Он летел. Летел в сизом тумане дыма под потолком комнаты старинного двухэтажного особняка на Пролетарском бульваре, где было общежитие киностудии. Он летел над этим застывшим кадром, в который вдруг превратился привычный интерьер комнаты, почему-то полной чужих тел — ненужных декораций к фильму, который никогда не будет снят.

Именно такой вот ненужной декорацией были эти тела — он видел их сверху, из-под потолка, распростертыми вдоль и поперек кроватей… Руки, ноги, застывшие, словно гипсовые маски, лица, расплывчатые силуэты, тусклый свет… Тела, разметавшиеся в темноте в тесной комнате, похожей на саркофаг, запечатанный со всех сторон. Запаха моря здесь не было…

Сергей жил здесь второй месяц, и это был месяц бурных попоек, вечеринок и огромного количества людей, лиц которых и тем более имен он не помнил. Надежды его растворились в крепком самогоне с винным привкусом и с запахом винограда, потому что в Одессу он переехал в самом начале осени.

Собственно, это было первое, что Сергей запомнил: яркое, ослепительное солнце, раскаленный белый диск во всю ширь неба, во весь простор, свергающийся на застывшие камни города потоком расплавленной знойной лавы, от которой невозможно спрятаться…

А еще — запах винограда. Его здесь продавали на каждом углу. В сентябре он был невероятно дешевым. Золотистые, черные, розовые, изумрудные, красные гроздья разного размера лежали в жестяных мисках уличных торговок, в эмалированных ведрах, вываливались из матерчатых сумок на серовато-белый, выгоревший на солнце асфальт. И все это великолепие пьянило, погружало в сладкий, сочный аромат, надолго оставляющий необыкновенное послевкусие. И он буквально купался в этом запахе прелого винограда, словно принимал невозможно горячую ванну из пряного, приторного вина, проникающего в каждую клеточку его тела и пропитывающего всю его душу.

Виноград… Сергей никогда не видел ни такого разнообразия, ни такого количества, никогда не чувствовал такого запаха просто со всех сторон. Он преследовал его, погружал в себя с головой. А вот моря в нем не было… Не было свежих, дышащих свободой и бирюзовой чистотой голубоватых, прохладных нот стихии, ради которой Сергей и приехал сюда, потому что хотел отмыть в море свою душу.

Да, запаха моря здесь не было. Откуда ему было взяться в двухэтажном старинном особняке без всяких удобств, куда Аджанова поселили сразу же после приезда в Одессу и официального оформления на Одесской киностудии? Это потом он понял, что особняк находится на другой стороне от моря и достаточно далеко — между ним и морем пролегали склоны и широкий Пролетарский бульвар, который местные жители называли по старинке Французским.

То, что его поразило прежде всего — люди. Необычные, какие-то дивные люди, их манера все делать «не так». Не так произносить слова. Не так здороваться. Не так называть улицы. Не так смотреть на раскаленное солнце — не щурясь. Не так думать. Не так жить. Не так строить дома и снимать кино…

Все было «не так». И вот эта непохожесть на всю прожитую им жизнь, с ее правилами, с ее людьми, стала для Сергея глотком свежего воздуха, способным воскресить его уже уснувшую душу.

Людей, пожалуй, было чересчур много. С первых же минут его пребывания в Одессе они посыпались прямо на него — как гроздья с переспевшего винограда. Сколько же было новых знакомств!

В первый месяц Аджанов ни разу спокойно не заснул: вечеринка за вечеринкой, не важно где, сначала в общежитии, в каждой комнате и потом в его комнате, дальше — в городе, на каких-то квартирах закружили его, захватили, завертели, лишив реальности и ориентиров, и, растворившись в этом пестром облаке вселенского веселья, он перестал быть самим собой, превратившись во что-то дивное, непонятное, поглазеть на что каждую ночь собирались зеваки.

День был как день, ничего особенного, а вот по ночам устраивались вечеринки. Собственно, ничего другого здесь и придумать было нельзя.

В первую же неделю пребывания на киностудии две его сценарных заявки отклонили. По поводу второй страшный редактор, самый страшный из всех, о которых Сергей уже слышал от других сотрудников, вообще вызвал его в кабинет.

— Это что? — Он потрясал страницами с машинописным тестом так, словно в собственном кабинете, окна которого выходили прямо на Пролетарский бульвар, схватил по меньшей мере километровую анаконду и теперь пытается вытрясти из нее жизнь.

— Не вижу, — буркнул Сергей, прекрасно понимая, о чем идет речь. — Вы перед собой листками трясете.

— Неужели вы серьезно считаете, что это будет кто-то снимать?! Вы серьезно так считаете?!

— А что не так? — Аджанов старался держаться даже вызывающе, но на самом деле сердце его уже сжала мохнатая лапа тоски, и вдруг ему стало страшно, что эта пепельно-серая тоска навсегда поселится в нем, закроет его глаза, и мир перестанет быть разноцветным, ярким, лоскутчатым, его цветной мир, он станет вот таким, как у этого чугунного редактора.

— Неужели вы считаете, что цензура пропустит такие порнографические сцены вашего сценария? — Редактор даже не говорил, он хрипел.

— Никаких порнографических сцен в нем нет, — машинально запротестовал Сергей. — Это просто старинная легенда, фольклор. Возвращение к истокам.

— К каким истокам? — прищурился редактор. — И, кстати, почему вы назвали сие творение «Гранатовый дом»?

— Это просто метафора. Герой грезит о своем детстве, его детство в горах ассоциируется у него с запахом и цветом граната. Этот символ, гранат, он пронесет через всю свою жизнь, как цвет крови, чтобы… — Он сглотнул горький комок и сразу потерял слова. — Это метафора… — повторил.

— Мы с вами находимся в совершенно другой действительности — светлой действительности социалистического общества, а не в том средневековом варварстве, кровавые, непристойные сцены которого вы описываете на ста страницах вашего сценария! В вашем опусе герой противопоставляет себя обществу. А на самом деле следовало бы показать, что трагедия героя связана исключительно с классом капиталистических эксплуататоров! — Редактор как будто зачитывал передовицу центральной газеты.

— Это не так, — попытался возразить Сергей, — у моего героя нет трагедии. Наоборот, он очень счастливый человек. Он добивается свободы, чтобы быть таким, какой он есть. Быть собой. Он заслуживает свое счастье. Он…

— В советском кинематографе поэт всегда созвучен с образом государства, — резко перебил его редактор. — Да, государства, потому что нет лучшего строя, чем советское государство, способное поддержать любую творческую личность, особенно пролетарского поэта, который вышел из самых низов.

— Мой герой не пролетарский поэт, — поморщился Аджанов.

— Вот! — подхватил редактор. — Именно это я и говорю! Ваш герой, который противопоставляет себя государству и обществу, просто классовый враг!

— Он художник… — В горле сильно запершило, и Сергей откашлялся.

— Словом, — голос редактора стал ледяным, — вы должны понимать, что в таком виде, в котором существует ваша сценарная заявка, утверждение ее в производство невозможно. Вам нужно поработать еще. И как следует. Повторяю: в таком виде, как она написала сейчас… Думаю, вы меня понимаете.

— Понимаю, — кивнул Аджанов.

— Хорошо. Рад, что мы с ваши нашли общий язык по этому вопросу. Итак, возвращаю вам сценарную заявку. И мой вам совет на будущее: поработайте над чем-нибудь другим. Ну, просто обратите внимание на другие темы. Кстати, есть тут одно предложение… — Редактор вдруг замолчал, а Сергей, пережидая это молчание, почувствовал такую тоску, что ему просто захотелось выпрыгнуть из окна третьего этажа прямо на мостовую.

Конечно, он, Сергей Аджанов, ни за что не сделал бы так, но теоретически… Он вдруг представил, как раскалывается его голова о брусчатку мостовой как гнилой орех, как из-под треснувшего черепа черными, быстрыми змеями растекается кровь и мозги… Вопли, кто-то причитает, кто-то молится вслух, сигналят машины… Дребезжит трамвай, застрявший на рельсах…

Вздрогнув, он отогнал от себя это видение. А какой бы сценарий получился! Вот такое бы снять! Но… Сергей представил лицо редактора, читающего подобную сцену. Хмыкнул про себя. Пожалуй, стоит воздержаться. Еще из общежития выгонят. А снять комнату в городе денег нет. Поэтому… Вздохнув, Аджанов изобразил полнейшее внимание. И получилось.

— Великая Отечественная война — это тема, которая всегда будет сниматься, и с каждым годом все больше, — бравурно начал редактор.

Больше Сергей не слушал. Он смотрел, как золотят лучи солнца подоконник кабинета редактора. Вспоминал, как пахнет виноград. Думал о девушке с рыжими волосами, которая выбежала из трамвая утром. О том, почему на киностудии поставили бетонные стены, которые не пропускают запах моря и вообще ничего не пропускают… И еще думал о том, как и здесь не хватает пронзительно-свежего запаха моря… Но ведь море — это свобода, значит, его не может быть в этом месте.

В голове его быстро-быстро крутилась какая-то ерунда:

«СЦЕНА 1. Интерьер. Василий открывает окно кабинета редактора. Вскакивает на подоконник. ВАСИЛИЙ: Да пропадите вы все! Сталкивает на пол цветочный горшок. Редактор бросается из-за стола. Локтем сбивает папку со сценариями. Сквозняк поднимает ворох бумажных листков, и они крутятся под потолком комнаты. Издав победный вопль, Василий прыгает в окно. С улицы доносится дребезжание трамвая.

СЦЕНА 2. Натура, день, Пролетарский бульвар. Тело Василия лежит возле трамвайных путей…»

Ерунда продолжала крутиться в голове полнейшая. Только вот какого черта он обозвал своего героя Василием? Аджанов и сам не знал. Спросить — ни за что бы не смог ответить…

— Вы улавливаете мою мысль? — Прервав свой длинный монолог, редактор уставился на него в упор.

— Да, конечно. Полностью, — Сергей умел изображать повышенное внимание даже в самые неожиданные моменты.

— Вот именно в такой концепции мы хотели бы видеть эту тему. Поэтому попробуйте написать что-нибудь на тему войны.

«Какой войны, Первой мировой или Второй?» — Он уже приоткрыл рот, чтобы спросить, но вовремя спохватился.

— Да, конечно. Я вас понял. — Горький комок в горле, разросшийся до невероятных размеров, мешал говорить. — Война — это очень интересно. Я попробую.

— Вы сами понимаете, как важна тема героического подвига для воспитания поколений… — Снова начал редактор, понесшись галопом, словно взнузданный боевой конь, и Сергей понял, что у него есть еще пять минут, чтобы полностью погрузиться в свои мысли.

Кто сказал, что кино — это иллюзия? Кино — это единственная реальность, в которой, если что-то не так, можно запросто порвать пленку. Кино — это действие, бесконечное действие, а не дебильные монологи, которые не годятся даже на то, чтобы бубнить их под нос — либо себе, либо кому угодно…

Тело на трамвайных путях Пролетарского бульвара больше не было интересным. Сергей переключился на что-то еще и так, сбиваясь с мысли на мысль, продолжал летать под потолком.

— Было бы хорошо поговорить с очевидцами тех событий, найти ветеранов, — вдруг услышал он голос редактора.

— Что? — Он просто почувствовал, как падает с потолка.

— С очевидцами побеседовать, говорю. На тему войны. — Было видно, что редактор сам себе уже наскучил.

— Я поговорю, — вздохнул Сергей.

— Вот и хорошо. — Редактор посмотрел на часы, покрутился на стуле. — Значит, приходите со своими идеями.

— Обязательно. — Аджанов встал, развернулся и пошел к выходу, успев заметить, как редактор поднимает телефонную трубку.

«В КГБ звонит», — пронеслось у него в голове. Он знал, что копии каждой из этих двух сценарных заявок, категорически забракованных для советского производства, лежат в специальном отделе органов госбезопасности и что в этом отделе на него уже есть специальное досье. «Ну и пусть». — Аджанов передернул плечами и пошел по бульвару, наслаждаясь последними теплыми лучами осеннего одесского солнца.

Окна были распахнуты, но его все равно не покидало ощущение духоты. Тяжелая, твердая влажная подушка забивала ноздри. Похоже, вечером несколько часов шел дождь. Сергей не знал. Он не понимал, где находится и сколько еще здесь ему находиться.

Но дождь вполне мог пройти, потому что душное облако мокрой тряпкой прижималось к его лицу, застревая солевой коркой, высыхающей на губах.

В общежитии снова гуляли до самого утра. Какие-то люди забились в его комнату. Спал ли он на своей кровати, да и где была его кровать? Это не имело никакого значения, если он не знал главного: где тот мир, в котором он находится?

Сергей сполз вниз, больно ударился о пол, потирая руку, перешагнул через какие-то тела и добрался до двери. Распахнул ее. В глаза сразу же бросился серо-белый казенный коридор с тусклой лампочкой, оплетенной проволокой, всегда напоминающей ему розу за решеткой.

«Это концлагерь», — подумал он в самый первый раз, когда очутился здесь, и потрогал проволочную сетку рукой. Мысль так и пульсировала в нем: это концлагерь, и он умрет от высокого напряжения. Ведь проволока — это тот враждебный крюк, который зацепит его здесь. А потом прибьет к стене, словно залетевшую на свет бабочку.

Именно для этого нужны были люди вокруг, очень много, бесконечно много людей — чтобы не дать себе зацепиться за проволочный каркас. Ведь ничего, кроме чужих, безразличных тел, не могло спасти от этого света.

Он задыхался. Ноздри, рот, горло были забиты ватой из липкого стекла, воздушной прослойкой, впитавшей в себя все запахи: кисловатого вина, черствого, вчерашнего хлеба, водопроводной воды и запах нескáзанных слов, тех самых, которые он мог произнести, но так и не сделал этого… У слов, конечно же, был самый страшный запах. От него кружилась голова.

С интересом он вдруг задумался: а ел ли он что-нибудь со вчерашнего дня? Не вспомнил… Впрочем, это было уже не важно.

Снова переступив через какое-то тело, застрявшее на самом пороге двери, Аджанов вышел в коридор. Свет здесь был совсем тусклым. Рывок, и руки его уперлись в холодный остов стены — он почему-то пошатнулся и едва устоял на ногах.

«Холодное начало», — закружилось в голове. Сценарный термин, означающий, что первый эпизод заканчивается избитой шуткой. Да, эта шутка была стара как мир — упереться в стену, чтобы не упасть и устоять на ногах! Достойный эпизод для «холодного начала».

В коридоре духота не ушла, наоборот, она стала еще более плотной, словно находящегося в нем Сергея запечатали сургучом, как бандероль, упакованную так, чтобы ее отправили по железной дороге к неведомому адресату.

Впрочем, он был бы не против. Хоть какое-то разнообразие в жизни — путешествие куда-нибудь. Но так не бывает. Нет такой почты.

Медленно, пошатываясь, держась за стены влажными, скользящими ладонями, Сергей двинулся вперед. Он шел и с горечью думал о том, что, к сожалению, не может лежать, как все, в половине второго ночи отрубившись от болтовни и вина, и находиться в своем коконе, думать о своем.

Он не мог бы сказать, что пил больше других — ровно столько же, сколько и все, не больше и не меньше. Пил потому, что вино отправляло в полет, и еще потому, что здесь было принято пить, потому что без этого дешевого алкоголя не вырастали крылья.

Сколько амбиций и разговоров слышали эти стены! А какие высказывались мечты, стоило лишь смешать крепкий самогон с молодым вином или виноградным соком! Это были мечты о великом кино, которое снимет каждый из них, о славе и восхищенных потомках, о деньгах и квартирах, полученных еще до того, как на экране появятся последние, заключительные титры…

Мечты будущих победителей, мечты и мечты… Почти как в рассказе Чехова «Слова, слова и слова». Сколько их парило под потолком в сизом дыме дешевых папирос, сколько вырывалось в раскрытые окна и улетало в небо!

Но Аджанов отличался от остальных. Он знал, что до неба не долететь, потому что вокруг духота. И потому, что он это знал, ноги несли его прочь из общежития киностудии в половине второго ночи.

Хоть куда-нибудь уйти. Сдвинуть эту влажную подушку духоты, придавленную к его лицу. Сделать хоть что-нибудь…

«Что снилось, не помню. Возможно, еда. Скорей всего, котлеты. Каждый раз засыпал с этой мыслью. Если в первые месяцы сознание поддерживалось тем, что все это ради высшей цели, мы — элитные войска, гордость и слава нации, то теперь эти мысли больше не приносили облегчения.

Слишком уж отличалось то, с чем мы столкнулись на самом деле, от пропагандистских лозунгов наших офицеров. Может, конечно, они говорили правильные вещи, но никто же не думал, что подготовка будет именно такой. И я не думал. Но…

Сказать, что я сожалел о своем поступке, наверное, было бы неправильно. В самом начале, когда я стал добровольцем, я был полон самых ярких идей. Но потом… Потом энтузиазм улетучился. Я вдруг понял, что могу погибнуть. Вот просто бесславно и глупо погибнуть, и никто даже не узнает о том, что я был. Такие мысли не добавляли патриотизма. Наоборот, действовали как холодный душ. Особенно после очередного испытания, когда ты действительно не понимал, на каком ты свете. А признаться, что сглупил, было стыдно самому себе. Словом, с каждым днем я сомневался все сильней и сильней и ничего не мог поделать с этим.

…Было около четырех утра. Да, был сон, возможно, о еде. Точно не помню. Мне все время снилась еда. Это уже стало каким-то наваждением.

Единственное, что я запомнил хорошо и отчетливо в тот миг, — это холод. Холод был именно таким, какой бывает перед самым рассветом — леденящий, выворачивающий наизнанку тело и душу, и не скрыться никуда от этого холода, не спастись. Что уж тут тонкое одеяло, каким мы укрывались в казарме. Натяни на себя тулуп на меху — и тот бы не помог.

Помню, я замерз, и холод, собственно, прервал сон. Потом открылась дверь, и в наш барак вошли двое.

В этот раз наш офицер не орал. Он вел себя достаточно тихо, что было совершенно для него не свойственно. Сколько его знал, у него все время был громовой голос и ярко-красное лицо. Наверняка у него были проблемы с высоким давлением. И даже сейчас, когда я все это тебе рассказываю, стоит мне закрыть глаза, и в памяти отчетливо предстает его багровое лицо, выпученные глаза, взъерошенная белобрысая челка. Ударом ноги он выбивает дверь в наш барак и все время орет, орет… Именно таким он остался в моей памяти. Убили его, кстати, в последние дни войны.

Так вот: в этот раз офицер наш вел себя необычайно тихо, потому что был не один. Вместе с ним в барак вошел незнакомый нам человек. Рослый, в хорошей офицерской шинели. Было видно, что у него высокий офицерский чин.

Этот высокопоставленный офицер внимательно осмотрел барак и вдруг свистнул в свисток. Этот сигнал был нам знаком. Свисток тоже был частью тренировки. Его мы должны были слушаться точно так же, как и команды офицера.

Поэтому, как только прозвучал свисток, мы резко повскакивали с коек и выстроились по струнке, каждый на своем месте.

— Хорошо, — кивнул незнакомый офицер, — очень хорошо.

Тогда вперед выступил наш и как всегда заорал:

— Солдаты! Одеваться и строиться!

Было ясно, что нас готовят к очередной тренировке. Одевались мы за минуту. И, машинально, на автоматизме выполняя все эти движения, я умудрился взглянуть на часы. Действительно, я не ошибся. Часы показывали ровно четыре утра. Самое жуткое время.

Нас построили и вывели во двор. Темень была кромешная. Там уже стоял грузовик, покрытый брезентом. Нам велели садиться в него. Брезент был такой плотный и так крепко закреплен, что рассмотреть, куда нас везут, не было никакой возможности. Офицер поехал вместе с нами, а тот, незнакомый, довольный тем, как мы собрались по свистку, остался во дворе базы. Всю дорогу наш офицер молчал.

Ехали мы не очень долго. Вскоре на нас пахнýло сыростью, воздух стал очень влажным, и я услышал характерный шум. Было понятно, что нас везут к морю. Я насторожился.

Но едва я понял, что нас везут на берег моря, раздалась команда офицера надеть противогазы. Я надел. Влажность и шум исчезли. В противогазе было очень неудобно, но сделать мы ничего не могли.

Наконец грузовик остановился. Нам велели выйти и построиться. Мы вышли, и нас едва не сбили с ног резкие порывы просто бешеного ветра.

Я не ошибся. Мы стояли на берегу высокого обрыва, а под ним бушевало море. В противогазе видимость была отвратительной. Но я все равно увидел, что на море сильный шторм. Огромные пенные валы взвивались ввысь, а затем разбивались о камни скал огромными белыми брызгами. В темноте, в холоде зимы ночное море выглядело страшно. Наверное, нет более страшного зрелища, чем суровое зимнее море ночью.

Все внутри меня сжалось, я почувствовал просто невероятный страх среди этой стихии беспощадного хаоса, готового сломать меня, как тонкую спичку. Наверное, что-то подобное чувствовали и все мои товарищи, потому что вдруг стали какими-то тихими. И я знал, что если бы не противогазы, то увидел бы на их лицах обреченность.

Офицер выступил вперед. Краем глаза, развернувшись, я заметил черный легковой автомобиль, который остановился на некотором расстоянии. Я понял, что этот автомобиль все время ехал за нами, и задачей его было следить. От этого я сразу почувствовал себя еще хуже. Ведь это означало, что опасность подстерегает нас сразу со всех сторон.

Наш офицер выступил вперед и скомандовал:

— Подойти к обрыву!

Мы все подошли. Теперь мы стояли на самом краю. Высота была страшной. Я отчетливо видел острые камни внизу, о которые разбивались свирепые валы бушующего штормового моря. Дыхание замерло.

— Солдаты! Ваше задание идти до самого конца, даже на смерть! — Голос офицера вдруг дрогнул, он откашлялся, словно справляясь с собой, а затем продолжил: — Задание должно быть выполнено. Всем прыгнуть вниз.

Мы замерли. Прыжок вниз означал верную смерть. Я понял, что нас хотят попросту утилизировать. Уничтожить. Но это было странно. Зачем столько времени и денег тратили на наше обучение, чтобы теперь убить вот так?

— Прыгать! — истерически заорал офицер.

Никто не сдвинулся с места. У одного из наших началась истерика. Он принялся что-то кричать, размахивать руками, срывать противогаз… Кажется, даже умудрялся оскорблять офицера и всех нас. Словом, это была настоящая истерика, и я прекрасно его понимал. Нервы сдавали у всех, ведь смерть была так близко.

В руке офицера блеснул пистолет. Раздалось два выстрела. Наш товарищ рухнул вниз с простреленной грудью, прямо к его ногам, и моментально затих. И снова раздался дикий вопль:

— Всем прыгать!

Потом он выстрелил в воздух. Я больше не понимал, что делаю. Решительно оттолкнулся ногами о край обрыва и прыгнул вниз. Противогаз защищал от резких порывов ветра. Кажется, я кричал. Может, даже плакал, не помню. Я был в каком-то мареве, словно находился в жутком сне…

Я прыгнул. Но вместо полета в воздухе в бездну меня ждал необычный сюрприз. Я вдруг ударился всем телом о какую-то мягкую поверхность, покатился немного, ударяясь руками и спиной, и так застыл.

Под обрывом оказался пологий песчаный склон, разбиться на котором было просто невозможно. Это была какая-то мягкая песчаная подушка. Словно мы прыгнули в песочницу — и все… Противогаз затруднял видимость, обзор. На нас специально надели противогазы, чтобы мы физически не смогли разглядеть то, что под обрывом есть песчаные склоны, и прыгнуть туда совсем не страшно.

Помню, я лежал на этом мокром песке, впитывающим соленые брызги, и плакал. Тогда я думал: после этого испытания на смелость — а это явно была тренировка на смелость — мне уже будет ничего не страшно. Но я ошибался…»

«Разговаривать было запрещено. Собственно, это нам озвучили в самом начале занятий, при поступлении на курс. Нас предупреждали об этом — о полном отсутствии разговоров с другими курсантами. Не обсуждать занятия, не общаться на отвлеченные темы — ничего.

Это было правилом. Жизнь, конечно, вносила свои коррективы. Общение и длительные разговоры запрещались. Но в бараке вполне можно было переброситься парой слов.

Был один парень. Часто мы встречались глазами, общались с помощью жестов. Так у нас появилось что-то похожее на дружбу, особенно важную в таких нечеловеческих условиях, в которых мы жили. Я не знал даже его имени. Собственно, ни у кого из нас не было имени. Только четырехзначные номера. Я был 7314. Он — 6829. Это было единственной доступной мне информацией о нем.

Когда же нас разделили, развели по разным углам, я понял, что это конец. Наше обучение заканчивается. Это произошло через семь месяцев после того, как мы поступили на этот курс.

Однажды после занятия нас повели в совершенно другую сторону, не туда, где находился наш барак. Вопросы задавать было запрещено. Все удивились. Мы встретились глазами с этим парнем, он хмыкнул, сделал неопределенный жест рукой. Я понял его без слов. Он хотел сказать, что от наших офицеров можно ждать всего, что угодно. И, скорей всего, нам уже запланировали очередную гадость. Он не ошибся.

Нас подвели к совершенно другому бараку. На вид он был как прежний, на этом сходство заканчивалось: этот барак был разделен на множество отдельных клетушек, полностью изолированных одна от другой. Там находилась только кровати и один стул. Нас стали заводить в эти клетушки по одному, и мы поняли, что отныне мы будем жить отдельно. Наше обучение подходит к концу.

Около недели мы жили в этих норах. Поначалу я обрадовался — все-таки иллюзия отдельной комнаты, почти комфорт. Но потом стал приходить страх. Особенно он ощущался по ночам.

Главное — не чувствовалось человеческого присутствия. Стены словно изолировали тебя от всего мира. Страх становился сильным, отчаянным, просто хватал за горло. Хотелось кричать, биться головой о стены… И вот так, в муках, доживать приходилось до каждого утра. Вполне возможно, что этот психологический эффект тоже был частью нашей общей тренировки. И справляться с этим почему-то приходилось тяжелее всего.

Но я знал, чувствовал, думал, понимал, видел, что очень скоро во всем этом будет поставлена последняя точка. А еще мне очень хотелось бежать…

Да, именно эта мысль — бежать — постоянно крутилась в моей голове. Бежать хотелось страшно, разом покончить со всем этим. Беда была в том, что как это сделать, я не видел. Сбежать из этого укрепленного бастиона, где на каждом углу щурились подземные огневые бункеры, оснащенные пулеметами, не представлялось возможным. Наше начальство продумало все очень хорошо, в том числе и попытки сбежать. Странным было бы, если бы они оставили хотя бы одну лазейку.

Лазеек не было. Сбежать было невозможно. Но я думал об этом все чаще и чаще, буквально каждый день.

Так прошла неделя, целая неделя этих психологических мук. И тут меня разбудили посреди ночи. В моей норе появился наш офицер, он грубо ткнул кулаком в бедро:

— Одеться, встать, выйти в коридор.

Все это на одном дыхании. Через две минуты я уже стоял в коридоре, прямо под лампой в проволочном чехле, лицом к стене. Из другой норы вывели еще одного человека. Это был один из курсантов моей группы, но не тот парень, с которым я разговаривал жестами. Того парня я больше не видел.

После того, как офицеры заперли наши норы, нас вывели из барака. Во дворе уже стоял крытый брезентом грузовик. Нас усадили внутрь и куда-то повезли.

В грузовике находилось еще пятеро курсантов. И мы двое. Всего — семь. К нам присоединились еще три офицера.

Ехали долго. Очень скоро в воздухе стала отчетливо ощущаться сырость. Я понял, что нас опять везут к морю. Что приготовили нам на этот раз?

Наконец грузовик остановился, и нам велели выходить. Была глубокая ночь, когда мы вышли на песчаный пляж и увидели холодное, скрытое в ночном мраке море, которое глухо ворчало, приближаясь к нам, как суровый зверь.

От моря волнами шел холод. Это было жутко. Оно завораживало, и в первые минуты я не видел ничего, кроме холодного темного моря. Потом глаза привыкли к темноте.

И я различил, что еще было на берегу. Возле самой кромки берега колыхались два широких деревянных плота. На них чернело что-то непонятное — по виду какие-то приборы.

Нас разделили на две группы — четыре человека и три — и подвели к плотам. Я оказался в той группе, где было трое. Нас заставили подняться на плот.

И только тогда я разглядел то, что там находилось. Это были небольшие аппараты, похожие на миниатюрные подводные лодки, рассчитанные на одного человека. Конструкция была достаточно грубой. На корпусе были отчетливо видны небрежно спаянные швы. Это было нечто среднее между торпедой и подводной лодкой, но примитивное, грубое. Казалось, стоит спустить этот аппарат на воду — и он моментально пойдет ко дну.

Вперед выступил офицер. Он нес гидрокостюмы. Дал каждому и приказал одеваться. Затем велел занять свое место в аппарате.

Внутри можно было только лежать. Пока мы укладывались, офицер объяснил цели и задачи предстоящей операции.

Нас собирались спустить в открытое море. Мы должны были как можно скорей достичь цели — затонувшего буксира в определенном квадрате — и торпедировать его учебными, холостыми торпедами. Руководить своими действиями внутри аппарата мы должны были самостоятельно. И так же, по четко заданному курсу, вернуться назад.

От одной только мысли о том, что мне придется находиться на глубине открытого моря в этом плавающем гробу, у меня начался шок. Я задрожал. Зубы все время стучали, и я никак не мог с этим справиться.

Когда же я оказался внутри аппарата и услышал, как крышка автоматически захлопнулась надо мной, я почувствовал жуткую панику. Это было намного хуже, чем оказаться заживо закопанным в гробу!

Аппарат стал двигаться. Толчок — и он ушел под воду. Надо мной загорелось табло с рычагами и эхолокатор, по которому я должен был ориентироваться. Как пользоваться всем этим, я знал, потому что мы учились этому на занятиях.

Почти сразу же я почувствовал жуткую сырость. От воды шел холод. А затем пришли муки удушья. По моему лицу рекой тек ледяной пот. Воздуха не хватало, кислород стремительно заканчивался. У меня стало темнеть в глазах. Я не различал показаний приборов. Ситуация становилась критической. Сознание ускользало, муки невыносимой боли разрывали горло и грудь.

Последнее, что я запомнил, была мысль о том, что необходимо открыть крышку этого гроба и выбраться наружу, плюнув на аппарат, попытаться выплыть.

И я нажал рычаг. Рывок — и прямо мне на лицо хлынула ледяная вода, затапливая глаза, ноздри. Барахтаясь, я кое-как отстегнул ремни. Аппарат стремительно погружался в водную бездну. Я просунул пальцы в щель крышки, чтобы она не захлопнулась, и из последних сил подтянулся наверх, выдавливая ногами электронное табло, тут же осыпавшее меня осколками стекла. Я стремительно рванул ру…»

Емельянов спал. Вернее, он делал вид, что спит. Он очень умело притворялся. Отшлифовано это умение было до совершенства. А как же иначе? Не выжить по-другому, не просуществовать. И не делать то, что хочется, если не умеешь притворяться.

Поэтому Емельянов перевернулся на другой бок, еще сильнее зажмурился. Впрочем, спиной он чувствовал уставившиеся прямо на него четыре горящих глаза. Коты были тут как тут. Они сидели возле кровати и гипнотизировали его спину. А главное, у них горели глаза. Хорошо хоть, что не могли воспламенять. Иначе прожгли бы в его спине дырки, как тлеющие сигареты.

А еще лучше было то, что коты не умели говорить. Уж они бы высказались про сон в 10 утра, когда два кота не кормлены с ночи, причем высказались бы, не стесняясь в выражениях. Емельянов умел читать их мысли и спиной чувствовал гипнотизирующие глаза. Но не собирался вставать. Несмотря на то что ему давно пора было быть на службе. Он делал теперь только то, что хотел. И обстоятельства этому были следующие.

