка Комарик, вернувшийся из дикого, таежного края…». Действительно, последнюю «ходку» он «тянул» на далеком Севере, в Коми АССР, далеко от благодатного Черноземья. Интересная деталь: Комар сидел в лагере, в котором в шестидесятые годы проходил срочную службу в качестве охранника Сергей Довлатов.

Через год, в 85-м, он записывает еще один концерт. В последних работах поклонники услышали несколько другого Комара. Отличает их в первую очередь приличное качество записи. По-прежнему виртуозно звучит гитара, но стал немного жестче голос. Манера исполнения изменилась — чувствовалось, что поет бывалый человек, который может себе позволить и самые насмешливые нотки, и некоторую вальяжность в подаче, раскованность с налетом этакого приблатненного шарма. Именно эти качества пришли взамен юношеской пылкости и бесшабашности, характерных для его ранних записей.

С 1985 года у Александра Спиридонова наступает время творческого застоя. Он прекращает записываться, о нем потихоньку начинают забывать многочисленные поклонники его таланта. К этому времени у него уже появилась семья, после первого неудачного брака он наконец обрел личное счастье. Встрече Александра со второй женой, Мариной, предшествовала романтическая история. Однажды он пел в школе, и ему понравилась одна девушка. Чувство было взаимным, их не остановила даже разница в возрасте (он был старше на 14 лет). И, несмотря на сопротивление ее родителей, не горевших желанием видеть в зятьях личность с репутацией уголовника, они расписались. Комар зажил нормальной человеческой жизнью. В семье царила любовь и гармония, и вскоре Александр стал отцом троих детей. Случалось, он по старой памяти поигрывал на гитаре в компаниях, соседям или продавщицам близлежащего магазинчика, но, по большому счету, творчество отошло на второй план.

_{Комар (справа) с неизвестным. Начало 1980-х}

Однако в самом конце восьмидесятых друг певца, известный в Воронеже бизнесмен Александр Кокин решил вернуть Комару былую славу. Тому способствовали и перемены в стране: некогда запрещенный жанр вышел из подполья и был признан неотъемлемой частью российского фольклора. Пользуясь обширными связями, Кокин знакомит с песнями Комара некоторых известных в стране музыкантов, получая самые восторженные отзывы. К нему проявляет интерес Стас Намин, под эгидой его творческого центра планируется настоящий проект — с записью диска, концертными поездками по зонам, где отбывал наказание Александр, и прочими мероприятиями для вывода исполнителя на серьезный уровень. В то же время состоялось знакомство Комара с Юрием Шевчуком, давним товарищем Кокина. Шевчук, восхищенный талантом Комара, был готов со своей стороны способствовать его продвижению и раскрутке.

Но, увы, грандиозным планам не суждено было осуществиться. В 1992 году в дом Александра Спиридонова пришла беда: умерла от рака любимая жена Марина.

_{Александр Кокин и Саша Комар}

Потеря любимого человека выбила Комара из колеи: он страшно запил. Потом добавились и наркотики. Детей забирает бабушка, квартира постепенно превращается в притон. Наступает черная безысходность. Его пытаются лечить, тот же Александр Кокин обращается к специалистам, Комар проходит детоксикацию в хорошей клинике, врачи чистят, меняют ему всю кровь и плазму. Однако нужного результата добиться не удается: периоды ремиссии длятся недолго. Но и эти короткие недели просветлений не проходят даром. Комар одержим идеей выпустить диск со своими песнями. В качестве аккомпаниатора он приглашает И. Е. Безгина, знаменитого воронежского гитарного мастера, музыканта и композитора. Они часто репетируют вдвоем. В очередной приезд в Воронеж группы «ДДТ» Юрий Шевчук предоставляет Комару возможность перед концертом группы спеть несколько песен. Рок-музыкант так описывал этот концерт:

«Я помню, как, стоя за кулисами, он страшно нервничал. Спросил: “Какую песню мне спеть?” Я говорю: “Спой про жизнь, как ты ее понимаешь и чувствуешь…” “Так они у меня все про жизнь… Что же, их все петь, что ли?” — отвечает.

Ведущий объявил его настоящее имя: “Сейчас перед вами выступит ваш земляк Александр Спиридонов”. Публика притихла в недоумении, они не поняли, кто это. А когда сказали: “Встречайте! На сцене — Комар!” — толпа пришла в неистовство… Его узнали.

И вот представьте: стадион, рок-концерт, рев гитар, весь этот грохот времени, ритм XX века, лязг его… И Комар с гитарой, в простеньком таком свитерке… Он был человек другого мира, что ли… Спел несколько песен времен 60–70-х годов, очень простых, со всей их эстетикой дворовой. И они совершенно не противоречили ультрасовременному рок-н-роллу, никаким электрогитарам с “фузами”, никаким бешеным барабанам… Зал ревел в восторге, его вызывали на “бис”. Он долго потом не мог успокоиться, все спрашивал меня после концерта: “Ну, как — нормально?”»

В 1994 году на местном телевидении сняли передачу с участием Комара.

Пытались организовывать ему сольные концерты. Но, к сожалению, все мероприятия, как назло, совпадали с началом очередного «штопора». Существуют записи того периода, где хорошо заметна смертельная усталость, некая обреченность в голосе.

Однако Комар был не из тех, кто пасует от неудач, нет. Он не сдается и осуществляет попытку кардинально поменять свою жизнь. Хочет сменить место жительства, продать квартиру и перебраться к матери в деревню, построить свой дом, где можно было бы спокойно заниматься творчеством. Первые шаги для этого были сделаны: получен задаток за квартиру, завезены материалы для строительства.

Все закончилось в теплую весеннюю ночь на страстную пятницу.

«Убит бард в законе» — называлась заметка в газете «Труд», в которой сообщалось, что в ночь на 19 апреля 1996 года «в результате побоев, нанесенных неизвестными, во дворе своего дома скончался Александр Спиридонов, музыкант, певец, известный под псевдонимом Комар…»

«Неизвестные» быстро стали известными. Певца, вышедшего ночью в коммерческий ларек, буквально забили до смерти два отморозка. Причиной была внезапно возникшая ссора. Пропали и деньги, тот самый задаток за квартиру. Поразительный факт: убийцы прекрасно знали, кем был Саша Комар! Но что поделать — беспредел, ставший к тому времени нормой жизни, подразумевал другие ценности и не признавал никаких авторитетов. Правда, до поры до времени… Один из задержанных так и не дожил до суда, скончавшись в СИЗО при невыясненных обстоятельствах, судьба второго также оказалась незавидной.

Вот так нелепо закончился жизненный путь настоящего самородка, талантливого музыканта, композитора и исполнителя, простого русского парня Александра Спиридонова по прозвищу Сашка Комар…

«В песнях Комара, какими бы подчас угловатыми они ни были, есть жизнь и судьба человека… В них внутренняя правда, внутренний свет. Это действительно настоящее, природное творчество», — откликнулся на гибель коллеги Юрий Шевчук.

По-моему, лучше и точнее не скажешь.

Сегодня благодаря многочисленным поклонникам творчества певца, настоящих энтузиастов своего дела найдена и восстановлена большая часть записей «барда в законе».

Сразу в нескольких городах проходят съемки документальных фильмов о судьбе самобытного артиста. Что ж, лучше поздно, чем никогда…

Абсолютно уникальным явлением в развитии русской жанровой песни в СССР стал «шансон по-русски с кавказским акцентом». На этой ниве пыталось подвизаться немало имен, однако самый строгий судья — время — выделил лишь одну знаковую фигуру в этом музыкальном направлении. Его имя — Бока. Два года назад в программе «Три аккорда» на радио «Шансон», посвященной истории жанра, я рассказывал о жизни и творчестве легендарного музыканта. Материал назвал «Первопроходец кавказского шансона». Борис Аркадьевич Давидян — культовая фигура советского музыкального подполья. Особенно любим он на юге России и в странах Закавказья. Будучи бакинским армянином, певец свой для всех жителей тех мест. Он положил начало целому направлению. Сегодня у мэтра большое количество последователей и подражателей по всему миру, но герой данной главы, без сомнений, уникален. Боря родился в 1949 году в Баку. Отец, вернувшись с войны, работал мастером на заводе. Мать, биолог по специальности, к сожалению, рано ушла из жизни. Именно поэтому в каждом альбоме Боки сегодня, как дань памяти, обязательно звучит песня-посвящение для мамы. Сценический псевдоним Бока — производное от детского прозвища. Во дворе мальчишки кричали ему: «Борька!» А букву «р» по малолетству не выговаривали. Так и пошло…

Молодой человек с детских лет тянулся к прекрасному: играл на мандолине, аккордеоне, окончил музыкальную школу. Но одновременно умудрялся профессионально заниматься боксом, неоднократно занимал призовые места на всесоюзных соревнованиях.

Душа тянулась к музыке, однако по прихоти судьбы сначала Борис окончил автодорожный институт в Ташкенте. Первый альбом был записан случайно в Ереване в 1971 году. Боря с группой музыкантов выступал на торжестве, их выступление кто-то записал на пленку, и несколькими днями позже его голос пел «Долю воровскую» из окон каждой квартиры и салона каждого автомобиля. В начале семидесятых он умудрялся писать свои подпольные концерты в студии тбилисского филиала фирмы «Мелодия». КГБ и милиция смотрели на творчество музыканта косо — не раз вызывали его для профилактических бесед, но, к счастью, суровых санкций не предпринимали. Популярность артиста в республиках Кавказа била все рекорды, ни одна приличная свадьба не игралась без его песен. Кассеты Боки расходились по всему Советскому Союзу — очень скоро слушатели оценили незаурядный талант по достоинству, поставив его в один ряд с лучшими исполнителями «запрещенных песен».

_{Бока со своим ансамблем выступает на бакинской свадьбе. 1986}

«В 1978 году я спел в концерте композицию из репертуара Аркадия Северного, — рассказывает певец в интервью владельцу студии «Ночное такси» Александру Фрумину. — Видимо, Аркадий узнал об этом, потому что вскоре до меня дошел слух, будто бы в одном из альбомов он сказал про меня: “Говорят, на Кавказе есть такой Бока, который выдает копию за оригинал…”

Прошло время, и ко мне попала эта пленка с “посланием”, а я молодой был, горячий, дай, думаю, напишу ответ. И записал: “Хоть ты и Северный, но ты не медведь, задушу, как кролика — перестанешь петь…”

В самом начале 1980 года в Одессе на юбилее одного солидного человека я встретился с Аркадием Северным лично. Он сидел худющий, словно высохший, и водку пил сильно. Потом подходит ко мне и говорит: “Ты и есть Бока, да? А я Северный. Ты же хотел меня задушить — так вот он я”. Я отвечаю: “Ну что вы, извините, ради бога, я не хотел вас обидеть, вы мой кумир. Я перед вашим творчеством преклоняюсь…” Мы сразу помирились, он был очень добрым, легким в общении человеком. Мы даже обсуждали с ним планы совместного концерта, а через два месяца мне сообщили, что он умер. Аркадий Северный был большим артистом…»

В конце восьмидесятых популярный музыкант Борис Давидян снялся в небольших ролях в двух кинофильмах, снятых кинематографистами Азербайджана: «Храм воздуха» и «Мерзавец», но ситуация в республике менялась на глазах, и продолжать жить и работать на родине становилось все сложнее. До развала Союза Бока жил со своей большой семьей в Баку, а в начале 90-х перебрался в Москву, пел в ресторане «Помидор», позже по адресу: Ащеулов переулок, дом 9, недалеко от Сретенки, открыл ресторан с говорящим названием «У Боки». Однако в столице артист не прижился. Возникло несколько неприятных ситуаций с милицией: к нему врывались с обыском, певец был осужден на три года условно якобы за хранение огнестрельного оружия… После ряда инцидентов он принимает решение об отъезде в Лос-Анджелес. Здесь выдающийся артист обрел подобающий ему статус звезды. У меня мурашки бегут по коже, когда я слышу его голос:

На что похожи облака? Спросил меня мой сын слепой…

А вечный хит курортного сезона Черноморского побережья:

Косяк чилима, пластилина, Валит дым, дым, дым, Привет огромный Всем плановым!

Бока один такой. Да простят меня его земляки и коллеги, но нет ему конкурентов в «русской песне с бакинским акцентом». Одно слово — первопроходец!

Сегодня в активе у Бориса Аркадьевича шесть номерных дисков, готовится новый проект. Одно «но» — все они вышли в США. Из легальной, непиратской продукции в России можно найти только DVD Боки, увидевший свет в 2007 году во многом благодаря энтузиазму питерского коллекционера и продюсера Александра Фрумина.