После самоубийства Жовтого в уголовном розыске сменилось два начальника. Оба не задержались надолго. Первый мечтал о карьере, а когда понял, что быстрая карьера в ближайшее время здесь не светит, а если и светит, то с жуткой головной болью, сам написал заявление и буквально сбежал.

Второй промаялся чуть дольше, несколько месяцев. Но, так как был кадровым военным и в оперативно-следственной работе мало что понимал, наделал таких ошибок, что переполошил очень лояльно расположенное к нему начальство. Каким образом военный оказался на должности начальника уголовного розыска, для многих оказалось загадкой. Впрочем, несколько посвященных все-таки знали, что у его жены были очень влиятельные родственники, которые и составили протекцию.

Протекция эта вышла, однако, боком, и в результате вся работа районного уголовного розыска оказалась заваленной. После очередного громкого скандала военного быстро перевели на другую должность. Около месяца вообще не было начальника. А потом…

Новым начальником оказался партийный активист — с юридическим образованием, но ни дня не проработавший в правоохранительных органах. До этого он с успехом успел поработать в юридическом отделе сначала райкома, а потом и горкома партии.

За какие такие прегрешения сослали его в уголовный розыск, никому не было ведомо. Однако злые языки поговаривали, что партийный активист погорел на крупной взятке. Но, так как заслуги его перед партией были достаточно велики, то вместо наказания его отправили возглавлять районный уголовный розыск — что, собственно, и было достаточно страшным наказанием.

Партийный активист с энтузиазмом взялся за дело. На сотрудников посыпались планерки, совещания, политинформации, кружки политического просвещения. Учитывая, что сотрудниками были опытные оперативники, которым не хватало времени на собственные дела, а тем более, чтобы ходить на просветительские кружки, энтузиазм нового начальника вызвал у них, мягко сказать, сильное раздражение.

Каждое утро почти в каждом кабинете начиналось со склонения нового начальника на все буквы алфавита. Но делать нечего — изредка на собрания приходилось ходить. Время было такое.

Константин Емельянов познакомился с новым начальником позже всех. Как и все, он уже знал его имя и фамилию — Дмитрий Николаевич Тищенко, также был наслышан о прошлой его работе в партийных органах.

Ему было не до нового начальника, потому что две недели он занимался оперативной разработкой банды шулеров-картежников, не брезгующих грабежом. Работая под прикрытием, Емельянов постоянно находился в крупных гостиницах, где орудовали шулеры международного класса, и почти не появлялся в уголовном розыске. Он встречался с агентурой, вел наружное наблюдение, составлял оперативную разработку и постепенно приближался к главарям банды.

Наконец операция по задержанию была назначена и проведена с большим успехом. Главарей банды и большую часть шулеров задержали в гостинице «Лондонская», где у них было нечто вроде штаб-квартиры.

Операция была запланирована и проведена настолько блестяще, что Емельянов получил специальную похвалу и награду из Москвы. После задержания допрашивал бандитов по горячим следам. А потом, когда уже все задержанные находились в СИЗО, отсыпался дома два дня и бесил котов — это был его заслуженный отдых.

Когда же после этого двухдневного отдыха Константин появился в уголовном розыске — настоящим героем, новый начальник сразу же вызвал его к себе.

Войдя в кабинет, Емельянов не поверил своим глазам — в кресле Жовтого сидел молодящийся красавчик в модном заграничном костюме и с набриолиненным коком. Ботинки его сверкали на солнце, а на руке блестели дорогие часы.

Так выглядеть мог какой-нибудь пижон, богатые родственники которого заседают в партуправлении, а все свои деньги тратит на шмотки, которые продают фарцовщики.

Емельянов ненавидел такую породу людей — он знал, что под дорогой упаковкой прячется, как правило, гнилое нутро.

Константин с нескрываемым удивлением рассматривал это чудо, присланное для того, чтобы бороться с ворами и бандитами. И совсем не поверил своим глазам, разглядев у нового начальника… пальцы с маникюром! До того момента маникюр Емельянов видел только у женщин. Он смотрел на эту диковинку, вытаращив глаза, не зная, чего ему хочется больше — смеяться или плакать. Было уже понятно, что при виде самого мелкого и паршивенького вора набриолиненный красавчик попросту упадет в обморок. И если бы Константин умел хвататься за голову, то обязательно сделал бы это — особенно в такой момент.

Новый начальник так же внимательно рассматривал Емельянова. И наконец, не вставая с места, не подавая руки и не предлагая ему сесть, произнес писклявым голосом:

— Константин, как вы объясните, что последние две недели вы не были ни на одном партийном собрании и пропустили все политинформации?

Челюсть Емельянова отвисла — в буквальном смысле слова сползла вниз, и он не нашел ничего лучшего, чем брякнуть:

— Вы это серьезно?

— Константин! — Новый начальник стал багроветь. — Я уважаю ваши заслуги, но мы говорим о партийных собраниях! Об информации о политической обстановке и о планах партии в стране!

С этого момента Емельянов перестал слушать. Его вдруг начало мутить, словно он был с самого серьезного перепоя. Новый начальник все бормотал и бормотал правильные, политически грамотные заученные фразы — поговорить он был большой мастак.

Впрочем, конец этой тирады Емельянов все-таки услышал:

— Только благодаря вашим серьезным достижениям в работе, Константин, я не объявляю вам строгий выговор с занесением в личное дело. Но если вы пропустите и следующее партийное собрание, я ничем уже не смогу вам помочь.

Войдя к себе после этого знакомства, Константин воздел очи и руки к потолку и утробным голосом произнес, обращаясь ко всем сразу:

— Какой козел свалил нам на головы этого придурка?!

Разумеется, он сказал не «козел» и не «придурка», а другие слова, но понять его было можно. Понятно, об этом новому начальнику быстро донесли.

И после этого началась война. Теперь каждое совещание, планерка, собрание начиналось с текста о том, какой нехороший сотрудник Емельянов и какие страшные ошибки он допускает в своей работе. А политической безграмотностью так просто позорит своих товарищей!

После первого же публичного выговора в подобном тоне Емельянов вышел с собрания весь красный, сжав кулаки. И сказал — к счастью, в этот раз про себя:

— Ну, погоди, я тебе устрою. Попляшешь ты у меня после этого. Ну точно танцевать будешь!

После чего целый месяц не принимал никаких резких движений и только делал вид, что пропускает всю болтовню нового начальника мимо ушей. На самом деле Емельянов вел оперативную разработку. Он разрабатывал нового начальника.

И вот спустя месяц Константину позвонил один из его проверенных информаторов. И произнес кодовую фразу. Это означало, что он готов к встрече. Емельянов тут же сорвался с места и помчался в пивную возле вокзала.

Там было много людей, и никто не обращал внимания на оперуполномоченного и щуплого, косоватого вора, который стучал ему вот уже второй год. Они сели за дальний столик. Константин заказал пиво и бутерброды с колбасой, и информатор принялся рассказывать.

К концу его рассказа Емельянов остался очень доволен, даже несколько раз потер руки — от удовольствия. Затем все-таки напустил на себя строгий вид.

— Смотри мне, чтобы все было именно так, как ты говоришь, — нахмурился он, — а не то…

— Мамой клянусь! — обиделся вор.

— И если я проверю документы, а в них будет стоять цифра больше… — Емельянов сделал драматическую паузу.

— Да шо я, конченый какой? Век воли не видать, гражданин начальник! — едва не заплакал вор.

Впрочем, Константина это не растрогало. Он знал, что в мире нет более лживых вещей, чем слезы проститутки и клятвы вора.

— Смотри мне, — он для профилактики все-таки пригрозил вору, — знаю я количество твоих грехов. И если сейчас готов спустить один-два, то в случае лживой информации за все остальное сядешь.

— Я вас когда-нибудь подводил? — Вор приложил руку к груди.

Это была правда: не подводил ни разу, и Емельянов ушел, очень довольный встречей. Вернее разговором.

На следующий день, к вечеру, он подготовил двух самых доверенных людей и взял служебную машину с шофером, так как сам водить машину не умел.

— Облава, — коротко бросил своим людям, — в одну интересную гостиницу наведаемся.

Было уже около полуночи, когда машина въехала в Аркадию — самый злачный район развлечений из всех существующих в Одессе. Емельянов знал большинство грязных притонов, которые работали здесь под вывесками ресторанов и захудалых гостиниц. В этих притонах облавы всегда заканчивались удачно. При одном условии: нужно было иметь точную информацию от своих осведомителей. Только тогда можно было рассчитывать на успех.

Машина спустилась в Хрустальный переулок, почти к кромке воды. Но, не доехав до песчаного пляжа, остановилась.

Емельянов достал свой верный пистолет «Макаров» и выпрыгнул в ночную тьму. Два его спутника последовали за ним. Быстрым шагом они шли к небольшой двухэтажной каменной базе отдыха. Над фасадом ее горела тусклая лампочка. Опер знал, что под фасадом базы отдыха прячется самый настоящий притон разврата.

Причем каждый притон в этом месте специализировался на чем-то своем. Были отдельные места для любителей мужчин, женщин, всевозможных извращений. Место, к которому подъехал Емельянов с сотрудниками, специализировалось на несовершеннолетних девочках, на малолетках.

Условным стуком Константин постучал в дверь, и на пороге возникла хозяйка притона — бывшая валютная проститутка лет 35, начинавшая свою карьеру в гостинице «Красная». Увидев Емельянова, которого она хорошо знала в лицо, дама перепугалась.

— Ну что, Катерина, — хмыкнул он, — давно не виделись? Дверь пошире открой!

— Может, так пройдешь, мимо, а? А я тебе все, что хочешь, расскажу. Много знаю, сам понимаешь, — попыталась поторговаться бандерша.

— Катерина, ну ты же человек опытный! Ты же понимаешь, что если я уже к тебе пришел, то это не просто так! — усмехнулся Емельянов.

Делать было нечего, и бандерша открыла дверь.

— Номер комнаты? — обернулся в коридоре Константин.

— Какой? — снова попыталась та изобразить непонимание.

— Катерина!.. — Емельянов покрутил в руке пистолет.

— Ну, 15… — Бандерша отвела глаза в сторону.

Комната 15 находилась в конце коридора, на первом этаже. Опер поставил своих людей по обеим сторонам, а сам, приноровившись, выбил ногой дверь, да так точно, что она влетела прямиком в комнату.

Емельянов ворвался внутрь. Картина, представшая перед ним, была именно такой, ради которой он шел сюда. На огромной кровати лежали трое: начальник уголовного розыска Тищенко и две несовершеннолетние девчонки, почти дети. Зрелище мерзкое и ужасное.

— Так, что это у нас? — Довольно, как кот, объевшийся сметаны, замурлыкал Емельянов, после того, как несколько раз щелкнул карманным фотоаппаратом. — Связь с несовершеннолетними. Какая это у нас статья, Дмитрий Николаевич? Протокол составлять будем?

— Я… я… — Тищенко стал белым, руки затряслись, казалось, его вот-вот хватит удар.

— Девки, встать, одеться! — скомандовал Емельянов.

Привыкшие подчиняться, малолетние проститутки равнодушно выползли из постели и стали одеваться.

— Возраст! — рявкнул на них опер.

— 14, — ответила первая.

— 16, — отвела глаза в сторону вторая.

— Не врать! — снова рявкнул он.

— Ну… 12, — сказала девчонка.

Емельянов вывел малолеток в коридор, сдал своим людям.

— Перепишите их данные, а я здесь кое с кем потолкую.

Затем снова вернулся в комнату.

— Связь с несовершеннолетними — раз, посещение незаконного притона разврата — два, наверняка при обыске найдутся наркотики — три, сопротивление работникам милиции — четыре… — принялся перечислять Емельянов. — А какой резонанс в партийных органах? Какой удар для семьи? Вот сейчас оформим задержание и… Данные девчонок и показания Катерины уже у меня на руках. Ни одно КГБ не отмажет. Кстати, туда в первую очередь информация и направится.

— Емельянов!.. — диким голосом взвыл Тищенко.

— Моя спецоперация была согласована заранее, рапорт вообще датирован вчерашним числом… — снова принялся Константин.

— Чего ты хочешь? — не выдержал Тищенко. — Денег, повышения по службе, чего? Ну, погубишь ты меня — тебе что, станет легче жить?

— К тому же, постоянное посещение этого места, — словно не слыша, продолжал Емельянов. — Катерина даст показания, что в этом месяце ты был здесь четыре раза, это пятый. Адреса прочих проституток мы выясним.

— Ты все равно мне ничего не сделаешь, — наивно попытался сопротивляться Тищенко.

— Уже сделал! — рассмеялся опер. — Разве ты не понял сам, что уже по уши в дерьме? И кто будет тебя защищать? Первым человеком, который узнает обо всем, будет твоя жена! И ты догадываешься, как она настроит твоих покровителей?

— Чего ты хочешь? — снова протянул Тищенко.

— Связь с малолетними проститутками, притон в Аркадии, наркотики, — продолжал усмехаться Емельянов, — и так по-глупому попасться мне в руки!

— Я тебя уничтожу, — Тищенко сжал кулаки.

— Это что, сотрет информацию, которую ты уже сделал публичной? За дверью два моих человека! Свидетели, — едва не расхохотался в голос Константин.

— Мы можем договориться? — Несмотря на сжатые кулаки, руки Тищенко продолжали дрожать. — Чего ты хочешь? — как заведенный снова спросил он.

— В первую очередь, чтобы ты закрыл рот, — ответил Емельянов. — Думаю, мы сможем договориться.

Через полчаса Константин и его люди вернулись обратно в автомобиль. Проституток они отпустили, с Катерины взяли денег, которые в машине разделили на троих. А Тищенко остался лежать в кровати и плакать — на крючке у Емельянова, теперь уже на вечном крючке. Опер был невероятно доволен собой.

После того дня Емельянов стал лучшим сотрудником. Каждая планерка, совещание, политинформация начиналась с похвалы ему, его ставили всем в пример. Почти каждый месяц Емельянову выписывали премии. Но самым главным было то, что он теперь мог делать исключительно то, что хочет — не приходить на службу к 8 утра, не посещать планерки и политинформации, вообще не приходить на службу, если не хочет… И никто больше не говорил ему ни одного слова.

При этом Константин прекрасно знал, что Тищенко ненавидит его смертной ненавистью и готов при первом же случае от него избавиться. Но он не собирался предоставлять Тищенко такого случая. Можно сказать, что Константин развлекался, играя в смертельно опасную игру. И совершенно не боялся подстерегающего его риска. Вся его жизнь и без того была риском, а играть с огнем Емельянов привык. Поэтому он был несказанно рад, что может держать в кулаке противного пижона.

Оставалось получать удовольствие от того, что Емельянов делал только то, что хотел. Поэтому он притворялся, что спит в 10 утра. И когда раздался звонок в дверь, глаза его все еще были закрыты.

Звонили долго, нагло. Константин терпеть не мог таких истерических звонков в дверь. Он вернулся домой почти в три ночи. Сначала по горячим следам допрашивал шулера, промышлявшего грабежом, некоего ублюдка по кличке Кашалот, имевшего две судимости и боявшегося третьей, а потому показавшегося ему наиболее поддающимся обработке.

Однако Кашалот, производивший впечатление слабого звена, таким не оказался. Он вел себя дерзко, в открытую хамил Емельянову, отчего пару раз даже схлопотал по зубам. Впрочем, с точки зрения опера, врезать такой мрази было благим делом.

Словом, Кашалот неожиданно оказался твердым орешком. Емельянов отправил его обратно в камеру, а сам пошел в соседний отдел. Там праздновали день рождения знакомого опера.

Для разгона выпили в кабинете, затем, с легкой руки именинника, отправились в шашлычную в самом низу Греческой улицы, почти рядом с парком Шевченко. Там ели шашлыки, пили водку, потом пиво, в общем, только около трех часов ночи служебная машина привезла Емельянова домой.

Бурное празднование дня рождения помогло Константину хоть немного отвлечься от печальных, даже тревожных мыслей, не дававших ему покоя. А мысли действительно были очень тревожными.

Емельянову не нравилось в последнее время поведение Тищенко — он был уж слишком ласков и покладист. Это могло означать, что начальник ищет компромат, чтобы прижать Константина к ногтю, и, возможно, что-то уже нашел.

Емельянов знал, что Тищенко пойдет на что угодно, чтобы его уничтожить. А значит, он находился в постоянной опасности и должен был держать ухо востро.

К тому же опера беспокоило поведение Кашалота. По всем законам, прекрасно работавшим раньше, тот уже должен был сломаться и выдать своих. Но он этого не делал. Значит, откуда-то чувствовал мощную поддержку. А это не просто не нравилось Емельянову, это очень его беспокоило.

Самым плохим был вариант, если бы Кашалот получил эту самую поддержку от кого-то из милиции — к примеру, от людей Тищенко. Тогда шулера могли заманить, и раскрываемость дела у Емельянова пострадала бы очень серьезно. Значит, это необходимо было вычислить, действуя очень аккуратно.

Это отвлечение от тревожных мыслей в виде бурного празднования чужого дня рождения привело к тому, что Емельянов как всегда перепил, и теперь вместо раннего начала рабочего дня его ждала головная боль.

Ругаясь на чем свет стоит, под надсадную трель звонка Константин с трудом спустил ноги с постели, цыкнул на котов. Затем, пошатываясь, поднялся. В голове словно бил чугунный бубен. И Емельянов в который уже раз дал себе зарок больше не пить, прекрасно зная, что это обещание улетучится прямо к завтрашнему вечеру.

Больше всего на свете ему хотелось завалиться обратно в кровать и спать дальше. Но сделать это было невозможно.

А потому он поплелся через узкий коридорчик своей крохотной квартиры и приоткрыл дверь.

— С ума сойти! — Просунув в щель ногу, на пороге возник коллега Константина Влад Каров, оперативник из соседнего отдела, с которым он сдружился в последние два года. — Я подумал уже, что тебя застрелили!

— Ага, насмерть… — Емельянов направился в кухню, к крану с холодной водой.

— Костя, давай бросай пить! — Влад, маячивший за его спиной, произнес это с какой-то странной интонацией. Емельянов не придал этому значения. Напившись ледяной воды, он обернулся:

— Что за пожар?

— Ну, понимаешь… — Каров переминался с ноги на ногу.

— Говори короче, какие у тебя неприятности!

— У меня? — Влад исподлобья взглянул на Емельянова. — Да нет, у тебя.

Похмелье сняло как рукой. Все сразу стало на свои места — и истерическая трель звонка, и странная интонация Карова, и то, как он маячил за спиной.

— Говори! — в сердцах рявкнул Константин.

— Кашалот покончил с собой в кабинете Тищенко. А перед этим накатал на тебя заяву. Короче, Тищенко собрал на тебя хороший материал… Влип ты, Костян.

— Не называй меня так! — вспылил Емельянов. — Еще бы Кастетом назвал! Что за чушь ты сейчас сказал?

— Это не чушь, к сожалению. Это произошло сегодня в девять утра. Я сразу помчался за тобой.

— Что делал Кашалот в кабинете Тищенко?

— Тот потащил его на допрос. Якобы главная роль в твоем деле, и все такое… Ну, ты понимаешь. На самом деле копать под тебя решил. И с самого начала велел Кашалоту накатать на тебя заяву — мол, ты его бил, заставил себя оговорить… Он и написал.

— Дальше что? — нахмурился Емельянов.

— Дальше бред какой-то. В кабинете Кашалот был без наручников, без охраны. По словам Тищенко, он вдруг начал орать и вскочил на подоконник. Окно было приоткрыто, Кашалот распахнул его ногами и попытался выброситься.

— И Тищенко, конечно, не смог его поймать!..

— Ну, он обалдел. И тут в руке Кашалота появилась бритва.

— Откуда бритва в камере? — оторопел Емельянов.

— А ты не знаешь, да? За деньги кто-то передал. Короче, Кашалот этой бритвой резанул себя по горлу, но выпрыгнуть не успел.

— Что за чушь… — Константин не мог прийти в себя.

— Говорю, как произошло. Умер он мгновенно, перерезал себе горло достаточно глубоко, как раз в сонную артерию попал. Ну, и свалился вниз. Шухер поднялся — ты себе не представляешь! А Тищенко сразу гнуть начал — мол, ты Кашалота до нервного срыва своими издевательствами довел.

— Ага, я, — Емельянов хмыкнул. — Тищенко сам в дерьме! Ведь все это произошло в его кабинете. Почему руки Кашалота были свободны, почему не было охраны? Ага, как же, я! Тищенко самого теперь ждет служебное расследование.

— Это да, — согласился Каров. — Пытаясь тебя прищучить, он сам несколько перемудрил.

— Перемудрил! — хмыкнул Константин. — Это еще мягко сказано! Но тут вопрос в другом…

— В чем?

— Что это за хрень? Кашалот — слабый, трусливый вор! Он и в карты мухлевать научился лишь потому, что боялся воровать. Нервы слабые, мозг неразвитый. И вдруг такое? Обдолбался он наркотой какой-то, что ли? Но зачем? Раньше с наркотиками он замечен не был. И с барыгами не вязался. Да, ему грозил солидный срок. Но чтобы вот так? — Емельянов пожал плечами.

— Тищенко на каждом углу орет, что это твоя вина. Недоработка, так сказать.

— Ну понятно, чья же еще! Это же я ни к селу ни к городу в 9 утра потащил его на допрос! Я вообще не понимаю, зачем Тищенко это сделал. Кашалота я допрашивал вчера. И он был в полной несознанке. У меня был план — помариновать его в камере дней пять, чтобы здорово напугался, а затем снова потащить на допрос. Зачем же Тищенко это сделал?

— Вот у него и спроси! Я для этого за тобой и прибежал. Ты на месте должен быть, чтобы от всего отбиваться. А не валяться после водки, как не знаю что!

— Тоже мне праведник нашелся! — хмыкнул Емельянов.

— Короче, одевайся, и поехали. Я машину подогнал.

Умывшись холодной водой, Емельянов переоделся в чистую одежду, покормил котов и поехал с Владом. Все случившееся напоминало ему страшный сон.

Впрочем, так длилось ровно пять минут. Через эти пять минут Константин быстро взял себя в руки. На самом деле ничего страшного не случилось. Подобное происходило сплошь и рядом. Виновны были исключительно сотрудники режимной службы, которые не обыскали Кашалота перед тем, как отправлять на допрос. Ведь перед допросом обыск должен был быть особенно тщательным.

В практике Емельянова уже был похожий случай. Правда, тогда он допрашивал прямо по горячим следам, а не задержанного, привезенного из СИЗО. Подозреваемый в краже пытался сбежать по крышам, но Константин бегал быстро, и очень скоро задержанный вор сидел у него в кабинете.

Его обыскали. В кармане обнаружили золотые украшения, украденные из квартиры. Эта находка так порадовала Емельянова, что на все остальное он просто не обратил внимания. Именно поэтому вора обыскивали не так тщательно.

Потом опер стал его допрашивать. Но, улучив момент, вор набросился на Емельянова с острой бритвой, которую прятал в ботинке. Константин владел приемами борьбы, однако все произошло слишком уж неожиданно, и вор сильно порезал Емельянову руку. А потом успел полоснуть себя бритвой по горлу.

Все случилось так быстро, как в кино — на ускоренной перемотке кинопленки. Если Емельянов и мог предугадать, что вор набросится на него, то никак не ожидал, что он порежет себя. Это было как-то странно.

Однако все было ясно: вор не хотел отправляться в тюрьму, поэтому принял решение наложить на себя руки. Он умер в машине скорой помощи по дороге в больницу. Но Константин потом долго себя корил. Конечно, виноват был не он. Но смерть человека, даже если и вора, это смерть человека. И, похоже, в практике Тищенко теперь тоже появился такой случай.

Что же касалось второго момента — что начальник взял у Кашалота заявление на него, Емельянова, — это вообще была полная ерунда, поскольку обвинять опера в том, что он бил заключенного, одновременно автоматически означало обвинять самого Тищенко, который допустил подобную работу своих подчиненных. И если бы Емельянов сел на скамью подсудимых, то и начальник оказался бы рядом с ним. В общем, полный бред.

Каким бы неопытным ни был Тищенко, он все равно не сделал бы подобного. А значит, нужно просто успокоиться, выдохнуть и подумать, почему Влад сказал это.

До этого момента Константин считал Карова своим другом. Он был умным, опытным опером, раскрываемость у него была достаточно высокой, да и характер у Влада был лучше — не то что у Емельянова. Он никогда не конфликтовал с начальством, а значит, завидовать Константину ему было не с руки.

Но, анализируя слова Влада о заявлении, которое Тищенко якобы брал у Кашалота, Емельянов вдруг понял, что поступок этот какой-то странный. Было здесь что-то, чего Константин пока не мог понять. Ясно было одно: ему крайне не понравилось поведение Влада. В который раз он подумал о том, что верить никому нельзя.

В силу своей работы Емельянов хорошо знал, что все люди лгут. Вот он ни за что не поверил бы задержанному, не поверил бы своему информатору без проверки. А вот другу мог и поверить. И теперь возникал самый страшный вопрос: а друг ли он?

Константин покосился на Влада, сидящего сбоку от него. Тот выглядел как обычно — совершенно ничего не выражающее лицо. Может, несколько бледнее, чем обычно. Хотя это вполне могла быть разыгравшаяся фантазия Емельянова, который теперь был готов во всем искать подвох.

Было уже понятно, что все происходящее — не просто так. А значит, нужно быть настороже — Константин решительно повторил себе это, с тоской вглядываясь в знакомые улицы за окном.

Однако внутри здания все было тихо, спокойно, как обычно. Увидев это, Влад заметно смутился. Зато Емельянов теперь не спускал с него глаз.

— Ну, ты сам с Тищенко разбирайся, — пробормотал Каров, собираясь бежать по лестнице на свой второй этаж.

— Спасибо, что привез, — бросил ему вслед Константин.

Влад исчез, буквально испарился с такой скоростью, словно его никогда и не было. А Емельянов стал неторопливо подниматься к себе.

Но не успел дойти до своего кабинета, как в коридоре столкнулся с Тищенко.

— Константин, как удачно. — Голос начальника был такой же, как и всегда. — Зайди ко мне.

И Емельянов пошел следом за ним, все время думая: «Визит Влада — что это вообще было?»

В кабинете он сел напротив стола Тищенко. И обратил внимание, что окно полностью закрыто. От неожиданности он буквально чуть ли не подпрыгнул на стуле!

Какой же досадный промах он допустил! А еще опытный опер называется! Позор, да и только! Почему, ну почему эта маленькая, но самая важная деталь не бросилась ему в глаза своей нелепой резкостью в самом начале рассказа Влада? Как он, Емельянов, мог так оплошать?

Очевидно, бросать пить все-таки придется. Вполне вероятно, что он просто допился до ручки, и от этого сошел с ума.

Все дело было в том, что Кашалот никак не мог выброситься из окна кабинета Тищенко, да и пытаться сделать этого тоже не мог! Никак! Все окна в помещении, где находился уголовный розыск, были забраны густыми металлическими решетками. И окно кабинета Тищенко не было исключением, на нем были точно такие же густые решетки, как на всех остальных!

Просто Емельянов так привык к этим решеткам, что никогда не обращал на них внимания. И оттого не среагировал должным образом на эту важную деталь в рассказе Влада.

— Слышал нелепость? — фыркнул Тищенко тем временем. — Вор этот твой, Кашалот, или шулер, тебе видней, горло себе прямо здесь, в моем кабинете перерезал.

— По дороге слышал что-то подобное, — аккуратно и спокойно ответил Емельянов.

— Глупость несусветная! Набрали тупых деревенских баранов на режимный объект! Кто так обыскивает? Ведь он мог с ножом на меня наброситься!

— Мог. С ножом? — переспросил Константин. — У него был нож?

— Какой нож? Тьфу ты, в самом деле! Бритва. Острая такая. Заточенная. Он ее в подошве ботинка прятал. А эти тупицы из охраны не заметили! Так обыскивали при отправке из СИЗО, что с бритвой допустили ко мне в кабинет!

— Что теперь будет? — спокойно спросил Емельянов, не чувствуя пока в голосе Тищенко никакой агрессии к себе.

— Ну что будет: начальнику по режиму и его заместителю — взыскание, а сотрудников режима, которые так его обыскивали, уволят.

— Это правильно, — кивнул Константин, — они обязаны были его хорошо обыскать.

— Я думал, он на меня с этой бритвой набросится, — вздохнул Тищенко.

— А почему ты вызвал его на допрос? — осторожно спросил Емельянов. — У тебя появилась какая-то новая информация?

— Та какая там информация! — Тищенко только рукой махнул. — Он сам просился на допрос! Сказал, что со мной хочет говорить. Ну, у меня был свободный час, я и подумал…

— Все это очень странно, — Константин пристально смотрел Тищенко в глаза. — В наших делах Кашалот был человеком опытным. К тому же, в последние годы он переквалифицировался на карточное шулерство, был очень опытным каталой. А воровские эпизоды надо было еще доказать. Срок же за мошенничество в карты очень маленький, совсем крошечный. Ну, посидел бы в тюрьме год-два и вышел по УДО. А тут — такое… Ни за что бы не подумал, что Кашалот такое утворил. Зачем ему это?

— Вот по этому поводу я тебя и позвал. Где твоя оперативная разработка по этому Кашалоту?

— Уже два дня у тебя на столе лежит, — улыбаясь, ответил Емельянов. — Я тебе ее сразу принес, как мы их всех повязали.

— А… Ну да… посмотрю… А как ты взял Кашалота?

— С поличным. И это было нелегко. У меня была оперативная информация. А любая оперативная информация должна разрабатываться. Вот я и проводил разработку.

— И дальше будешь проводить? — каким-то странным тоном поинтересовался Тищенко.

— Обязательно, — кивнул опер, — теперь — обязательно. Я хочу понять, как это произошло, почему. К тому же, тут есть еще один важный момент.

— Какой? — прищурился Тищенко.

— Видите ли, товарищ начальник, Кашалот не употреблял наркотики, — хмыкнул опер. Каталы их не употребляют практически никогда. Для шулерства необходима ясная голова и четкость движений руки. Иначе быстро схватят, и хана ему. Если бы кто другой был, тогда со стопроцентной уверенностью сказал бы: наркотики. А здесь — нет.

— Что же, занимайся дальше. И докладывай по ситуации, — приказал Тищенко.

— Скажи, а Кашалот успел хоть что-то тебе сказать? — посмотрел пристально Емельянов.

— В том-то и дело, что ничего! Я вообще не понял, зачем он ко мне шел! Он сразу за бритвой полез. И ничего не сказал толком. Я правда не понял, — честно вздохнул Тищенко. И Емельянов ему поверил.

Старенький трамвай дребезжал по рельсам, и Емельянов с удовольствием рассматривал уличные сценки, мелькающие в немытых стеклах. Наблюдать за жизнью обыкновенных людей всегда доставляло ему небывалое удовольствие.

Только вот наблюдал он не так, как все остальные. Слишком уж необычен был его метод. Раньше Константин переживал, чувствовал себя неуютно, когда понимал, что обнажает перед самим собой такие грани своего циничного ума. Но потом привык. А в последние годы — вообще получал от этого удовольствие. И продолжал наблюдать за людьми по своему методу.

Вон молодая мамаша толкает коляску с ребенком лет двух, на переходе, через трамвайные рельсы. Все обычные люди увидели бы умилительную картинку: мать с ребенком, сплошные розовые сопли… Но только не Емельянов.

Он видел то, чего не замечал больше никто. Мамаша явно ненавидит ребенка — выражение лица у нее зверское. Ей абсолютно он не нужен — вон как подбрасывает, как резко толкает коляску на рельсах! У кого угодно спина разболелась бы, а тут младенец… Значит, явно ненавидит.

Судя по хитрости, застывшей в глазах, это жительница села, ребенка родила, чтобы остаться в городе. Муж наверняка старше — только существо с отшибленным возрастом умом способно размножаться с такой ушлой бабой. Мужа, а то и ребенка, вышвырнет при первой же возможности. Обязательно заведет любовника.