Сегодня известный и популярный артист довольно часто приезжает с гастролями в Москву, Питер или Краснодар, так что, если очень захотеть, можно попасть на его концерт и насладиться искусством легендарного Боки вживую.

Поверьте, оно того стоит!

Он не дожил до выхода своей первой официальной пластинки ровно две недели, не успел подержать в руках шикарный, с золотым тиснением диск в подарочной упаковке с многостраничным цветным буклетом и философским названием на обложке: «Где мои берега»; не усмехнулся иронично в седую бороду косым строчкам в углу: «Легенда жанра — Владимир Шандриков».

Есть человеческая порода «везунчиков» — Владимир Шандриков явно был не из таких. Словно неведомая (а может, его собственная) рука разбросала десятки «капканов-ловушек» по судьбе поэта: «роман с алкоголем» и тюрьма, годы забвения и тяжелая болезнь, точившая художника в последние годы…

Многое из задуманного не воплотилось, но, наверное, еще больше сбылось: скоро минует сорок лет, как поют его произведения везде, где звучит русская речь, а что автора не знают и полагают песни народными, так не беда. Владимир Романович не известность почитал за главное в творчестве, а красоту слога.

У него не найти высокопарных строк: герой Шандрикова — всегда «маленький человек». Вроде и страсти его нелепы, подчас карикатурны, и ситуации, куда вывозит кривая, заурядны и просты, а слушателю то грустно, то смешно — оживают картинки в сознании. То ли себя узнает, то ли пьяницу-соседа из второго подъезда.

«Я никогда не пытаюсь быть выше своего героя», — говаривал поэт.

В его песнях действительно напрочь отсутствует пафос — они просты, словно рассказы Шукшина, но глубоки по смыслу, как северная река. Наверное, поэтому и живут его произведения среди людей. Жаль только, их создателя больше нет среди нас.

Владимир Романович Шандриков родился в 1940 году в Сибири в рабочей семье.

Еще в детстве проявил яркие способности к рисованию. Окончив школу и немного оглядевшись, молодой человек принял решение ехать в Пензу, поступать в художественное училище. «Не было денег на дорогу, продал единственную ценность — магнитофон — и покатил», — вспоминал бард.

Учился студент Шандриков на «отлично» — его портрет висел на институтской Доске почета, принимал активное участие в художественной самодеятельности. Именно в студенческие годы Володя начал пробовать себя в поэзии, написал первые стихи. Из-за конфликта с администрацией вуза по поводу введения в учебный план экспериментальной программы принципиальный студент был моментально отчислен и отбыл домой, в Омск.

Вернувшись к родным пенатам, талантливый юноша устроился на работу в Дом художника и вскоре обзавелся семьей. Одаренного парня заметили — работы Шандрикова неоднократно экспонируются на различных выставках и конкурсах.

Поступает предложение вступить в Союз художников, но рождение дочери вынуждает сменить приоритеты. Творчество — вещь интересная, но на доходы от картин семью не прокормишь. Шандриков становится сотрудником издательства «Омская правда».

Жизнь вроде наладилась и покатилась по стандартной для советского человека колее: появилась квартира от предприятия, постоянный доход… Живи и радуйся!

Но, как поется в песне, «судьба порой выводит крутые кренделя»: в 1970 году Владимир Шандриков, «защищая честь своей семьи, преступает закон».

Получив три года по статье «умышленное нанесение тяжких телесных повреждений», отправляется «в края далекие».

Но нет, как говорится, худа без добра! Вскоре осужденного Шандрикова В. Р. переводят «на химию» на строительство ДК МВД, где гуманные советские законы не дают пропасть таланту живописца — здесь Шандриков рисует номерки для милицейской раздевалки. Режим на «стройках народного хозяйства» помягче: надзор за зеками не такой суровый, как в зоне, возможностей для отдыха и общения больше.

Судьба столкнула Владимира со звукорежиссером Евгением Шабановым[16], который в ту пору монтировал аппаратуру для строящегося объекта культуры. С его подачи в 1972 году прямо «на химии» состоялась первая запись Шандрикова. К тому моменту весь багаж автора-исполнителя насчитывал едва ли десяток композиций, их новые друзья и увековечили на пленке. Год спустя в том же недостроенном ДК глубокой ночью Владимир Шандриков совместно с тем же самым Шабановым записал уже полноценный концерт. Дебют состоялся — альбом моментально разошелся в копиях по всему Союзу.

Освободившись, Владимир продолжил писать песни и сочинять стихи. Начались первые полуофициальные выступления, некоторые из таких встреч записывались на магнитофоны и уходили в народ. Популярность сибирского барда «росла и ширилась», как писали в передовице «Правды», только никаких дивидендов (кроме моральных) нашему герою это не приносило. Да он и не задумывался ни о какой популярности, славе… Просто сочинял новые вещи и исполнял их изредка.

Каково же было удивление доморощенного артиста, когда зимой 1977 года он получил письмо из Одессы от неизвестного ему адресата, некоего Вадима Кацышевского. Автор депеши предлагал приехать, как только появится возможность, на запись серии концертов совместно с Аркадием Северным и… Владимиром Высоцким.

«Я отнесся к этому несерьезно, потому что я тогда пил, — вспоминал Владимир Романович в интервью Дмитрию Новикову. — Почему говорю — тогда? Потому что в год смерти Высоцкого я дал себе слово бросить пить и не пил десять лет.

Ну вот, попил где-то с месяц, а потом друзья говорят мне: “Ты что не ответил даже? Съезди, ведь тебе питание оплачивают, самолет оплачивают…”

Я поколебался, но потом собрался и поехал. Это было в первых числах апреля 1977 года. Снарядили меня, достали рубаху красную. Меня неудачно постригла в нашей омской парикмахерской девочка-практикантка. Я психанул: “Стригите тогда вообще наголо!” Пришла мастер и сделала просто короткую прическу. “Под зека”.

В аэропорту я пошел давать телеграмму следующего содержания: “Встречайте, красная рубаха, короткая стрижка, голубые глаза, в левой руке газета “Омская правда”, в правой коричневый портфель”. Ведь организаторы не видели меня никогда в глаза и я их никогда не видел. Как узнают? Кассирша в окошке взглянула на текст, потом на меня: “Вы это серьезно?” “Да”, — отвечаю. Посмотрела она на меня, но отправила телеграмму. В аэропорту меня никто не встретил, но у меня был адрес, и я нашел квартиру Кацышевского. На второй день прилетел Аркаша Звездин. Приехал человек, мало чем отличающийся от бомжа: галстук на резинке, пиджак местами блестел, нейлоновая рубаха с коротким рукавом, типа шведка “сорок пятого” года выпуска, носки дырявые, босоножки стоптанные[17]. Я был по тогдашней моде в костюме-тройке, меня же подготовили… Потом Вадим повел его в баню, купил ему костюм, ботинки, побрил, помыл. Аркадий стал совсем другим человеком. А в день приезда он заходит: “Здравствуйте! Таки здесь Шандриков остановился? Так я буду Северный!” Только голос был узнаваем.

С этого началось наше знакомство и дружба. Мы жили в громадной коммуналке — много-много комнат. Бывший публичный дом. Там еще доживала свой век старая бандерша.

Первые дни мы много пили, он был с похмелья. Ждали Высоцкого, но организаторы, кажется, не сошлись с ним в цене. Он запросил две тысячи рублей за концерт! Теперь, точно, кусают локти… Я, конечно, изначально поехал из-за Высоцкого. На это клюнул.

В первый день мы с Аркадием набухались. Он мне рассказал, что учился на артиста и в мореходном училище был, ходил в море. Он вообще любил приврать для юмора.

Запись концертов начиналась с девяти утра и продолжалась до часа дня, потом продолжали после обеда. Пили во время записи немного, хотя Аркадий иногда не мог петь абсолютно и больше работал “ведущим”. Помнишь его репризы?

“— Володя! Я таки слышал — у вас в Сибири ходят до сих пор таки черные медведи и гималайские даже?

— Это неправда! Медведи не ходят. Козлы — встречаются…”

Сначала мы договорились: три песни я пою, три — он. В итоге большую часть исполняю в тех концертах я.

По дороге на запись Вадим покупал бутылок пять хорошего импортного вина для Северного и бутылку водки для меня. Удивительно, весь город был завален отличными винами, и никаких очередей…

Происходило все на частной специально арендованной Вадимом квартире. Только там, в Одессе, я понял, какие деньги делались на таких, как я. Раньше как? Пригласят, водки наберут, и всё, балдеем. Я никогда не думал, что мои песни можно продавать. В квартире, где мы писались, постоянно раздавались звонки. С Сахалина, из Сибири, с Киева… “Как идет процесс?” — интересовались.

За день записывали 25 песен. В первый день я сорвал голос и лечился два дня. Потом продолжили запись, но вскоре вынуждены были покинуть эту хату — нас запеленговали. Вадима Кацышевского, кстати, потом выслали за эту деятельность из Одессы, при Горбачеве уже, и сейчас он живет в Харькове.

Как шла запись? Комната вся в проводах, три магнитофона. Музыкантам платили 50 рублей за день работы. Это немало. Лабухов набирали с биржи — в центре Одессы, недалеко от Дерибасовской собирались каждый день музыканты и ждали работы.

За опоздание на десять минут — всё, исключали сразу.

Так вот, записывались до обеда, потом шли в ресторан, за стол. С вином, естественно. Ну, а вечером уже пили конкретно. Вадим нас старался в город без нужды не отпускать: “Зачем вам это, зайчики (так он нас называл), это же Одесса!” Но мы все равно гуляли. Я через десять дней потерял в этой ресторанной пьяной кутерьме свой паспорт. Аркаша был очень общительный, выступальщик…

То с блатными свяжется, то в карты его обыграют.

Кацышевский заплатил нам по 500 рублей за три полные ленты, так что, получается, я ничего и не потратил. Вернулся домой как раз на 9 мая.

Красиво мы с Аркадием время провели, жаль, с тех пор больше не встречались».

В конце того же 1977 года в концерте с ансамблем «Чайка» друг Аркаша передаст Владимиру музыкальный привет:

Сегодня одесские концерты Шандрикова и Северного — золотой фонд русского жанра. Песня — визитная карточка Владимира «Показания невиновного» стала популярной именно с той поры. Помните?

А блестящая лирика, перепетая десять лет спустя в эмиграции Михаилом Шуфутинским:

В смутные 80–90-е годы Шандриков продолжал понемногу записываться, выступать уже в качестве мэтра на городских фестивалях авторской песни, хотя сам избегал называть себя «бардом» — не любил подобного определения своего творчества.

_{Владимир Шандриков, Аркадий Северный. Одесса, апрель 1977}

Жил обычной жизнью: подрабатывал — изготавливал мебель на заказ, добывая хлеб насущный. Сочинял стихи, песни, басни, изредка рисовал…

К нему приезжали, писали и звонили со всей страны. Восхищались, обещали выпустить книгу, диск… Обычно все оказывалось трепом.

В конце девяностых Шандриков тяжело заболел — «артериосклероз сосудов» — и получил вторую группу инвалидности. Вспоминали, что он «с трудом, превозмогая боль, поднимается на свой третий этаж. И пройти с тросточкой без передышки может от силы сто метров…»[18] И все равно смерть поэта стала для всех неожиданностью. Работа над первым официальным диском шла трудно: кропотливо отбирались фотографии, песни. Шандриков постоянно был на связи с инициатором издания — московским коллекционером Сергеем Чигриным: незримо присутствовал в разговорах, при обсуждении проекта. Диск уже был запущен в производство, когда «пришла дурная весть». Не вовремя! Несправедливо! Какие-то две недели!..

«Судьба у каждого предрешена! Даже количество вздохов, шагов у каждого свое. До миллиметра…» — говорил Владимир Романович. Он был фаталистом.

На подпольной советской эстраде был человек, резко и по многим факторам контрастировавший со своими коллегами по ремеслу. Судите сами: он в отличие от остальных практически не записывал домашних концертов, пленки с его песнями не гуляли по стране в неимоверных количествах. Но многие любители «блатняка» знали маэстро в лицо. Жил артист широко и с размахом на доходы именно от исполнения «запрещенных песен», более того, часто давал концерты в московских ресторанах.

Поведение шансонье явно шло вразрез с «мейнстримом» тогдашнего андеграунда: все прячутся по проверенным хатам и ночным ДК, строполя очередную программу, а он, пожалуйста, на сцене выступает. Конечно, такие прогулки «по лезвию бритвы» частенько приводили его прямиком в… Коми АССР, где тренированные парни из вологодского конвоя пытались наставить его на путь истинный, но он не унимался. Звали рискового парня Михаил Звездинский.

О себе на официальном сайте и в многочисленных газетных публикациях артист рассказывает буквально следующее.

«Родился я весной 1945 года. Детские и юношеские годы провел в подмосковной Малаховке.

С моим отцом мать познакомилась, когда он вернулся из Испании. Он был героем. Дружил с Кольцовым. И оба погибли в сталинских лагерях. Потом посадили и мать как “врага народа” по 58-й статье, когда она была беременна мною. Собственно, я родился в тюрьме. Но меня спас старенький тюремный доктор, который знал бабушку еще до революции. Он подменил меня на мертворожденного младенца и вынес в своем саквояже. Вот так. Так что я, можно сказать, из династии политзаключенных. От отца мне достался “летчицкий” шлем и полевая сумка, так что я, как правило, и был командиром-заводилой.

Меня воспитала бабушка — выпускница Смольного института благородных девиц. О смерти деда, расстрелянного в сталинских лагерях, она умудрилась рассказать мне так, что я долго еще считал его живым. Потому что мудрая бабушка понимала, что стоит мне выйти во двор и сболтнуть чего лишнего, мы все можем оказаться под 58-й статьей. Мы все — это бабушка, мама, мои брат и сестра и я. Поэтому она и включила элемент секретности: “Дедушка был жив, но злодеи не должны были о нем знать”. Оглядываясь на свое прошлое, я понимаю, какой замечательной была моя бабушка. Как многие русские женщины времен революции и войны, она потеряла любимого, но не утратила способности любить и любовь свою подарила мне. Она подарила мне и радость общения с великими русскими писателями и поэтами. С ней мы часто играли в буриме, так что еще в раннем детстве я научился стихосложению. Став постарше, я понял, что мой дед — полковник-инженер царской армии, перешедший на сторону революции, которая впоследствии и убила его. Так мой дед для меня стал “поручиком Голицыным”.

Сохранилось лишь несколько его фотографий. Остальные были изъяты при многочисленных обысках. А эти бабушка спрятала в коробку от конфет и зарыла во дворе. Одна пожелтевшая фотография хранит воспоминание о двух юных влюбленных. Они сфотографировались как раз после помолвки. Еще одна фотография — дед в госпитале после ранения в 1914 году. Все говорят, что я на него похож. Еще бабушка спрятала несколько писем своего мужа. Все остальные были тоже изъяты. Дело в том, что все свои письма дед подписывал так: “Целую нежно Ваши ручки, всегда влюбленный в Вас Поручик”. Гэпэушник, проводивший обыск, и слушать не желал, что подпись “Поручик” — это шутливое прозвище деда еще со времен, когда он был юнкером. Она пыталась объяснить, что это был их секретный код влюбленных. “В Красной армии поручиков нет”, — сказал тот, как отрезал. Письма подшили к делу, и они исчезли навсегда.

Время моей юности совпало с периодом “оттепели”. Молодежные кафе, выступления поэтов, джаз-клубы и джем-сейшны. Я окончил музыкальное училище по классу ударных, играл на барабанах, и джазовые вечера были нашим самым любимым времяпрепровождением.

Это был период творческого фонтанирования. Будучи еще совсем юным, я окончательно влез в тему Белого движения, написал романсы, которые вошли в “Белогвардейский цикл”. “Поручик Голицын” был написан именно тогда. Да, многие из нас в то время расслабились, стали дышать, мыслить и говорить свободно. Оказалось, что все мы, охмелевшие от вседозволенности, слегка заблуждались…

Ну, сами посудите, разве мог я предположить, что хорошенькая девчонка, с которой я познакомился после концерта в кафе “Аэлита”, окажется провокатором КГБ? Как-то я решил спеть на публике “Поручика”. Так было принято в молодежных кафе. Стоял микрофон, и кто хотел, тот и мог выступить. Вот и я взял гитару и спел свои первые романсы. Можете себе представить, как приятно было, что у тебя появились первые поклонники! Девчонка, как и я, обожала джаз. Она посещала все джем-сейшны. И как-то раз она предложила мне поехать в гости к ее друзьям, попеть под гитару. У выхода нас ждал ЗиМ, за рулем был ее брат. Не успели проехать и 500 метров, как раздался милицейский свисток, машина резко остановилась, вся компания дружно испарилась, и, пока я сообразил, в чем дело, было уже поздно. В угоне этой машины обвинили меня. Я пытался было объяснить, что, находясь на заднем сиденье, машину не угонишь, да еще с гитарой в руках, но мои объяснения их не интересовали. Их интересовал я, потому что “Поручик” не нравился властям. Так впервые мне дали понять, что я не то пою.

Мне бы усвоить этот первый урок, но молодость легкомысленна. И став старше, я тоже не пытался быть осмотрительнее, пробовал стены на прочность собственной головой, но система оказалась прочнее.

Когда первый раз оказался за решеткой, на стене моей камеры я написал: “Тюрьма — продолжение жизни”. Ясное дело, лучше не иметь этого печального опыта в своей жизни, но уж если от тюрьмы и от сумы никто не застрахован, то подобного рода опыт можно положить на стихи, что я и сделал. В итоге моя “Каторжанская тетрадь” очень часто пополнялась. Многое утрачено после обысков, но и того, что сохранилось, оказалось достаточным. Однако и там я нередко улыбался. “Нэповский цикл”, “Мадам”, “Увяли розы” — все эти песни родились в “местах не столь отдаленных”. Без юмора было нельзя, пропадешь. А вот шуточную песню “Мальчики-налетчики” я написал к фильму “Республика ШКИД”. Но цензура не пропустила, ведь я уже был “рецидивистом”.

Так и бежал я по жизни от остановки “Тюрьма” до следующей остановки “Зона”. Четыре раза довелось мне путешествовать в “столыпинских” вагонах. И под стук колес родились многие песни, романсы и баллады.

В семидесятые годы я устраивал в Москве “ночники” — собирал группу классных музыкантов, договаривался с директором ресторана и после закрытия заведения начинал эстрадную программу “для своих”. На мои выступления собирались солидные люди, с деньгами, с положением в обществе: дипломаты, артисты, “деловые”, само собой, тоже заглядывали. Где в СССР можно было потратить деньги? В ресторане только. Я же реагировал на спрос — предлагал шоу, сделанное на высокопрофессиональном уровне, у меня даже варьете танцевало. Все были довольны.

В феврале 80-го года я записал две девяностоминутные кассеты — “Свои любимые песни вам дарит Михаил Звездинский”. Первую — с группой “Фавориты”, вторую — с “Джокером”, а буквально через месяц меня арестовали.

Столица же готовилась Олимпиаду встречать — чесали всех “частым гребнем”, как говорится. Первый секретарь горкома партии Виктор Васильевич Гришин лично дал указание посадить меня. “Что это такое?! — орал. — По всем западным радиоголосам трубят: днем Москва коммунистическая, а ночью купеческая!” Органы выяснили, в каком кафе состоится очередной “ночник”, блокировали все подходы к зданию и ждали начала операции. Карты спутал один из гостей. Подъезжая к ресторану, он засек милицейские машины и почувствовал засаду. Влетел в зал и предупредил меня. Я выскользнул из оцепления на машине, но меня все равно схватили. Судили по статье за частное предпринимательство. Следствие длилось почти год. Я за это время так надышался дымом! Хотелось провентилировать легкие. Поэтому, когда я прибыл в зону, решил позаниматься спортом. Нашел тихий уголок и начал разминаться — выполнять ката. Плавно, медленно… но одному побыть не удалось. Собралась толпа — глазеют, вопросы задают. Я объясняю — это атака слева. Блок — удар, блок — удар… А через три дня меня вдруг вызывают в оперчасть и предъявляют пачку доносов: так, мол, и так, пользуется авторитетом у заключенных, тренируется, готовится к перевороту на зоне. Еле отговорился, клятвенно пообещав начальству, что больше не сделаю ни одного движения.

Сорокалетний юбилей я справлял на лесоповале в лагере строгого режима.

Там обычно все в грелках заносится — спирт, водка. А я крепких напитков не люблю. И вот со страшными трудностями мне в зону занесли бутылку шампанского и бутылку вина. Несколько близких друзей-каторжан поздравили меня, и мы выпили это вино. Так что никакой помпы не было. И перспектив тоже. Шестнадцать лет у меня просто отняли, вычеркнули из жизни. И здоровье подорвано очень. Я был полон сил, надежд, но восемь лет последнего срока у меня просто вырвали из жизни — до сорока трех я был на строгом режиме плюс два года ссылки. В общей сложности я провел в лагерях шестнадцать лет.

Сегодня я много выступаю, путешествую, сочиняю новые песни. Жизнь продолжается…»[19]

Так выглядит версия тех событий из уст самого маэстро. Но согласитесь, что всегда интересно знать разные точки зрения. К тому же в рассказах о себе даже самый «матерый человечище» нет-нет да и норовит приукрасить: где-то туману подпустить или, скажем, забывает «неважные» детали.

Стал я искать, кто бы мне рассказал о молодых годах Михаила Звездинского, и нашел. Причем абсолютно случайно. И где? В книге мемуаров барабанщика из «Машины времени» своего тезки Максима Капитановского. Очень смешная книжка, между прочим, рекомендую от души. «Во всем виноваты “Битлз”» называется.

Прочитал ее, и захотелось что-нибудь еще такого же позитивного и веселого полистать. Прихожу в книжный, смотрю, на полке еще одного «машиниста» воспоминания лежат: Петр Подгородецкий, «“Машина” с евреями» — на обложке нарисовано. Хоть и не моя тема, а как толкнуло что-то под руку: бери, мол.

Я взял… и вы не поверите, тоже нашел там историю про героя этой главы. Сейчас хожу и удивляюсь: почему все музыканты из «Машины времени» вспомнили о Звездинском? Не иначе они его скрытые поклонники. А еще говорят — рокеры не любят блатняк. Еще как! Вон даже Гарик Сукачев в интервью выдал: «Весь русский рок вышел из блатной песни». Я лично согласен. Впрочем, не буду отвлекаться и дам вам прочитать занимательные отрывки, а сам, пока вы бегаете глазами по строчкам, схожу еще раз в магазин — говорят, у Макаревича тоже есть мемуары.

Максим Капитановский описывает в нижеследующем тексте период своей работы в ансамбле загородного ресторана «Старый замок» в первой половине семидесятых годов. Итак, летний вечер, «на сцене музыканты, все в меру импозантны, лениво подтянулись, им время подошло…»

«В половине первого в зал вошли трое молодых мужчин. Они заняли второй от сцены столик. Мужики как мужики, но что-то уж очень похожи на музыкантов. А ведь всем известно, что музыканты ночью по ресторанам не ходят.

— Звездинский, — тихо сказал Гриша (руководитель ансамбля), кивнув на черноволосого парня с цепким взглядом из-под темных очков.

Мы все подтянулись. Михаил Звездинский был широко известен в узких кругах как один из самых процветавших тогда ресторанных певцов. Он пел белогвардейщину, Аркадия Северного и тому подобный совершенно запрещенный, а значит, модный и желанный репертуар. У Михаила не было постоянного места работы, он кочевал по кабакам и кафе, где устраивал тайные “ночники” по четвертаку с носа.

“Где сегодня Звездинский?” — спрашивала где-нибудь в “Интуристе” друг у друга позолоченная фарцмолодежь и, получив, например, ответ: “В “Пилоте”, ехала после двенадцати на бульвар Яна Райниса в кафе “Пилот” — внешне темное и как будто вымершее еще год назад. На условный стук открывалась неприметная дверь со двора, и желающие через темный кухонный коридор попадали в ярко освещенный зал, наполненный блестящими молодцами и девушками в дорогих шубах, которые они по понятным причинам предпочитали не сдавать в гардероб. За двадцать пять входных рублей клиент имел право на бутылку шампанского (4 руб. 20 коп.) и шоколадку “Аленка” (1 руб. 10 коп). На оставшиеся 19 руб. 70 коп можно было насладиться творчеством Звездинского и возможностью еще с недельку рассказывать, как Серега Киевский нажрался и как Любка-Шмель, жуя резинку и кутаясь в норку, ловко срезала мента во время облавы справкой о том, что она работает лифтером в Доме на набережной.

В последнее время поговаривали, что Звездинский подыскивает постоянную точку…

Троица озиралась по сторонам и не спешила делать заказ… Потом Звездинский шепнул что-то одному из своих спутников, тот подошел к нам и при помощи пятидесяти (!) рублей (обычно заказ стоил 10 рублей. — Авт.) попросил сыграть композицию Джона Маклафина Move on. Маклафин, один из самых техничных гитаристов мира, как-то рассказывал своим друзьям, что записал эту вещь экспромтом, под сильнейшим кайфом и ни за что на свете не смог бы повторить. Подобный заказ был издевательством, равносильным плевку в лицо.