Судя по лицу, такая на первом же допросе расколется и будет сукой, согласится стучать на своих и чужих. А в зоне станет доносчицей, отчего с большой вероятностью ее начнут бить сокамерницы… А она подбрасывала бы им запрещенные предметы и делала бы все, чтобы их засадили в ШИЗО… Та еще шкура…

За три минуты, пока трамвай стоял на светофоре, Емельянов уже сделал окончательный вывод.

Вон перебегает дорогу в неположенном месте наркоман. Координации движений — никакой. Оттого и рискует жизнью, бросается под колеса. Все окружающие увидели бы в нем просто рассеянного молодого человека, может, уставшего, может, простуженного — потому, что у него явно заложен нос и скоро он будет чихать.

Но никому и в голову не пришло бы, что все эти признаки — от простого медицинского препарата, от которого в молодой и привлекательной оболочке человека больше и нет этого человека…

На дно он еще не опустился, но уже ворует по мелочам. Емельянов мог поклясться чем угодно, что у этого парня за плечами уже не один эпизод. Мелкие кражи. Может ночью вырвать из рук женщины сумку. Отобрать деньги у подгулявшего прохожего. Еще не конченый, но, раз денег на наркотики ему не хватает, прямой дорогой направляется в тюрьму. А это билет в один конец. Вполне возможно, что скоро они встретятся.

А вот и явный контингент Емельянова.

Трамвай снова остановился на светофоре, и Константин увидел, как по улице вразвалку идет зэк, вышедший из тюрьмы. Это вор. Освободился меньше месяца назад и уже неуютно чувствует себя на свободе.

Одеждой с чужого плеча снабдили дружки на воле. Они же, возможно, и жильем. Но деньги заканчиваются, и в глазах уже появился хищный волчий блеск. Идет не торопясь, вразвалочку, внимательно смотрит в окна. Подмечает. Профессиональный взгляд вора Емельянов не спутал бы в жизни ни с чем.

Возможно, для начала возьмет не квартиру. Он же хорош собой, коренастый рубаха-парень. Может познакомиться с женщиной и обчистить ее. Такие промышляют подобным. Но сколько там колечек и золотых сережек возьмешь у женщины? Не хватит. Поэтому… Так что ходит мимо окон. Смотрит.

Как же наивны окружающие, неспособные разглядеть такие вот очевидные вещи!

Этот вор — явно крепкий орешек. На зоне шел против режима, был в авторитете. Чтобы заставить такого стучать либо сотрудничать со следствием, действовать нужно не силой, а только умом. А еще лучше — устроить ловушку.

Сколько таких ловушек устроил Емельянов в своей жизни! Каких «неподдающихся» не спасла ни их хитрость, ни блатной опыт, когда ловушка умело играла на их гордыне и на воровских амбициях!

Попадись этот ушлый вор ему в руки, опер сумел бы устроить ловушку. Но зачем думать об этом сейчас?

Но Емельянов не мог не думать. Так он тренировал ум. Он видел то, чего не видели обычные люди — доносчиков и воров, скрытых проституток и мошенниц, безответственных разгильдяев и конченых шкурников, барыг, наркоманов, бандитов, стукачей…

Он видел их так, словно смотрел на человека под особым рентгеном, и лучи этого рентгена пронизывали того насквозь. Иногда ему бывало очень неуютно. Но Емельянов смирился с этим. Ему больше не хотелось быть таким, как остальные. Он ценил свой циничный ум.

И четко знал, что не существует людей, неспособных на подлый и циничный поступок. Человек способен на многие крайние поступки, если его задеть. Праведных людей не существует. А вот целиком порочные, без единой светлой и доброй черты — да, таких много, это реальность, их масса.

И, самое главное, благодаря своему циничному уму Емельянов понял одну простую и страшную вещь: не каждого, кто передвигается на двух ногах, разговаривает на понятном языке и имеет тело человека, можно таковым назвать. Иногда это просто биологический организм, в котором не существует ни единой человеческой черты. Лишь звериные инстинкты, хитрость, предательство и жестокость. И полное отсутствие всего того, что формирует человеческую личность. Он знал массу таких примеров.

Тот, кто говорил о том, что в каждом человеке можно найти что-то светлое и хорошее, никогда не работал в уголовном розыске. Емельянов знал другое правило: не каждый человек — человек.

Но вот зато каждый способен стру́сить, донести и предать — надави лишь на нужные точки. И каждый способен на жестокость и зло. Для этого нужно только трансформировать определенные обстоятельства, вот тут уж для каждого человека — свои. И Константин умел делать это виртуозно — подбирать такие обстоятельства, в которых человеческое существо становится трусом, доносчиком, предателем. В этом заключалась бóльшая часть его работы.

Обо всем этом Емельянов думал, сидя в стареньком, дребезжащем трамвае, который вез его в самое знаковое место на свете — в одесскую тюрьму на Люстдорфской дороге, старинный Тюремный замок, расположенный возле кладбища.

Наверное, в Одессе не существовало места, о котором ходило бы больше страшных рассказов, чем о кладбище и о Тюремном замке. Просто такое странное и страшное соседство вызывало самые мистические ассоциации.

К тому же тюрьма была старинной. С высоты птичьего полета она напоминала крест — была построена в форме знаменитых петербургских «Крестов». Большинство местных жителей верили, что тюрьма переполнена злыми духами и призраками.

Емельянов бывал по своей работе в этой тюрьме множество раз, но ни разу не видел ни единого призрака. Да он вообще не верил в призраков. Более того, Константин был твердо уверен, что никакой призрак, никакое привидение, никакой злой дух не способны причинить столько зла, сколько могли причинить каждый из живых обитателей этой тюрьмы — и в целом, и по отдельности. Ни один призрак и злой дух неспособен был натворить зла больше, чем реальные, живые люди.

Емельянов хорошо запомнил свой первый визит в тюрьму, когда он был еще молоденьким опером. Тогда его начальник, посмеиваясь, произнес фразу, смысл которой Емельянов понял только годы спустя. Начальник сказал следующее: «Тюрьма — это место, где сидят невиновные люди». Емельянов тогда обалдел: как так? Все же сплошные воры, насильники, убийцы, бандиты, вину которых доказал суд! А начальник, снова посмеиваясь, объяснил: ни один заключенный в тюрьме никогда не скажет, не признается, что он виновен. Все они с пеной у рта будут утверждать, что попали в тюрьму случайно, что их подставили, что обстоятельства так сложились, что его осудили за чужую вину, злой судья впаял огромный срок ни за что, в общем, дальше по схеме… И из этого надо сделать только один вывод: заключенным, то есть уголовникам, верить нельзя. Это люди, которые заведомо никогда не будут говорить правду. А раз так, никогда нельзя спрашивать заключенного: виновен он или нет. Нужно сразу понимать, что виновен.

Все это Емельянов понял лишь позже, насмотревшись на таких и наслушавшись тех, кто потом отправился отбывать наказание в одесскую тюрьму, да и в другие.

И вот сейчас он ехал в тюрьму, чтобы побеседовать с «абсолютно невиновным человеком» — бандитом, который должен был получить срок за разбойные нападения с телесными повреждениями средней тяжести. Звали этого бандита Крапива, ну как звали — такой была его кличка, и был он самым близким другом Кашалота, и предполагалось, что знает о нем все.

По многим эпизодам они проходили вместе, но Крапиву взяли раньше. Так как дел на него скопилось выше головы, его отправили не в СИЗО, а прямиком в тюрьму на Люстдорфской дороге, так как там охрана была лучше (иногда тайком практиковалось и такое). Светило ему от 5 до 10 лет.

На Люстдорфской дороге Крапива находился уже месяц, когда в руки Емельянову попался неуловимый Кашалот.

Его необъяснимая смерть настолько потрясла опера, что он решил разобраться в этом. Константин был настроен очень решительно — ему во что бы то ни стало надо было разгадать эту загадку.

Смерть Кашалота означала, что в его истории существовали какие-то обстоятельства, о которых Емельянов либо не знал, либо оставил их без внимания. А в оперативной работе это было хуже всего. Такой прокол не только мог нанести урон его профессиональной репутации, но и подрывал его веру в себя. А вот этого Емельянов уж никак не мог допустить.

Поэтому он понимал, что в его же интересах было выжать о Кашалоте всё до последней капли. А кто мог дать более точные ответы, чем его друг Крапива? Тот знал о жизни Кашалота очень многое, и Емельянов был готов получить эту информацию любым способом.

Обдумывая все это, Константин наконец очнулся и увидел, что трамвай поравнялся с кладбищем. Значит, скоро выходить.

Это кладбище было еще одним мистическим местом Одессы, которое рождало массу преданий и легенд. Сам Емельянов слушал их с интересом, однако всем любителям мистики кое-что рассказать и сам мог.

Однажды он четыре ночи подряд ночевал на кладбище — находился в засаде, дожидался вора, который устроил тайник в одной из старинных часовен как раз на этом Втором Христианском кладбище.

Емельянов устроился на могиле поблизости, прямо напротив склепа. В первую ночь ему было так страшно, что зуб на зуб не попадал. Однако ни одного призрака он не заметил, хоть и не заснул ни на секунду.

На вторую и уж тем более на третью ночь Константин бояться перестал. На кладбище было очень тихо, зато сыро и холодно. Холод шел от влажной земли, пронизывая все его тело до костей. Он сильно замерз, однако ничего страшнее бродячей собаки, которая рылась в мусорной куче и от страха зарычала, а затем убежала в неизвестном направлении, так никого и не встретил.

Ну а на четвертую ночь ничего не подозревающий вор был взят с поличным. Вот он-то как раз и остолбенел от ужаса, приняв прыгнувшего на него опера за призрака. Но тот быстро вернул ему дар речи, нацепив наручники и запихнув в служебную машину, которая отправилась прямиком в отделение.

Так что кладбища Емельянов не боялся, как не боялся и тюрьмы. За те четыре ночи он усвоил очень важный урок: бояться надо не тех, кто лежит под землей, а тех, кто по ней ходит. Бояться надо не мертвых, а живых. А вот мертвые неопасны: они тебе в спину не выстрелят.

Циничный ум Емельянова всегда старался найти во всем практический, здравый смысл. Но снова ночевать на кладбище Константин не стал бы из-за холода: тогда он очень сильно простудился. И в полной мере ощутил, что это гораздо страшней, чем привидения.

Вспомнив ту давнюю эпопею и поневоле улыбнувшись, Емельянов вышел из трамвая и направился к тюрьме.

Камера была без потолка. Конечно, это не могло быть правдой. Сергей прекрасно понимал, что это иллюзия, но это его устраивало, ему было комфортно. И он продолжал думать, что у камеры нет потолка.

Собственно, и место это не было камерой. В этот раз всё отличалось, было другим, и если бы ему кто-то сказал, что такое может произойти после ареста, он не поверил бы.

С того самого момента, как Аджанова арестовали в комнате общежития киностудии на Пролетарском бульваре — это были сотрудники госбезопасности, поскольку дело его было важным, и сам он был серьезной персоной, — измерение и отсчет времени пошло в совершенно противоположнуюсторону.

И эта странная легкость — если считать и то, что ударили его всего лишь один раз, — тоже была тревожной. Она внушала Сергею чувство опасности. Его внутренний голос бушевал вовсю. Исходя из прошлого опыта, он понимал: все может быть в этот раз значительно хуже.

Его затолкали в машину и отвезли не в тюрьму, а в управление КГБ на Бебеля. Аджанову уже доводилось бывать в этом месте, и он знал, что расслабляться нельзя. После допроса его обязательно перевезут в СИЗО или прямиком в тюрьму, да еще и в камеру погнусней. Там будет полно уголовников, и издеваться над ним они будут всю ночь — потому что за каждое издевательство получат поблажку в режиме от властей…

Сергей был готов ко всему, но этот арест стал разрывом шаблона. Его отвели в здание КГБ, долго водили по каким-то коридорам, заставляли подниматься и спускаться по лестницам. Руки при этом у него были свободны, что тоже казалось ему удивительным. А конвоиры вели себя весьма лояльно, и никто его и пальцем не тронул.

Наконец, после всех этих бесконечных странствий, его завели в какую-то комнату и заперли там. Был день, в комнате он увидел забранное густой решеткой окно и обрадовался, что получил редкую возможность все досконально рассмотреть…

Это было тесное помещение с единственным окном не больше чем два на два метра. Стены, потолок были абсолютно белыми. На полу — такой же белый линолеум.

Никакой мебели не было. Вообще никакой — ни табуретки, ни стула, не говоря уже о кровати. Просто узкая клетушка с такой странной аскетичной пустотой, которая вызывала из памяти ассоциацию с больничной палатой, хотя в палатах все же были койки.

В окно потоками тек естественный, белый, дневной свет.

Первое, что Сергей сделал, — подошел к окну, вцепился в решетку, которая была с двух сторон — и с внутренней, и с наружной, — и попытался выглянуть в окружающий мир. Но окружающего мира не было.

Окно выходило на серую стену — без окон, без просветов, — в глубину бетонно-бронированного колодца. И от этой серой пелены становилось жутко на душе.

Вдоволь находившись по узкому пространству, Аджанов сел на пол и поднял глаза вверх. И вот тут его ждало большое, можно сказать — безграничное удивление.

Белый цвет, переходящий со стен вверх, создавал иллюзию отсутствия потолка. Сергею казалось, что потолка нет, что он находится в каком-то бесконечном белом тоннеле, узкие стенки которого, сужаясь, уходят прямиком в небо, и от этого можно погрузиться просто в необыкновенную глубину, если просто сидеть и смотреть вверх.

И он сидел и смотрел, и понимал, что все на самом деле не так, и не мог уловить, что на самом деле происходит, и почему вроде бы привычные события обрушиваются на него и меняют свою форму, вот просто до абсурда… И он даже наслаждался этим вывихом мозга, не похожим вообще ни на что, здесь, в этой странной больничной палате, а по большому счету в тюремной камере, в которой не было потолка… И поэтому у него была иллюзия свободы…

В этом странном месте Аджанов провел три дня. После стука в дверь охранник выводил его в туалет. Его кормили — открывали дверь и выдавали жестяной поднос с мисками. Чаще всего в них был водянистый суп, каша, несколько кусков хлеба и обязательно чай, воняющий тряпкой. У Сергея никогда не было какого-то культа по отношению к еде, и он мог есть все, что угодно. Своих коллег удивлял тем, что с удовольствием поедал в буфете киностудии котлеты с гречкой, хотя буфет Одесской киностудии считался одним из самым худших… А он нахваливал эту странную еду и говорил, как ему вкусно.

Вот и теперь это что-то безвкусное, вонючее не внушало ему отвращения — он ел исключительно для поддержания жизни. К тому же на нервной почве он почти полностью потерял вкус. Поэтому все, что он ел, казалось ему безвкусным, ну как бумага.

Допросов не было. Странно, но его действительно никто не допрашивал. Если в первый день он воспринял это как подарок судьбы, то к концу третьего дня это состояние переросло в гнетущее чувство тревоги и ожидания какого-то удара.

Аджанов мучился от жестокого волнения, чувствовал всем своим телом, что опасность идет к нему отовсюду. Он не мог заснуть. Тем более, что на твердом холодном полу это вообще было невозможно, ведь ни матраса, ни одеяла ему не дали.

Потом Сергей понял, что эта пытка ожиданием была своеобразным психологическим ходом, специально направленным на то, чтобы дезориентировать в обстановке, выбить почву из-под ног, вызвать тревогу. И он немного успокоился, стал реагировать на все более спокойно.

Ведь, по большому счету, думал он, ему было хорошо: он почти комфортно сидел в камере — ну и ладно, что без потолка, но его кормили, никто его не трогал… Слава богу, что это не камера следственного изолятора, где он подвергался бы бесконечным издевательствам и побоям. Несмотря на все внутренние силы, их все же достаточно было тяжело пережить.

Электрический свет в его камере не включали, но Сергей вполне довольствовался дневным, естественным. Этот приглушенный свет даже приносил пользу — несколько подавлял гнетущую его тревогу.

Однако все изменилось утром на четвертый день. Дверь его камеры отворилась в неурочное время, и на пороге возник охранник, который безразличным голосом велел ему собираться. Лишенный хоть какого-то проблеска живой человеческой мысли в этом мешке, Аджанов машинально встал и пошел вперед, краем сознания отметив, что даже после такого заключения он похож все же на живого человека, а не на бездушную скотину, чего от него добивались…

И снова бесконечное блуждание по лестницам и коридорам… Сергей постарался максимально отключить сознание — поэтому дорогу он не запоминал.

Наконец его втолкнули в какую-то дверь. Охранник исчез, громко хлопнув замком за спиной. С удивлением Аджанов рассматривал комнату, куда он попал. Это был самый обычный рабочий кабинет.

За письменным столом под двумя огромными портретами в золотистых рамах — Дзержинского и Брежнева — сидел незнакомый ему мужчина в штатском, в серого цвета костюме из дорогой, заграничной ткани. Но, несмотря на костюм, мужчина выглядел все же каким-то помятым.

— Садитесь, — спокойно кивнул он.

Сергей сел на стул напротив стола. Все это не походило на обычный допрос.

Он знал стандартные камеры для допросов — с железными стульями и столом, звуконепроницаемыми стенами, где бьют, увечат, превращают в кровоточащее мясо живое человеческое тело… И часто бьют даже не потому, чтобы получить какую-то информацию, нет, просто так, можно сказать, ни за что.

Сейчас ничего этого не было. Был обыкновенный кабинет с мебелью, со шкафами с книгами. Стол, на котором лежали не предметы для пыток, а обычные канцелярские принадлежности. Все такое обыденное, привычное и совсем не страшное… Аджанов мог бы расслабиться, но… не хотел. Внутренним чутьем он прекрасно понимал — это подвох.

— Майор госбезопасности Печерский, — лениво представился мужчина. — Я буду вести ваше дело.

— Какое дело? — Аджанов отвел глаза в сторону.

— О государственной измене, — спокойно ответил майор Печерский.

— Это абсурд! — Сергей запнулся. — Понимаете, абсурд! — с силой выдохнул он. Ему показалось, что этими словами Печерский как будто ударил его по голове. — Какая государственная измена? — переспросил он.

— Самая серьезная, — без тени улыбки подтвердил Печерский. — Вы знаете, какая мера наказания полагается по этой статье? — спросил. И тут же ответил: — Высшая мера, расстрел.

— Это ошибка, — выдохнул Аджанов, чувствуя какую-то предательскую боль в груди. — Я ведь обычный режиссер на киностудии…

— О, нет, вы совсем не обычный, — улыбнулся кагэбист и, порывшись в ящике стола, достал несколько тетрадок. — Это вы написали? — улыбнулся.

— Да, я, — отрицать было бессмысленно.

— Это варианты вашего сценария под рабочим названием «Гранатовый дом», так? — продолжал он.

— И рабочие материалы к ним, — почему-то уточнил Аджанов.

— Верно. Нам все это передали.

— Не сомневаюсь! — Сергей улыбнулся, и вдруг почувствовал, что расслабился. Весь этот диалог казался ему верхом абсурда.

— Вы интересный режиссер, Сергей Рафалович. — задумчиво протянул Печерский. — Знаете, ведь я глубоко копнул ваше дело, опрашивал ваших знакомых, коллег… И все как один твердили, что Сергей Аджанов — один из лучших режиссеров современности. Конечно, вы понимаете, что это не так. Но все же вы правда режиссер очень необычный…

— Я так понимаю, что это не комплимент, — буркнул Сергей.

— Вы правы, не комплимент, — тут же ответил Печерский. — Ведь в конце концов ваши сценарии и ваша необычность подвели вас под расстрельную статью.

— Знаете, не стремился, — попытался пошутить, Аджанов, однако шутка вышла плоской, практически глупой и откровенно неудачной.

— Скажите, вы уже были судимы? — Майор КГБ открыл какую-то канцелярскую папку, лежащую перед ним на столе, начал лениво перелистывать страницы.

— Да, был, — Аджанов знал, что отпираться бессмысленно. — Вы же знаете.

— По какой статье? — прищурился Печерский.

— По 121-й.

— И сколько вы провели в лагере?

— Два года. Меня выпустили по УДО.

— Все верно, — майор кивнул. — И все эти два года вы вспоминаете как самый жуткий ад, так?

— Все верно, — Аджанов издевательски передразнил его: — Жуткий, очень жуткий. А какой может быть ад?

— Мне очень интересно понять одну вещь, — Печерский сделал вид, что не понял, и выдержал театральную паузу, не спуская с него глаз. — А кто надоумил вас написать этот сценарий?

— Никто не надоумил, — в этот раз Сергей говорил правду.

— Но почему вы взяли за основу такую необычную историю?

— Ну… — Сергей смешался. Он правда не знал, как объяснить. — Поймите: это просто образ, символика. Я взял за основу древнюю легенду о поэте. Гранаты в цвету — это связь с его детством, с его поступками, которые он совершает во взрослой жизни. Это символ его осознанного за всю жизнь опыта, который пришел из глубокого детства, и потому… — Он вдруг оборвал себя, подумав, что для следователя из КГБ все это — просто пустые слова, которые ничего не объяснят. Это как камера без потолка из мира абсурда, в которой он находился последние дни. А зачем в этом мире абсурда говорить?

— Осознанный опыт родом из детства — это замечательно, — Печерский улыбнулся краем губ. — И поэтому ваш герой становится предателем, он предает своих?

— Он не предатель, — с горечью вздохнул Сергей. — Он просто делает свой осознанный выбор.

— Ну и вы сделали свой осознанный выбор, так?

— Нет, не так. Я никого не предавал, и я не изменял своей стране.

— Да неужели? — Печерский улыбнулся открытой, дружелюбной улыбкой и потянулся за одной из тетрадок. Аджанов уже знал, что он там увидит и что майор захочет ему прочитать. Сергей не ошибался.

Перелистнув несколько страниц тетрадки, Печерский пододвинул ее к нему, и Аджанов узнал родные неровные каракули, густо покрывающие дешевые тетрадные листки рваными знаками. Как он внезапно понял: в этом и заключалась теперь трагедия его жизни.

Трамвай дребезжал безостановочно. Этот звук Константин любил еще с детства. Именно с тех, давних времен, остались в его душе трепетные воспоминания.

Когда-то маленький Костик обожал ездить на трамвае, и мама часто доставляла ему это удовольствие. Они садились в районе Привоза. До этого мама всегда покупала ему там в большом магазине конфеты-карамельки, а на самом базаре — фрукты. Потом по Пролетарскому бульвару они ехали в Аркадию.

Трамвай шел долго, и для маленького Кости это было путешествие в сказку. Больше всего на свете он любил яркие зеленые пальмы на аркадийской аллее и саму аллею, ведущую к морю. Все это было яркое, волшебное, зеленое, праздничное! Настоящий праздник, просто как Новый год, только весной и летом! С тех пор Аркадия всегда ассоциировалась для Емельянова с мамой. Ездили они туда часто — путешествие на трамвае было дешевым, а денег всегда не было: мама воспитывала Костика одна.

Она работала в школе учительницей начальных классов. И став взрослым, Емельянов пытался понять, как она одна умудрилась его вытянуть, воспитать на нищенскую учительскую зарплату. Ведь отец его, работавший инженером на одном из заводов, погиб, когда маленькому Косте исполнилось три года — несчастный случай на производстве…

Всю жизнь Емельянов думал, какая это была нелепая, а главное — случайная смерть…

Мама его замуж больше не вышла. Константин думал, что она просто не смогла забыть отца, хотя он отца не помнил, так что не был бы против, если бы она как-то попыталась устроить свою жизнь… Но почему-то именно в подростковом возрасте Емельянов вбил себе в голову, что отца убили. Оттого он и пошел сначала в школу милиции, а затем в институт МВД, чтобы найти его убийц. А мать так и осталась одна…

Став опером, Константин получил доступ к архиву, в частности, к материалам дела по гибели его отца, понял, что когда на производстве происходил несчастный случай, даже в те времена всегда проводилось расследование.

И тут он выяснил, что отца его никто не убивал, просто пьяный электрик что-то намудрил, забыл заземлить провода, его отец прикоснулся к оголенному проводу и погиб под током высокого напряжения. Смерть была мгновенной. Пьяного электрика выгнали, а директор завода отделался взятками от выговоров, штрафов и даже не слетел со своей должности.

Константин тогда воспринял это как должное — к тому времени у него уже развился профессиональный цинизм. А любимая в детстве Аркадия разделилась в его сознании на две части, породив некое раздвоение психики: яркая, дневная аллея все еще ассоциировалась у него с мамой, а вот ночная стала гнилым местом, злачным районом притонов, где гнездились бандиты, воры, мошенники, извращенцы, проститутки и всякая нечисть, которую Емельянов готов был выжечь каленым железом. Только вот кто бы ему это позволил…

Мама Константина умерла два года назад, и он до сих пор оплакивал ее смерть. Он остался совершенно один — не считая котов, те были ему родными. Больше у Емельянова никого не было…

В машинах Емельянов разбирался примерно так же, как и в кино. Но когда к той стороне Пролетарского бульвара, где находилась пивнуха, подъехал роскошный красный автомобиль, даже он обратил на него внимание.

Это была иностранная машина, которая явно стоила каких-то невероятных денег. В Одессе таких было раз-два и обчелся. Огромная длинная красная, она была похожа на стремительную ракету, на горделивую птицу, сложившую крылья после полета. И в медлительной грациозности этих движений была гордость и порода, выдающая очень дорогие вещи.

Начав тормозить, автомобиль плавно проехал вдоль обочины, как бы приноравливаясь, где бы остановиться. Головы всех обитателей пивнухи как по команде повернулись к окнам. Как зачарованные, все смотрели на эту красную торпеду. Смешно, но взрослые мужики выглядели одинаково: точь-в-точь, как кролик перед удавом.

«Какая-то кинозвезда, наверное», — подумал Емельянов, так же, как и другие, загипнотизированно, зачарованно глядя на красную стремительную птицу. От остальных посетителей его отличала лишь одна мысль: автомобиль редкий, импортный, напротив — киностудия, значит, за рулем — явно какой-то знаменитый артист.

Марку автомобиля опер определить не смог — поскольку в машинах он не разбирался, это было не по его части.

Он относился к числу тех редких и очень странных мужчин, которые не мечтают водить автомобиль, не хотят его приобрести. Хотя когда-то Емельянов как честный опер пытался закончить курсы автолюбителей. Это было сразу после того, как он пришел в органы.

Учил его милицейский шофер с огромным стажем вождением. Но Константин постоянно так был погружен в свои мысли, что почти не выходил в реальность. Он не успевал тормозить — все не мог понять, когда уже надо давить на эту проклятую педаль… И несколько раз не успел остановиться в самый критический момент…

К счастью, опытный шофер во всех случаях спасал ситуацию, матеря при этом Емельянова на чем свет стоит. А Константин понял для себя, что абсолютно непригоден водить машину. Вот не его это — и все! А раз так, то не стоит лезть за руль, создавать проблемы себе и другим. В отличие от большинства людей, Емельянов честно соразмерял все свои плюсы и минусы и понимал, что если человеку чего-то не дано, то и не надо искушать судьбу. Потому он и отказался продолжать занятия с милицейским шофером.

К тому же у Емельянова со временем появился служебный автомобиль, которым он мог воспользоваться при любой необходимости.

Так же мало, как и уроки вождения, интересовали Константина и марки машин. Так что теперь он не смог бы определить, что это за роскошный автомобиль привлек внимание всех посетителей кафе.

Ну то, что машина заграничная и дорогая, было ясно даже такому неучу, как Емельянов. Так что логика его была проста: «Ну конечно, артисты ездят по всяким там заграницам, а еще съемки, гастроли… Могли привезти оттуда».

Из этой мысли следовало, что в кино опер разбирался еще меньше, чем в автомобилях, совершенно не представляя себе реальности, — того, как проходят «зарубежные гастроли»: привезти иностранный автомобиль мог разве что партийный работник самого высокого руководящего звена, а не даже самый знаменитый артист.

Опер так увлекся машиной, что даже не почувствовал, как шофер Николай несколько раз пихнул его кулаком в бок:

— Да вот же она! Эй! Куда смотришь?

— Кто — она? — не понял Емельянов.

— Аля!

Автомобиль, затормозив, заехал на бордюр и припарковался на тротуаре.

— Где? — Обернулся, ничего не понимая, Емельянов.

— Да вот же она! Смотри! — повторил Николай.

Из этой шикарной машины вышла девушка. И при виде ее у Константина напрочь отшибло все мозги…

Сказать, что девушка была красива, означало ничего не сказать. Высокая, стройная, одетая в джинсы и спортивную черную куртку, она поражала не столько фигурой, которая была невероятно хороша, сколько своим лицом. Волнующее, чувственное, подвижное, такое лицо могло быть и у хищницы, и у ребенка. Длинные вьющиеся каштановые волосы, свободно развевающиеся за спиной, полные губы, увеличенные ярко-красной губной помадой, медовые, желтые глаза, напоминающие глаза змеи… Все это Емельянов смог рассмотреть за долю секунды, и это его чрезвычайно поразило.

Да: он мог признать, что уже давно в его поле зрения женское лицо не попадало с такой четкостью. Женщин он вообще привык использовать по назначению и на лица мало смотрел. Они были неинтересны ему, эти лица, — глупые и умные, наивные и прожженные, продажные и доверчивые, красивые или без определенных черт, — он все в мгновение мог считать. Но у Емельянова было свое, особое, довольно предвзятое отношение к женщинам, и потому разглядывать женские лица он считал пустой тратой своего времени.

Тем более, что женщин вокруг было полно, и все они мало чем отличались друг от друга. Если бы Константина прямо спросили о том, что он думает о женщинах, он так и сказал бы: женщины — как кошки, их много, они хорошие. Иногда ласкаются. И это не было бы цинизмом — он действительно так думал.

На самом деле Константин и вправду не считал женщин плохими. Просто для него они были глупыми, поверхностными, болтливыми, эмоциональными и абсолютно неприспособленными к оперативной работе. А в своей работе Емельянов без зазрения совести ими пользовался — например, выпытывал секреты, узнавая нужную ему информацию. Про себя он знал, что были вещи, о которых он никогда не рассказал бы ни одной из женщин. Да и в серьезных делах не стал бы им доверять.

Поэтому прежде всего Емельянова поразил он себя сам — то, что впервые он с такой серьезностью обратил внимание на лицо женщины. В его оправдание надо сказать, это было очень необычное лицо. Слишком необычное, — подумал Емельянов. А ведь он как никто другой разбирался в лицах. И ему было даже интересно: он удивился тому, что, казалось бы, никогда не сможет его удивить.

Девушка меж тем заперла машину, неспешно перешла дорогу и направилась прямиком к зданию киностудии. Выглядела она как кинозвезда, и не было ни одного мужчины, который не перестал бы буравить ее взглядом.

— Это она, Аля, — сказал шофер Николай и выдохнул: — А тачка какая! Ты видишь тачку?

— Да ладно тебе — тачка! Девушка за рулем — Аля? — уточнил Емельянов.

— Она самая. Поговорку слышал: только вспомни черта — и он припрется? Ну, может, и не так, но по смыслу точно.

— Невероятно! — Константин правда был удивлен. — Она же действительно выглядит как кинозвезда!

— А ее все за артистку и принимают, — откликнулся Николай. — Конечно, те, кто не знает, кто она такая.

— И кто же она такая?

— Сука! Спекулянтка! — вдруг вспыхнул Николай, преисполненный праведным гневом.

— И откуда у нее такая машина? — вслух размышлял Емельянов, не обращая внимания на этот гнев. — Она сама ее водит, видно, что давно за рулем… И что это за машина?

— Итальянская «Альфа-Ромео», — проявился шофер. — Правда, немного старовата, но для нашей страны… У каких-то иностранцев купила. Она ведь с ворьем и иностранцами имеет дело, шмотками торгует. У нее все артисты скупаются. Короче — сука! Ну, короче, ты все видел, да?