_{Михаил Звездинский. 1989. Борода после возвращения еще не успела отрасти}

Пришлось ощутимо ударить в грязь лицом. Под насмешливыми и преувеличенно осуждающими взглядами троицы мы униженно попросили обменять “Мувон” на три любые песни. Они кивнули: мол, лохи, вы и есть лохи, и, даже не дослушав обновленную “Палому”, прошли не к выходу, а за занавеску. В сторону директорского кабинета.

Минут через сорок они снова появились в зале, душевно попрощались с сопровождавшим их директором и отбыли в теплую летнюю ночь.

На следующий день наш шикарный ансамбль уже работал в станционном буфете платформы Павшино. Попробуйте угадать, кто стал петь “Поручика Голицына” в раскрученном и модном ресторане “Старый замок”?»

Теперь предоставим слово Петру Подгородецкому.

«Ярким примером того, что в СССР подпольным музицированием можно было заработать много денег, являлась история Михаила Звездинского. Когда-то в конце семидесятых один приятель пригласил меня “на Звездинского”. Дело было на какой-то праздник, то ли Пасху, то ли Первое мая. Начиналось шоу, по-моему, в полночь. В ресторане были накрыты столы (бутылка водки, бутылка вина, салат, мясное и рыбное ассорти) и сидели люди в костюмах и галстуках. Многих сопровождали дамы. Некоторые в декольтированных платьях и даже с настоящими драгоценностями. Народ вел себя спокойно и солидно, тихо выпивал, закусывал, иногда что-то доказывал официантам. Потом на сцене появились музыканты. Из них я знал, насколько помню, только Кузьмина. Играли и пели неплохо, причем частично на английском языке. Сам Звездинский появился часа через три. Тут я услышал всю “блатную” программу. Правда, кроме “Поручика Голицына” и “Сгорая, плачут свечи”, он спел еще несколько западных хитов. Поскольку я не являюсь поклонником кабацкой музыки, мне это как-то не очень понравилось, а вскоре вообще забылось. Вспомнил я о Звездинском только тогда, когда его арестовали в 1980 году, — слухи об этом быстро распространились в музыкальной тусовке.

На самом деле Звездинским была выстроена замечательная система, которую он сам называл “семиразовый рабочий год”. В то время было семь основных праздников: Рождество, Новый год, 8 Марта, 1 Мая, День Победы, 7 ноября. Естественно, это были праздники, которые отмечали и люди, интересовавшиеся песнями Звездинского. Михаил Михайлович Звездинский был довольно известным исполнителем, как тогда говорили, блатных песен. Пара-тройка судимостей только добавляла ему авторитета в глазах слушателей. А еще он был отменным организатором. Механика его шоу была такова: директору какого-нибудь ресторана давалась взятка за то, что он открывал ресторан на ночь. Оплачивался банкет человек на триста, но по минимальной программе: вино, водка, холодная закуска. В зале устанавливался хороший аппарат. Приглашались музыканты от Кузьмина до Серова и певицы от Долиной до Пугачевой. Сам же Звездинский доставал свою черную записную книжку необъятных размеров и обзванивал кредитоспособных клиентов. Когда набиралось человек сто пятьдесят — двести, готовых прийти на ночное шоу, иногда с дамой, и заплатить за это по сотне рублей с человека, обзвон прекращался. Общая сумма гонорара, скажем, в тридцать тысяч рублей, делилась примерно так: семь тысяч — взятка и банкет, три тысячи — аппаратура и музыканты, остальное — гонорар маэстро. То есть в год выходило примерно сто сорок тысяч рублей.

В советские времена, скажу я вам, этого было более чем достаточно. Столько, скажем, мог заработать в 1980 году Юрий Антонов с его безумными авторскими гонорарами. Но он зарабатывал так лишь год-два, а Звездинский “стриг поляну” лет шесть-семь. Так что кабаки, ковры, золото, хрусталь, импортные сигареты, коньяки и длинноногие модели были ему обеспечены. К тому же он чувствовал себя довольно уверенно, поскольку имел солидную “крышу”. При этом он никаким бандитам ничего не платил, поскольку выше “крышу” найти было трудно. Просто Звездинский, а вернее, его пение нравилось Галине Брежневой. Он частенько бывал у нее дома, на Большой Бронной. Говорят, что когда поздно вечером возвращался домой муж Галины и зам. министра внутренних дел Юрий Чурбанов, она говорила ему: “Целуй Мишеньке руки, он великий артист, а таких генералов, как ты, я могу наделать сколько угодно!” В чем, кстати, была неправа. Но несколько лет “крыша” работала как часы.

Сгубило Звездинского то же самое, что его и покрывало. Когда было принято решение (очистить Москву от всякой нечисти) к Олимпиаде-80, генерал Чурбанов подсунул министру Щелокову папочку с “делом Звездинского”. Сам маэстро утверждает, что видел на ней написанные рукой Щелокова слова: “Выяснить, что это за ночные концерты, кто такой Звездинский, и наказать”. Ну а дальше система начала работать и сработала без сбоев. В ночь с 7 на 8 марта 1980 года более пятисот сотрудников МВД в форме и штатском окружили ресторан “Азов”, где выступал Звездинский. Был дан приказ: “Никого не выпускать!” Милиция зашла в зал и начала “зачистку”. У присутствовавших проверяли документы, а затем их всех препровождали на Петровку. Легенда гласит, что Звездинского долго не могли отыскать и обнаружили только часа через два на кухне, где он скрывался в огромной суповой кастрюле, держа крышку изнутри. Извлекли его и отправили во внутреннюю тюрьму ГУВД Москвы. Всех остальных наутро отпустили. Говорят, что в салатах и прочих блюдах было найдено около двух килограммов золотых изделий, в том числе и с драгоценными камнями, сброшенных туда зрителями, а в туалетах и урнах обнаружили почти полмиллиона.

Что касается Звездинского, то приговор по его делу был быстр и суров. За взятку и незаконное предпринимательство его осудили к восьми годам лишения свободы, которые он отбыл полностью и вышел только в 1988 году.

Путевку в новую жизнь ему дал наш общий друг Алексей, который, познакомившись с нами на “Музыкальном ринге”, не только запустил в ротацию его песни, но и организовал первую статью в “Московском комсомольце”, а также придумал ему творческую биографию, с которой Звездинский сейчас уже сжился. Еще друг Леша объяснил артисту некоторые необходимые вещи, например, что Звездинский никак не мог написать песню “Драгоценная ты моя женщина” “в соавторстве с Николаем Заболоцким”, как он любил объявить на концертах. Вежливо, но твердо он вычеркнул эту реплику из сценария шоу, объяснив, что Заболоцкий умер, когда Мише было лет пять-семь.

С тех пор Миша Звездинский работает легально, хотя и не очень часто, и, говорят, зарабатывает до $10000 за концерт».

Так что все сегодня у Михаила Михайловича в порядке. Уверен на 1000 %! Несколько лет назад зимой я шел по Пречистенке, и вдруг раз — остановился! Что такое, думаю? Поворачиваю голову и понимаю, что засек краем глаза афишу: «15 декабря, 19.00. Концерт народного артиста России Михаила Звездинского… в зале церковных соборов храма Христа Спасителя».

А вы говорите, не он «Поручика Голицына» и прочее написал…

В интервью С. Мирову от 26.10.2000, опубликованном в «Новой газете», Михаил Шуфутинский на вопрос, что ему известно об авторстве «Поручика Голицына», привел такой факт: «Песня, конечно, старая. Чтобы так все изложить, нужно поближе к этому быть, чем он (Звездинский)… Я однажды занятную историю наблюдал. В Сочи на пляже, среди картежников, подходит к нему один такой уже пожилой авторитет и говорит: “Мишаня, что ты поешь, что это твоя песня, я-то ее знаю уже лет сорок, ты тогда еще под стол ходил!” А он ему ответил: “Так это же я обработку сделал, это моя версия такая!” В общем, не растерялся».

Я не ставлю задач выводить кого бы то ни было на чистую или кристально чистую воду. Сам не без греха. Но если сильно интересуетесь творчеством Звездинского, сходите в Ленинскую библиотеку и возьмите подшивку газет «Мегаполис-экспресс» и «Социалистическая индустрия» за 1991–1993, кажется, годы. Была там занятная статейка — «Миша, не Звезди(нский)». Много в ней говорилось о «Поручике» и других известных хитах; приводились статьи УК, по которым был судим Звездинский, и другие факты его биографии (например, что настоящая фамилия артиста Дейнекин).

Газеты эти, скажем прямо, были не New York Times (те еще «желтые страницы»), поэтому воспроизводить текст публикаций я не хочу. Будет желание — найдете.

Я уже заканчивал очерк, когда ради интереса вбил еще раз в один из интернет-поисковиков слово «ночник» и по предпоследней ссылке внезапно нашел интервью некоего Анатолия Бальчева. Он оказался музыкантом, претендующим на гордое звание «номер один» на подпольной эстраде того времени. О Звездинском отзывался пренебрежительно, а о себе, напротив… «Оп-па! — думаю. — Конкурент отыскался».

Интересно! Черт теперь разберет, кто тогда был реально the best, но вот про Звездинского я знал и песни его слышал, а про Бальчева, кого ни пытал, молчат, как рыба об лед. В общем, почитайте фрагменты интервью из американской газеты «Курьер»[20] и решайте сами.

«Кипа — такое прозвище композитор и певец Анатолий Бальчев получил много лет назад. Якобы потому, что благодаря своим бешеным заработкам он всегда имел в кармане кипу денег. На выступления его группы считали за честь попасть и криминальные авторитеты, и знаменитые артисты. Ему рукоплескали Владимир Высоцкий, Галина Брежнева, Андрей Вознесенский, Зураб Церетели…

Бальчев был фактически основателем клубного движения в России, ведь после 23 часов ночи он был полноправным хозяином элитной советской “точки общепита”.

— Мне в тот момент было всего девятнадцать лет. Я занимался музыкой и организацией концертов в сочинском “Интуристе”. У меня была своя группа “Кипа-джаз”. Совершенно случайно нашу игру услышал директор ресторана “Архангельское” и пригласил нас к себе работать, — начал беседу Анатолий Бальчев. — 7 ноября 1973 года музыканты группы “Кипа-джаз” впервые выступили в стенах ресторана “Архангельское”. Однако к тому времени туристы в усадьбу стали приезжать реже. Единственным частым гостем заведения оставался Косыгин. Иногда наведывались близкие друзья Бальчева. Но большую часть времени музыканты коротали у окна. Заметив на Ильинском шоссе свет от автомобильных фар, гадали: “Заедет — не заедет?..”

Через полгода ситуация коренным образом изменилась. О существовании ресторана узнали в актерской среде. Вскоре это место стало культовым среди богемной тусовки. Съезжались актеры Театра на Таганке, “ленкомовцы”, труппа “Современника”. А через два года сюда уже невозможно было попасть без предварительного телефонного звонка. Человеку с улицы вход в ресторан и подавно был воспрещен.

Столик заказывали за неделю, со всей Москвы к нам приезжали самые видные столичные модницы. Вскоре ресторан превратился в своеобразный клуб. Среди постоянных гостей были сын вождя монгольского народа Слава Цеденбал, Борис Хмельницкий, Александр Абдулов, Андрон Кончаловский, Белла Ахмадулина, Зураб Церетели. Также в ресторан хаживали почти все отпрыски членов Политбюро, секретарь комсомольской организации отряда космонавтов Гера Соловьев, Виталий Севастьянов, Герман Титов. Гуляли кумиры стадионов Яковлев, Петров, Харламов и великий Всеволод Бобров. Приезжал к нам очень часто и директор гастронома “Елисеевский” Юрий Соколов. Разбрасывались деньгами цеховики, торгаши, карточные шулеры и курортные мошенники. Когда “обычные” посетители покидали ресторан, открывались двери для избранной публики.

_{Анатолий Бальчев и Белла Ахмадулина}

Мы играли песни, не прошедшие цензуру, — блатные или западный репертуар. Американские песни исполнял Вэйлэнд Родд, бывший темнокожий муж Ирины Понаровской. Его коронным номером был романс “Гори, гори, моя звезда”.

Бас-гитаристом у меня работал Аркадий Укупник. Петь я ему не разрешал. Но Аркаше уж очень хотелось стать эстрадником. Через два года он ушел от меня к Юрию Антонову, затем в еврейский театр Юрия Шерлинга, где в то время играла Лариса Долина. Позже “архангельские” связи помогли ему выйти на Ирину Понаровскую и других “престижных” артистов — так он проложил себе путь в звезды.

— А у вас были конкуренты?

— В Салтыковке находился похожий ресторан “Русь”. Но клиентами того заведения были торгаши, “расхитители” серьезного масштаба. К нам эти люди заглядывать побаивались, ведь вокруг усадьбы “Архангельское” располагались генеральские дачи, здесь же обосновались сотрудники КГБ. Так что в отличие от них у нас собиралась исключительно богема.

— Галина Брежнева любила ваш ресторан?

— Как правило, Галина приезжала к нам днем. Однажды я пришел на работу, а она уже сидела со своей компанией. Иногда о приезде Брежневой администрацию заранее оповещали телефонным звонком, и для нее готовили столик. Когда появление дочери генсека стало регулярным, люксовский столик с китайскими фонариками оставался свободным всегда.

Она всегда пребывала в доброжелательном настроении, с удовольствием слушала нашу музыку. Иногда просила меня что-то сыграть для ее друзей. С Брежневой мне было неловко требовать денег за услугу. Правда, перед уходом она всегда оставляла нам несколько бутылок дорогого коньяка.

В стенах нашего ресторана она не позволяла себе никаких выходок. Зато в ресторанах Дома актера и ЦДРИ Галина Леонидовна вела себя более свободно. Однажды на встрече старого Нового года она вышла на сцену, вырвала из рук скрипача смычок и стала дирижировать оркестром. Музыканты вынуждены были подыгрывать под ее жесты. А в 78-м году на весь вэтэошный (Всесоюзное театральное общество. — Авт.) ресторан она призывала евреев скорее уезжать в Израиль, пока папа в Кремле. В ВТО ее всегда сопровождал Боря Цыган.

Борис же был вальяжный, постоянно улыбался, носил огромный бриллиантовый крест на груди. У него всегда водились деньги, но он был не слишком щедрым. Деньгами он не разбрасывался. Он скончался в ялтинской больнице во время операции по удалению аппендицита. Хотя многие уверены, что Бориса просто убрали…

Второй люксовский столик мы держали для Суреша Бабека. Он был сыном иранского коммуниста, но вырос в Иванове. Там находился специальный детдом, который в народе прозвали интердомом. В нем воспитывались дети иностранных коммунистов. Все бывшие воспитанники интердома имели вид на жительство и при этом были абсолютно свободны в отличие от простого советского гражданина. КГБ их не трогал. Они спокойно ездили за границу, посещали валютные бары, привозили шмотки из-за рубежа. Уже в семидесятые годы Бабек был серьезным бизнесменом, занимался внешнеэкономической деятельностью. Кстати, именно он руководил доставкой техники для проведения московской Олимпиады-80.

Бабек дружил с Высоцким. Бабек иногда давал Володе денег взаймы, помог ему купить машину, подарил Высоцкому многоканальный магнитофон. Володя как-то написал про него: “Живет на свете человек со странным именем Бабек”. Вообще Суреш был иранцем только по национальности, по духу он — русский. Например, мог спокойно пойти со мной на Пасху в православную церковь и отстоять всю службу.

Мне пришлось жестоко поплатиться за дружбу с Бабеком. Ведь я очень часто посещал с ним валютные бары, где мы тусовались круглые сутки. Спустя некоторое время мне это припомнили — сделали невыездным на несколько лет. За мной постоянно следил КГБ, меня вызывали на допросы и расспрашивали о Суреше. Но его самого до поры до времени не трогали.

Был момент, когда он уехал из России, и три года его не впускали сюда. Ходили слухи, что он продавал оружие в другие страны. Только во времена Горбачева Бабеку удалось приехать в нашу страну. Он снова занялся бизнесом. Однажды назначил кому-то встречу в гостинице “Международная”. Потом вернулся домой, и через три часа его не стало. Ходили слухи, будто смерть, наступившая в результате отравления, не случайна… Поминки устраивали в ресторане “Метрополь” — это ведь его детище. А похоронили Суреша на Ваганьковском кладбище. В России у него осталась вдова, актриса Наталия Петрова, сыгравшая главную роль в фильме “Руслан и Людмила”. Детей они не успели родить».

Исследователь биографии В. С. Высоцкого Марк Цыбульский в книге «Жизнь и путешествия Высоцкого» также упоминает странного коммерсанта:

«Внезапно скончавшийся в 1992 году от неустановленной болезни С. Бабек был фигурой загадочной. Иранец, учившийся в СССР, гражданин ФРГ, женатый на русской. Преуспевающий, занятой бизнесмен, весьма богатый человек (один из своих «Мерседесов» Высоцкий купил именно у Бабека), он как-то уж слишком часто оказывался рядом с Высоцким — и в Москве, и в США, и в Германии. Был Бабек и в Монреале во время пребывания там Высоцкого, есть фотография, на которой они сняты вдвоем возле студии Андре Пери, где проводилась запись пластинки. Были ли это случайные встречи? Некоторые факты заставляют подозревать, что Бабек (и не он один из числа лиц, окружавших Высоцкого) был связан с КГБ. Однако, не имея на руках никаких документов, мы не беремся ничего утверждать. Скажем лишь, что на два запроса Дома-музея Высоцкого из КГБ были получены ответы: “Дела В. Высоцкого в архивах КГБ нет”».

Теперь вернемся к интервью с А. Бальчевым.

«— Когда вы познакомились с Высоцким?

— С Володей я познакомился в 74-м году. Я исполнял его песни, и когда он узнал об этом, то решил послушать. Так мы и сблизились.

Я со своим гитаристом участвовал в одной из последних записей Высоцкого у него дома. Это была песня “Конец войны” для “Места встречи изменить нельзя”, которая, к сожалению, не вошла в фильм.

У Володи никогда не водилось денег. Он все время жил в долг. Не имея за душой ни гроша, ему удавалось производить впечатление состоятельного человека. Когда Володя умер, у него остался долг в 28 тысяч рублей. Супруге Высоцкого пришлось тогда продать новый “Мерседес” Володи, чтобы выплатить нужную сумму. За день до его смерти, 23 июля, мы с Володей встретились в ВТО. Он очень хотел есть. Надо заметить, что в то время Володя был малопубличен, практически не посещал рестораны, спал по три часа в сутки, много работал. Поэтому его появление в ВТО вызвало бурную реакцию со стороны посетителей. Как назло, в ресторане тогда царила невероятно пьяная атмосфера. Наш столик сразу окружили какие-то люди. Все хотели выпить с Володей. Я разгонял народ как мог. Когда мы вышли на улицу, Высоцкий был уже изрядно выпившим и попросил меня довезти его до дома. С нами поехали тогда актер Владимир Дружников и будущая жена Ярмольника Оксана. Из ресторана я прихватил с собой бутылку водки. Володя буквально вырвал ее из моих рук: “Я должен угостить Дружникова, сам пить не буду!” Еще я хорошо помню, что у него была с собой целая пачка денег. И мне показалось, что он от них пытался избавиться, отдать… Как будто предчувствовал… В ресторане он обращался к нам: “Тебе деньги нужны? Я могу дать!” Я отвез Володю домой. Больше я его не видел… Скоро у меня выйдет два диска: “Пою Высоцкого” с песнями на стихи Володи. А также диск под названием “Архангельское” в память о тех замечательных днях.

— Когда знаменитый ресторан прекратил свое существование?

— В июле 1979 года мы закрылись навсегда. За год до Олимпиады в органы поступило негласное распоряжение — проверить все злачные места. Наше заведение значилось первым в том черном списке. Второе июля — этот день я запомнил на всю жизнь. В ту ночь к нам съехалась вся Москва — гуляли архитекторы, космонавты, актеры, режиссеры, писатели, элитные проститутки со своими зарубежными супергостями. В третьем часу ночи в ресторан ворвалась группа сотрудников КГБ с собаками. Прозвучала команда: “Всем оставаться на своих местах!” На столики поставили таблички с номерами и стали фотографировать гостей. Покинуть заведение мог только тот, кто предъявил документ. Остальных отправляли в Красногорское УВД. После этого случая директор ресторана принял решение расформировать ансамбль. Меня тогда таскали в органы, в областной ОБХСС, допрашивали, сколько денег удалось заработать.

Через некоторое время мы перебрались в кафе “Спортивное”. Работали до часу ночи. Деньги с клиентов за меня брал мой приятель Миша Катаманин. Он теперь известный чикагский миллионер. Однажды я давал концерт в честь приезда Алена Делона. Собрался весь столичный бомонд. Во втором часу ночи в заведение ворвались менты. Слава богу, Делон к тому моменту уже покинул кафе. Несчастный Катаманин был вынужден проглотить доллары, которые получил от гостей. Самое интересное, что руководил той облавой мой школьный приятель. Поэтому меня единственного отпустили.

— Кто же организовывал эти облавы?

— До меня доходили слухи, что одну из таких облав устроила супруга Михаила Звездинского. Почти за месяц до этого, 8 Марта, прямо на своем ночном концерте он был арестован. И как мне рассказывала известная светская тусовщица по имени Дюльбара, бывшая стюардесса, которая одевала пол-Москвы в заграничные шмотки, облава у меня на концерте была устроена с подачи жены Звездинского. Мол, Мишу посадили, а Кипа останется в шоколаде?! Но Миша-то “гулял” широко, на его “ночники” попадали случайные люди — всякая шушера. И поэтому после ареста на Звездинского многие показали, что давали ему деньги — в результате он получил восемь лет. А у меня была проверенная аудитория, и меня не “заложил” ни один человек. Однако с “ночниками” пришлось распрощаться навсегда.

“Архангельское” для многих стало отправной точкой. Люди, которые покидали Союз и навсегда уезжали “за бугор”, проводы отмечали у нас. Когда спустя много лет я приезжал в Германию или в Америку, меня встречали как национального героя. Эмигранты не отпускали меня без концерта — брали рояль напрокат, арендовали клуб специально для моего выступления. В 1989 году на мои концерты в Кельне собрались все эмигранты города. В СССР я вернулся на новом BMW…

Сегодня Анатолий Бальчев продолжает заниматься музыкой, правда, уже не на ресторанной сцене: его песни исполняют многие звезды нашей эстрады, а мелодии звучат в нескольких российских сериалах».

Такая вот история от коллеги-конкурента. Как говорят некоторые любители «ночников»: «Не веришь — прими за сказку».

Мне от комментариев позвольте также воздержаться.

P. S. «Неоткрытые планеты»

Тема «ночников для советской элиты» оказалась слегка мистической. Глава давно была завершена, когда журналистская профессия свела меня с московским автором-исполнителем Валерианом[21]. Незадолго до этого я по случаю приобрел его диски и обратил внимание на интересные лаконичные тексты, искрометный юмор и отличную живую аранжировку. Но речь сейчас не о творчестве Валериана, а о том, что в беседе он поделился своим замыслом, мол, готовлю сейчас новый проект «Бокал Бордо» и заглавную песню буду исполнять дуэтом с самой Таней Коньковой, и умолк, видимо, ожидая от меня как от знатока жанра некой реакции на это имя. Мне же, признаться, оно было совершенно незнакомо. Тогда Валериан рассказал, что Татьяна Конькова начинала свою вокальную карьеру еще в оркестре Эдди Рознера, а в 70–80-е годы пела в столичных ресторанах и исполняла самый разнообразный репертуар на столь высоком уровне, что на ее выступления люди специально съезжались со всего Союза. Так что окончательную точку в исследовании ресторанной эстрады времен СССР ставить пока рано…

Аналогичные мифы парят над именем Олега Стриженова и Евгения Урбанского. Тоже, мол, пели «одесские штучки».

Еще говорят, что известный актер Леонид Быков пел и записывал «блатняк» под всевдонимом Ахтырский.

Немного «похулиганил» в этом направлении и коллега Н. Рыбникова — Анатолий Папанов. Многочисленные слухи об исполнении Папановым «махрового блатняка» появлялись из-за ряда концертов, напетых в Одессе Владимиром Сорокиным — талантливый импровизатор, он снимал голос артиста просто «в ноль».

И еще занятный факт, опосредованно связанный с именем артиста: в 1993 году В. Котеночкин снял восемнадцатую серию знаменитого мультсериала «Ну, погоди!», которую посвятил скончавшемуся в 1987 году Папанову, чьим голосом долгие годы говорил Волк. Так вот, в одной из сцен детского мультфильма (!) Волк поет… «Таганку»!

Звезда отечественного футбола — вратарь клуба «Зенит», а впоследствии великолепный спортивный комментатор Виктор Набутов также увлекался «запрещенными песнями». Об этом хобби Виктора Набутова известно наверняка из интервью его сына, популярного тележурналиста Кирилла Набутова.