Было видно, что «праведный гнев» шофера Николая связан только с одним: с тем, что такая девушка никогда не обратит на него внимания.

— Значит, она фарцовщица? — уточнил Емельянов, который и без Николая уже все понял.

— Еще какая! — фыркнул тот. — Ну, числится она в костюмерном цеху. Но ни часа по своей специальности не проработала. Только сидит в буфете киностудии и проворачивает там свои дела. Через нее и начальница костюмерного цеха шмотки продает. Ну и не только шмотки, а и косметику, и бельишко… Конечно, цены у нее еще те, но многие артистки могут себе это позволить…

— Интересно, — задумчиво проговорил Емельянов. — И вот такая девушка влюбилась в режиссера, который от нее сбежал?

— Поворот, да? — хохотнул Николай. — Да на месте этого режиссера кто угодно мечтал бы оказаться! А он…

Неожиданно опер узнал даже больше, чем ожидал. Так что, расплатившись за пиво, он попрощался с Николаем и пошел по направлению к киностудии. Номер иностранной машины он запомнил.

Из телефонного автомата Константин позвонил своему однокурснику, который работал уже заместителем начальника районного отделения ГАИ, — его быстрой карьере способствовали влиятельные родственники жены.

Как и многих других, этого однокурсника Емельянов на всякий случай держал в кулаке. История была давняя: опер знал, что тот любит побаловаться кокаином и часто в таком состоянии лезет за руль новенькой «Волги», которую подарили ему родители жены. А также однажды он попался Константину под горячую руку, когда тот брал очередного барыгу с клиентом. Клиентом и оказался его однокурсник, заместитель начальника районного отделения ГАИ… А встреча происходила в одной из гостиниц в Аркадии. Емельянов тогда отпустил друга и сделал все, чтобы замять эту историю. Но с тех пор тот был у него на крючке.

Константин позвонил ему, продиктовал номер машины Али и попросил кое-что сделать. Это был его запасной план. Он понимал, что вступить в контакт с такой девушкой, как Аля, будет непросто. А признаваться, что он из милиции, идти напропалую Емельянов не хотел. Это был бы самый плохой вариант. Тогда она вполне может закрыться в себе, и он ничего больше узнать не сможет. Оставалось только втереться ей в доверие. Поэтому Емельянов мгновенно, почти на лету, придумал план. И снова вернулся в буфет киностудии.

От кофе с молоком в киношном буфете его уже тошнило в полном смысле слова, но он все-таки вынужден был взять еще один стакан.

К столику, за которым сидела Аля, было не подступиться — его окружало множество людей. В основном это были женщины. Некоторые из них были в съемочных костюмах — явно актрисы. Они рассматривали какие-то баночки, которые Аля доставала из большой сумки, и все время болтали. Гул стоял такой, что у Емельянова сводило скулы.

Было понятно, что торговля идет вовсю, и у Константина просто зачесались руки — как ему захотелось арестовать эту красотку, которая так нагло нарушала советские законы.

Но он решил терпеливо ждать. Достав блокнот и ручку, опер сделал вид, что ведет какие-то записи и не обращает внимания на происходящее. Маскироваться Емельянов действительно умел.

Наконец, прикупив товар, женщины одна за другой уходили, и еще через время Аля осталась за столиком одна. Быстро поднявшись, Емельянов двинулся в ее сторону и без приглашения уселся на стул напротив.

Аля вскинула на него равнодушные глаза. Вблизи они были совсем как расплавленный мед — светло-желтые, янтарные. Чувственная страсть ее лица поражала. Константин подумал, что она очень увлекающийся человек. Такие люди, как правило, всегда были несчастны, потому что не умели вовремя остановиться. Увлекаясь чем-то или кем-то — человеком или делом, — они упрямо шли до самого конца, каким бы ни был этот конец. Емельянов знал такую породу людей. Как правило, они всегда заканчивали плохо.

— Добрый день! Разрешите угостить вас чашечкой кофе? — начал он.

— Смотря о чем мы с вами будем говорить. — Голос у Али оказался приглушенный и такой чувственный, что у Емельянова пошел по спине озноб.

— А о чем вы хотите? — Константин смотрел на нее в упор.

— Здесь подают не кофе, а бурду, — прищурилась Аля.

— Тогда, может, пойдем в другое место? Где есть хороший кофе?

— А зачем? — Она тоже уставилась на него в упор. Было ясно, что ее не так-то просто будет обмануть.

— Вы мне понравились, — прямо сказал Константин.

— Меня это не интересует, — лицо Али оставалось ледяным.

— А что интересует?

— Вы знаете, чем я занимаюсь? — Было понятно, что Емельянов заинтересует ее только в том случае, если станет ее клиентом. — Я работаю в костюмерном цеху.

— И что же вы продаете? — так же прямо спросил опер.

— Все, что вас интересует. — Впервые за все вре-мя разговора губы Али тронула легкая ироничная улыбка.

— Тогда ваше время.

— Не уверена, что правильно понимаю вас.

— Я сказал прямо. Уделите мне время и дайте небольшой шанс. Может, я и сумею вас удивить.

— Но вы мне неинтересны, — девушка пожала плечами.

— Не судите по первому взгляду. Вы можете ошибаться.

— Я никогда не ошибаюсь. И это как раз такой случай.

— Что ж, ценю прямоту! Желаю удачи, — поднявшись и картинно поклонившись, Емельянов развернулся и ушел к своему столику.

На лице Али застыло недоумение. Было видно, что она не привыкла к такому. Большинство ее кавалеров вели себя нагло, хамили, принимались настаивать. А такое явное равнодушие совершенно сбило ее с толку.

Посмеиваясь про себя, Емельянов направился к своему столику. Немного посидев, взглянул на часы и, изображая, что торопится, вышел. Пора было приступать ко второй части его плана.

Он спрятался в подворотне, прямо напротив красного автомобиля, и стал внимательно наблюдать. Ждать оставалось недолго. Вскоре возле машины остановился служебный автомобиль ГАИ. Двое милиционеров направились в здание киностудии, еще двое остались в машине.

Минут через десять из здания киностудии двое гаишников вывели раздраженную Алю. Держали они ее под руки. Девушка при этом что-то бесконечно говорила и пыталась вырваться.

— Вы не имеете права! Я объяснила вам ситуацию! — кричала она. Лицо ее было уже красным, как вареный рак.

К сожалению, до Емельянова доносились только отдельные слова, и большую часть реплик Али он не услышал. Тем более, что бормотала она их не прерываясь, вообще без всяких пауз.

— Автомобиль мы забираем на штрафплощадку, вы нарушили… — бубнил гаишник, слова которого опер тоже едва слышал.

Крики, суета… Внезапно Аля вырвалась из рук милиционеров и стукнула одного из гаишников сумкой по голове. В тот же самый момент ее бросили на автомобиль и надели на нее наручники.

Емельянов решил, что момент подходящий, и вальяжно вышел из своего укрытия.

— Простите, а что здесь происходит? — резко вмешался он. — За что вы надели наручники на мою знакомую?

— Арестована… сопротивление работникам милиции, — заученно начал было гаишник, который не знал Константина, но знал, что участвует в «спецоперации».

Аля смотрела на Емельянова полными слез глазами. Было понятно, что она раздавлена и уничтожена. Всю надменность сняло с нее как рукой. Теперь это была самая обыкновенная испуганная женщина.

— Можно вас на минуточку? — Взяв милиционера под локоток, опер отвел его в сторону, так далеко, чтобы девушка не могла слышать их разговор.

Проговорили они минут десять. Все это время Аля стояла у автомобиля с руками, скованными наручниками за спиной. Вернувшись, милиционер снял их с нее.

— Извините, ошибочка вышла! — бросил он и сел в машину.

— Не плачьте при них, — шепнул украдкой Але Емельянов и протянул ей носовой платок.

Машина с милиционерами уехала. Девушка повернулась к Константину, губы ее дрожали.

— Как?.. — Слезы безостановочно текли по ее щекам.

— Теперь можете плакать, — улыбнулся Емельянов. — Но машину отсюда придется убрать. Давайте вы развернетесь, и мы поедем в сторону парка Шевченко. Там есть шашлычная, и кофе в ней неплохой.

Он спокойно уселся в машине. Аля села за руль, развернулась и поехала в сторону парка Шевченко.

— Я должна вас поблагодарить, — через пару минут сказала она. — Но все-таки — как вы это сделали?

— Проще простого, — Емельянов вспомнил Тищенко. — Я работаю юристом в горкоме партии. Так что…

Впервые Аля покосилась на него с интересом. Глаза ее все еще были полны слез.

…Аля тихонько всхлипнула во сне, прижалась к руке Емельянова. Он нежно погладил ее по плечу, натянул на нее одеяло. Длинные волосы Али разметались по подушке. Спала она тихо, как ребенок, только всхлипнула несколько раз, но, возможно, просто она так дышала.

Эта бесконечная ночь подходила к концу, сквозь неплотно задвинутые шторы пробивались первые полоски рассвета. Как всегда после таких ночей, Константин испытывал пустоту и удовлетворение.

Когда они приехали в парк Шевченко, оставили машину и вошли в шашлычную, Аля была уже настолько ручной, что готова была есть из его рук. И это даже немного его удивило — он думал, что она окажется более неприступной.

Но, возможно, Аля настолько изголодалась по мужским поступкам, что восприняла все происшедшее всерьез. Так бывает, когда в нужном месте пробьешь броню, покрывающую независимых женщин. А Емельянов в каждом человеке умел пробивать броню, это было его работой. С Алей он сработал вполне профессионально. Только вот результат немного его испугал. Не то чтобы она вызвала у него добрые чувства — Константин ни к кому не испытывал добрых чувств, просто девушка была уж очень необычной — даже для той ситуации, в которой он оказался. И ему было легко проводить время с ней.

Они ели шашлык, пили грузинское вино. И говорили на абсолютно отвлеченные темы. Аля ничего не рассказала Емельянову о своем сбежавшем режиссере, а он не спрашивал ее об этом.

А вот о самоубийце-монтажере ему удалось получить некоторую информацию.

— Наверное, он был под воздействием наркотиков, — предположил Константин.

— Я слышала другое, — вино уже развязало Але язык. — Говорят, он проходил курс какого-то экспериментального лечения. И в качестве эксперимента ему давали новые, еще не одобренные наукой препараты. И оказалось, что они вызывают такой результат.

— А что за лечение, от чего? — удивился Емельянов.

— Я не знаю, — Аля пожала плечами, — может, от алкоголизма. А может, и еще отчего-то. Он неплохой человек был. Для жены духи у меня покупал. А то, что за воротник закладывал, так не больше, чем все в этом мире. В кино все пьют.

— У него были проблемы с женой? — нахмурился опер.

— Нет, они очень хорошо жили. Она даже не пилила его за то, что он пил. Он ей подарки хорошие делал, когда удавалось зарабатывать больше, чем обычно. — Видно было, что Алю действительно умиляло это качество погибшего монтажера, возможно, потому, что ей самой никто не дарил подарков. — У него просто не было причин для такого поступка. Так что всему виной экспериментальные лекарства.

— Печально все это, — сокрушенно произнес Константин. Ему понравилась версия про экспериментальные лекарства, она могла быть верной. — А кто же ему лекарства давал? — Изобразил он удивление. В районной поликлинике или в какой-нибудь больнице?

— Говорили, что это частный врач, — пожала плечами Аля. — Такие разговоры ходили. Но я не знаю, насколько это правда.

Емельянов задумался: рассказ Али отлично укладывался в картину происходящего. Врач-экспериментатор и незаконные лекарства — Это уже что-то. Ну в любом случае лучше, чем ничего…

Потом они заговорили о другом. С Алей Емельянову общаться было легко. У нее был цепкий ум, она с ходу улавливала различные нюансы, чувствовалось, что у нее богатый жизненный опыт. Время с ней пролетало мгновенно.

В разгар беседы опер отлучился — якобы в туалет. На самом деле он направился к служебному телефону — в шашлычной отлично знали, кто он такой, и были вынуждены играть по его правилам. По телефону Емельянов получил исчерпывающую информацию: за то время, что он общался с Алей, ее успели хорошо «пробить», как говорят опера.

Даму его сердца звали Елена Тарасенко. Сама она себя называла Аленой, Алей. Родилась в селе в Кировоградской области, в Одессу приехала в возрасте 16 лет, поступила в швейное ПТУ. Со временем стала заниматься валютной проституцией в гостинице «Красная». Пообтершись с иностранцами, поняла, что сама может продавать вещи. Завязала с проституцией и устроилась работать в костюмерный цех на Одесской киностудии, так как все-таки умудрилась закончить швейное ПТУ. Имела хорошие связи в криминальном мире. Машину подарил один из ее любовников — криминальный авторитет вор Лаша Батумский, который уже пятый год находился в тюрьме…

Лашу Батумского Емельянов знал — он специализировался на краже дорогих машин, однако сел за вооруженный разбой. В процессе следствия активно стучал на своих подельников, и в знак благодарности был отправлен в «черную» зону.

В последние годы Аля жила одна, постоянных связей с мужчинами у нее не было. Снимала квартиру на Пушкинской.

В эту квартиру они и направились после шашлычной, оставив машину на стоянке возле кафе в парке, так как Аля выпила довольно много вина. Для Емельянова было удивительно, что такая прожженная дама так сразу повела его к себе домой. Но, возможно, ей просто было одиноко.

Квартирка, против ожиданий, оказалась довольно скромной — однокомнатная, в полуподвале, почти в самом конце длинного проходного двора. Обставлена она была тоже более чем скромно. Константин остался на ночь. Все было как всегда… После этого Аля доверчиво заснула на его плече, поцеловав и обняв за шею…

Емельянов проснулся, когда первые полоски рассвета упали на пол комнаты сквозь неплотно задвинутые шторы. Убедившись, что Аля крепко спит, он тихонько поднялся с постели, взял ее сумку и отправился на кухню. Удача ждала его сразу же.

В сумке среди всякой косметики — тюбиков, баночек, пудрениц — Емельянов обнаружил записную книжку. Там было множество адресов и телефонов. И — та-дам! — бесценный приз на букву «Е»: Евгения, Вознесенский переулок. Адрес дома, квартира — все то, ради чего он искал эту Алю. Подруга Евгения, баба Кашалота.

Константин снова тихо пробрался в комнату, вернул сумку на место и улегся обратно в постель. Глядя на лицо спящей Али, он думал о том, что эта девушка — продукт своей эпохи, и что ее за это винить нельзя. Просто ей очень хотелось жить лучше, а шансов на это у нее не было.

Впрочем, у многих их не было. Зато было лицемерие. Черное, плотное, вязкое, как смола, застойное лицемерие советских вождей. Видя жизнь изнутри, Емельянов сохранил очень мало иллюзий. Он был одним из тех людей, которые не понаслышке знали изнанку советского строя. Несмотря на то что Константин внимательно слушал все политинформации, он имел свое собственное мнение по любому поводу. Тем более по поводу внешней и внутренней политики этой страны.

В этом новом курсе был намечен ряд мер, которые позволяли бы реформировать сельское хозяйство, усилить материальную заинтересованность колхозников и работников совхозов в росте производства.

План обязательных закупок зерна государством был снижен и объявлен неизменным на предстоящие 10 лет. Закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию повышались в 1,5–2 раза. Сверхплановые закупки осуществлялись по завышенным ценам — примерно 150 % к основной цене. Снижались цены на технику и запчасти. С колхозов и совхозов списывались долги государству. Уменьшались ставки подоходного налога на крестьян. Количество устанавливаемых для хозяйств отчетных показателей ограничивалось. В пределах государственных заданий хозяйствам предоставлялась полная самостоятельность планирования производства…

И эти меры действительно принесли колхозам и совхозам выгоду уже в 1965 году. За сданную продукцию они выручили почти на 15 % больше.

Обосновывая необходимость восстановления отраслевого принципа управления в промышленности, А. Н. Косыгин подчеркивал, что речь идет не о простом восстановлении министерств, а о сочетании централизации руководства с расширением хозяйственной самостоятельности предприятий.

Добиться этого предполагалось путем сокращения обязательных плановых показателей с 30 до 9. Главным показателем работы предприятий вместо объема валовой становился объем реализованной продукции, ставивший производителя в непосредственную зависимость от спроса. Заработная плата определялась уровнем рентабельности, прибыли, перевыполнения планов… Понятно, что этим достигалась большая заинтересованность производителей в результатах своего труда.

В октябре 1965 года были созданы 11 общесоюзных и 17 союзно-республиканских министерств, утверждено Положение о социалистическом государственном производственном предприятии, где определялись новые права и обязанности предприятий.

Работа по-новому позволила успешно начать выполнять Восьмой пятилетний план — с 1966 года по 1970-й. Уже в 1968 году выпуск промышленной продукции увеличился почти на 50 %, и началось приостанавливаться падение среднегодовых темпов роста промышленного производства.

Однако, к сожалению, очень скоро у политического руководства страны интерес к каким-либо реформам пропал. Брежнев прекрасно осознавал неустойчивость положения в стране, поэтому произнес знаменитые слова: «Да вы что, какие реформы. Я чихнуть даже громко боюсь. Не дай бог, камушек покатится, а за ним лавина… Экономические свободы повлекут хаос. Такое начнется. Перережут друг друга».

В таких условиях среди интеллигенции, или интеллектуальной элиты, как очень не любили называть этот определенный класс в СССР, разбуженной «оттепелью», возникло и оформилось диссидентское движение, которое жестко подавлялось органами госбезопасности. Впрочем, масштабы его, как и политических репрессий, были небольшими. Число ежегодно осуждаемых по «антисоветским» статьям значительно уменьшилось. Если при Хрущеве сажали за анекдот или за просто пьяную болтовню, то при Брежневе — только тех, кто сознательно выступал против советской системы.

Схожая ситуация имела место и в религиозной сфере. Тотальная хрущевская антирелигиозная кампания сменилась «точечным» преследованием лидеров и активистов религиозных групп, сознательно игнорирующих дискриминационное «законодательство о культах».

Частью системы идеологического свертывания «оттепели» был процесс «ресталинизации» — реабилитации Сталина. Сигнал был подан на торжественном заседании в Кремле 8 мая 1965 года, когда Брежнев впервые после многолетних умолчаний под аплодисменты зала упомянул имя Сталина.

Еще одним довольно серьезным и страшным явлением был кадровый застой. В соответствии с принципом «доверия кадрам» многие руководители различных ведомств и регионов занимали должности более десяти, а зачастую и более двадцати лет.

Ко всему прочему, в СССР существовала очень строгая цензура. Для деятелей литературы, кинематографа, искусства это была моральная смерть. Все их произведения выходили под неустанным вниманием со стороны партии и оценивались с точки зрения коммунистической морали и ее идеологического влияния на общество.

Но самой сложной в стране оставалась криминальная обстановка. Общее число ежегодно совершаемых преступлений возросло почти вдвое, в том числе тяжких насильственных преступлений против личности увеличилось на 58 %. Разбоев и грабежей — в 2 раза, квартирных краж и взяточничества — в 3 раза. Количество преступлений в сфере экономики возросло на 39 %. Именно тогда в армии появилось такое жуткое явление, как дедовщина.

А еще в период застоя проходил неуклонный рост употребления спиртных напитков. По статистике — с 1,9 литра чистого алкоголя на душу населения в 1952 году и до 4,8 литров в 1968-м.

Борьба с алкоголизмом в период правления Брежнева в СССР велась непрерывно. Так, в рамках борьбы против пьянства предпринималась попытка замены крепких алкогольных напитков на менее крепкие. Методы были разные — ограничить и реализацию и производство водки, и повысить производство виноградных вин и пива. Медицинские учреждения и предприятия должны были выявлять и принимать меры к гражданам, подверженным алкоголизму, а также разрабатывать профилактические меры. Создавались лечебно-трудовые профилактории для принудительного лечения особо злостных пьяниц.

Тем не менее, употребление алкоголя неуклонно росло, и к 1968 году превысило 10 литров на душу населения… А по неофициальным подсчетам, с учетом самогоноварения, употребление алкоголя и вовсе превышало 14 литров. Одновременно с пьянством росла и смертность.

Статистика — страшная вещь. Так, было подсчитано, что за период 1964–1968 гг. значительно увеличилось производство и потребление водки и дешевых вин, в частности, «бормотухи» из плодов и ягод, доходы от их продажи выросли в четыре раза. Соответственно, стало больше прогулов на рабочих местах, повысилась преступность, увеличились заболевания, связанным с чрезмерным употреблением алкоголя… Пьянство в СССР начало принимать масштаб национальной катастрофы.

Правду сказать, рост алкоголизации в это время происходил и в других странах. В частности, во Франции он достигал 17 литров на человека, что привело Шарля де Голля к необходимости принятия антиалкогольных правительственных актов.

После Второй мировой войны, приблизительно с середины 1950-х годов, когда были залечены основные раны, во всем мире, но особенно в Европе и в Северной Америке, вместе с ростом материального достатка начался неудержимый рост потребления алкоголя. Благополучная Швеция, к примеру, увеличила употребление спиртного на 129 %.

Однако, кроме тотальной алкоголизации общества, были в СССР и явления, о которых не писали серьезные, читаемые всеми газеты, а правдивые данные были тщательно скрыты и охранялись неусыпным оком КГБ. Это были массовые беспорядки и протесты против власти, которые время от времени вспыхивали в разных регионах страны.

Конечно, они часто не носили ярко-выраженного политического характера, но были явным протестом против системы, против советского строя и повального круга лицемерия, жесткой цепью сковавшего не только все верхушки власти, но и все общество.

Чаще всего эти беспорядки прямо были направлены на правоохранительные органы — охранные, силовые структуры власти, связанные с политикой и социальным строем и выступающие от имени власти.

Для Советского Союза, где круговая порука молчания, принятия и подавления любых протестных выражений, проявлений личности, даже микроскопических, на всеобщем фоне огромной страны выражения народного недовольства и массовых бунтов были явлением поистине уникальным.

Очень часто они озадачивали власть, которая искренне не понимала, как в стране, где по душам и жизням людей словно асфальтным катком прошлись системой, не удалось совсем погасить, истребить эти крошечные искры народного гнева.

Таких массовых волнений, с которыми очень тщательно боролась власть, стараясь, чтобы они не переросли в более масштабные проявления недовольства, можно выделить несколько.

3 июля 1967 года крупные беспорядки произошли в Армении, в городе Степанакерт. В них принимали участие более трех тысяч человек. Толпа, возмущенная мягким приговором суда убийцам маленького мальчика, напала на конвой и отбила трех осужденных. Прямо на улице конвоиров убили и сожгли. Милиция применила боевое оружие. Жертвы — один убитый, 9 раненых. Позже 22 зачинщика предстали перед судом…

8 октября 1967 года 500 человек напали на отдел милиции в городе Прилуки Черниговской области. Причиной стало убийство сотрудниками милиции задержанного по подозрению в краже — его насмерть забили в райотделе. Помещение райотдела милиции было разгромлено, сотрудники подверглись нападению. Толпу удалось разогнать спецсредствами, без применения боевого оружия. 10 человек зачинщиков привлекли к уголовной ответственности.

12 октября 1967 года в городе Слуцке около 1500 жителей сожгли здание народного суда. Двое судей были убиты, еще трое сотрудников получили ожоги. Причиной поджога стало недовольство населения вердиктом суда — слишком мягким приговором за нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть пострадавшего, и хранение огнестрельного оружия. Толпу разогнали с помощью оружия. Убитых, к счастью, не было. К уголовной ответственности за призыв к беспорядкам привлекли 12 человек.

13 июля 1968 года около 4 тысяч жителей города Нальчика собрались на городском рынке. Причиной стало то, что в пункте милиции жестоко избили задержанного подростка. Образовавшаяся толпа ворвалась в помещение пункта милиции и убила участкового милиционера. К уголовной ответственности были привлечены 33 человека, в том числе трое — к высшей мере наказания…

И таких примеров было достаточно, когда, возмущенные действиями правоохранительных органов, судов, при полном укрывательстве властей, местные жители чинили самосуд, выступая не только против своих обидчиков, но и против самой системы, никогда не стоявшей на защите интересов человека.

Провозглашенный XXII съездом КПСС принцип мирного сосуществования был положен в основу внешней политики СССР. Он получил дальнейшее развитие в виде Программы мира. В основу этой Программы были положены следующие положения: запрещение оружия массового поражения и сокращение его запасов, прекращение гонки вооружений, ликвидация военных очагов и конфликтов, углубление и укрепление сотрудничества с государствами с различными общественно-политическими системами.

Для советской экономики гонка вооружений являлась тяжелым бременем, она требовала от руководства страны поиска компромисса с лидерами западных государств. В конце 1960-х годов был достигнут военно-стратегический паритет между СССР и США. Руководители стран восточного блока и Запада встали на путь «разрядки международной напряженности» для предотвращения угрозы Третьей мировой войны.

«Разрядка» как новый этап развития международных отношений характеризовалась переходом от конфронтации к укреплению взаимного доверия, разрешению конфликтов и споров мирным путем, отказом от применения силы и угрозы, невмешательством во внутренние дела других государств, более тесным сотрудничеством в различных областях.

Первым шагом на пути к «разрядке» стало улучшение отношений СССР и Франции. Президент Франции Шарль де Голль в 1966 году заявил о выходе страны из военной организации НАТО. Он стремился к проведению политики, независимой от Америки.

В 1966 году де Голль посетил Советский Союз. В ходе визита была принята декларация, провозгласившая стремление СССР и Франции укреплять «атмосферу разрядки». Стороны договорились о регулярных консультациях.

Важнейшими звеньями процесса стали договоры, ограничивающие распространение ядерного оружия.

В 1967 году СССР, США, Великобритания подписали соглашение о мирном использовании космоса. В июне того же года с визитом в Америке побывал Председатель Совета министров Косыгин. А в декабре в Академии наук был создан Институт США и Канады.

В 1968 году был принят важнейший документ, который лег в основу международной безопасности, — Договор о нераспространении ядерного оружия. Согласно ему, ядерное оружие или его компоненты не должны были выходить за пределы США, СССР, Великобритании, Франции, Китая, то есть всех тех государств, которые его имели.

К договору присоединилось и ФРГ, что сняло озабоченность СССР по поводу возможности появления ядерного оружия у Западной Германии.

А вот в арабо-израильском конфликте Советский Союз принял сторону арабских государств и в июне 1967 году полностью разорвал дипломатические отношения с Израилем, что драматично сказалось на многих гражданах СССР еврейской национальности. Граница для них была закрыта. Выехать никто не мог.

Одновременно с этим в странах Восточной Европы появилась новая тенденция — государства стремились освободиться от опеки со стороны СССР.

В общем, все было тесно связано: и отношения СССР с окружающим миром, и отношения внутри собственной страны. Только мало кто из обычных граждан понимал эту связь…

Аля спала. А Емельянов думал долго, пока не посветлело. Тени поделили кровать на несколько равных частей, рассекли на полосы и островки, пробиваясь сквозь тонкие занавески и почему-то тревожа душу. Одна из самых настойчивых серых молний — предвестников рассвета — в отверстие в шторах упала на плечо Али. И бархатистая сероватая кожа на голом плече от этого показалась Емельянову почему-то грязной.

Отвернувшись, он стал сосредоточенно одеваться. Не долго выдержал — встал и раздвинул пошире полоску в шторах.

Город оживал. Вдалеке был слышен методичный шорох метлы дворника по асфальту — противный, словно ползет какая-то огромная змея, волочится по асфальту своим шершавым, корявым брюхом и исчезает в канализационном люке…

Слышались редкие шаги прохожих — всегда громкие от рассветного холода и тумана. Кто-то гулял с собакой, кто-то курил на балконе — Емельянов успел это увидеть. Обычная жизнь. Город просыпался, начинал жить обыкновенной, человеческой жизнью. Почему же он, оперуполномоченный райотдела, больше не мог жить, как все?

Услышав едва уловимое движение сзади, Константин обернулся и увидел, что Аля уже села в кровати и смотрит на него огромными непонимающими перепуганными глазами.

Потекшая за ночь косметика размазалась по всему ее лицу уродливыми, какими-то болезненными пятнами.

С удивлением для себя Емельянов отметил, что Аля… больше не была красивой. Теперь она выглядела какой-то просто неряшливой — уставшая, побитая жизнью женщина с черными кругами вокруг глаз и уродливо-клоунским алым ртом, пятна от которого расползлись и на нос, и на щеки. Она даже на клоуна была не похожа — никакой радости, всего лишь женщина, обыкновенная, еще одна из кучи окружающих его женщин, ничего не значащая для него, не занимавшая никакого места в его жизни. Ярко выраженная никто…

Она натянула тонкое одеяло на голые плечи — этот неожиданный нелепый приступ стыдливости заставил Емельянова улыбнуться — и произнесла голосом обиженного ребенка;

— Ты уже уходишь?

Константин прикрыл глаза. Более тупого вопроса не придумать! Если уж он оделся и стоял возле самой двери… «Ну да, логична, как и большинство женщин», — скептично подумал он.

— Мне пора, — сухо ответил. — Нужно быть на службе.

И тут же прикусил язык! Чуть не проговорился: служба! Но, к счастью, Аля, похоже, ничего не заметила.

— Придешь вечером? — В ее глазах застыл немой вопрос.

— Скорей всего, нет, — твердо сказал Емельянов. — Много дел.

— Но ты позвонишь?

— Обязательно.

— Послезавтра мои друзья, ну, по киностудии, устраивают вечеринку в своей квартире, — неожиданно сказала Аля. — Будут очень интересные люди. Из Москвы, — добавила.

— Что за вечеринка? — Тут же, как охотничья собака, принявшая боевую стойку, насторожился Емельянов. — Кто приедет?

— Ну артисты. И очень знаменитые. Сможешь познакомиться с интересными людьми, — Аля смотрела на него с явной надеждой. На ее надежду Емельянову было плевать, но вот вечеринка с людьми с киностудии — это было совсем другое дело. Как раз то, что ему нужно. Как говорится, то, что доктор прописал!

— Ну, пожалуй, пойду, — произнес лениво Емельянов, — я люблю вечеринки. Тем более, это так интересно: артисты из Москвы.

— Отлично! — просияла Аля. — Приезжай ко мне, и вместе пойдем.

— Договорились, я тебе еще позвоню до этого, — ласково прошептал Емельянов и поцеловал ее в голое плечо.

Насвистывая, он вышел из квартиры.

Первым делом Константин отправился к себе, чтобы покормить котов. Дав им корма, он переоделся, выпил две чашки очень крепкого кофе и позвонил на работу. Через десять минут на листке блокнота была записала вся необходимая для него информация.

Квартира в бывшем Вознесенском переулке — ныне переулке сначала Парижской коммуны, затем Косиора — принадлежала некоему Борису Нежданову, человеку без определенных занятий, но, по слухам, подпольному квартирному маклеру. Прописаны там были двое: сам Борис Нежданов и его тетка 85 лет. Емельянов сразу понял, что с квартирой произошла махинация. Никакая это была не тетка, а просто старуха, в квартиру к которой за взятку подселился этот Нежданов и, прокрутив, отобрал ее себе путем какого-то хитрющего внутреннего обмена. Старуха-тетка исчезла в неизвестном направлении, а квартиру Нежданов сдавал.

Сам он постоянно проживал в микрорайоне Черемушки на улице Космонавтов, в новом доме. Вообще по Одессе у него было несколько квартир, которые он сдавал. Квартиру в переулке Косиора снимала некая Евгения Пересельчак, уроженка Сумской области, без определенных занятий. В городе она проживала пять лет.

Эта информация для Константина была хоть и интересной, но не полной.

Поэтому он поехал в райотдел, к которому относился переулок Косиора. Находился он за железнодорожным вокзалом.

Участковый оказался на месте. Это был совсем мальчишка, не старше 22-х лет. Увидев даже не Емельянова, а его удостоверение, он перепугался до полусмерти.