«В начале пятидесятых годов, — рассказывает Кирилл Викторович, — мой отец был отстранен от эфира и отдан под СУД! (выделено мной. — Авт.) за исполнение песен Вертинского и Лещенко. У папы был своеобразный голос, пел он очень хорошо. В компаниях, для друзей. А потом ему предложили записаться на пластинки. Их записывали “на костях” — рентгеновских пленках — и продавали нелегально. Было следствие, суд. По-моему, человек, который выпускал и продавал пластинки, был осужден. Отец мой — нет. Там все повернулось неожиданным образом. Моя мама — музыковед, к нам ее консерваторские коллеги приходили в гости. В том числе один известный ленинградский музыковед, который и был приглашен судом как эксперт, чтобы заклеймить низкий художественный уровень рентгеновских пластинок. А время было сталинское — 1951 год. Музыковед нес какую-то ересь про низкий художественный уровень. Тогда мой папа попросил слова: “Граждане судьи! Да этот же эксперт у меня дома, когда я исполнял эти песни, стоял возле рояля и притоптывал в такт ногой!” Все обратилось в анекдот. Учитывая популярность отца как футболиста и комментатора, его артистизм, даже судьи отступились. Но с радио он тогда вылетел»[22].

По утверждению Кирилла Викторовича, пленки с голосом его отца сохранились.

О певце Виталии Крестовском, который «в миру» звался Валерием Цыганком и трудился в солидной должности заместителя директора Ленинградского завода по ремонту ЭВМ, я уже упомянул в главе «Порванная струна». Тут все точно — вопросов нет.

Зачем советские актеры и другие успешные в различных областях граждане исполняли «запрещенные песни»? Нервы хотели пощекотать? Стремились следовать модным течениям? Просто оттягивались на капустниках?

Нобелевский лауреат Иосиф Бродский, например, получал кайф от емкого и образного языка «одесских песен», разительно отличающегося от казенных штампов газетных передовиц. Владимир Фрумкин в книге «Певцы и вожди» приводит потрясающее свидетельство:

«Осенью 1963 года 23-летнего Иосифа Бродского пригласили на ужин с тайным намерением записать стихи молодого поэта. Когда все было выпито и съедено, а магнитофон включен, Бродский читать наотрез отказался, но выразил желание спеть и, усадив меня за пианино, неожиданно начал:

После “Мурки”, спетой с необычайным напором и страстью, хотя и не без иронии, Иосиф переключился на песни своего друга Глеба Горбовского (автора известных стихов “Когда фонарики качаются ночные”, “У павильона пиво-воды”, “Он вез директора из треста”, “На диване” и т. д.). Пел Бродский как-то по-особенному: он шел за словами, смаковал их, выделяя удачные поэтические находки, радовался отступлениям от осточертевшего официального языка».

Многие годы спустя, уже в эмиграции, получив Нобелевскую премию, часть средств Бродский на паях с Михаилом Барышниковым и Романом Капланом вложил в покупку здания на Манхэттене, ранее принадлежавшего Фрэнку Синатре, где ими был открыт знаменитый русский клуб «Самовар». До недавнего времени там пела и… гадала живая легенда цыганского романса Женя Шевченко.

Во время дружеских встреч в узком кругу Иосиф Бродский любил исполнять «блатные» песни. В архивах близкого окружения поэта сохранилось видео с таких вечеров.

Вообще, для высокообразованных и состоявшихся людей, в основном характерен полный либерализм в отношении любых проявлений искусства. Критерий один — талантливо сделано или халтурно, и никакого ханжества в оценках, никаких попыток указать с высоты своего положения «место» коллеге, нет и в помине.

В интервью журналу «Шансонье» (октябрь 2007) известный автор-исполнитель Гарик Кричевский рассказывал: «…Моя жена Анжела — племянница Юрия Башмета. Когда мы с Юрой встречаемся, пьем водку. Кстати, Юра не заморачивается по поводу музыки и слушает все, что ему нравится… Помню, как-то смотрел о нем документальный фильм, и там был момент, где Башмет едет на дачу, а в машине играет моя музыка. Я и с покойным Мстиславом Ростроповичем был знаком. Однажды он попросил меня прислать сборник своих песен. Я ему отправил. Лирические. А он в ответ: «Старик, зачем мне этот бред? Пришли блатные!». Выяснилось, что Ростропович «блатняк» любил…»

Многие шедевры рождались во время артистических посиделок и импровизированных капустников. Настоящей жемчужиной жанровой песни сегодня считается цикл куплетов о зарубежных гастрольных поездках известного хореографического ансамбля «Березка», написанных и исполненных одним из основателей коллектива баянистом Виктором Темновым. Талантливый композитор и виртуозный музыкант Виктор Иванович Темнов попал в ансамбль «Березка» 25-летним парнем, в 1959 году, и оставался его бессменным участником на протяжении 30 лет. Его имя хорошо известно в музыкальных кругах, ведь он автор таких шлягеров, как «Кадриль» в исполнении Э. Хиля, «Америка — Россия», «Вербы» в исполнении Л. Зыкиной и В. Толкуновой. В составе «Березки» он объездил с концертами все континенты: Европа, Северная и Южная Америка, Ближний Восток, Юго-Восточная Азия…

Зоркий глаз маэстро подмечал в путешествиях интересные детали, ситуации и контрасты заграничной жизни с советской действительностью. Так появились на свет те самые «куплеты про “Березку”»:

Я закаленный, бля, как сталь, Но раз попал на пляс Пигаль, Там тыщи проституток в позе светской, Подходят две, зовут с собой, А я гляжу на них с тоской: Вы что, сдурели, б…ди, я ж советский!

Этот отрывок был, как вы поняли, о Париже. Вот еще один:

Здесь город в Аргентине есть, Он в апельсинах просто весь, Их есть нельзя, но с ними жизнь красивей, Их с мезозоя здесь не рвут, А тут иду, гляжу, трясут, С мешком, бля, комсомольцы из России.

Великолепные миниатюры, мастерски облеченные в художественное слово и приправленные сочным звучанием баяна, моментально обрели популярность в массах.

С конца шестидесятых годов записанные в компаниях на обычный бытовой магнитофон «перлы» Виктора Темнова мигом разлетались по всему СССР.

_{Народный артист России, автор знаменитых куплетов про путешествия ансамбля «Березка» Виктор Темнов}

От искрометных зарисовок был в восторге сам автор гимна СССР Сергей Михалков. «Вот, — говорил поэт, — что надо печатать в газетах на первых полосах». Удивительно, что столь жесткая сатира на советские привычки и реалии да еще с вкраплениями нецензурных словечек не привлекла внимания органов. Причем их автор-исполнитель даже не думал скрываться за псевдонимом.

Недосмотрели? Не было команды? А может, самим нравилось и «бойцы невидимого фронта» просто с интересом ждали продолжений «путевых заметок»? Трудно сказать.

Сегодня народный артист России Виктор Иванович Темнов живет и работает в Москве. Предпочтение отдает сотрудничеству с коллективами с народным уклоном: ансамбли «Гжель», «Русская душа» — его детища.

Летом 2007 года Виктор Темнов выступал в бард-клубе «Гнездо глухаря».

Я очень жалею, что не смог посетить уникальный концерт — далековато от Москвы находился, в Финиксе, штат Аризона. Знал бы заранее — остался бы дома.

Осенью 2006 года в «Гнезде глухаря» выступал и автор-исполнитель Андрей Никольский, чей творческий путь в русской жанровой песне является абсолютно уникальным примером того, что бывает с человеком, когда не петь он просто не может, когда талант и призвание разрушают любые условные (сословные) и иные преграды. На его творческий вечер, хотя и с немалыми трудностями (ввиду переаншлага), я тогда попал и получил, признаться, море удовольствия.

Никольский не поет академически, выходя на сцену и застыв в картинной позе, — нет. К нему даже не подойдет определение: «переживает каждую песню». Он исполняет свои произведения буквально с обнаженной душой, вкладывая в каждую ноту, строчку настолько сильную энергетику, что не проникнуться, не прочувствовать вместе с ним настроение просто невозможно. Мурашки бегут по коже, на таком надрыве, на пределе, на краю протягивает он зрителю свое трепещущее сердце. Описать подобное на бумаге нельзя, это надо видеть, ощущать. Никольский чувствует саму суть РУССКОЙ ПЕСНИ, в самом глубинном толковании этого понятия. Словно маг, с легкостью создавая голосом осязаемые картины: цыганская шальная тоска и казачья удаль, искрометный хулиганский напев и пронзительная лирика «серебряного века», баллада и классический романс — все это он, Никольский.

Сегодня народный артист России Андрей Юрьевич Никольский — признанный поэт, композитор и певец, автор многих известных песен в исполнении Льва Лещенко и Григория Лепса, Иосифа Кобзона, Стеллы Джанни, Михаила Шуфутинского и многих, многих других звезд. Его концерты с успехом проходят на лучших площадках страны — от «России» до Кремлевского дворца, — и залы всегда полны.

Но успех пришел не сразу и почти случайно, а начиналось все когда-то с полуподпольных выступлений для «узкого круга», да и то лишь в качестве развлечения, ведь и своей основной деятельностью наш герой был вполне доволен.

А впрочем, обо всем по порядку. Случай Никольского настолько неординарен, что я решил вынести рассказ о нем в отдельную главу.

К тому же во время поисков материалов об артисте фортуна явно обреталась в добром расположении духа: благодаря помощи давнего товарища музыканта, московского коллекционера Владимира Яковлевича Климачева мне удалось лично встретиться с Андреем и взять эксклюзивное интервью специально для этой книги.

— Андрей Юрьевич, впервые я услышал ваши песни примерно в 1987 году. Сказать, что они мне понравились, — значит ничего не сказать. Несмотря на то, что в те годы вы записывались в основном под гитарный аккомпанемент, это звучало настолько свежо, интересно, в характерной, узнаваемой авторской манере… И песни были очень разноплановые: цыганский романс, русский, казачьи песни, красивая лирика. Наконец, искрометные хулиганские вещи. Помню, я с друзьями (такими же любителями жанровой музыки) пытался отыскать хоть какую-то информацию об их создателе. Однако безуспешно. Каково же было мое удивление, когда в 1989 году я увидел вас в дневной программе на «Учебном канале», как в те годы называлась четвертая кнопка на ТВ. Впрочем, длилась передача от силы двадцать минут и получить ответы на многие вопросы я все равно не смог, понял лишь, что музыка не являлась основным вашим занятием. Прощу прощения за долгую преамбулу, но теперь будет ясно, почему мой первый вопрос касается самого начала вашего жизненного пути.

— Я коренной москвич, родился и вырос в столице, на Кутузовском проспекте.

Мое детство прошло в доме, который сегодня знаменит тем, что там находится театр моды Валентина Юдашкина. Мама была домохозяйкой, а мой отец, Юрий Иванович, возглавлял крупное производство. Когда выпадала свободная минута, папа, бывало, брал в руки семиструнную гитару и великолепно исполнял старинные романсы. Именно он открыл для меня всю красоту русской песни, русской поэзии.

Я вспоминаю, как в самые ранние детские годы (еще дошкольником) я с удовольствием включал проигрыватель, ставил пластинки, записанные “на ребрах”, и слушал Петра Лещенко: “Миша, Мишенька, ах, проказник Мишка…” (напевает).

Позднее, в юношеские годы, я порой даже стеснялся своих увлечений — все вокруг хотели быть модными, нравиться девушкам, увлекались “Битлз”, “Роллинг стоунз”, а мне по душе были Вертинский, Лещенко, Морфесси…

_{Андрей Никольский: «Мне цыгане с детства пели песни…»}

— Объяснял ли вам отец, что эти песни запрещенные?

— Да, он говорил об этом, но это лишь еще больше разжигало любопытство, подстегивало интерес. Я думал про себя: «Почему же эти песни не звучат с эстрады, ведь они, как никакие другие, подходят для русской души».

В те же годы я сильно увлекся творчеством эмигрантов. Собрал практически всех: Димитриевичей, Рубашкина, Клименко, хор Жарова…

Все это у меня было. Я интересовался не только цыганским репертуаром, но и городским романсом. Я не хочу называть эти песни «блатными», потому что «блатные» песни, особенно в нынешнем виде, я не приемлю. Сегодня в них нет гротеска, самоиронии, куража, наоборот, все как-то очень серьезно про «нары», «бараки», «конвой»… А ведь главная прелесть «хулиганских» вещей именно в присущем им юморе, метком, удачно подобранном слове.