Однако мальчишка был не глуп, и Емельянов остался очень доволен разговором.

— Что это за квартирные махинации тут крутятся? — сразу строго спросил он. Покраснев от страха и напряжения, участковый принялся рассказывать.

Этот Нежданов регулярно заносил деньги в райотдел, поэтому его не трогали. О том, что он сдает жилье, знали все, он и не скрывал особо, что у него были две квартиры — в этом районе, в переулке Косиора, и поблизости — на Водопроводной.

Квартиру в переулке Косиора, как уже знал Емельянов и как подтвердил участковый, снимала Евгения Пересельчак, 29-ти лет, приехавшая в Одессу из села в Сумской области.

Вначале она занималась проституцией, обслуживала клиентов и на дому, и на железнодорожном вокзале, который был поблизости. Затем ушла из проституции и занялась фарцой. Познакомилась с местными ворами, стала платить процент и толкать краденые вещи клиентам. Познакомилась с вором Кашалотом, между ними завязался роман.

С Кашалотом в квартире по Вознесенскому переулку, бывшему Косиора, Евгения проживала последние три года. Официально расписаны они не были. Полгода назад она родила от Кашалота ребенка, назвали мальчика Алексеем.

Жили они на удивление очень тихо — никаких пьянок, гулянок, закон не нарушали. Соседи на них не жаловались, и никто даже не подозревал, что Кашалот — вор. По закону Евгения считалась матерью-одиночкой, ребенок был записан на нее.

Когда Кашалота арестовали, всем соседям она сказала, что ее муж завербовался на работу на Дальний Восток и приедет не скоро. Продолжала вести тихий образ жизни — спокойный, без гостей и гулянок. Понемногу вернулась к фарце.

Иногда Евгения оставляла ребенка на пожилую соседку и ездила, как говорила, на работу. Утверждала, что работает репетитором. На самом деле она все так же занималась фарцовкой, постоянно ошивалась возле гостиницы «Черное море» на улице Ленина и на Одесской киностудии.

Там у нее была близкая подруга, с которой они работали в паре.

Всю эту информацию перепугавшийся паренек участковый вывалил на Емельянова, который хоть не показал вида, но на самом деле остался очень доволен. Нечасто обыкновенный участковый мог похвастаться такой полной информацией!

— А чего за квартирой следил, если все тихо там? — подозрительно спросил опер, в действительности уже зная ответ.

— Так оперативная разработка по Кашалоту пришла, а мне до этого информатор один рассказал, что с девицей этой, бывшей проституткой Пересельчак, и живет вор Кашалот, — честно ответил парень.

Это было правдой. Информацию о Кашалоте Емельянов разослал по всем райотделам, поскольку очень серьезно занимался его розыском.

— Интересно, кто еще, кроме Кашалота, ходил в квартиру? — задумчиво спросил Константин.

— Никто, — тут же ответил участковый. — Никто. Гостей у них никогда не было. Кашалот своей квартирой не светил и гостей вообще не водил. Никого не принимал.

Для Емельянова это было неожиданностью — он не знал, что у Кашалота появилось нечто вроде семьи, ведь был твердо уверен, что тот проживает в коммуне по Военному спуску, недалеко от гостиницы «Лондонская», да и после ареста Кашалота Константин обыскивал эту комнату….

В общем, наличие квартиры в Вознесенском переулке и какая-никакая семья у Кашалота для Емельянова стало полной неожиданностью и довольно неприятным сюрпризом. Неприятным потому, что это ставило под сомнение его профессионализм опера — как такого можно было не знать?

Константин взглянул на часы — было около 12 часов дня. Спросил участкового:

— Сейчас она дома, или днем выходит куда?

— Наверняка дома, — твердо ответил тот. — С ребенком она выходит гулять ближе к вечеру, если по своей фарце не ездит.

Ответ был исчерпывающий, и Емельянов подумал: нужно запомнить этого парня — он далеко может пойти.

Аджанов пришел в себя от боли, сковавшей лодыжки и моментально отозвавшейся в позвоночнике. Это было странное ощущение — такое вот ненавязчивое возвращение к жизни из черной пропасти, разверзшейся перед ним после дневного света.

Боль ведь была не такой уж и сильной, в нормальных условиях ее вполне можно было терпеть. Ну разве что она добавила бы немного неудобств. Но теперь эта боль стала сигналом, даже сиреной: жизнь от него не ушла, он живет. Ну и еще: что с ним не все в порядке.

Сергей попробовал пошевелиться — боль усилилась. А в воздухе вдруг остро, совершенно не понятно откуда запахло подгоревшей кашей. Словно он находился на кухне, где каша, сбежав, залила всю плиту, и теперь весь воздух пропитан этим странным запахом — нельзя сказать, что отвратным, но и не аппетитным.

Аджанов попытался открыть глаза. Сначала под веками вспыхнуло так, будто туда насыпали раскаленный песок. Но потом это ощущение стало притупляться. Вздохнув и набравшись мужества, он резко распахнул глаза.

Разумеется, первое, что увидел, был белый цвет. Сверху донизу, полностью, он набрался белого цвета, мгновенно вобрал его в себя, погрузился в него, утонул, задохнулся и воскрес — словно ведя обратный отсчет от смерти до возвращения к жизни, Сергей разглядел, что лежит в комнате с белым потолком и с белыми стенами.

Но только это был не тот потолок, который преследовал его иллюзией отсутствия, бесконечности. Теперь это явно была больничная палата.

Он лежал в кровати, накрытый до середины груди белой простыней. Койка его стояла возле стены, и рядом с ней он заметил еще две. Одна была пустой. А на другой, у противоположной стены, лежал мужчина в каком-то странном сером халате. Он лежал на боку, лицом к стене, подогнув ноги почти к животу, в позе какого-то странного, противоестественного зародыша. И разглядеть его лицо, тем более определить возраст было совершенно невозможно.

Впрочем, Аджанову и не хотелось это делать. Пора было заняться собой. Он снова опустил глаза вниз, на свое тело, и увидел то, что поразило его до дрожи.

Его руки и ноги были привязаны к ножкам кровати. Он разглядел мягкие кожаные ремни, охватывающие его конечности, фиксирующие их в определенном положении. Ноги, очевидно, стянули слишком сильно, поэтому он и почувствовал боль. А вот руки были в более свободном положении — он мог даже выворачивать кисти, что тут же попытался сделать, впрочем, с вполне ожидаемой болью и скованностью движений.

Почему его привязали? Это было странно и унизительно одновременно. В голове мгновенно вспыхнуло резкое желание — сорваться с койки, бить руками и ногами… Но усилием воли он удержал себя от этой попытки. Понятно, что все это было неспроста. Оставалось смириться и ждать, что же будет дальше. А в том, что продолжение последует, Сергей не сомневался.

Он задумался, попытавшись вспомнить, что произошло с ним перед тем. как он увидел себя на этой кровати, до того, как очнулся здесь. И вдруг вспомнил…

Тотчас нервная болезненная дрожь охватила все его тело, придавив волнами боли. Похожая на спазм, острая, мучительная, она пришла из позвонков… Да, он вспомнил. Вспомнил тот мучительный кошмар, который теперь, похоже, его уже не покинет, будет выжигать его мозг.

Да, пятна на теле и боль — это главное. Пятна жуткой сыпи, покрывшие его тело, и мучительная боль, хуже, чем от ожога, боль в которой он просто тонул! Видеть свое тело таким — подверженным какой-то жуткой болезни, непонятной, взявшейся ниоткуда и оттого еще более мучительной и страшной.

Аджанов задохнулся от страха, теперь боясь опустить глаза вниз. Затем все-таки решился. Ног своихвыше ремней он не увидел — они были скрыты белым пододеяльником, а вот руки увидел отчетливо. Они были полностью обнажены, почти до плеч, и выглядели более белыми, чем обычно, и на них не было видно ни пятнышка.

Как это могло произойти? Как появилась и, главное, куда исчезла эта сыпь? Что за чудовищная метаморфоза?

Сергей замер, прислушиваясь к своему телу, ловя непонятные, едва уловимые сигналы. Так, ноги болели оттого, что их слишком туго зафиксировали ремнями, руки немного ныли по той же причине. Но в общем его тело не болело, можно сказать, абсолютно никаких болезненных ощущений он не испытывал. Кроме того, исчез так сильно напугавший его жар. В целом, Аджанов чувствовал себя очень даже неплохо — если не считать неудобного положения на спине, от которого стало затекать тело. Плюс — у него была абсолютно ясная голова.

Сергей задумался. Понятно, что он находится в какой-то больнице. И в эту больницу его перевезли из той странной комнаты в управлении КГБ на Бебеля, где он провел несколько суток.

Вылечили его в этой больнице? Убрали сыпь? Если вылечили, то зачем связали? Он не понимал. Впрочем, возвращение к жизни с абсолютно ясным сознанием было огромным плюсом. И Сергей решил этим воспользоваться.

Он набрал в грудь побольше воздуха, откашлялся, а затем громко произнес, обращаясь к человеку, который лежал на койке у стены:

— Простите… Можно вас спросить?

Тот зашевелился. Он явно не спал, и Аджанов счел это хорошим знаком. Однако на голос его человек не отреагировал.

— Простите… Можно вас спросить? — повторил Сергей громче. — Что это за больница? Где мы находимся?

Человек, перекатившись на другой бок, обернулся. Лицо его напоминало бесформенную, застывшую маску. Возраст было невозможно определить — ему могло быть и 30 лет, а может, и 50. В глазах застыло очень странное выражение.

Казалось, ему очень сложно сфокусировать взгляд. Глаза его забегали, закружились по комнате, как бильярдные шарики, прежде, чем попасть в лузу. Так бесцельно они кружились какое-то время, а затем остановились, как будто уставившись в разные стороны. Это было так страшно, что Аджанов вздрогнул.

— Простите… — тихо произнес он.

И тогда мужчина замычал. Именно замычал — в полном смысле этого слова. Он издавал пронзительное: «М-м-м…», а на губах его надувались пузыри слюны, похожие на мыльные. А затем, сдувшись, они вязкой струйкой потекли вниз по подбородку. Он и не думал их вытирать, а все продолжал мычать. И страшней этого зрелища Сергей не видел никогда в своей жизни.

Дверь палаты открылась, и на пороге появилась женщина средних лет в белом халате и шапочке — медсестра. В руке у нее был шприц. Бросив на Аджанова пустой, профессиональный взгляд, она подошла к мычащему мужчине и сделала ему укол в руку. Тот мгновенно замолчал и перестал выдувать пузыри слюны. Глаза его закрылись, и он застыл, ровно вытянувшись на спине. Однако было понятно, что он не потерял сознание, а просто заснул. Дыхание его стало ровным.

— Что это за больница? — выпалил Сергей в спину медсестре, продолжавшей наблюдать за его соседом. Похоже, он слишком резко это сделал, потому что она вздрогнула. Обернулась. Лицо ее было по-прежнему равнодушным.

— Я позову доктора, — сказала и вышла из палаты.

Аджанов закрыл глаза. Внезапно он почувствовал такую усталость, словно разгружал вагоны с углем. Час от часу не легче… Вместо тюрьмы — больница. Значит, он болен. Все это не сулило ничего хорошего. Погружаясь в морок этой усталости, Сергей закрыл глаза.

Очнулся от того, что кто-то легонько тронул его за плечо. Глаза открылись мгновенно. Перед ним вплотную к кровати стоял невысокий лысоватый мужчина лет 50-ти в белом халате и очках в огромной черепаховой оправе. Толстые линзы не могли скрыть умных, проницательных, но слишком быстро бегающих глаз.

— Как вы себя чувствуете, Сергей Рафаилович? — спокойно спросил мужчина, не сводя с него внимательных глаз.

— Почему я связан? — Аджанов, не ответив, пошевелил руками.

— Чтобы вы не причинили себе вреда. Вы находились в очень тяжелом состоянии.

— В тяжелом состоянии? — Сергей по-прежнему ничего не понимал. — А что это за больница?

— Специализированная клиника для изучения душевных болезней.

— Душевных болезней? — Апатию сняло с него как рукой, и он даже привстал немного, пытаясь опереться на локти. — Вы хотите сказать, что это сумасшедший дом? Меня заперли в сумасшедшем доме?

— Ну, не надо таких слов, — покачал головой врач. — Не сумасшедший дом, а психиатрическая клиника. И потом, все это для вашей же пользы.

— Я здоров! — От напряжения голос Аджанова сорвался на крик. — Я абсолютно здоров! Никогда еще не чувствовал себя таким здоровым!

— Обстоятельства могут меняться, — врач пожал плечами. — Вас даже связали, чтобы вы не причинили себе вреда. А вы говорите…

— Как я могу причинить себе вред?

— Вы пытались себя поранить. Даже нанесли несколько порезов. Вы были очень возбуждены и явно не понимали, что с вами происходит.

— У меня были раны на теле, пятна. Какая-то накожная болезнь, причиняющая мне мучительный зуд!

— Нет, — доктор снова покачал головой, — никакой накожной болезни у вас не было.

— Вы хотите сказать, что… Но я же ясно видел эти прыщи, эти пятна! По всему телу! И еще жар! У меня был жар!

— Это была галлюцинация.

— Что? — Такого Сергей явно не ожидал, все это не укладывалось в его голове. — Но это невозможно! Я же ясно видел…

— Это была галлюцинация, — твердо повторил врач. — Вас преследовали видения, очень красочные и образные. Они стали следствием переутомления мозга и прогрессирующего психического заболевания. Из-за этих галлюцинаций вы пытались себя поранить.

— Это неправда! — Аджанов не мог прийти в себя. — Но я же ясно видел…

— Вот поэтому мы вас и связали. Чтобы в случае повторения приступа вы не совершили чего-нибудь непоправимого.

— Но сейчас уже все хорошо? — Он снова пошевелил руками. — Можете меня развязать?

— К сожалению, пока нет. Вы только пришли в себя. Ваше состояние нестабильно.

— И долго я буду находиться в сумасшедшем доме?

— Здесь, у нас, — нет. Позже вас отправят в другое место.

— В какое именно? — Аджанову становилось все интересней и интересней.

— В специализированное медучреждение более закрытого типа. Строгого режима. У нас ведь обычная больница.

— Вы хотите сказать, что меня отправят в спецлечебницу?

— В специализированное место, — повторил доктор. — Да, можно сказать и так. Вы прекрасно понимаете, что вы не обычный пациент.

— Да, я арестованный. Это я помню.

— Вот и хорошо. А теперь вам надо успокоиться, набраться сил и не воспринимать все так трагично. Заболеть может каждый.

— Я — не каждый.

— Это я знаю. Я читал ваш сценарий.

— Зачем? — Аджанов нахмурился, чувствуя себя мухой, попавшей в паучью сеть.

— Для проведения экспертизы. Меня попросили дать оценку.

— И какую оценку вы дали?

— Судя по всему, вы не способны отдавать себе отчет в своих поступках. Параноидальный бред вызвал галлюцинации и послужил толчком для обострения психического заболевания.

— У меня никогда не было психических заболеваний, — покачал головой Сергей.

— Видите ли, — усмехнулся врач, — творческие люди всегда находятся в зоне риска. Болезненное воображение, обостренная фантазия, тонкая нервная структура… Плюс различного рода излишества — такие, как алкоголь, например. Все это служит причиной того, что в любой момент может возникнуть и обостриться психическая болезнь. А судя по вашим сценариям, вы вообще не отдаете себе отчета в своих поступках.

Аджанов вслушивался в слова врача очень внимательно, и вдруг понял самую важную вещь, которую только и надо было понять: он врет. Весь этот заранее разученный и отрепетированный текст не был правдой.

Врачу просто поручили сказать все это, и он старательно выполнял предписания, за завесой пустых слов скрывая настоящую суть. Слушать дальше просто не имело смысла.

— Развяжите меня, — попросил Сергей еще раз.

— Если ваше состояние немного улучшится… — неопределенно ответил врач.

Развязали его только вечером. Принесли еду — миску какой-то неопределенного цвета бурды, отдаленно напоминающей овсяную кашу. На вкус эта бурда была столь же отвратительна, как и на вид. К ней полагался кусок черствого черного хлеба и кружка закрашенной коричневым цветом воды — подразумевался чай, однако ни чая, ни сахара в этом пойле не было.

Голода он не испытывал. Однако через силу заставил себя проглотить несколько ложек этой бурды, понимая, что хоть как-то должен поддерживать силы.

К вечеру в палате появился третий пациент — высокий седой беззубый старик. Он вообще не разговаривал, а все время шамкал беззубым ртом, издавая очень неприятные звуки. Казалось, что он все время жует, однако никакой еды у него не было.

После безуспешных попыток вывести нового соседа на разговор Аджанов полностью оставил эту затею.

К вечеру проснулся и первый сосед и снова стал мычать. От этих двух несчастных Сергею казалось, что он действительно сходит с ума. И он почти все время проводил в кровати, накрывшись головой с одеялом.

Ему нужно было выжить, чтобы не поехать крышей. Единственное, что он мог сделать, — вспоминать свой сценарий, из-за которого на него обрушилось столько бед. Особенно ту часть, которая нравилась ему больше всего — рассказ старого солдата.

Сергей так и не понял, как умер шамкающий старик. Да и умер ли он, тоже не знал. Просто утром следующего дня, открыв глаза, он сразу уперся взглядом в белое ровное пятно на соседней койке. Старика больше не было. Ночью он исчез. И какое-то внутреннее чутье подсказывало Аджанову, что в палату старик больше не вернется.

Очень скоро он понял, что это место не было обычной больницей. И уж конечно не было психоневрологическим диспансером. Оно не было даже обычным сумасшедшим домом — психиатрической лечебницей в том представлении, какой она должна быть.

О том, какой должна быть психиатрическая больница, Сергей имел представление, знал не понаслышке. Очень давно, еще до первой судимости, он снимал несколько учебных короткометражек, когда после окончания вуза был прикреплен к одной из известных киностудий. Такие короткометражки обычно показывали перед сеансами в кинотеатрах. назывались они «Журнал». В них было всё: сталелитейные заводы, колхозные поля, школьные классы, ну и больницы. И везде все было прекрасно. И вот действие одной короткометражки — вернее, часть действия, а не основной сюжет, — разворачивалось как раз в психиатрической больнице.

Однако в кино поведение врачей, палаты, симптомы больных — все выглядело совсем не так. Здесь же абсолютно все было по-другому.

Впервые Аджанов понял это, когда ему позволили выйти в коридор, и он столкнулся с охраной. Эти охранники, одетые в белые медицинские халаты, изображающие из себя дежурных, не имели никакого отношения к медицине. Это были специализированные, обученные охранники из тюрьмы, режимного объекта. Сергей узнал их сразу.

И они узнали его — каждый из них, встреченный в коридоре, бросил подозрительный взгляд. Они так же знали, что он уже сидел в тюрьме и понял правду.

В общем, это место не было психиатрической лечебницей. Это был режимный объект. Тюрьма. Только особенная. И то, что происходило в этой тюрьме, пряталось и охранялось очень тщательно.

Через день после того, как Сергея отвязали от кровати, доктор разрешил ему выходить в коридор. Он вышел, воспрянув духом от этого «дарованного свыше» разрешения. И тут же перед ним вырос «санитар», под белым халатом которого отчетливо угадывалась тюремная дубинка и оружие. Причем кобура с пистолетом вырисовывалась так ясно, словно это было сделано намеренно.

— Куда? Выходить запрещено! — буркнул охранник, уже готовый завдвинуть Аджанова обратно в палату и даже пустить в ход дубинку.

— Доктор мне разрешил.

— Номер? — Это было еще одной тайной странного места. У пациентов здесь не было ни фамилии, ни диагноза — только номера. Совсем как в секретном спецлагере, о котором Сергей писал в своем сценарии.

Эти номера назывались каждый раз, как только в палату приходил новый врач. Или проверка — из таких вот специальных охранников. И теперь Аджанов заученно отрапортовал свой номер: 371.

— Стоять на месте, — кивнул охранник.

Он быстро подошел к столу для назначений, пролистал журнал. Вернулся, бросил:

— Сорок минут. Выходить на улицу запрещено.

И пошел дальше по коридору.

Какое же это было счастье — идти без присмотра, без охраны, ощущая непривычную четкость своих шагов! Идти одному по пустому коридору, где больницей пахло меньше! Первые десять минут Сергей буквально истерически радовался этому ощущению свободы. И пусть это была иллюзия — все равно она давала ему силы жить! Он был невероятно счастлив.

Но потом, когда эйфория прошла, когда спал этот болезненный восторг животного, выпущенного из клетки, Аджанов стал замечать, что в этом месте все не так. К нему вернулась способность анализировать. И то, что он видел, крутя головой, по сторонам, гасило его оптимизм все больше и больше.

Во-первых, охранники. Явно из тюрьмы, с режимного объекта, не санитары. Это означало, что всех, находящихся здесь, охраняли особо, под грифом повышенной секретности. Почему? Этого он не знал. Да и кто бы так просто сказал ему это?

Во-вторых, странность, замеченная во время первой прогулки в коридоре. Палаты без номеров. Просто двери, на которых ничего не было написано. Ни опознавательных знаков, ничего. И самая большая странность — все двери палат в этом здании были железные.

До того дня Аджанов не обращал никакого внимания на дверь своей палаты, но теперь эта странность плотно засела ему в голове. Железные, бронированные — как в тюрьме. И без номеров, вообще без каких-либо табличек…

В-третьих, в коридоре стояла просто удивительная тишина. Такой тишины Сергей никогда в своей жизни не встречал. Когда он снимал короткометражку, то был поражен атмосферой настоящего сумасшедшего дома — вой, плач, крики, бессвязная брань, бессмысленные песни, речитативы сумасшедших, выкрикивающих свое безумие, хаотичное движение, удары о стены, стук дверей… Все это было настолько оглушающим и непривычным для обычного человека, что он даже задумался: как врачи каждый день выдерживают все это? Как можно думать в такой обстановке? Так здоровому человеку запросто можно сойти с ума!

Здесь ничего этого не было. И Аджанов был просто поражен, вдруг ясно осознав это. Здесь стояла такая тишина, словно он находился в морге.

Ту свою первую прогулку Сергей даже сократил, прийдя к таким странным открытиям. Он так и не смог гулять в этом жутком месте все положенные 40 минут. Дошел до двери, выходящей в другой коридор. Охранник, сидевший за той дверью, скользнул по нему равнодушным взглядом. Аджанов развернулся и пошел по своему коридору.

Вернувшись в палату, он подумал, что есть еще одна странность — методы лечения. Насколько он понял, здесь не давали никаких медицинских препаратов — не было ни уколов, ни таблеток, да и появление врача ничем не напоминало привычные врачебные обходы в полном смысле этого слова.

Сергей вспомнил: в первый день, когда он, очнувшись, обнаружил себя привязанным, его странный сосед издавал какие-то звуки, какое-то мычание, потом затих. Умолк — как оказалось, навсегда.

Все «лечение» заключалось в следующем: в палату въехала каталка, двое охранников погрузили на нее мычащего соседа, привязали его и увезли. Часа через три вернули в палату безжизненное тело, небрежно сгрузили и ушли.

Развернув голову как можно больше, чтобы видеть все — из-за ремней, которыми он был привязан, ни двигаться, ни тем более встать Аджанов не мог, — он смотрел во все глаза. Тело соседа было абсолютно неподвижным, он словно остекленел и казался мертвым. Глаза его были выпучены, бессмысленное выражение в них просто поражало…

О том, что человек еще жив, свидетельствовала лишь струйка слюны, стекающая вниз по подбородку, и увеличивающееся темное мокрое пятно на застиранном халате. Эта слюна текла беспрерывно. И пятно все ширилось. Это было действительно страшно…

Что сделали с этим человеком? Почему он превратился в бессмысленный овощ? Сергей не знал, да и спросить было некого. Только это ощущение ужаса с тех пор стало его неизменно сопровождать, превратившись в спутника, который его никак не отпускал, был всегда рядом.

На следующее утро, когда Аджанов был еще привязан, в палату подселили третьего соседа. Это был шустрый, вертлявый молодой человек явно лет до тридцати. Он все время крутился, вертелся, задавал бесконечное количество вопросов. До тех пор, пока дюжий охранник не двинул его кулаком в бок и не посоветовал мрачно заткнуться.

Вертлявый перепугался, застыл. Стоя у двери, принялся осматриваться вокруг бессмысленными испуганными глазами. Был он в обычной одежде — брюки, рубашка… Парень и парень, ну, нагловатый, похоже, шпана из криминального мира.

Прошло минут двадцать, и не успел он даже присесть на койку, как в палате снова появился охранник и велел ему следовать за ним. Вертлявый вылетел с восторгом, со словами: — Наконец-то я узнаю, шо за базар, чего меня заперли среди этих дуриков.

Сергей отметил про себя, что прошло часа три. За это время успели увезти второго соседа и вернуть на место в уже знакомом ему состоянии овоща. Успел прийти доктор, развязать ему руки и разрешить гулять с завтрашнего утра. Аджанов даже сделал несколько кругов по палате, разминая затекшие, болящие от неподвижности ноги.

И тут открылась дверь, и палату заехала каталка. Сергей едва успел отскочить. Двое охранников молча выгрузили на койку тело и так же молча увезли каталку.

Затаив дыхание, Аджанов подошел ближе. Это был тот шустрый парень, третий сосед. Теперь на нем был серый больничный халат — точно такой, как на нем самом и, как на несчастном, лежавшем на второй кровати и не подающем признаков жизни… И похоже было, что он чувствует себя уже значительно хуже…

Лицо парня было покрыто морщинами, появившимися неизвестно откуда. На губах застыла запекшая кровавая корка, словно он кусал, рвал их от невыносимой муки. Пальцы рук свела судорога, и они напоминали когти хищной птицы. А остекленевшие глаза смотрели в одну точку. Слюны у него не было. Зато по голым ногам бесконечно текла моча, низ его халата полностью промок, и в палате уже начал появляться жуткий запах. За три часа шустрого молодого нагловатого человека превратили в овощ…

Ужас сжал горло Сергея с такой силой, что он не смог дохнуть. Паника охватила его так, что он едва не потерял сознание. У него потемнело в глазах, закружилась голова, желудок сжали мучительные спазмы…

Неужели и его это ждет? Неужели и с ним сделают то же самое? И он, умный, здоровый человек будет вот так же неподвижно лежать, глядя на больничные стены остекленевшими глазами, изо рта его будет стекать слюна, и он станет испражняться под себя, как парализованный?

Этот страх, паника, отчаяние захватили его с такой силой, что он подбежал к окну. У него было лишь одно желание — бежать отсюда.

Но его ждало глубокое разочарование: окно было забрано решеткой — настолько густой, что она с трудом пропускала дневной свет. Что же касается того, чтобы разломать прутья решетки и пролезть… Он понял: это физически абсолютно невозможно. Сергей прижался к стеклу лицом. Он увидел сплошную серую стену напротив, стену глухого, узкого колодца, куда выходило окно, и испытал самое жуткое чувство — обреченность, которая была хуже смерти. Да, понял он, это место намного страшней тюрьмы…

Если раньше Аджанов думал, что самое страшное — это смерть и унижения в тюрьме, в лагере, то теперь ясно понимал, что есть вещи намного хуже. И от этого ужаса, который накрыл его, ему хотелось прямо сейчас же перерезать себе горло.

Вечером пришел врач и обратил внимание на угнетенное состояние его духа.

— Вижу, свобода не пошла вам на пользу! — усмехнулся, присаживаясь на край кровати. — Видите, как переоценивают свободу?

— Неужели это то, что меня ждет? — прямо спросил Сергей, указав рукой на своих соседей.

Он не мог прийти в себя от сцены, когда перед приходом врача в палате появилась медсестра, которая с гримасой крайнего отвращения, матерясь сквозь зубы, обмыла тело парня. Затем сделала ему укол в вену, и моча у него перестала течь. А вот постельное белье никто не стал менять. Несчастного оставили гнить в собственных испражнениях…

— Это пугает вас? — усмехнулся врач, небрежно глянув за спину. — Да бросьте, напрасно! Они сейчас находятся в своем мире и очень счастливы.

— Счастливы? — задохнулся Аджанов.

— Счастливы! Их больше ничего не волнует и не гнетет — они не испытывают ни тревоги, ни радости, ни страха завтрашнего дня… и томления плоти не испытывают. Похоть не делает их безумными, как животных. Они абсолютно безмятежны и спокойны. А наша задача — делать людей счастливыми. Спокойствие — всегда дар. И какая разница, каким способом его добиться?

— Я понимаю вашу иронию, — кивнул Сергей, еле сдерживаясь, — понимаю ваш сарказм. Но если пациент, к примеру, как я, не хочет такого спокойствия?

— Разве вы настолько уверены в себе, что готовы распоряжаться своей собственной жизнью? — улыбнулся врач.

— До этого момента я вполне нормально распоряжался ею.

— Неужели? Вы это серьезно? — Врач искренне рассмеялся. — Вот вы так умело распорядились своей жизнью, что написали сценарий, который привел вас под расстрельную статью?

— Сочинять сценарий — это ведь не психическое заболевание, верно?

— Как знать, как знать… — Доктор уже с серьезным видом покачал головой. — В вашем случае может быть как раз наоборот, ведь вы не отдаете отчета в своих собственных поступках. К тому же творческие люди уязвимы больше других.

— Вот это неправда, — вскинулся Аджанов. — Чтобы уходить из реальности в мир фантазий и возвращаться обратно, нужно иметь невероятную силу духа. А сила духа присуща только здравому разуму.

— Тут я готов с вами поспорить. Но сейчас не время дискутировать. И если вас интересует, не превратитесь ли вы в спокойного счастливого человека, как ваши соседи по палате, то скажу: пока не превратитесь.

— Почему? — вырвалось у него.

— Потому, что ваш случай только изучается, и лечение вам пока не назначено. В этом весь вопрос.

— А они? Какое лечение было назначено им, чтобы вот так?

— Я мог бы не отвечать вам, но отвечу, — пожал плечами врач. — Я ведь понимаю, как вам это интересно. У них уже четко определенная болезнь — вялотекущая шизофрения. И они принимают специальное лечение, чтобы снять возбудимость с нервных центров.

— Вялотекущая шизофрения? Я никогда не слышал о такой болезни, — удивился Аджанов.

— Вы о многом не слышали. Разве вы медик? — ответил врач спокойно.

После этого, резко поднявшись, он разрешил ему гулять по коридору и вышел из палаты. Состояние соседей оставалось неизменным — они молчали.

Каждый день Сергей ходил по коридору в полном одиночестве. И каждый день за его соседями приезжали каталки, которые увозили их на несколько часов, а потом в ужасном состоянии привозили назад.

Однажды ночью он услышал странный звук — вздох, какой-то шорох, а главное — движение тела! Аджанов моментально вскочил на ноги. Шустрый парень тяжело дышал. С его губ сорвался стон. А затем он перевернулся набок.

Это было настолько неожиданно, что Сергей растерялся! Сосед подавал признаки жизни! Аджанов приложил ладонь к его лбу. Лоб оказался по-человечески теплым, живым, почти горячим.

Очевидно, молодой организм справлялся с этим омертвением, и парень оживал. Если бы Сергей знал молитвы, он бы молился.

Но на следующее утро парня, как всегда, увезли. И вернули он в таком же самом состоянии — как обычно. Признаков жизни больше не подавал. А лоб его был ледяным, как лоб мертвеца. Аджанов мгновенно отдернул руку — так неприятно было к нему прикасаться.

И постепенно время растянулось для него в огромную муку, особенно страшную потому, что он не мог ничего поделать. Сергей находился в месте, которое было хуже тюрьмы, и неизвестность будущего наполняла его первобытным ужасом.

Мог ли он представить, что и в таком положении судьба способна послать ему светлые моменты? Однажды — это была его пятая прогулка по коридору — Аджанов понял, что не одинок.

Это ощущение буквально ударило его в спину, и, обернувшись, он разглядел мужчину возле окна. Застыв на одном месте, тот напряженно смотрел ему вслед. Сергей не знал, как себя вести, можно ли ему разговаривать с другими пациентами. Впрочем, никто не запрещал ему этого. Поэтому он быстро подошел к мужчине — и не поверил сам себе, увидев у него живые глаза.

— Простите… — Человек попятился. — Мне только сегодня разрешили гулять. Я вас потревожил?

— Нет, что вы! — воскликнул Сергей. — Я в этом коридоре уже давно, в пятый раз, — почему-то уточнил он.

— А я первый. Меня готовят к какой-то особой терапии и вот сейчас разрешили прогулки.

— Как я рад видеть здесь живого человека! — Восторгу Аджанова не было предела. — Меня зовут Сергей, — представился он.

— Анатолий, — осторожно ответил мужчина.

Аджанов, не скрывая интереса, принялся рассматривать своего нового знакомого.

Он был высок ростом и хорошо сложен, лет 40-45-ти. У него были черные вьющиеся волосы и виски, чуть тронутые сединой. Умные, проницательные, но какие-то невероятно печальные глаза. Несколько безвольный рот, придающий выражению его лица непреходящее ощущение скорби. Во всем облике этого человека было что-то трагичное.

Сергею подумалось, что он наверняка много пережил и что пережитые испытания поразили его своей жестокостью. Анатолий показался ему благородной, трагической фигурой, каким-то посланцем из другого века. Он не выдержал:

— За что вас сюда?

Его манера формулировать вопросы в лоб часто сбивала людей с толку. Мужчина с опаской покосился по сторонам. Губы его дрогнули. Приглушенным голосом он сказал:

— Я писатель.

К вечеру этого же дня в палате Аджанова в неурочное время появился врач. Губы его были сурово сжаты в узкую осуждающую полосу.

— Только несколько дней назад вы так интересовались подробностями терапии своих соседей, боясь оказаться на их месте, — злым, необычным тоном начал он.

— Я и сейчас боюсь, — Сергей непроизвольно сжал кулаки.

— Тогда не вступайте в беседы с другими пациентами!

— Ну конечно! — Губы Аджанова тронула улыбка, от напряженных чувств превратившаяся в гримасу. — Уши везде.

— Это моя работа, — продолжал врач. — Я, а не вы, разбираюсь в той социальной опасности, которую несет в себе каждый больной. И ваши разговоры могут помешать лечению другого пациента.

— Мне не запрещалось разговаривать с другими больными, — попытался оправдаться Сергей. — Вы, лично вы мне не запрещали.

— А теперь запрещаю! И настоятельно советую следить за своим поведением, чтобы не причинить вреда себе и другим.

— Чем болен этот человек? — вырвалось у Аджанова. — Он показался мне совершенно нормальным.

— Вы тоже выглядите совершенно нормальным… — буркнул раздраженно врач. — В определенные периоды жизни. А между тем, это не так.

И, зло поджав губы, он покинул палату.

В эту ночь Сергей не мог заснуть. Этот пациент был единственным человеком в больнице, с которым он перекинулся живым человеческим словом, не считая охранников и врача. У него были живые глаза, вежливая речь образованного человека. А уж то, что он сказал! Писатель… Вот бы рассказать ему историю из своего сценария! Но теперь Аджанов понимал, что это было смертельно опасно. Подвергать такой опасности человека было нельзя.

На следующий день они снова встретились в коридоре. Делали вид, что молча стоят у окна.

— Что же вы написали такого, за что вас отправили в психдом? — наконец не выдержал Сергей.

— Это не психдом, — Анатолий опасливо покосился по сторонам, — это хуже. Это нечто вроде секретной лаборатории. А на нас с вами проводят разные эксперименты, как на подопытных кроликах, и мы с вами отсюда не выйдем.

— Откуда вы знаете? — замер Аджанов.

— Так, услышал. Плюс опыт. А вы слышали о карательной психиатрии? Для тех, кто мыслит не как все? Вот мы с вами как раз и находимся в самом ее центре.

Сергей замолчал, обдумывая эти слова. Да, именно это он и предполагал с самого начала. Секретная лаборатория как раз и объясняет особенности этого места. Все становится на свои места.

— Роман о Моисее, — снова заговорил его новый знакомый, понизив голос. — Но это не самый большой мой грех.

— Какой же самый большой? — так же шепотом поинтересовался Аджанов.

— Я пытался уехать в Израиль. И если мне посчастливится выйти отсюда, все равно буду пытаться.

— Понимаю, — кивнул Сергей.

— А вы?

— Режиссер, судимый по 121-й статье. Я написал сценарий «Гранатовый дом».

— И о чем он?

— Я… не знаю, — запнулся Аджанов. — Мне трудно сказать. Гранат — это символ очищения. А «Гранатовый дом» — это очищение от всего этого… Они восприняли как очищение от коммунистической скверны. Пусть даже путем предательства.

— Сильно сказано! — Анатолий покачал головой. — Очищение путем предательства… Я понимаю вас, возможно, лучше, чем кто-либо другой. Предательство… Я устал слышать это слово. Хотите совет?

— Хочу, — несколько растерялся Сергей.

— Не забывайте свой сценарий. Каждую минуту помните о нем. Они отобрали у вас все экземпляры, но, каждую минуту думая об этом, когда-нибудь вы будете готовы восстановить его по памяти. И тогда он укажет вам дорогу.

— Спасибо, — у Аджанова перехватило дыхание.

— Вы расскажете о нем?

— Нет, — Сергей покачал головой, — не могу. Слишком опасно.

— Понимаю, — улыбнулся писатель.

В эту ночь Аджанов спал непривычно крепко, потому и проснулся не сразу. Ему показалось, что его толкнули в плечо. На самом деле тем толчком, который и поднял его с постели, был хрип. Громкий хрип, подействовавший на него, как удар. Он быстро сел в постели.

Хрипел и метался по кровати мычащий сосед. Он ожил неожиданно, но это была страшная агония. Задыхаясь, он бился в корчах, глаза его вращались как в каком-то безумном вертящемся барабане.

Это было жуткое зрелище! Сергей понял, что сосед умирает. Забарабанил по двери кулаком. Появился охранник.

— Что за… — начал он, но, оттолкнув его, бросился к умирающему. Затем выскочил в коридор. Появилась уже знакомая каталка. Агонизирующее тело погрузили на нее и увезли. В палату сосед больше не вернулся. Утром медсестра перестелила постель, поменяла белье. Аджанов все понял.

В этот день на свою прогулку не пошел. Он остался лежать, вспоминая свой сценарий.

«Гладь воды была совсем черной. От нее шел пар. Я знал, почему это происходит. Так бывает, когда температура воздуха опускается до низкой морозной отметки, на фоне чего она становится теплее. Тогда море начинает дымить, и над водой появляется пар.

Оно было бы очень красивым, если бы за ним наблюдать, гуляя по берегу днем. Но ночью, в ледяном свете луны такое пугало. Море казалось дымящейся черной бездной, каким-то преддверием ада.

Я унял свою дрожь, усилием воли взял себя в руки, не показывая ничем охватившее меня чувство. Сейчас было не время паниковать. От меня зависела очень серьезная задача: уничтожнить мощный воинский эсминец, который должен был выйти в море из военной бухты. Сделать все, чтобы эсминец был взорван, и было моим заданием. Это было очень важно для фронта, для войны, которую вела моя страна. Уничтожение такого мощного корабля дало бы серьезный перекос сил в нашу пользу. А это было очень и очень важно! Особенно сейчас, в переломный момент войны.

Я занял свое место в подводной лодке. Дыхательный аппарат был тяжелым и сковывал движения, но я был готов терпеть неудобство. Я слышал, как завелся двигатель, как включились машины. Началось погружение.

Подводная лодка уверенно набирала глубину. После торпедирования мне было необходимо некоторое время плыть под водой, не показываясь на поверхности. По данным нашей разведки, эту территорию патрулировали вражеские катера. Впрочем, мой гидрокостюм был сконструирован таким образом, что его совершенно нельзя было увидеть в морской воде. А особый материал делал его незаметным для радаров и прочих электронных источников. Мою голову и лицо защищала маскировочная сетка, цвет которой не отличался от цвета морской воды.

Даже если бы противник разглядел какое-то движение в воде, то принял бы это существо за морское животное — к примеру, дельфина. В гидрокостюме специальной конструкции, предназначенном для боевых пловцов, я был в относительной безопасности.

Конечно, неожиданности подстерегать могли любые. В меня могли случайно пальнуть из оружия с катера или борта корабля. Но по большому счету это было маловероятно.

Мы плыли достаточно долго, около часа, когда я почувствовал, что лодка замедляет ход, а двигатель начинает работать тише и глуше. Это означало, что мы достигли места назначения. Я еще раз проверил костюм и дыхательный аппарат, ведь от этого зависела моя жизнь. Но все, как и раньше, было в полном порядке.

Двигатель замер, пошел отсчет. Открылось отверстие в лодке, и меня вытолкнуло в черную бездну моря. Я моментально почувствовал давление воды и холод, который очень быстро прошел.

Включив аппарат и настроив компас, я стал двигаться вперед точными, рассчитанными движениями. Мне повезло. За весь короткий промежуток времени, в течение которого я передвигался под водой, я не встретил и не почувствовал никакой помехи. Путь мой был абсолютно свободен. И, так как я набрал скорость больше, чем рассчитывал, то и быстрей добрался до места назначения.

Еще раз сверив координаты, я стал очень осторожно и аккуратно, маленькими толчками двигаться наверх. Здесь требовалась очень большая осторожность. Нас учили, что резко и сразу нельзя выплывать на поверхность. Необходимо присмотреться, полежать в воде под поверхностью, приноравливаясь к новой ситуации. И только тогда можно было поднимать из воды голову.

Я сделал все так, как меня учили. Осторожно выглянул из воды. И сразу понял, что произошла небольшая ошибка в расчетах — я приблизился к берегу ближе, чем я думал. Я отчетливо разглядел берег, сигнальные огни, пристань с боевыми катерами и сторожевую вышку военной бухты.

Что ж, действовать дальше предстояло по плану. Я отстегнул дыхательный аппарат, который очень быстро пошел ко дну. Сам же тихо поплыл на поверхности, стараясь производить как можно меньше шума.

В этот раз я достаточно точно добрался до нужного места, обозначенного на моей карте, — до песчаного пляжа с другой стороны залива. Этот пляж огораживала небольшая коса, дюны, которые делали мое появление незаметным для обзора с военной бухты.

Я быстро выбрался на берег, затем пошел к условленному месту. Среди дюн был небольшой холм. Именно там, в этой насыпи, были спрятаны нужные мне вещи. Достав небольшую лопатку, я стал копать песок и очень скоро извлек на поверхность металлический ящик, запертый на ключ.

Ключ у меня был. Я открыл ящик и достал приготовленную для меня одежду. Это была теплая шинель, фуражка на меху и форма — самая настоящая форма морского офицера. Плюс табельное оружие — пистолет вальтер. А еще небольшой кейс со сменой белья и прочими принадлежностями, необходимыми для исполнения моей миссии. Стуча зубами от холода, я переоделся и стал неотличим от тех морских офицеров, которые были сейчас в бухте, на берегу. Тщательно сложив гидрокостюм, я снова закопал ящик. Затем подхватил свой портфель и пошел по берегу.

До утра, до появления первого рейсового автобуса мне предстояло укрываться в дюнах. К счастью, ночь уже подходила к концу, и ждать мне оставалось чуть больше двух часов».

Емельянов вошел в кабинет Тищенко в тот самый момент, когда, опасливо оглядываясь по сторонам, начальник прятал к себе в шкаф огромную банку натурального бразильского кофе. Явную взятку, полученную от каких-то перекупщиков-спекулянтов.

Как и все очень жадные люди, Тищенко никогда не делился своей добычей с подчиненными. Несмотря на то что он был далеко не бедный человек и таких банок в его заповедном «трофейном» шкафу было просто бессчетное количество, ему никогда бы в голову не пришла идея угостить кого-нибудь из своих подчиненных, хоть того же Емельянова. Обладающий широкой душой, Константин не понимал такого шкурничества.

Чего жмотиться, когда банок этих можно получить сколько угодно? Стоит только прижать спекулянтов на любом из базаров или фарцу. Сам Емельянов, когда ему в руки попадала такая добыча, угощал всех подряд, без разбору. Для людей, получающих обычную советскую зарплату, купить такой кофе было совершенно невозможно, и поэтому маленькая чашечка ароматного напитка являлась чем-то вроде настоящего праздника. Емельянов всегда радовался, когда мог хоть кому-то подарить такое ощущение.

Кроме кофе, им часто перепадало спиртное. Яркие бутылки виски или джина, импортные коньяки, ром, всевозможные дамские ликеры. Все это стоило намного дороже кофе. Но Емельянова в этих дорогущих бутылках привлекал только их внешний вид и необычные импортные этикетки. Всему этому заграничному безобразию он предпочитал обыкновенную водку, купленную в обычном гастрономе.

А такие бутылки было даже жалко открывать и пить. Они были похожи на разноцветные, красочные безделушки, сразу придающие обстановке что-то дорогое, заграничное, пафосное.

У себя дома Емельянов держал такую красоту — пузатую бутылку из-под ямайского рома, сделанную из разноцветных кусочков стекла, с ослепительной золотисто-серебряной этикеткой. Выглядела она почти как настоящая хрустальная ваза. У Константина она стояла на столике возле окна, и когда был солнечный день, разноцветные лучики падали на стены комнаты, плясали, этой пляской придавая радостное, солнечное настроение.

Сам ром был давно выпит, и вкус его никак не соответствовал такой роскошной упаковке. Емельянов его уже давно и забыл. А вот бутылка была настоящим произведением искусства.

С тех пор Константин присматривался к таким бутылкам и самые красивые оставлял у себя, собирая нечто вроде коллекции. А попадая в гости, всегда любил рассматривать такие.

У Тищенко в шкафу было множество такого добра, только вот Емельянов никогда не видел этой коллекции.

В общем, его начальник был жадюга и жмот. И за эти мерзкие качества характера опер ненавидел его еще больше.

В последний раз Емельянову довелось видеть довольно неплохую коллекцию импортного алкоголя дома у Али. Бутылки стояли в прозрачном стеклянном шкафу, и с удивлением Константин заметил несколько очень дорогих сортов виски.

Впрочем, Аля была спекулянткой, она все время нарушала закон и могла позволить себе то, что не могли позволить простые смертные. Емельянову подумалось, что вся эта коллекция бутылок осталась дома у Али от воров, с которыми она проводила достаточно много времени, и даже была любовницей одного из них.

Эта мысль вызвала у Константина такое сильное отвращение, что, когда Аля предложила ему выпить виски, он отказался. Не хватало еще ему, оперу, пить воровское пойло! К тому же они оба уже были достаточно пьяны от красного вина, которое пили в шашлычной. Поэтому импортные запасы Али Емельянову не довелось продегустировать.

И вот теперь Тищенко, суетясь, по-воровски прятал кофе в шкаф, где было полно таких банок и бутылок, косясь на вошедшего Емельянова так, словно тот подсматривал за самым большим сокровищем в его жалкой жизни.

Не обращая на него внимания, Константин сел в кресло напротив стола, с развязным видом закинул ногу на ногу. Он ненавидел и презирал Тищенко до такой степени, что позволял себе держаться с несвойственной ему дерзостью.

— Чаю хочешь? — виновато скосил тот глаза в сторону.

— Нет, уже пил, — буркнул Емельянов, подумав: «Сам пей, жаба». Он очень часто называл Тищенко про себя жабой, но не потому, что тот был некрасив, напротив, Тищенко был писаным красавцем — по сравнению с самим Емельяновым, во всяком случае Константин искренне так считал.

Называл он его так потому, что Тищенко был жаден и завистлив, про таких людей говорят: «Его жаба давит».

— Читал твою докладную. — Начальник сел за стол, пододвинул к себе какую-то папку, но не открыл. Емельянов мог бы поклясться, что в этой папке лежит что угодно, но только не его докладная. — Отличная работа!

— Что теперь будет с этой девицей? — спросил Константин.

— Евгению Пересельчак отправили на психиатрическую экспертизу. Но и так уже понятно, что она неподсудна. После всех процедур ее до конца жизни запрут в дурке.

— На Слободке-Романовке? — удивился Емельянов. — Разве у нас есть отделение для таких?

— У нас нет. Особая психиатрическая лечебница спецрежима есть в Днепропетровске. Ну а пока…

— Что пока? — насторожился Константин.

— Есть специализированные лаборатории, в которых изучают подобные явления. Они довольно секретны. Я даже не знаю, где располагаются. Ходят слухи, что и у нас есть такая.

— Секретные лечебницы КГБ? — прищурился Емельянов.

— Ты бы, Константин, лучше своими делами занимался, я не языком молол! — демонстративно рассердился Тищенко.

— Так я и занимаюсь — разве не видно? — нагло хохотнул опер. — Мне только интересно: почему? — стал он враз серьезным. — Как своего сына можно было в ванне утопить?

— Я тебе не психиатр, — насупился Тищенко.

— Сначала Кашалот, потом она… — задумчиво произнес Константин. — Ты не считаешь, что с этой семьей что-то не так? Разве такое странное поведение может возникнуть на пустом месте? — Емельянов прищурился. Заговорил резко: — А разве тебе не интересно, что тут не так?

— Мне — нет. — В голове Тищенко был лед. — Но ты можешь выяснять, если хочешь.

— Да, хочу, — твердо ответил Емельянов. Тищенко помолчал. А потом вдруг посмотрел на Константина в упор:

— Ходят слухи, что ты стал частым гостем на Одесской киностудии?

— Донесли уже, стукачи чертовы! — хмыкнул Емельянов.

— Я бы тебя попросил! Не стукачи, а ответственные информаторы! — пафосно поправил его Тищенко.

— Стукачи они и есть стукачи. Суки, — стоял на своем Константин.

— Ладно, Костян, брось. — Емельянова просто перекосило, но он смолчал. — Я тебя не препираться позвал. Не для того!

— А для чего? — хмуро взглянул он.

— Если ты уж настолько любишь киностудию, есть у меня к тебе одно очень важное дело.

— Любишь? Издеваешься? Да я терпеть это сборище не могу! — в сердцах воскликнул опер.

— Да я тебя не заставляю их любить! — вздохнул Тищенко, всегда проигрывающий в любых спорах. — Но вот оперативной работой тебе заниматься придется.

— Не тяни кота за хвост, чего уж там! — буркнул Емельянов.

— Ладно. Дело вот в чем. Получил я одну информацию. Под видом артиста на киностудию прибыл известный вор из Москвы. Нужно бы к нему присмотреться.

— Имя, фамилия, отчество? — подобрался Константин.

— Ничего почти нет. Никаких данных. Только кличка — Солнце.

— Во как! — хохотнул Емельянов. — И ты веришь в эту чушь? Вор с кличкой без оперативной разработки?

— Оперативную разработку мне не дали, — насупился Тищенко.

— Ну уж конечно! Куда тебе. И зачем нам ловить этого вора?

— Надо бы присмотреться к… — Начальник замялся.

— Говори прямо, или я не буду его тебе искать! — Емельянов повысил голос.

— Ладно, — вздохнул Тищенко, — вор нужен, чтобы на него нажать. Если мы его поймаем и посадим, в тюрьме его коронуют, и он…

— …будет работать на КГБ, — продолжил Константин.

— Ну, в общем, да, — кивнул Тищенко. — КГБ переформировывает сеть воров-законников, которые будут работать на спецслужбы. И мы, уголовный розыск, обязаны помогать им добровольно…

— Принудительно, — закончил за него Емельянов.

— Разумеется, — кивнул Тищенко. — Госбезопасность хочет сформировать своего вора из этой шавки, и мы обязаны им помогать.

— Это глупость, — спокойно сказал Константин. — Поверь мне: такое наглое вмешательство в криминал приведет к кровавой войне. И первым, кого в ней замочат, будет этот дурачок с пафосной кличкой. Ты просто не понимаешь этого потому, что у тебя нет опыта! Зачем ты вообще в это ввязался? — искренне удивился он.

— Это наша работа… — начал было Тищенко, но Емельянов тут же его прервал:

— Не смеши мои тапочки! Ты полез в это дерьмо потому, что изо всех сил хочешь наверх, в КГБ, под теплое крылышко Андропова. И желательно подальше от Одессы.

— Договоришься ты у меня, Емельянов, — печально вздохнул Тищенко. Ему нечем было крыть.

— Да ну, — Константин пожал плечами, поднимаясь, — черт с тобой, найду я тебе этого вора. Если получится, конечно…

В библиотеке было безлюдно и прохладно. Обложившись газетами и журналами, Емельянов принялся читать. Он знакомился с миром кино, в который ему предстояло отправиться этим вечером.

В волосах Али блестели тонкие нити, они переливались, светили, как электрические лампочки. Емельянов так и не понял, как она это сделала…

Лежа в постели, он наблюдал, как Аля собирается на вечеринку, как мечется по комнате, подбирая платье, красивое кружевное белье, тонкие, как паутинка, чулки… В жизни спекулянтки явно были свои плюсы — Константин никогда не видел таких изысканных красивых вещей, знакомые ему девушки таких не носили.

Он пришел к Але задолго до назначенного времени — где-то около половины шестого. Ноги сами несли его на Пушкинскую, и он с трудом понимал, что происходит. Всю дорогу он твердил себе, что Аля — спекулянтка, почти воровка, явный криминальный элемент, а значит, он не может испытывать к ней добрых чувств, они на противоположных берегах, и так будет всегда… Аля нарушает закон, а он есть закон… Но ноги сами несли его вперед, и он вдруг понял, что ему страшно хочется ее увидеть — спекулянтку, фарцовщицу, любовницу вора и бывшую проститутку… Ее, обычную и необычную, знающую реальную жизнь…

Константин прекрасно отдавал себе отчет, что никакое это не чувство. Вот только розовых соплей ему не хватало! Чувства стоит проявлять к достойным людям. К какой-нибудь хорошей, доброй девушке, и когда-нибудь он обязательно встретит такую девушку, способную понять его и принять со всеми недостатками. А пока…

Пока ноги сами несли его вперед, и Емельянов шел с такой скоростью, что даже не заметил, как оказался возле нужного дома на Пушкинской задолго до шести часов.

На Але был легкий шелковый халатик, а на лице — какая-то маска из ткани, делающая ее похожей на призрак. Она явно не рассчитывала на такой ранний приход. Увидев Константина, Аля вскрикнула от неожиданности, расцвела и совсем не возражала, когда он сорвал с нее маску. У нее были улыбающиеся, счастливые глаза. А губы были теплыми, как края чашки с чаем. И что-то спокойное и домашнее растеклось, растворилось в крови Емельянова, и впервые в жизни он подумал, как могло было быть все, если бы она не была такой…

Это наваждение, хоть и мгновенное, было как иголка — она кольнула так, что Емельянов даже зажмурился… Но потом быстро пришел в себя. Наваждение прогоняла реальность. Не будет. Ничего не будет. Не будет она не такой. Да и он не изменится. А значит, надо остановить время — лежать так, как лежит, пользоваться моментом, потому что очень скоро исчезнет он. И… больше не будет этого пресловутого: здесь и сейчас…

Что же касается Али, то, похоже, подобные мрачные мысли ее совсем не мучили — вся светясь, она порхала по комнате, глядя на Константина, заливалась счастливым смехом… И буквально сверкала в воздухе — нарядами, бельем, косметикой, всем тем, что стоило целое состояние и было недоступно оперуполномоченному Емельянову и никогда до этого не присутствовало в его жизни…

Когда же Аля наконец успокоилась, Константин увидел, что на ней было обтягивающее красное платье с глубоким вырезом и модные туфли из черной замши. Платье было из какой-то странной ткани — оно переливалось, и казалось, что на Але светятся золотистые точки, мгновенно рассыпающиеся искрами.

— Красиво? — Она вызывающе покрутилась перед Емельяновым. — Ткань эту мне привезли из Италии. Нравится? Супермодно! А стоит сколько…

— Посадят тебя, рано или поздно, — Емельянов не нашел ничего лучшего, чем это брякнуть. Он совсем не разделял ее радости.

— Не посадят, ерунда! — рассмеялась Аля, и ему в этой беззаботности почудился абсолютный идиотизм.

Потом она, предупредив, что это надолго, занялась своим лицом, Емельянов спокойно оделся и сделал себе кофе. Он у Али был отличным, бразильским, и она не жадничала, в отличие от Тищенко.

Сев на кухне расслабившись, Константин подумал, что никогда не понимал, зачем женщины столько времени тратят на разукрашивание своего лица, если можно провести это время с большей пользой.

Когда же Аля закончила свою суету и во всей своей красе появилась перед Емельяновым, его поразили ее волосы — они переливались совершенно невероятными разноцветными красками.

— Твои волосы… Как ты это сделала?! — не смог удержать он восхищенного возгласа.

— Это специальный гель. Тоже из Италии, — Аля мотнула головой. — Правда красиво? Наносится на сухие волосы, и не нужно его смывать. Супертехнологии!

— Ты ослепительна! — Константин неожиданно для себя сказал правду — от вида Али у него действительно перехватило дух. — Ты просто невероятная!

Она улыбнулась и молча поцеловала его в щеку…

— Прости… Прости… — Аля громко рыдала. Пока они дошли до двери, Емельянов обратил внимание на то, встретившиеся им на пути люди словно шарахались от них, давая дорогу.

— Не здесь, — твердо произнес Константин, прекрасно видя, что она хочет что-то сказать. Но ее слова не должны были звучать здесь, где слишком много недоброжелательных ушей прислушивались к каждому звуку.

Они пошли по пустынной ночной улице, и в этой пустоте отчетливо отражались гулкие звуки их шагов. Девушка продолжала плакать, и Константин с интересом задумался: от чего она плачет больше — от стыда за скандал на вечеринке или от того, что сказанные слова — правда?

— Это он донос написал он, Артур, — вдруг глухо сказала Аля, когда они уже отошли довольно далеко. — Я давно это подозревала, но теперь знаю точно. Поэтому он и устроил скандал, чтобы меня обвинить.

— Кто этот человек? — Емельянов замедлил шаг, чувствуя, что разговор предстоит интересный.

— Артур. Друг Сергея.

— Кто такой Сергей?

— Сергей Аджанов, режиссер. Он…

— У тебя был с ним роман?

— Можно сказать, да. — Аля резко замолчала, словно взяла паузу, а потом бросила ему в лицо: — Я любила его, понятно? Очень сильно любила! Знаешь, что такое любить?

— Догадываюсь, — равнодушно произнес Емельянов. — И что произошло?

— Он исчез, — Аля всхлипнула.

— Это неправда, — мягко поправил ее Константин, уже понявший, что произошло на самом деле.

— Да, неправда, — кивнула она. — На самом деле его арестовали, КГБ. Я знаю это. Артур знает это. Многие знают. В комнате Сергея в общежитии киностудии был обыск. Но никто не будет об этом говорить.

— За что его арестовали? — нахмурился Емельянов, нутром чувствуя очередную отвратительную историю и пока не понимая роли Али во всем этом деле.

— Я не знаю. — Девушка горько всхлипнула. — Я не знаю никаких подробностей. Многие говорили, что его арестовали из-за последнего сценария, который он написал. Называется «Гранатовый дом». Но я не знаю, что было в том сценарии.

— Ты не читала?

— Он мне не дал. Я очень хотела прочитать, чтобы его понять. Но он мне не дал.

— Очевидно, хотел тебя защитить, — предположил Константин, и Аля снова горько зарыдала. — Ты была его любовницей?

— Нет. Он не хотел.

— Почему? — искренне удивился Емельянов. — Ты ведь такая красивая.

— Этого я тоже не понимаю. Я все делала, разве что не легла к нему голой в постель! А он… Он вообще не обращал на меня никакого внимания, — вздохнула Аля.

— Может, он любил другую? — предположил Емельянов.

— Да не было у него никого! — воскликнула девушка. — Не было! Он один всегда был. Я бы знала…

— Что произошло дальше? Ты его любила, он не обращал на тебя внимания. Что потом?

— Его арестовали. Сразу после самоубийства Василия, монтажера. И забрали сценарий. Я потом всю комнату его перерыла. Но не нашла тетрадку. Он в тетрадке писал.

— Ты искала его сценарий? Зачем? — Опер чувствовал, что это уже напоминает допрос, но остановиться не мог.

— Я… Хотела его сохранить и… прочитать. Чтобы понять. Его понять. Но сценарий забрали.

— Почему Артур обвинил тебя в том, что ты донесла на этого режиссера?

— Я не знаю.

— Это неправда, Аля, — мягко упрекнул ее Емельянов.

— Конечно, неправда, — вспыхнула она. — Прости. Но я не могу говорить об этом сейчас!

— А придется. Скандал на вечеринке слышали все. Вы так орали, что там столпились все люди. Чтобы защитить тебя, я должен знать правду.

— Защитить меня? — Аля остановилась, вскинула на него глаза. Емельянов даже похолодел от этого взгляда — столько ненависти, презрения, отчаяния, злобы было в нем. Это были глаза многократно страдающего животного, потерпевшего от людской жестокости и цинизма. Он даже не думал, что ее взгляд может быть таким.

— Меня никто никогда не защищал. И ты не будешь. Все вы одинаковые, — четко произнесла она. — Думаете только о себе. Только Сергей… Он был другим. Он был особенным. Он видел человеческую душу! Поэтому я и была готова отдать за него жизнь! Поэтому я его и любила! У него были глаза человека! А у тебя…

— У меня? — Емельянов замер.

— У тебя глаза эгоиста.

Это было правдой. Но Константин все же не готов был услышать это. Он не знал, что ответить. От неловкого момента его спасло то, что они уже подошли к дому Али на Пушкинской. Она подняла на него заплаканные глаза:

— Зайдешь?

— Пойдем. — Вздохнув, Емельянов следом за девушкой вошел в ворота дома.

Где-то на полдороге к ее дому Константин уже все понял. Истина открылась ему внезапно: этот скандалист Артур, о котором Емельянов ничего не знал, сказал правду. До того момента, как стать фарцовщицей, Аля была проституткой, а большинство проституток — тайные информаторы оперативников.

Мир проституции, со всеми его разветвлениями и разновидностями, плотно контролируется правоохранительными органами. И сотрудники милиции заставляют проституток — добровольно или принудительно — давать оперативную информацию о своих клиентах, а если по-простому — стучать. Сам Емельянов для раскрытия важных дел не раз пользовался информацией, полученной от проституток. И часто эта информация была точней и лучше, чем от профессиональных оперативников.

У всех проституток было острое чутье и приземленный, материальный ум, способный в целом море порока и извращений разглядеть то, что человек более достойный, ведущий порядочный образ жизни, ни за что бы не заметил. Сами будучи творением порока, проститутки видели его и в других. Можно сказать, что они были профессиональными экспертами в мире человеческой канализации.

Не секрет, что все оперативники любили пользоваться данными, полученными от проституток. Сами же они стучали очень охотно, потому что тогда на их мелкие огрехи — такие, как мошенничество, воровство, наркотики, — закрывались глаза. Из всего этого следовало только одно: Аля тоже была таким тайным информатором для милиции.

Но Емельянов готов был поклясться, что ни он, ни его коллеги не встречались с ней раньше на оперативной стезе. Ее имя никогда не фигурировало ни в показаниях задержанных блатных, ни в частных разговорах оперативников, которые делились своими информаторами по разным делам. Конечно, знать всех информаторов Константин не мог, но у него было чутье: для его отдела Аля не стучала. Что же тогда?

А тогда выплывала простая истина, и Емельянов корил себя за то, что не догадался об этом раньше! Вот так, в центре города, в публичном месте она открыто спекулировала, откровенно нарушала все советские законы, занималась подлогами и мелким мошенничеством, возможно, продавала краденные вещи — и никто ее пальцем не тронул! Все это спокойно сходило ей с рук.