В начале семидесятых я услышал первые концерты такого самобытного артиста, как Аркадий Северный. Я сразу понял, что он не эмигрант. Во-первых, качество записи хромало, было слышно, что это не с диска. Во-вторых, аккомпанемент и его исполнение часто шли «мимо нот», плюс ко всему он путал слова, ошибался в падежах, склонениях, проглатывал окончания. Нередко было заметно, что Северный поет пьяным, но… Все огрехи искупались абсолютно фантастическим тембром голоса, подачей и разнообразностью материала. Думаю, если бы он дожил до сегодняшнего времени, имел возможность спеть с хорошим ансамблем, в студии, то достиг бы впечатляющих высот.

— Расскажите о том, как вы сами пришли к русской песне уже в качестве автора-исполнителя.

— Я не профессиональный музыкант, хотя окончил когда-то музыкальную школу по классу фортепиано и довольно профессионально владею семиструнной гитарой. Первые песни, написанные для друзей, знакомых, появились в конце семидесятых годов, но тогда я еще не помышлял об их записи, некой популяризации. Да и занят был абсолютно иным в жизни — окончил сначала Плехановский институт, потом Академию внешней торговли и благополучно строил карьеру, работал на Смоленской площади, в Министерстве внешней торговли, выезжал в загранкомандировки.

Но тянулась, наверное, душа к музыке. Я писал песни, стихи «в стол», не ощущая себя ни музыкантом, ни поэтом.

А в самом начале восьмидесятых сделал дома, под гитару, первую запись. Поставил катушечный магнитофон «Грюндиг ТК-46» с реверберацией — и вперед.

— Сохранились ли самые первые «опыты»?

— Вряд ли, многое утеряно. Иногда на концерты приходят коллекционеры и приносят мои старые пленки, а я их просто не помню. Начиная года с 1982–1983-го я стал записываться довольно часто. У друзей, в компаниях… Бывало, на меня выходили некие энтузиасты подпольной культуры, предлагали организовать домашний концерт. Там собирались даже какие-то зрители, слушали, аплодировали.

— Но одновременно вы продолжали трудиться во Внешторге?

— Да, я свои песни не считал чем-то выдающимся, мне это просто в голову не приходило. Я чувствовал страсть к песне, тем не менее даже не думал ломать ради творчества привычный жизненный уклад. Мне было что терять: я работал, и на службе все шло, можно сказать, отлично.

Хотя пару раз я попытался исполнить свои произведения на официальных мероприятиях, в каком-то ДК или клубе. Помню, спел казачью песню: «Ты прости меня, родная, коль себя не сберегу, где умру, я, сам не знаю, буйну голову сложу…» После выступления ко мне подходит «товарищ» из отдела культуры, наверное, и говорит: «Что же вы поете? Надо вот так: “Ты прости меня, родная, коль себя не сберегу, где умру, я, сам не знаю, за… советскую страну”».

Бред какой-то, понимаешь! При чем здесь это вообще… И так было постоянно.

На парткоме, когда мои песни дошли до коллег, начальник встает: «Никольский! Ты или работай, или песни свои пой!» «Совок» был, что ты хочешь…

А вот еще случай. Меня направляли по работе в Италию, и, как водилось в те времена, я заполнил не одну анкету, прошел несколько согласований на разных уровнях, от месткома до КГБ, и, наконец, на финальной беседе с ответственными товарищами один из них заявляет мне: «Да, товарищ Никольский, все у вас на первый взгляд в полном порядке, нет изъянов в биографии, и специалист вы хороший, но… Мы внимательно изучили ваше досье в отделе кадров и обнаружили там один факт, не идущий на пользу репутации советского служащего: вы были замечены на похоронах Высоцкого! Причем, по имеющимся у нас материалам, видно, что вы сильно переживали его смерть…» Что я мог ответить на это? Как связано мое присутствие на Ваганьковском и заграничный контракт? Такие вещи случались, конечно, в СССР сплошь и рядом. Но в Италию я все равно выехал.

— Работали в серьезнейшем учреждении и пели неофициальный репертуар. Не боялись? И если да, почему за псевдонимом не укрылись?

— Боялся, конечно, но бог миловал, никаких репрессий в мой адрес не было. На службе только косились.

А почему под своим именем остался? Да потому что это было хобби: я не давал концертов, не ставил запись альбомов на поток, то есть не нес, скажем так, свою идеологию в массы. Собственно, у меня не было в мыслях как-то популяризировать свое творчество.

Все выступления тех лет получались стихийно. Однажды я по службе прибыл в командировку в Ленинград, и там знакомые моих знакомых спонтанно организовали концерт.

— Это тот самый: «Мы благодарим вас за замечательный прием в городе Ленинграде. Андрюша Никольский дарит вам свои новые песни…»

— Да, он проходил в холле (!) какого-то ДК, собралось столько людей, очень здорово принимали.

— Как же случилось, что вы все же оставили карьеру чиновника и ушли на эстраду?

— Знаете, если бы не революция 1991 года, я бы, скорее всего, и не бросил свою работу. Я собирался ехать в Англию в наше торгпредство на три года, а тут путч, и все полетело кувырком.

— Но если вы не рассчитывали всерьез заниматься музыкой, каким образом вы мелькали, пусть редко, на ТВ, в прессе и т. д.?

— Тоже случайно: жена моего друга работала редактором в Останкино. Так же и в журнале вышла заметка, и на радио попал — без малейших усилий с моей стороны. У меня в кругу друзей были только коллеги из министерства и дипломаты. Никого из шоу-бизнеса я не знал.

Миша Шуфутинский спел несколько моих песен: «Играй, гитара!», «Моя жизнь», «В ресторане», и когда он приехал в 1991 году в Москву с гастролями, мы познакомились. Потом он меня с Лещенко познакомил, и Лев записал целую пластинку моих вещей. Затем я был приглашен к Лещенко на день рождения, а там сидит Филипп Киркоров… Вот так все началось.

Кстати, тогда же, в начале девяностых, мне сказали, что мою песню «Сотник» исполняет в концертах Звездинский. Я купил цветы, поехал на его выступление, хотел поблагодарить его, а он спел «Сотника» и ни словом об авторе не обмолвился. Я обалдел!

Миша Шуфутинский, наоборот, и на кассетах указал мое имя, и, если я бывал в зале во время исполнения им моего произведения, всегда говорил: «Здесь присутствует Андрей Никольский — автор этой песни». А тут такое бесстыдство!

— А какое продолжение имела та история?

— Я рассказал об этом моим друзьям, у нас нашлись общие знакомые со Звездинским в музыкальных и иных кругах, и он сказал, что ни на что не претендует — это, мол, переписчик ошибся… В ответ я лишь саркастически усмехнулся. С тех пор я все свои произведения (а их уже несколько сотен) регистрирую в РАО. До этого случая я ничего не регистрировал. Так что нет худа без добра! (Смеется.)

— Андрей Юрьевич, я понимаю, что каждая песня, каждая новая пластинка сродни ребенку, и тем не менее какую работу вы считаете самой любимой?

— Наиболее удачным диском во многих смыслах я полагаю альбом «Желтые ненастья», который я посвятил моему другу Игорю Кудряшкину.

— Чем порадуете ваших поклонников в ближайшее время?

— В планах серия выступлений на центральных столичных площадках.

Готовится выпуск DVD, посвященный недавнему концерту в Кремле. Кроме того — тебе и читателям этой книги будет особенно интересно, — я намереваюсь записать проект с песнями из репертуара моих любимых исполнителей: Петра Лещенко, Александра Вертинского, Алеши Димитриевича, Виктора Клименко.

— Спасибо вам за интересный и откровенный рассказ, маэстро, и невольную «подводку» к теме следующей главы.

На дворе стоял 1987 год, к власти недавно пришел Горбачев и провозгласил новый курс в развитии государства. Особых изменений во внутренней политике я, однако, в то время не припомню. Новая «метла» поначалу ассоциировалась лишь с введением глупейшего «сухого закона» и телевизионными лозунгами, да на 1 Мая в руках замордованных граждан появились новые плакаты — к стандартному набору «лиц» вождей добавились транспаранты: «Перестройка! Ускорение! Гласность!»

Мне почему-то вспомнился анекдот того времени.

Иностранец, вернувшись из СССР, рассказывает друзьям:

— А вы знаете, что в Советском Союзе есть две расы — красные и черные?

— Не может быть!

— Да, совершенно точно. Красные — это те, которые каждый день пьют красное вино, ходят потом с красными носами и носят красные флаги, а черные — каждый день едят черную икру, ездят в черных лимузинах, стоят в черных пальто на трибуне мавзолея и смотрят на красных…

По большему счету, вторая половина восьмидесятых не шибко отличалась от брежневских времен, разве что дури в обычной жизни добавилось. По-прежнему ловили диссидентов и прочих «сумасшедших» граждан, не понимавших, что живут в лучшей стране на свете. Большинство как сидело по норам, так и продолжало не высовываться лишний раз. На всякий случай.

Весной 1987 года ко мне зашел мой товарищ Андрей Глебов. Нас связывала дружба и общая увлеченность «блатной музыкой». Войдя в квартиру, он почему-то странно огляделся по сторонам и тоном заговорщика спросил: «Ты один? Я такое принес! Обалдеешь!» Заинтригованный, ожидая услышать нового Токарева или Шуфутинского, я устремился к магнитофону.

— На, включай! Только потише сделай и окно закрой! — попросил Андрей.

— Там что, матерное что-нибудь? Беляев?

— Там еще круче! — как-то нервно рассмеялся Андрюха и снова принялся странно озираться по сторонам. Даже в окно выглянул и прикрыл его тут же.

«Что за дела?» — думаю.

Беру кассету (новенькую голубую Sony). А с кассетами, надо сказать, тогда был страшный дефицит. Андрюхин батя купил эти самые Sony, отстояв часов шесть в очереди в универмаг «Московский» почему-то с черного хода. В одни руки — одна коробка, и привет! Что ж там за запись сумасшедшая, если отец решил под нее новую пленку вскрыть? Вставляю кассету, нажимаю play и через пять минут выпадаю в осадок.

Действительно, та-ко-го мне еще услышать не доводилось. Хриплый, сильный голос под довольно солидный аккомпанемент, с надрывом, от которого бежали мурашки, пел: «Перестройка, перестройка! По России катит тройка, водка десять, мясо семь, обалдел мужик совсем…» И далее с откровенными выпадами в адрес «товарища генерального секретаря», его супруги и иже с ними. Все, о чем думали советские граждане в тот период, боясь поделиться этими мыслями даже с родной матерью, неизвестный мне тогда певец рубанул, как говорится, с плеча.

Конечно, я был в курсе творчества Галича и Высоцкого, но там протест облекался чаще в иносказательную, аллегорическую форму. А вот чтобы так! Со всей «пролетарской» прямотой! Я остолбенел и тоже нервно закрутил юной головой, выискивая агентов Кей Джи Би, притаившихся за дверями или на карнизе. То, что исполнитель — эмигрант, сомнений не возникло абсолютно. Кто, скажите мне, в здравом уме отважился бы спеть такое в родной отчизне, не рискуя быть съеденным заживо в ближайшем райотделе милиции, не говоря уже об иных структурах советской опричнины!

— Кто это? — поинтересовался я.

— Джигурда! — ответил товарищ. — В Англии живет. На днях по Би-Би-Си, ребята рассказывали, целая программа о нем была.

Фамилия, которую я не смог идентифицировать по национальной принадлежности вообще никак, только добавила уверенности — парень точно из-за кордона.

Прошла пара недель. Кажется, не было человека, кто не попытался бы пересказать мне содержание расходившегося по рукам граждан со скоростью средневековой чумы альбома «Перестройка». Слушатели были шокированы смелостью неизвестного певца. Если сегодня вдруг в газетах и по ТВ объявят, демонстрируя фотографии и видеозапись, что часть депутатов Думы на самом деле гуманоиды с альфы Центавра и деньги они не воруют, а просто едят, то удивление от «сенсации» будет меньше. Кассета с песнями Джигурды для того времени была не просто шоком. Она произвела настоящий фурор!

Год спустя информация об исполнителе с загадочной фамилией все же добралась до меня. Оказалось, он никогда не был в эмиграции, жил то в Киеве, то в Москве и даже не был расстрелян к тому времени. А в 1989 году я смог лицезреть бунтаря воочию на полуподпольном концерте в одном из московских ДК и даже стырить афишу после того, как он отпел. Сейчас Никита Джигурда известный актер: играет в кино, занят во многих театральных постановках, выпускает новые диски, пишет стихи и рабочий график у него такой, что вклиниться почти невозможно — нарасхват!

Поэтому, когда представилась возможность взять интервью у Никиты, я с охотой воспользовался моментом.

— Начнем «от печки»: где и когда ты родился, кем были родители?