Аля позволяла себе заседать в кафе киностудии, как в собственном рабочем кабинете, торгуя в открытую сомнительными шмотками и подложной косметикой, и никто не обращал никакого внимания на ее незаконную деятельность.

Из этого следовал только один вывод: Алю крышевало КГБ. Она действительно была информатором, стукачом, сукой, но стучала не для оперативников, не для уголовного розыска, ни для таких мелких сошек, которыми были и сам Емельянов, и его коллеги. Она стучала для КГБ.

Только в этом случае она могла вести себя так нагло, с таким спокойствием. И об этом догадывалось большинство сотрудников киностудии, например, Артур. Именно поэтому он обвинил Алю в том, что она сдала того режиссера в КГБ, а не в милицию. Да, это было похоже на правду: Аля была информатором КГБ, одним из многочисленных стукачей этой страшной цепи, в которую попадало большинство людей — за собственные грехи или по доброй воле.

Существовал еще один важный момент. В последние годы КГБ усиленно брало под контроль всех авторитетных воров, заставляя их работать под своей крышей. Одним из доказательств этому было задание, полученное Емельяновым от Тищенко, — найти строптивого вора и сдать его госбезопасности, чтобы там его быстро придавили к ногтю.

А Аля была тесно связана с ворами, была любовницей Лаши Батумского — авторитетного вора, одного из тех, кто согласился работать под крышей КГБ. Про это Емельянов знал точно.

Выходило, что Артур выкрикнул на пьяную голову правду: Аля была негласным информатором КГБ. Она ли выдала любимого режиссера — это уже другой вопрос, и это было не столь уж важным. Константин мог бы поклясться, что на своем веку она сдала очень многих. Иначе ей никто не позволил бы работать.

Киностудия же вообще была местом, где существовал целый рассадник информаторов для КГБ. Этих стукачей выращивали, культивировали, содержали и лелеяли особенно тщательно.

Ну еще бы — там ведь столько знаменитых артистов, иностранцев, творческих людей, склонных к вступлению в разные организации и к неподчинению власти. К тому же это место, где крутятся большие деньги, получаемые от государства. Ясно, что КГБ не могло остаться в стороне.

Поняв эту истину, такую простую, что она буквально лежала на поверхности, Емельянов всерьез огорчился: ведь тут уже примешивались личные мотивы, и поэтому ему было обидно вдвойне.

Несмотря на то что в своей работе Константин часто пользовался услугами информаторов для раскрытия преступлений, сам он относился к ним с презрением и считал их кончеными суками. Он не считал таких людьми — тех, кто ради собственной выгоды или страха стучал на своих же товарищей. Емельянов хорошо понимал их гнилую сущность и ни за что не хотел бы столкнуться с таким человеком в своей личной жизни. И если Аля действительно стучала для КГБ, а все факты это подтверждали, значит, она была такой же сукой, как все.

А это напрочь перечеркивало личные отношения и любой интерес, который мог испытывать к ней Константин. Он не мог переступить через себя и знал, что ни за что в жизни не сможет это сделать. А раз так, то все выходило гораздо хуже, чем он думал. И гораздо печальней.

Сама же Аля не могла понять раздирающих его чувств. И когда они вошли в комнату, глаза у нее стали как у маленького обиженного щенка — влажные и огромные. И как маленький беззащитный щенок всем своим телом она потянулась к нему, когда больше всего на свете ему хотелось ее оттолкнуть. И не поняла его холодности, примитивно объяснив ее муками ревности.

Аля попыталась его обнять, но Емельянов твердо отвел в сторону ее руки и резко скомандовал:

— Сядь.

Она опустилась на край кровати, с тревогой посмотрела на него. Емельянов набрал в легкие побольше воздуха и решился. Он понимал, что это его единственный шанс узнать правду. Впрочем, он уже знал эту правду, но привык подтверждать любую информацию.

— Как давно ты стучишь для КГБ? — резко спросил.

— Что? — Лицо Али омертвело, с него разом схлынули все краски, и оно застыло, как маска.

— Что слышала. Как давно ты являешься информатором КГБ?

В воздухе повисло страшное молчание — оно было громче и ужасней, чем крик. Аля закрыла лицо руками и зарыдала. Константин обмяк. Ему вдруг показалось, что из него вынули все кости. Чтобы скрыть охватившую его слабость, он придвинул стул и сел на него верхом.

— Говори, — все так же резко потребовал.

— Это получилось случайно, — сквозь рыдания смогла выдавить Аля. — Меня тогда арестовали… Я еще не занималась фарцовкой… Умер один иностранец… Сказали, что меня арестуют, если я не дам информацию на одного человека… Арестуют за убийство! Это 15 лет… А я не убивала его! Я вообще была ни при чем! И я дала…

— Понимаю, — кивнул Емельянов. — Дальше что было?

— Меня не тронули. А дальше я все время сообщала им… Мне дали возможность заниматься фарцовкой. И я… в общем, я говорила то, что от меня требовали.

— Лашу Батумского ты сдала?

— Откуда ты знаешь? — Аля взглянула на него.

— Это не важно, откуда я знаю. Правду говори.

— Ну… В общем… да, я. И мне разрешили оставить машину, которую он мне подарил. Ее не забрали…

— То есть ради машины ты сдала своего любовника? — уточнил Емельянов. Несмотря на весь свой опыт он не мог поверить в такое. Так, по дешевке сдать? Своего презрения он уже не мог скрывать.

— Я его не любила, — Аля тряслась, как в приступе лихорадки, от этой дрожи исчезли даже ее слезы. — Я его не любила, — повторяла как заведенная. — Совсем. Он мне даже противен был! Он бил меня! Изменял. Один раз обворовал даже, забрал золотые украшения, когда в карты проигрался. Я его ненавидела.

— А режиссер Аджанов? Его тоже сдала ты?

— Нет! — Аля закричала, и по этому крику Емельянов понял, что она говорит правду. — Нет, я никогда бы этого не сделала! Нет! Я его любила! Я и сейчас его люблю!

— Ну да, — хмыкнул Константин. — Но ведь он тебя не любил, не ответил тебе взаимностью. Значит, ты могла обозлиться и…

— Нет! — Она перебила его с такой страстностью, что Емельянов даже немного удивился. — Нет, я ни за что этого не сделала бы! Я скорей умерла бы!

— Да ладно! Ты уверена? — Емельянов хмыкнул. — А может, ты прихватила его сценарий, сперла из комнаты в общежитии, и решила отомстить?

— Нет, — Аля затрясла головой, — я не знаю, куда делся этот сценарий. Я в глаза его не видела.

— Откуда Артур знает о твоих связях с КГБ?

— Он не знает. Просто догадывается. А может, сам стучит, поэтому и думает, что все такие, как он.

— Ладно. Успокойся. — Константин уже получил ответы на все свои вопросы и теперь чувствовал только горечь в душе.

— Ты ненавидишь меня, да? — Аля подняла на него лицо, залитое слезами.

— Нет, — пожал он плечами. — Почему я должен тебя ненавидеть? Это ведь твоя жизнь.

Аля приподнялась, достала из тумбочки носовой платок, вытерла глаза. Вздохнула и вдруг произнесла:

— Давай выпьем.

Она подошла к шкафу и достала какую-то необычную бутылку. Сразу было видно, что напиток из дорогих.

— Это виски, — обернулась она к Емельянову. — Очень редкий сорт. Осталось из моих старых запасов. Была одна партия, я даже не стала ее продавать, подарила своим близким друзьям. Ну, и себе оставила. А теперь есть повод. Давай выпьем и забудем все это.

— Нет. — От одной только мысли, что придется с ней пить, Емельянов испытывал настоящее отвращение. — Не хочу. Я и так уже выпил достаточно. По горло…

— Зря отказываешься, — Аля снова смотрела на него, как щенок. — Это очень дорогой и редкий сорт!

— Нет. Пей сама.

— Сама я выпью что-нибудь попроще, — с раздражением она отправила бутылку виски обратно в дебри шкафа, затем подошла к буфету, достала начатую бутылку водки, налила в обычный граненый стакан до половины и опрокинула залпом.

— Мне пора идти, — сказал Емельянов, — постарайся успокоиться и ложись спать. Ничего страшного не произошло.

— Я думала, ты останешься, — посмотрела она ему в глаза.

— Не сегодня. Мне надо побыть одному.

— Значит, ты все-таки меня ненавидишь и никогда больше не позвонишь, — усмехнулась горько Аля.

— Не говори глупости. Ты не сделала мне ничего плохого. Ложись спать.

Когда Емельянов вышел из квартиры Али, стояла глубокая ночь. Однако мысли его работали с поразительной четкостью.

Итак, он понял несколько очень важных моментов. Во-первых, Аля была действительно связана с КГБ. Во-вторых, она вращалась в криминальном мире и закладывала воров. В-третьих, во всей этой истории появилось новое действующее лицо — режиссер Сергей Аджанов, непонятно куда исчезнувший. Роль его в этом деле пока была неясна. И да: Константин прекрасно помнил, что связался с Алей только после загадочной смерти Кашалота.

В общем, этого Аджанова было бы неплохо найти. Что он за опер, если не сумеет отыскать человека? И Емельянов прекрасно знал, что ему следует сделать.

Люди никогда не исчезают бесследно, Емельянов знал об этом больше, чем кто-либо другой. Однако система, в которой он работал, была устроена таким образом, что не всегда работники уголовного розыска могли получить полный доступ ко всей информации. Иногда для них было секретным то, что находилось в ведении органов госбезопасности.

Уголовщина, воровство, мир блатных, поножовщина, кражи, мошенничество, карточное шулерство, убийства на бытовой почве, иногда экономические махинации и хищения — все это было той основной базой, той парафией, в которой работал уголовный розыск. Но стоило только ступить на шаг в сторону, как в дело включался КГБ.

КГБ имел власть и законную базу для того, чтобы скрыть любую информацию, если она проходила под грифом «Совершенно секретно» и дело было открыто в отношении угрозы безопасности государства. Тогда эту информацию никто не смог бы получить.

Сотрудники КГБ смотрели на всех сверху вниз и никогда не шли на сотрудничество с уголовным розыском. А если и поступал такой приказ, то делали они это с неохотой, скрипя зубами, да и то не выдавали всю ту информацию, которой владели.

Емельянов прекрасно понимал позицию сотрудников органов госбезопасности по многим оперативным делам, которые он вел. И приучился сам не лезть на рожон.

Он больше не конфликтовал ни с кем, и если ему говорили передать дело и больше им не заниматься, он спокойно отдавал и выходил из игры. Поступать по-другому было себе дороже. А в те дела, которыми точно могло заинтересоваться КГБ, он старался не лезть. Но теперь произошел сбой.

Он снова влез в дело, которое напрямую было связано с такой секретной информацией. И был только один человек, способный ему помочь.

За несколько последних месяцев в структуре местного отделения КГБ произошли некоторые изменения. Отдел возглавил вечный оппонент Емельянова — Печерский.

И удивительным образом это повышение изменило его характер. Непонятно почему, но Печерский потеплел к Константину. Он больше не ставил ему палки в колеса, а во время нескольких дел, которые Емельянов вел совместно с людьми Печерского, дел, которые касались международных мошенников, проявил себя с огромной лояльностью. Константин даже не подозревал, что Печерский способен на такую лояльность.

Дело карточных шулеров, одно из важнейших и масштабных, которым Емельянов занимался в последнее время, тоже курировалось КГБ.

В этом деле были замешаны интересы международных дипломатов, которых шулеры очищали в гостиницах для иностранцев, и партийной верхушки, элиты города, которые либо сами были вовлечены в паутину незаконной азартной игры по гостиницам и подпольным притонам, либо их отпрыски этим отличились.

Для того чтобы арестовать всю банду и получить полное покровительство КГБ в этом вопросе, Емельянову пришлось предоставить оперативную информацию про этих партийных деятелей. Собранные материалы он передал Печерскому и… забыл об этом. Он и знать не хотел, как тот воспользуется этой информацией. Взамен же опер получил содействие КГБ и со временем арестовал всех.

Хорошее отношение Печерского к нему Емельянова совсем не обманывало. Он прекрасно осознавал, что Печерский — это волк в овечьей шкуре, которому пока выгодно прикидываться добрым.

Константин был согласен играть по этим чужим правилам игры. И не сомневался, что поручение, которое дал ему Тищенко, — поймать залетного вора-бродягу, — исходит непосредственно от Печерского.

Но была еще одна неожиданность, которая поразила Емельянова даже больше, чем повышение Печерского и изменение его отношения. Его друг Андрей Стеклов, с которым Константин так близко сошелся в последнее время, его тайный соратник и в чем-то учитель, пошел работать в отдел Печерского, да еще и его заместителем!

Тогда для Емельянова это стало шоком. Дела Стеклова полностью наладились. Он вылечил глаза, долго лежал в институте Филатова, и лечение дало результат. И вот, поправив свое здоровье, Андрей Стеклов пошел на работу в КГБ, став заместителем Печерского в секретном отделе, о котором даже Емельянов мало что знал.

Стеклов хорошо относился к Емельянову, поэтому полную и правдивую информацию о том, что произошло, Константин получил от него.

Однажды Андрей позвонил ему на работу и открыто пригласил Емельянова в ресторан.

— Хочешь посидеть в «Киеве» сегодня вечером за мой счет? Как в самые лучшие старые времена? — предложил, смеясь.

— Ух ты! А какой повод? — обрадовался Константин, всегда готовый встретиться со своим лучшим другом. Правда, его немного насторожило, что встреча будет в публичном месте. Обычно они встречались в квартирах друг у друга, тайком.

— Есть очень важная новость, о которой я хочу тебе сообщить. Значит, в «Киеве», в восемь.

Первое и единственное, что пришло в голову Константину, было то, что его друг женился наконец-то на Розе Нун. Емельянов знал о серьезном романе Стеклова и сестры опального писателя-диссидента. А в последнее время и сам Андрей признался, что уже несколько месяцев живет в одной квартире с Розой.

Емельянов был очень рад за своего друга. Роза была прекрасной женщиной, и Стеклов очень сильно ее любил. Они словно дополняли друг друга и были одним целым. Андрей перестал скрывать свою подругу, часто они ужинали втроем, и Константин с особой теплотой хранил в памяти эти семейные вечера. Он даже немного завидовал Стеклову — тому удалось встретить такую чудесную женщину. А вот ему, Емельянову, нет…

Собираясь в ресторан, Константин был твердо уверен, что они поженились, и заранее радовался приятной новости.

Однако в ресторане Стеклов был один, без Розы. Он сидел за самым дальним столиком в глубине зала, и Емельянов даже не сразу его увидел. А когда подошел поближе, то разглядел, что лицо Андрея совсем не было праздничным. Оно было хмурым, даже напряженным.

— С чем тебя поздравить? — начал было Емельянов, но Стеклов тут же перебил его, сурово сжав губы:

— Погоди поздравлять. Я хочу, чтобы именно от меня ты узнал эту новость. Так будет честно.

— Ты о чем? — похолодел Константин, поняв, что о свадьбе речь не идет.

— Я пошел работать в КГБ, в отдел, который возглавляет Печерский. Я теперь его заместитель.

— Вот как… — Емельянов растерялся, не зная, что сказать. Это был весьма неожиданный поворот, и к нему он оказался не готов.

— Но я твой друг. И я хочу, чтобы ты знал одно: я всегда буду на твоей стороне, — твердо сказал Стеклов. — Считай, что теперь у тебя есть очень большие связи.

— Ну, не знаю даже, — Емельянов покачал головой, — ты знаешь о моих отношениях с Печерским. Иногда я просто удивляюсь, как он до сих пор меня не убил.

— Они изменятся, и очень скоро, — в голосе Андрея появилась несвойственная ему твердость. — Изменятся в твою пользу.

— Я не был бы так уверен, — буркнул Константин. — Но все равно спасибо, что сказал.

Новость была неоднозначная. Его друг перешел в другой лагерь, и Емельянов мучился догадками, думая, сможет ли он доверять Стеклову, как прежде. И почему вдруг произошли настолько кардинальные перемены, которых раньше Андрей не хотел?

Они выпили, закусили, снова выпили. Между ними возникла напряженность, которой не было раньше. Стеклов это заметил и заговорил:

— Я тебе не враг. Наоборот, я теперь твоя единственная защита. Я всегда буду на твоей стороне.

— Подожди, — внезапно Константина осенило, и он даже похолодел от этой догадки. — А как же Роза? Теперь ты уже не сможешь на ней жениться. Роза — еврейка, и ее брат… Не может заместитель начальника отдела КГБ быть женатым на еврейке, чей брат-диссидент осужден за антисоветскую деятельность!

— Пока не осужден, — мягко поправил его Стеклов. — Роза — это моя боль. Но она меня понимает. Она поддерживает меня во всем. И потом, нам хорошо пока и так.

— Пока — ключевое слово, — мрачно резюмировал Емельянов.

— Все наладится, — как-то неуверенно произнес Андрей. Больше к этой теме они не возвращались.

Со временем опасения Емельянова развеялись, а поддержка Стеклова стала очень сильным козырем, который Константин всегда держал в рукаве. Правда, пока ему не довелось им воспользоваться.

И вот теперь Андрей был единственным человеком, который мог помочь в поисках режиссера. Потому что Емельянов из своей практики твердо знал: люди не исчезают бесследно. Точно так же, как не существует нераскрытых убийств. Если убийство не раскрывают, значит, его не хотят раскрыть. Если человека не находят, значит, кто-то очень не хочет его найти. А кто еще мог найти человека, если не КГБ?

Емельянов с наступлением темноты отправился к Стеклову как в старые добрые времена — с двумя бутылками хорошего вина. Константин не сомневался, что Андрей дома. Одним из важных преимуществ их дружбы было то, что в любое время, без предупреждения, без звонка Емельянов мог заявиться к Стеклову.

Но едва он подошел к двери, как услышал женский плач. Женщина плакала громко, истерично, навзрыд. Емельянов замер прислушиваясь. Когда рыдания несколько стихли, нажал кнопку звонка.

Открыл Стеклов. Лицо у него было печальное, растерянное. Впустил в квартиру. Мимо Емельянова, разувавшегося в прихожей, буркнув какое-то приветствие на ходу, промелькнула заплаканная Роза. Дверь хлопнула, она ушла из квартиры.

— Я не вовремя. Извини, — огорчился Константин.

— Не обращай внимания, — сказал Андрей.

— Глупо появляться вот так, в момент семейной ссоры.

— Мы не ссорились, — Стеклов провел Константина на кухню. — Это другое. Ее брат.

— Анатолий Нун, писатель? — вспомнил Емельянов. — А что с ним? Вроде бы его собирались выпустить…

— Не выпустили. Не успели, — мрачно сказал Андрей, разливая вино. — Он бежал.

— Что? — Константин не поверил своим ушам, так эта новость не вязалась с образом интеллигентного писателя-диссидента, погруженного в свой внутренний, творческий мир.

— Бежал, — повторил Стеклов, — ранив одного из наших сотрудников. Помнишь банду в Бурлачьей Балке, из-за которой ты еще переживал так сильно? Выяснилось, что среди членов этой банды был Анатолий.

— Застрелиться и не встать! — только и прокомментировал Емельянов, залпом выпив стакан вина.

— Нун арестован не был. Сначала появилась информация, что его застрелили. По словам бандитов, был застрелен некий Толик. Но позже выяснилось, что убитый — уголовник Толян-Жмых, неоднократно судимый. А вот Анатолий Нун исчез в неизвестном направлении. Ты представить себе не можешь, как я его искал!

— Да уж представляю, — хмыкнул Емельянов.

— Обыскал все тюрьмы, влез даже в секретные тюрьмы и спецприемники КГБ. Нигде не было никакого следа! Я ничего не нашел. Он как в воду канул, растворился.

— Может, живет где-то под другими документами? — предположил Константин.

— Может. Но как найти его в таком случае, если по поддельным документам он залег на дно?

— Ну и ну… — Емельянову было понятно расстройство его друга. Так искать человека было все равно что иголку в стогу сена.

— Сегодня я сообщил Розе, что ничего не нашел, что следы Анатолия потеряны. С ней случилась истерика. Я не мог ее успокоить. Она сказала, что ей надо побыть в одиночестве, прийти в себя, и ушла домой, — мрачно закончил свой рассказ Стеклов.

— Что теперь делать? — нахмурился Емельянов. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Поможешь, если случайно к тебе попадет какая-нибудь информация. Я все равно буду его искать и найду! — В сердцах Андрей стукнул по столу кулаком. — Люди не исчезают бесследно.

Сам того не зная, Стеклов повторил собственную фразу Константина.

Они помолчали. И тут Андрей остро взглянул на Емельянова, и тот вспомнил, зачем пришел. Как всегда, Стеклов отлично умел прочитывать все мысли на его лице.

— Говори, — просто сказал он.

И Константин начал. Он стал рассказывать историю пропавшего режиссера, и сам даже не заметил, как заговорил с самого начала, вспомнив о Кашалоте, и о его жене, и об Але, и обо всем остальном.

Стеклов слушал не перебивая.

— В том, что этот режиссер арестован нашим ведомством, я даже не сомневаюсь, — сказал он наконец. — Это я выясню достаточно просто. Другой вопрос: за что? Интересно, о чем он писал в своем пропавшем сценарии, если его за это арестовали?

— Что-то настолько крамольное, что от сценария не осталось и следа? — предположил Емельянов.

— След остался, и он найдется, — не согласился с ним Андрей. — Хорошо, допустим, я отыщу следы этого режиссера? Дальше что?

— Дальше ты попросишь Печерского дать мне возможность его допросить, — твердо сказал Емельянов.

— Допросить о чем? Ты уверен, что действуешь не из ревности? — прищурился Стеклов.

— Не смеши меня! — хмыкнул Константин. — Я не люблю Алю. И никогда не любил. Я просто чувствую, что режиссер имеет связь со всеми этими загадочными событиями.

— Ты юрист, — строго сказал Стеклов, — а я просто чувствую — это не разговор для юриста. Ты ведь не в детском саду.

— Согласен, — кивнул Емельянов, — получается глупо. Но другого объяснения у меня нет.

— Знаешь, что в твоей истории беспокоит меня больше всего? — Андрей прищурился, бросив на Емельянова проницательный взгляд. — Это поручение, которое дал тебе Тищенко. И судьба Кашалота.

— Не понял? — удивился Емельянов. — Какая связь?

— Я тебе расскажу, — кивнул головой Стеклов. — Но учти — информация крайне секретная. О ней не знает никто в твоем ведомстве.

Но уже через несколько дней Емельянов понял, что выбрал крайне неудачное время, чтобы вести поиск человека, в исчезновении которого принимало деятельное участие КГБ.

Наступил апрель, и обстановка в стране оказалась крайне напряженной. Изменения в обществе касались не только воров. Самой первой и важной ласточкой было коллективное письмо против репрессий.

Именно после него во всех отделениях на местах КГБ значительно усилил свою работу. Если раньше какие-то не слишком буйные факты неповиновения еще могли спустить с рук, закрыть на что-то глаза, то после проблем, связанных с письмом, ситуация обострилась. Были проведены более жесткие аресты, а все несогласные с властью были взяты под суровый контроль.

В общем, всем отделам КГБ было чем заниматься на местах. И Емельянов, до которого не могли не доходить слухи о том, что происходит в стране, думал, что сейчас его другу не до поисков пропавшего режиссера.

Однако Стеклов все же улучил момент, выбрал время и дал понять Константину, что продолжит вести поиски, несмотря на обострившуюся обстановку, особенно на Украине.

Что же произошло в стране?

В апреле 1968 года было отправлено общественное письмо с требованием прекратить практику противозаконных политических процессов. Письмо было написано в сдержанных формулировках, осторожно и толерантно.

В нем обращалось внимание на отход от решений ХХ съезда КПСС, на нарушения социалистической законности. Организаторами письма были Иван Светличный, Иван Дзюба, Виктор Боднарчук, Юрий Цехмистренко, Ирина Заславская, Михаил Белецкий.

Среди подписантов были писатели, художники, авторитетные ученые. Чтобы передать письмо адресатам, Ирина Заславская и Михаил Белецкий лично поехали в Москву. Заславская отнесла оригинал письма с подписями в приемную ЦК, где оставила для ответа свой домашний адрес, а Белецкий отнес экземпляр Петру Якиру для дальнейшего распространения.

Письмо выглядело так.

«Генеральному секретарю ЦК КПСС

Л. И. Брежневу

Председателю Совета министров СССР

А. Н. Косыгину

Председателю Президиума Верховного Совета СССР

Н. В. Подгорному

Уважаемые товарищи!

Обращаемся к Вам по вопросу, глубоко волнующему различные круги советской общественности.

На протяжении нескольких последних лет в Советском Союзе проводятся политические процессы над молодыми людьми из среды творческой и научной интеллигенции. Мы обеспокоены этими процессами по ряду причин.

Прежде всего, нас не может не тревожить то, что при проведении многих из этих процессов нарушались законы нашей страны. Например, все процессы в Киеве, Львове и Ивано-Франковске 1965–1966 гг., на которых осуждено более 20 человек, проводились в закрытом порядке — вопреки тому, что прямо и недвусмысленно гарантировано Конституцией СССР, Конституциями союзных республик и их уголовными кодексами. Более того, закрытый характер процессов способствовал нарушению законности в самом ходе судебных разбирательств.

Мы считаем, что нарушение принципа гласности судопроизводства идет вразрез с решениями XX и XXII съездов партии о восстановлении социалистической законности, вразрез с интересами советского общества, является надругательством над высшим законом нашей страны — Конституцией Союза Советских Социалистических Республик — и ничем не может быть оправдано.

Принцип гласности включает в себя не только открытое судебное разбирательство, но и широкое и правдивое освещение его хода в печати. Известно требование В. И. Ленина о том, что широкие массы должны все знать, все видеть и иметь возможность обо всем судить, что особенно в отношении карательных органов «масса должна иметь право знать и проверить каждый, даже наименьший шаг их деятельности» (В. И. Ленин, т.27, стр.186). Между тем, наша печать совершенно не реагировала на политические процессы, проводимые на Украине. Что же касается политических процессов, проводившихся в Москве, то краткие сообщения о них, появившиеся в печати, способны скорее вызвать недоумение и оскорбить своим неуважением к здравому смыслу советского читателя, нежели дать ему действительную информацию о слушавшихся делах и ходе судебного разбирательства.

Эта — по сути — бесконтрольность и непубличность сделала возможным нарушение конституционных гарантий и процессуальных норм. Стало почти правилом, что на подобных политических процессах суд отказывается выслушивать свидетелей защиты и ограничивается только свидетелями обвинения. Факты, приведенные в получившем широкую известность открытом письме П. Литвинова и Л. Богораз, красноречиво свидетельствуют о том, что суд над Галансковым, Гинзбургом, Добровольским и Лашковой проводился с грубым нарушением процессуальных норм.

Обращает на себя внимание то зловещее обстоятельство, что во многих случаях подсудимым инкриминируются высказываемые и отстаиваемые ими взгляды, отнюдь не имеющие антисоветского характера, а лишь содержащие критику отдельных явлений нашей общественной жизни или критику явных отступлений от социалистического идеала, явных нарушений официально провозглашаемых норм. Например, журналист Вячеслав Черновол был судим Львовским областным судом 15 ноября 1967 г. только за то, что собрал и представил в официальные органы материалы, раскрывающие противозаконный и юридически безграмотный характер политических процессов, проведенных на Украине в 1965–1966 гг. И несмотря на то, что обвинение не смогло выдвинуть против В. Черновола ничего вразумительного, не смогло даже выставить против него ни одного свидетельского показания (из двух привлеченных обвинением свидетелей один не явился на суд по неизвестным причинам, а другой отказался от своих прежних показаний и дал показания в пользу В. Черновола), несмотря на то, что защита убедительно и ярко вскрыла всю смехотворность выдвинутого против В. Черновола обвинения — суд все-таки удовлетворил все требования обвинения и приговорил молодого журналиста к трем годам лишения свободы.

Все это и многие другие акты говорят о том, что проводимые в последние годы политические процессы становятся формой подавления инакомыслящих, формой подавления гражданской активности и социальной критики, совершенно необходимой для здоровья всякого общества. Они свидетельствуют об усилившейся реставрации сталинизма, от которой столь энергично и мужественно предостерегают И. Габай, Ю. Ким и П. Якир в своем обращении к деятелям науки, культуры и искусства в СССР. На Украине, где нарушения демократии дополняются и обостряются извращениями в национальном вопросе, симптомы сталинизма проявляются ещё более явно и грубо.

Мы считаем своим долгом выразить глубокую тревогу по поводу происходящего. Мы призываем Вас использовать свой авторитет и свои полномочия в том направлении, чтобы органы суда и прокуратуры строго соблюдали советские законы и чтобы возникающие в нашей общественно-политической жизни трудности и разногласия разрешались в идейной сфере, а не отдавались компетенции органов прокуратуры и госбезопасности.

Апрель 1968»

После небольшой паузы начались репрессии против подписантов. Поначалу — административные, а затем — и уголовные, судебные преследования.

Все отделения КГБ на Украине получили суровую разнарядку из Москвы, так сказать, полуофициальный приказ: искать террористические «бандеровские» организации с центром в Киеве и в других крупных городах, которые направляются и финансируются «западными спецслужбами».

Последовало множество арестов, так как под эту формулировку можно было подогнать кого угодно. Часто КГБ просто устраняло неугодных людей, пользуясь вымышленными обвинениями в терроризме.

Если раньше репрессивные процессы немного затихли, стали более мягкими, то теперь они возобновились со всей серьезностью. И эти репрессии носили более «коварный» характер, потому что арестованных отправляли не только в тюрьму. В репрессивной машине появилось явление более страшное, чем тюрьма. И Емельянову предстояло столкнуться с этим очень скоро…

Было около 9 утра, но, несмотря на то что в эту ночь Константин нормально не спал, чувствовал он себя отдохнувшим. Очевидно, усыпляли его не сильно ядовитой смесью.

«Увидишь квартиру — как же», — усмехнулся про себя. Печерский был хитер, но и он, оперуполномоченный Константин Емельянов, не лыком шит. Он сразу догадался, что Аджанов находится в специализированной психиатрической лечебнице строгого, закрытого, тюремного типа. Он знал о таких местах. И понимал, что несчастного режиссера не могли поместить в камеру, даже в тюрьму КГБ, даже в подвалы на Бебеля.

Аджанов обрек себя сам. С ним было все ясно. В сценарии якобы хвалил немцев, сильную подготовку немецких солдат и диверсантов — это пропаганда нацизма, уголовное преступление. Плюс 121 статья.

Емельянов никогда не относился отрицательно к гомосексуализму, ему просто было на это плевать. Лично он предпочитал женщин. Какое ему было дело до того, что кто-то предпочитает мужчин? Да пусть все остальные спят, с кем угодно! Ему-то что?

Но после разговора с Печерским Константин впервые задумался о том, что представляла собой эта статья. И разве правильным было то, что у людей, предпочитающих жить не как все, сразу диагностировали психическое заболевание?

Косвенно Печерский признался, что режиссер Аджанов в данный момент находится в сумасшедшем доме, потому, что он «психически больной». Связано ли было это со 121 статьей? И действительно ли всех, кто был осужден по этой статье, считали психически ненормальными?

Емельянов уже сталкивался с тем, что да, считали, а гомосексуализм рассматривали как психическую болезнь. Но… это был вывод той системы, где во главу угла всегда ставили лицемерие. Так ли это было на самом деле? И как вообще появилась эта пресловутая 121 статья?

Исторически в бывшей империи к гомосексуалам относились гораздо терпимее, чем в других европейских странах. Светское уголовное право не касалось этого вопроса вплоть до XVIII века. Впервые антигомосексуальное законодательство ввел Петр Первый в 1706 году, скопировав немецкий воинский устав. Однако распространялось оно только на военнослужащих.