— Я родился 27 марта 1961 года — в Международный день театра. Родители мои работали в закрытом военном НИИ, где делали оборудование для подлодок.

В юности я увлекался спортом и достиг определенных высот на этом поприще — я кандидат в мастера спорта по академической гребле. Родители думали, кем мне быть, инженером или спортсменом.

— Все так благополучно, по-советски, но я знаю, что ты начал свой «русский бунт» неполных двадцати лет от роду. Что же сбило с пути истинного?

— У меня открылись глаза. В 1981 году я, начитавшись Маяковского, решил пойти революционным путем. Я стал выходить на центральную площадь Октябрьской революции в Киеве и читать антикоммунистические стихи. Это совпало с вызовом в военкомат и подготовкой к визиту Брежнева. В военкомате мне просто и доступно, в матерных выражениях, предложили для начала сбрить бороду — она у меня с 19 лет. Я тоже не постеснялся — ответил адекватно и сказал, что делать этого не буду.

Через пару дней за мной пришли. Я был в душе. Звонок. Открыл. Зашли три здоровенных санитара в белых халатах: «Собирайся! Ты едешь с нами». «Куда? — говорю. — Я еще не помылся». «Там тебя помоют», — отвечают. Привезли в психушку под названием «Кирилловка». Я даже не въехал поначалу, что происходит. Содрали одежду, тетка с уколом лезет. Как у Высоцкого: «В углу готовила иглу мне старая карга». Через пять минут — еще укол. Потом — еще. Проснулся — во рту сухо, ощущаю себя полным идиотом. Палата огромная, человек на двадцать. Народ на кроватях, под кроватями. Плачут, пляшут, поют, мочатся, кто-то кого-то «пялит» в задницу… Через три дня непрерывных уколов и избиений меня повели к главврачу: «Вот вы утверждаете, что нормальны. А стихи пишете, мягко говоря, странные». Взял мою тетрадку и читает: «“Загляни в газету — в ту, в эту. Нету ни одной порядочной рожи в ЦК”. Или вот эти: “Давайте Господа в генсеки задвинем, братцы, — и тогда, быть может, большевистский рэкет исчезнет раз и навсегда…” Кем это вы себя возомнили?!»

Через неделю пыток я попытался сбежать. Не помогло — поймали. Вместо прежних семи стали колоть дюжину уколов в день. Два дня кололи абрикосовым маслом. Ягодицы от него распухают, становятся твердыми. Санитару достаточно легонько по ним похлопать, чтобы ты почувствовал жуткую боль. Помню, ходил такой маленький санитаришка и приговаривал: «Пилюлю — и в люлю. Кто не хочет — пиз…лю».

На соседней койке лежал совсем молодой пацан, суворовец. Зеленый, опухший весь, не говорил практически. И я понял — еще месяц здесь, и я превращусь в растение.

Меня снова приволокли к главврачу, который назидательно произнес: «Держать будем полтора-два месяца. Если будешь чем-то недоволен, продержим дольше. Один вздох возмущения — неделя прибавки. Вскрик возмущения — две недели. Попытка побега — еще два месяца». Но я-то не умею подчиняться! Мои предки — запорожские казаки. «Джигурда» обозначает «владеющий оружием».

В итоге матери через две недели удалось вызволить меня оттуда под расписку. Но любой опыт идет человеку впрок, хотя, поверь, такого и врагу не пожелаешь.

Наука раскрепощения, преподанная мне в психушке, пригодилась потом, при выписке и в театральном институте. При матери мне орали: «Ты подонок, ублюдок!» Консилиум врачей был единодушен: «Тебя нужно сгноить здесь. Твоя мать родила урода». Мама начала рыдать, а у меня что-то сработало, я почувствовал — нужно молчать и смотреть на них рыбьими глазами, сейчас решается все: или выпишут, или навеки останусь здесь.

Выйдя на улицу, я увидел поющих воробьев. Представляешь, воробьи пели! Я прижался к березке и стал целовать ее. Знаешь, такая она была нежная, теплая!..

Ты не представляешь, ты не был в психушке…

— А что было дальше?

— Я уехал из Киева в Москву. В день рождения Высоцкого, 25 января 1983 года, я впервые решил с гитарой выйти к могиле Владимира Семеновича. Пошел ва-банк, четко осознавая к тому времени, что не писать стихов и не петь я не могу. И в то же время, понимая, что второй Высоцкий никому не нужен. Для себя решил: если выйду и меня освистают, значит, я не прав и занимаюсь не своим делом.

_{Ваганьково. 1983}

Но после первой же песни люди начали хлопать, спрашивать: «Кто вы? Откуда?» Я пел и читал минут тридцать. А когда закончил и уже шел к воротам, в меня вцепились двое в штатском: «Вы осквернили могилу Высоцкого».

Причем народ стоит и так спокойно взирает на происходящее. Я развернулся и как гаркну: «Разве я осквернил могилу?!» И тут как рев самолета: «У-у-у».

Чекистов как ветром сдуло. Потом человек сто проводили меня до метро.

Бывало, я приковывал себя цепью к ограде возле памятника, чтобы милиция не смогла меня увести, и пел людям свои песни…

Затем я умудрился прорваться к Юрию Петровичу Любимову — главному режиссеру Театра на Таганке. Соврал, что окончил Щукинское училище. Попросил прослушать меня, он ни в какую. Я его умоляю, а он: «Мне двадцать человек сократить надо».

И открывает дверь своей машины. А я как заору: «Да послушайте же!»

Он так взглянул коротко и согласился.

Прослушал. «Голос не сорвал? — спрашивает. — Готовься, со следующего сезона будешь играть Хлопушу». Но вскоре Любимова лишили гражданства (он остался работать на Западе), и актером «Таганки» я так и не стал.

Потом пришел я по его рекомендации в «Щуку» к учителю твоему Евгению Рубеновичу Симонову. Но проучился только два года.

— Правда ли, что в общаге Щукинского училища ты несколько лет прожил в одной комнате с актером и певцом Игорем Карташевым, известным как киноролями (одна из последних — в сериале «Зона»), так и песнями в стиле городского романса? Он даже записал ряд проектов с «Братьями Жемчужными».

— Да, Игорь был моим сокурсником и соседом по общаге на протяжении нескольких лет.

Все было в студенческие годы: женщины, кураж, стихи и песни до утра… Незабываемая глупость юности. Игорь — талантище. Ему все удается.

— Извини, я перебил тебя…

— Так вот, зимой 1984 года я снова вышел на Ваганьковское кладбище. Не успел гитару достать, шесть человек подлетают и начинают меня скручивать. Пятнадцать минут они меня вязали. Сломали большой палец на правой руке. «Мы тебе сейчас все пальцы вывернем в обратную сторону!» — кричали. Я ж тогда молодой был, безумный, здоровья море. Когда узнал, что меня перед этим у подъезда караулили всю ночь две машины с комитетчиками, чтобы не пустить с гитарой к могиле, то я чуть не лопнул от гордости. Вот, думаю, какой я опасный! Какая во мне сила должна быть, что они меня так боятся! Так ломают! А они меня скручивали, ломали, но приговаривали: «Да ты пойми, нам приказ такой дали. Не обижайся. Нам нравятся твои песни». В КПЗ привезли. Я довольный сижу, улыбаюсь. «Чего лыбишься?» — спрашивают. А я-то знаю, чего. КПЗ не психушка. В КПЗ, можно сказать, интеллигенты работают. А потом они меня прямо там апельсинами кормили, в любви признавались: «Ты пойми — работа у нас такая…»

Из института меня тогда выкинули. Полгода я молчал. Мне четко сказали: «Это последний раз. Или сядешь за антисоветчину, или в психушку закроем». Вот я и молчал.

Через полгода Симонов под свою ответственность снова взял меня в театральное училище. Я ему безмерно благодарен и за то, что, видя во мне актера и веря в меня, он трижды восстанавливал своего «нерадивого» ученика в институте, из которого меня исключали за концерты на Ваганьковском и прочие аналогичные проступки, «недостойные звания советского студента».

— Когда и как были записаны «взрывные» альбомы: «Перестройка», «Ускорение», «Гласность»?

— Первый альбом «Перестройка» я записывал подпольно на квартире у энтузиаста андеграунда Володи Баранникова в Киеве. Долго не могли найти музыкантов — все просто боялись. В итоге нашли тех, кто собирался эмигрировать в Америку. Этим ребятам было нечего терять — они и сыграли (смеется).

Эту запись услышали коллекционеры из Одессы, вышли на меня, и второй концерт я писал уже там с ансамблем «Черноморская чайка».

— Как звали организатора? Станислав Ерусланов?

— Я не помню сейчас. Как ты сказал? Ерусланов? Может быть.

Третий концерт снова писался в Киеве. Я, кстати, собираюсь их переиздать в этом году. Юбилей же — двадцать лет прошло.

— Когда закончились зверства властей в отношении тебя?

— Окончательно все сошло на нет после августа 1991 года, а так с самого конца восьмидесятых я уже выступал в клубах, домах культуры и т. д. Иногда, бывало, местные чиновники ставили палки в колеса: то концерт запретят, то вместо пяти встреч со зрителями разрешат лишь одну.

_{Никита Джигурда. 1984. «Меняются столетья в агониях свирепых, а срок свободы все не настает…»}

— Ты стал человеком, кто завершил эпоху «запрещенных песен», причем сделал это, громко хлопнув дверью…

— Да, когда запреты сняли и ушло это ощущение риска, драйва, я перестал работать с таким материалом, ушел в лирику и философию.

— Никита, спасибо большое за беседу…

— Да не за что, перестань.

Когда песни Джигурды только появились, некоторые упрекали его в том, что он «косит под Высоцкого». Время расставило все по местам — они, конечно, абсолютно разные. Джигурда — самостоятельная творческая личность, сумасшедшей энергетики и ярчайшего таланта и, по-моему, просто гениальный актер. Если вы ни разу не видели его на театральных подмостках — сходите, не пожалеете, и главное, увидите абсолютно новую грань дарования артиста. А в ответ злопыхателям на разговоры о «втором Высоцком» я хочу привести цитату из интервью с главным режиссером театра «У Никитских ворот» Марком Розовским. Джигурда сыграл когда-то в его спектакле, поставленном по произведению Владимира Высоцкого «Роман о девочках», главную роль.

«Это неоконченная проза, найденная после смерти в столе у Володи Высоцкого, в его архиве. В романе существует герой — Александр Кулешов, бард и актер одновременно. Поскольку театр, в котором Кулешов работает, модный, а сам он артист, исполняющий главные роли, то не надо большого ума, чтобы догадаться, что Кулешов — это альтер эго самого автора, то есть Владимира Высоцкого.

Тонкость заключается в том, что в “Романе о девочках” есть еще один персонаж — Колька Святенко, которого тоже можно назвать словами “альтер эго”. Только в отличие от Кулешова это уличный дворовый парнишка с гитарой. Вообще “Роман о девочках” — это история любви уголовника и проститутки, бродячий сюжет в мировой литературе. Только у Высоцкого эта история погружена в наш социум: пошлость, разврат, общественный распад — все то, что существует во дворе, в семье, школе, институте, пионерском лагере. И вот когда бард Кулешов поет свои песни, он является комментатором всего этого социума.

_{Народный артист России Никита Джигурда. 2005}

Поэтому мне важно было найти артиста, который от имени автора — чрезвычайно популярного, любимого, серьезного (я имею в виду Высоцкого) — взял бы на себя этот комментарий. Как мне кажется, Никита Джигурда — идеальный вариант для выполнения этой задачи. Песни Высоцкого, звучащие в спектакле, в исполнении Никиты — это не просто дешевое подражание, а вбирание в себя мира Владимира Семеновича. Мне хотелось, чтобы Кулешов стал обобщенным образом — и самим Высоцким, и нашим воспоминанием и представлением о нем, и его философией, и его мироощущением.

Если Колька Святенко олицетворяет блатную песню, ребят, которые попадают с улицы в тюрьму, а потом возвращаются с изломанной судьбой, чтобы стать алкоголиками или наркоманами, то Кулешов — это интеллектуальный мир двора, переработанный в искусство мир Кольки Святенко.

И в этом смысле Джигурда интересен сам по себе — он является бардом, он сам — профессиональный актер. Речь идет не просто о голосовом совпадении, как может показаться на первый взгляд, а о некоем совпадении глубинных фактур. Он человечески и творчески оказывается очень удобным, идеальным решением для выражения того, что задумывал сам автор.

Джигурда в своем творчестве не повторяет Высоцкого. Он совсем другой. Фактура другая…»

Кстати, кто не знает: Никита Борисович Джигурда — народный артист России.