Октябрьская революция 1917 года привела к отмене всех царских законов. Но новые уголовные законы не предусматривали наказания за однополые сношения.

Самая серьезная антигомосексуальная кампания началась в ходе сталинских репрессий. В 1933 году вступающие в однополые контакты мужчины были объявлены «шпионами» и «контрреволюционерами», разрушающими советское общество. А в уголовный кодекс были внесены соответствующие изменения.

В начале первой пятилетки и в связи с фактическим приходом к власти Сталина наметился ряд новых процессов. Во-первых, роль биологических наук, таких, как психиатрия, эндокринология, в представлении о человеческой природе снижалась. На первое место в угоду политическому курсу выходили социальные дисциплины, провозгласившие приоритет внешних факторов среды над внутренними факторами организма.

Соответственно, роль медицины в решении социальных проблем снижалась. А гомосексуальность в представлении идеологов режима перешла из категории «болезнь» в категорию «преступный социальный порок».

Во-вторых, в этот исторический период человеческая сексуальность стала восприниматься властями как часть политического курса и проверки на лояльность к системе. Любящие по-другому стали восприниматься как инакомыслящие, как «контрреволюционные элементы».

В-третьих, первая пятилетка, коллективизация, индустриализация, экономический коллапс спровоцировали массовое переселение людей и социальный кризис.

Для борьбы с этим власти ввели паспортную систему, систему сбора информации о людях, в том числе сугубо личного характера. Был создан план по социальной чистке городов и борьбе с «антисоциальными аномалиями», «классово чуждыми элементами», «остатками буржуазии». В это число включались представители уличных субкультур — проститутки, нищие, бездомные и гомосексуалисты.

Решение задачи социальной чистки было возложено на наркомат соцобеспечения, милицию и ОГПУ.

В-четвертых, изменился политический климат. В это время спецслужбы начали новые политические репрессии, в рамках которых проводился целый ряд коллективных дел о «контрреволюционной деятельности». Важное значение приобрел и внешнеполитический курс.

В это время одной из главных держав стала Германия — арена столкновения идеологии фашизма и коммунизма. В начале этой битвы коммунистическая партия Германии поддерживала гей-движение и выступала за отмену немецкого антигомосексуального законодательства.

Однако в 1931 году стало известно о гомосексуальности одного из лидеров партии нацистов Эрнста Рёма. В угоду политической конъюнктуре немецкие социал-демократы выступили с гомофобными нападками в адрес оппонентов.

После поджога Рейхстага в феврале 1933 года был арестован коммунист Маринус Ван дер Люббе, являвшийся гомосексуалистом. Он был обвинен нацистами в данном преступлении, а его политические воззрения были использованы для обвинения в этой акции международного коммунизма и ликвидации Коммунистической партии Германии. Коммунистический интернационал в попытках отмежеваться от Ван дер Люббе использовал крайне агрессивную гомофобную риторику, обвинил его в сотрудничестве с нацистами и сексуальной зависимости от Эрнста Рёма. Данная риторика продолжилась в борьбе двух идеологий. Это оказало сильное влияние на позицию СССР в вопросе гомосексуализма.

Кроме того, в декабре 1932 года на фоне внутренних экономических неудач и социальной нестабильности сталинское руководство решило провести чистку партийных рядов.

Ленинский министр Чичерин был гомосексуалом. В период его руководства на дипломатическую работу в наркомат иностранных дел поступило много гомосексуалистов, которые были его доверенными лицами. Это тоже сыграло свою роль в негативном отношении советского руководства к однополым отношениям.

В начале 1930-х годов советская разведка завербовала в Великобритании ряд агентов, составивших так называемую «Кембриджскую пятерку». Четверо ее членов являлись гомосексуалистами. В дальнейшем это использовалось для их шантажа советскими спецслужбами, ведь в Великобритании за это преследовали. А в СССР уяснили, что гомосексуальность является отличным средством для шантажа многих иностранцев из дипломатического корпуса.

В августе — сентябре 1933 года ОГПУ провело серию рейдов и арестовало в Ленинграде и Москве несколько сотен гомосексуалистов. 15 сентября заместитель председателя ОГПУ Ягода направил Сталину докладную записку, в которой сообщал о раскрытии объединения гомосексуалов, которые якобы занимались «созданием сети салонов, притонов, очагов, групп и других организованных формирований для превращения в прямые шпионские ячейки. Актив, используя кастовую замкнутость в непосредственно контрреволюционных целях, политически разлагал разные общественные слои юношества, в частности, рабочую молодежь, пытаясь также проникнуть в армию и на флот».

На эту записку Сталин наложил резолюцию: «Т. Кагановичу. Надо примерно наказать мерзавцев, а в законодательство ввести соответствующее руководящее постановление».

Через три месяца, 13 декабря 1933 года, Ягода направил Сталину «Проект Постановления Президиума ЦИК СССР» с пояснительной запиской к нему, в которой уже не упоминается обвинение в шпионаже.

16 декабря Политбюро ЦК ВКП (б) проект Ягоды утвердило. 17 декабря Президиум ЦИК СССР принял постановление. На основании ст. 3 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик президиум Центрального исполнительного Комитета Союза ССР постановляет: распространить уголовную ответственность за мужеложство, то есть половое сношение мужчины с мужчиной, на случай добровольных сношений, независимо от недостижения одним из участников половой зрелости.

Предложить центральным исполнительным комитетам союзных республик включить в уголовные кодексы этих республик новую статью следующего содержания: «мужеложство, то есть половое сношение мужчины с мужчиной, влечет за собой лишение свободы на срок до 5 лет». «Мужеложство, совершенное с использованием зависимого положения либо с насилием, за плату, по профессии или публично, влечет за собою лишение свободы на срок до 8 лет».

7 марта 1934 года Президиум ЦИК СССР принял постановление в новой редакции, которая исключила ряд формулировок отягчающих обстоятельств и установила нижние сроки наказания, что было новшеством для законодательства того времени: лишение свободы на срок от 3 до 5 лет; с применением насилия — на срок от 5 до 8 лет.

Введение статьи в союзных республиках произошло в разные сроки. Первой поправки в Уголовный Кодекс внесла Украинская ССР — 11 января 1934 года.

Вскоре после принятия антигомосексуального закона Сталину поступило письмо от жившего в Москве британского коммуниста и журналиста Гарри Уайта. В этом письме он попросил Сталина разъяснить принятие нововведения, параллельно осветив позитивные марксистские взгляды на гомосексуальность и намекнув, что данные действия СССР вызовут негативную реакцию Коминтерна. Сталин на письмо не ответил, но на полях сделал заметки, надписи «идиот и дегенерат».

Однако уже 23 мая 1934 года по заказу Сталина в газетах «Правда» и «Известия» вышла статья Максима Горького «Пролетарский гуманизм». Гомосексуальности давалась однозначная оценка как зловредному свойству немецких оппонентов.

«Не десятки, а сотни фактов говорят о разрушительном, разлагающем влиянии фашизма на молодежь Европы. Перечислять факты — противно, да и память отказывается загружаться грязью, которую все более усердно и обильно фабрикует буржуазия. Укажу однако, что в стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодежь, признан социально преступным и наказуемым. А в «культурной» стране великих философов, ученых, музыкантов он действует свободно и безнаказанно. Уже сложилась саркастическая поговорка: «Уничтожьте гомосекусалистов — фашизм исчезнет».

Вслед за Горьким этот тезис повторила на Первом съезде советских писателей М. Шагинян: «Без притока свежей социальной новизны, в затхлой атмосфере типических трафаретов любовь белокурых немца и немки так загнила и выветрилась в искусстве, что пришлось подновлять и сдабривать ее домашними средствами, внутри своих же расовых возможностей, то есть вводить в литературу гомосексуализм и прочие формы извращений».

Введение статьи за «мужеложство», в отличие от других уголовных законов, не сопровождалось обычными циркулярными письмами, разъясняющими ее для судов и прокуратуры.

Однако суды были информированы. Разъяснения передавались устно или секретным циркуляром. При этом в советских уголовных кодексах, как и в царском, не давалось расшифровки формулировок, что также повлекло разночтения. Уклонялся от прямого пояснения и Верховный суд.

Ряд дел гомосексуалов рассматривались трибуналами ОГПУ тайно, во «внесудебном порядке», как политические преступления. Другие проходили через суд. Суды часто проходили за закрытыми дверями, ни один из них не был показательным процессом. Дела заводились на основании доносов или результатов милицейских рейдов.

В ходе следствия у арестанта выпытывали имена других известных ему гомосексуалистов, просматривались дневники, личная переписка, телефонные блокноты. Все это служило основанием для дальнейших арестов.

Доказательствами в суде обычно служили показания свидетелей и признания обвиняемых, часто проводилась судебно-медицинская психиатрическая экспертиза.

После смерти Сталина в 1956 году начались процессы «десталинизации» и «хрущевской оттепели», направленные на политические преобразования в стране и деконструкцию системы тотального насилия. Был взят под контроль КГБ, прекращен массовый террор, демонтирована система ГУЛАГа, проведена амнистия, пересмотрены репрессивные законы. Скорректирована государственная идеология.

Однако установление «социалистической законности» не привело к пересмотру антигомосексуальной политики. Известно, что в 1958 году был издан секретный документ МВД «Об усилении борьбы с мужеложством». Однако его содержание являлось серьезной государственной тайной.

В ходе реформы уголовного законодательства в начале 1960-х годов были приняты новые уголовные кодексы союзных республик. Но наказание за добровольные гомосексуальные связи осталось. Изменился и номер статьи. Теперь это была статья 121. Фактически она повторяла предыдущую, отменяя только нижний предел наказания и уточняя отягчающие квалификации.

Угроза уголовного преследования побудила многих людей бежать из СССР. Так «невозвращенцем» в 1961 году стал балетный артист Рудольф Нуреев.

Кроме судебного преследования милиция и КГБ вели списки действительных и подозреваемых гомосексуалов. Эта информация часто использовалась для шантажа.

Во всех крупных городах СССР продолжали существовать места встреч геев, «плешки», однако все они находились под пристальным наблюдением милиции и КГБ.

Антигомосексуальный закон также использовался для борьбы с инакомыслящими и неугодными. По нему часто осуждались участники диссидентских движений. Однако верхние пределы сроков заключения по этой статье советские суды никогда не давали.

Милиция четко реагировала на все заявления о гомосексуальности. Часто велись списки гомосексуальных мужчин, которых, шантажируя уголовным делом, заставляли стать информаторами.

После реформы статьи о мужеложстве в Уголовном кодексе 60-х годов ежегодно в СССР по ней осуждалось около тысячи человек.

При этом по статье 121 судили только мужчин. Женщин не могли уголовно преследовать из-за их сексуальности. Для них практиковалось медикаментозное и психиатрическое «лечение» — их сразу отправляли в психиатрические клиники. Многих мужчин — тоже.

Психиатрическая больница часто была наиболее вероятным путем разрешения ситуации. В СССР для лечения женщин и мужчин, которые могли оказаться в психиатрической лечебнице, использовали электрошок и медикаментозные препараты.

Лори Эссиг, американский профессор социологии, посещавшая СССР, выяснила, что в СССР некоторые врачи делали мужчинам и женщинам с гомосексуальной ориентацией операции по смене пола. В основном это исходило из теории о том, что если, например, у мужчины сексуальное влечение направлено на мужчину, то он женщина.

Таким образом советские врачи пытались «излечить» гомосексуалистов. Для этого не обязательно нужно было решение суда. Достаточно было обратиться за помощью и стать пациентом. Такие операции делались за счет государства.

Однако такие операции широко не афишировались и были очень опасны. Большинство пациентов умирали на операционном столе. Поэтому работу над улучшением и изучением таких операций постоянно проводили в секретных клиниках спецслужб — под тщательным присмотром КГБ. В этих же клиниках на гомосексуалах проводили различные опыты. Часто они становились жертвами шокирующих медицинских экспериментов.

На них испытывали вакцины и яды, вещества, провоцирующие развитие различных болезней, психотропные вещества и новые, неизученные наркотики.

В жертвы экспериментов отбирали особо «социально опасных» — то есть гомосексуалистов, уже осужденных по 121 статье и вновь замеченных в каких-то нарушениях закона. Такие люди были «социально неисправимыми».

Официально они проходили лечение в психиатрических клиниках по решению суда. Но из клиник они больше не выходили. О существовании подобных клиник ничего не знали даже многие сотрудники правоохранительных органов. А места их нахождения содержались в глубоком секрете.

Прошел месяц, когда Сергей изучил все подробности страшного места. Даже больше месяца — он давно потерял счет времени.

Очень скоро Аджанов понял, что отделение, в котором они находятся, это секретная часть одной из больниц. Что это за больница, он так и не узнал, — их отделение находилось во флигеле, стоящем за высокой и прочной стеной, и вход в него был запрещен всем сотрудникам без исключения. Здесь могли находиться только пациенты и свой персонал. Для всех же остальных попадание на секретный объект грозило очень большими неприятностями — вплоть до ареста и заключения в такую же психушку.

За это время Сергей уже вполне уверенно стал передвигаться по территории, за исключением сада вокруг отделения — выходить на улицу запрещалось.

И все эти месяцы он недоумевал: почему с ним ничего не делали, тогда как других пациентов лечили довольно сильными препаратами.

Несколько раз Сергей спрашивал об этом своего лечащего врача и получал один и тот же ответ: для него, мол, предназначена экспериментальная терапия. Препарат, который предназначается ему, в больницу еще не завезли. Как только привезут, сразу начнут лечение.

Аджанов с содроганием ждал этого дня, каждый раз наблюдая за страшными муками, которые испытывали постоянно меняющиеся соседи по палате. По мере возможности он старался облегчать их. Постепенно Сергей узнал все названия препаратов, используемых в советской карательной психиатрии, и даже умел распознать, от какого из них испытывают муки несчастные, которых заносили в палату в состоянии овоща.

Очень скоро он узнал, что пациенты этого отделения делятся на две категории: бродяги, бездомные и политические, в том числе «отказники» — люди, которые хотели покинуть страну, выехать за рубеж, чаще всего в Израиль, и люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией.

В СССР на улицах действительно не было бомжей. Боролись с ними просто: милиция подбирала их и отвозила в дежурную на тот день по городу психбольницу. Там бродягу мыли и определяли в отделение, где врач выяснял, откуда тот родом. И тогда его могли отправить на родину — по месту прописки. Если у него были родственники, из местной больницы бездомного им возвращали, а если родственники не находились, его устраивали в интернат для психохроников.

Придумать диагноз проблем не было. Чаще всего он звучал так: «органическое поражение центральной нервной системы, осложненное хроническим алкоголизмом». Ну или же самый любимый диагноз советских психиатров: «вялотекущая шизофрения».

Отказывавшихся лечиться привозили в больницу «на вязках» — зафиксировав широкими брезентовыми ремнями.

В отделении бродягу определяли в наблюдательную палату, делали успокоительный укол — аминазин внутримышечно, если он начинал буянить — ремнями привязывали к кровати.

В наблюдательных палатах, рассчитанных на 8–12 коек, дверей не было. Постоянно дежурил санитар, он же охранник. За поступившим двери отделения закрывались на контрольный ключ, а его дальнейшая судьба полностью зависела от квалификации, а больше от человеческих качеств лечащего врача.

Сам же персонал делил поступавших на тех, кто «по поведению», и тех, кто «по состоянию». Для первых пребывание в больнице было наказанием, вторых нужно было лечить.

Наиболее эффективным средством коррекции поведения был сульфозин — стерильная взвесь серы в персиковом масле. Изначально он был показан как шоковая терапия для лечения затяжных и резистентных к психотропным препаратам форм шизофрении.

Внутримышечные инъекции сульфозина вызывали выраженный пирогенный эффект — резко повышалась температура тела. Чаще всего этот препарат применялся в качестве наказания. Температура под 40 и резкая болезненность в местах инъекций надолго избавляли несчастного от нарушений поведения.

Обычно уколы делались в ягодицу, реже — в обе ягодицы или под лопатку. Существовал и так называемый «сульфозиновый крест» — четыре инъекции одновременно: под лопатки и в ягодицы. Это была очень жестокая форма наказания.

Но самым худшим было сочетанием сульфозина с другим препаратом — галоперидолом. Как уже говорилось, сульфозин вызывал высокую температуру и сильную боль в местах инъекции, а от галоперидола сводило мышцы. Представить это нормальному человеку невозможно — адское сочетание.

После курса сульфозина и галоперидола поведение пациента полностью менялось. О противоречиях с властью можно было забыть — на это не хватало сил.

Сульфозин был изобретен в 1920-х годах австрийским врачом-нацистом Юлиусом Вагнер-Яуреггом. За это изобретение он даже получил Нобелевскую премию. Со временем в советской психиатрии «пирогенная терапия» станет одной из самых любимых и применяемых на практике.

После того, как температура поднимается до 40 градусов, человек начинает чувствовать лихорадку, он не может встать, не может пошевелиться. Это продолжается день-два. Если же такое «лечение» повторить, то это состояние может продлиться и неделю, и десять дней. И от человека уже ничего не останется…

Еще одним методом наказания был препарат аминазин. От него пациент чувствовал полное отупение, сонливость. После его приема можно было спать несколько суток подряд. Если такое средство применялось систематически, то пациент мог спать в течение всего срока его употребления.

Со временем появлялись и новые медикаменты, которые могли оказывать очень сильное влияние и на здоровый мозг. Они легко разрушали волю, память, интеллект и имели физически болезненные побочные эффекты.

Сульфозин, аминазин пополнил и длинный ряд новоиспеченных нейролептиков.

С конца 1960-х годов политическая медицина в СССР стала медициной пыточной. Место аминазина занял препарат аналогичного действия, но гораздо более сильный — тизерцин. Он вызывал затуманенность сознания, резко понижал кровяное давление, из-за чего пациент внезапно терял сознание, мог упасть куда угодно, серьезно травмироваться и даже умереть. Были случаи, когда пациенты падали на бетонный пол и умирали от кровоизлияния в мозг.

Даже от малых доз тизерцина человек впадал в странное состояние, сравнимое с параличем — тело его не слушалось, не двигался ни один мускул. Пациент мог часами лежать полностью обездвиженный, неспособный пошевелить даже пальцем.

Голова его тоже переставала соображать. Полностью высыхали нос и горло, постоянно хотелось пить. Говорить было невозможно. При попытке встать пациент мог потерять сознание.

Нейролептик также притуплял и мышление, и круг интересов. У человека начинались серьезные провалы в памяти, часто он не мог даже вспомнить, как его имя, кто он такой.

Еще одним страшным препаратом был трифтазин. Он был противоположностью аминазину-тизерцину. Трифтазин вызывал беспокойство, от него начиналась бессонница. Буквально через час после инъекции пациент становился беспокойным. Как будто ему хочется потянуться, подвигаться, походить, когда он засидится или залежится, но сил у него нет, а остановиться нельзя… И он ходит до тех пор, пока у него не начинается головокружение, и он не падает на кровать в кратковременном забытье. Акатизия — так это называется медицинским языком.

Вот как описывали это состояние пережившие пациенты. «Вначале испытываешь ощущение непонятной неусидчивости. Сядешь — вдруг хочется встать. Пойдешь — вдруг хочется остановиться или прилечь. Ляжешь — тоже долго не пролежишь. Срываешься с койки и начинаешь носиться по палате неизвестно зачем. И так до полного изнеможения… Взгляд ни на чем не может остановиться, мысль не может принять какую-то конкретную форму. Даже свидание с родственниками становится в тягость. Полностью пропадает аппетит. Мир становится пустым и ненужным… Состояние жуткое и трудно поддается описанию…»

Аналогичным, но еще более сильным действием обладал французский препарат мажептил. Его действие наступало через час после приема таблетки.

Тело казалось парализованным, ноги отказывались гнуться. А вскоре поражение переходило и на мозг. Обрывки мыслей начинали путаться, язык отказывался повиноваться, тело била дрожь, руки тряслись. В глазах плясали черные точки. Потом приходило физическое недомогание, сонливость, слабость…

Но самым «главным блюдом» в карательной психиатрии был галоперидол. Его назначали чаще всего самым тяжелым политическим. И тогда, когда нужно было убить…

Почти сразу же, как только Аджанов узнал о свойствах этого препарата, он и стал различать пациентов после приема галоперидола.

Вот по коридору бродит заключенный, только что получивший горсть таблеток галоперидола. Его гоняет неусидчивость, глаза остекленели. Но самое страшное происходило потом. Прямо на глазах у него непроизвольно отходила вниз челюсть. Он пытался вернуть ее обратно, но это ему не удавалось, челюсть все равно отпадала. Мускулы его не справлялись с напряжением. Изо рта начинала капать слюна. Рот его открывался больше и больше. Несчастный пытался вправить челюсть руками, но тщетно. В выпученных глазах появлялся дикий ужас. Спазм не проходил, челюстные мышцы растягивались на всю возможную длину, причиняя ему невообразимую боль.

И тут же начинался другой спазм — глазные яблоки закатывались наверх, заходили под самые надбровья, и дальше скручивалось уже все тело.

Вздергивалась вверх голова, пальцы скрючивались, как когти, ступни подгибались внутрь… Несчастный падал на пол, мычал и стонал, бился в муках, как раненое животное. Его позвоночник выгибался — в медицине это называлось опистотонус. Спазму могли подвергнуться и мускулы челюсти и пищевода.

Однажды Аджанов видел кормление пациента под галоперидолом. Санитар взял с подноса миску супа и опрокинул ее туда, где, по его мнению, находился рот. Сергей едва не закричал от ужаса. Но было совершенно не понятно, горячо несчастному или не горячо. В его рот попала только незначительная часть супа, остальное полилось за ворот рубахи и на пол. Но несчастный не сделал ни одного глотательного движения — он не мог глотать.

Почти таким же, спустя несколько месяцев, ближе к лету, появился в палате Анатолий Нун. Его вел санитар. Обрадовавшись, Аджанов невольно бросился к своему тайному другу. Но, увидев, в каком состоянии тот находится, едва не зарыдал от ужаса. И сразу все понял.

Анатолия невозможно было узнать. В его глазах была невыносимая боль и тоска. Говорить он не мог, но пытался. Из его речи часто нельзя было разобрать ни одного слова, даже звуки он издавал с перерывами.

Санитар бросил Нуна на койку и ушел. Аджанов тут же присел рядом, пытаясь отогреть его ледяные ладони. Анатолий откинулся на спинку койки стараясь найти опору.

Было видно, как он сдерживает себя, временами закрывая глаза, как ему хочется вести разговор. Но изо рта его вырывалось только чудовищное, нечленораздельное мычание.

И тут внутренние силы истощились. Нун стал задыхаться. Его начало ломать, лицо исказилось судорогой, стало сводить руки и ноги. Он судорожно вытягивался, напрягаясь всем телом, затем бессильно упал на койку.

Сергей пытался что-то сказать, почти кричал, но было видно, что Нун его не слышит, он никак не реагировал.

Аджанов бросился к двери, замолотил по ней кулаками. Появился охранник, приоткрыл дверь, кинул взгляд на Анатолия, который в судорогах бился на койке. И ушел, ничего не сказав…

Аджанов заплакал. Все, что он мог, только сесть рядом, обхватить руками несчастного, пытаясь хоть чуточку уменьшить жуткие спазмы, хоть как-то избавить его от ужасающих мук… Но это было невозможно…

Сергей был единственным, кто все видел. Другие пациенты не могли этого понять. Он знал, что прямо перед ним разверзся ад. «Психиатрический ГУЛАГ» действовал во всю мощь. Спрятаться было невозможно.

В карательной психиатрии действовал свой уголовный кодекс, и причин для «госпитализации» был миллион. Формальное членство в диссидентской организации и просто написание каких-либо открытых писем уже были прямо дорогой в психушку. Так же, как и чтение литературы, запрещенной в СССР, как и попытка выехать из страны.

Наконец, можно было просто собраться компанией за чаем или водкой, слушать западное радио и вести политические разговоры. И оказаться после этого в буйном отделении, где наказанием было уже само соседство с тяжелыми душевнобольными.

Припадки, ссоры, насилие санитаров, драки — все это происходило 24 часа в сутки. Если пациентам не делали карательных инъекций, то их заставляли слушать стоны других, вызванные или теми же инъекциями, или электрошоком.

Очень часто в психушки попадали известные люди. В 1964 году весьма популярный актер Юрий Белов в ресторане Дома кино неосторожно, будучи в нетрезвом состоянии, сказал, что, по его мнению, Хрущева скоро снимут. А там уши были повсюду. Так что очень скоро Белова вызвали на допрос в КГБ и прямо оттуда отправили на «профилактические меры» — в психушку.

Там актера закрыли на полгода. Впрочем, есть версия, что так его спрятали от действительно карательных органов. Вскоре произошел переворот, Хрущева действительно сняли. Но вместе с карьерой Хрущева закончилась и актерская карьера Белова…

Те, кто пытался вполне официально эмигрировать из страны, вместо США или Израиля оказывались на койке в психиатрической больнице. Еврейские «отказники» вообще были постоянными «пациентами» психушек.

Значительную часть «госпитализированных» составляли «жалобщики» — так называли людей, которые пытались восстановить справедливость после незаконного увольнения с работы или потери прописки, или после того, как они начинали разоблачать коррупцию среди местного начальства и силовиков.

Если такая деятельность затягивалась, то у КГБ лопалось терпение, и специализированная машина отвозила «жалобщика» на «лечение» в психбольницу. Там пациент получал диагноз вроде «мания жалоб» или «вялотекущая шизофрения» и инъекции всех препаратов, которые полагались «по протоколу», — и прежде всего галоперидол.

Как стало известно из записки Андропова в Политбюро, только в 1960–1967 годах и только из приемных советских учреждений было отправлено в психбольницы около 2000 человек. И это не считая тех, кто пытался пробиться в иностранные посольства или достучаться до западных корреспондентов.

Все эти люди, оказываясь в психиатрических застенках, были обречены на страшные муки. И самым страшным было то, чтó из здорового, нормального человека делало «лечение» галоперидолом. Побочных действий у него было множество, всего не перечислить.

И тем не менее галоперидол стал любимым препаратом при злоупотреблении психиатрией в политических целях. Популярность его в качестве средства лечения так называемой «вялотекущей шизофрении» обуславливалась двумя причинами: во-первых, болезненными побочными эффектами, целью которых было сломить волю заключенных, а во-вторых, то, что это был один из немногих психотропных препаратов, производившихся в СССР в достаточном количестве.

Несмотря на то что Емельянов имел большой опыт работы в правоохранительных органах и не мог по роду своей профессиональной деятельности не сталкиваться с таким явлением, как принудительная госпитализация на психиатрическое обследование, все равно, что такое карательная психиатрия, он не знал.

И только после разговора с Печерским ему стал приоткрываться пугающий смысл этого явления. Но даже он, циничный опер с его практичным умом и большим опытом не мог догадаться о той ужасающей правде, которая скрывалась за пустыми колонками цифр и отчетов. Даже он не мог представить, сколько несчастных, ни в чем не повинных людей были обречены на мучительную казнь.

Как вообще возникла в СССР страшная идея использовать медицину, психиатрию в качестве карательного аппарата для мыслящих иначе?

Этому предшествовали некоторые исторические события.

Весной 1921 года первый шеф советской спецслужбы Феликс Дзержинский решал очень серьезную проблему: что делать с известной революционеркой, лидером левых эсеров Марией Спиридоновой?

Проще всего было вынести ей смертный приговор. Однако проблема Спиридоновой — или его? — заключалась в том, что западные социалисты уже начали обращать пристальное внимание на репрессии против своих единомышленников на территории бывшей Российской империи, которая теперь находилась под контролем большевиков.

Социалистическая революция как будто победила, ее враги были повержены. Однако вдруг оказалось, что в это же время именно в СССР репрессии против социалистов стали самыми жестокими и многочисленными, чем в любой другой стране.

Ссориться с западными товарищами было не с руки. Поэтому необходимо было срочно найти другое решение. И такое решение Дзержинский очень скоро нашел.

Он написал короткую служебную записку своему подчиненному — инструкцию, по которой необходимо было предпринять следующие меры:

«Надо снестись с Обухом и Семашкой для помещения Спиридоновой в психиатрический дом. Но с тем условием, чтобы оттуда ее не украли и она не сбежала. Охрану и наблюдение надо было бы организовать достаточную, но в замаскированном виде. Санатория должна быть такая, чтобы из нее трудно было бежать и по техническим условиям. Когда найдете такую и наметите конкретный план, доложите мне».

«Санатория» обнаружилась достаточно быстро. Ею стала Пречистенская психиатрическая больница в Москве. В советское время именно эта больница станет Институтом судебной психиатрии имени Сербского. А уже он будет считаться основоположником страшной советской машины карательной психиатрии.

Спиридонову поместят в психиатрическую лечебницу под чужой фамилией, однако пробудет она там недолго, ее отправят в ссылку. А вскоре после начала войны вместе с другими заключенными Орловской тюрьмы расстреляют в лесу за городом…

Записка Дзержинского датируется 19 апреля 1921 года. Эта дата и стала днем рождения советской политической психиатрии.

Идею о том, что психиатрические больницы должны служить делу революции, разделял не только Дзержинский. В 1926 году она была закреплена в новом Уголовном Кодексе, который предписывал применять к совершившим преступления «душевнобольным» две различные меры: принудительное лечение и помещение в лечебное заведение со строгой изоляцией, что потом и выполнялось.

На практике строгой изоляции подлежали исключительно арестованные за контрреволюционные преступления. И одной из самых строгих была созданная в 1939 году Казанская тюремная психбольница, ставшая первой психиатрической тюрьмой, матерью всех ТПБ — существовавших психиатрических заведений закрытого типа.

Согласно инструкции 1945 года, заключению в тюремную психиатрическую больницу подлежали исключительно «государственные преступники».

Специальные клиники для социально опасных душевнобольных существовали во многих странах. Однако советское новаторство заключалось в том, что ТПБ находились в подчинении НКВД, бывшего и тюремным ведомством. В ТПБ заключенные находились в закрытых камерах почти круглые сутки под надзором сотрудников НКВД. Психиатры также были офицерами НКВД.

Если заключенный ГУЛАГа формально имел некие права, то заключенный ТПБ как бы переставал существовать. Его заявления не рассматривались, увечья и смерть не расследовались, да и срок пребывания не определялся законом. В ТПБ могла держать вечно. До смерти Сталина на свободу из Казанской ТПБ не вышел никто — ни одного человека.

Все ТПБ были сверхсекретными учреждениями, о которых даже в ГУЛАГе ходили пугающие слухи. Там за ними закрепилось жуткое название — «вечная койка». И это было правдой.

С точки зрения заключенных, главным отличием ТПБ от обычной психбольницы было питание. Там кормили по голодным гулаговским нормам. В военные годы смертность в Казанской ТПБ была на уровне гулаговской — примерно 25 % в год. До конца войны все заключенные ТПБ погибли — голод и холод убивали вернее пулеметов.

Передачи в ТПБ были запрещены. Понятно, что и лечения особого не было. Все лекарства — валерьянка, бром и… снотворное. То есть заключенного накачивали снотворным, чтобы он спал 2–3 недели.

При Хрущеве тюремные психбольницы переименуют в специальные — СПБ, однако это изменит только название, а не суть.

Ну изменится разве что только то, что больницы станут заполняться не случайными жертвами и номенклатурой, а идейными противниками режима. Одновременно с этим там появятся карательные медикаменты, о которых уже упоминалось, — сульфозин, аминазин, галоперидол…

В октябре Верховый Совет СССР принял новый Уголовный кодекс, который заменил собой Уголовный кодекс 1926 года. Для осуждения диссидентов использовались более 40 статей. При этом в республиканских УК изменялся лишь номер статьи, а само содержание было идентичным. Самой частой была статья 70 — «Антисоветская агитация и пропаганда». Статья 64 — «Измена Родине», содержащая упоминание о «бегстве за границу или отказе возвратиться из-за границы в СССР», позволяла подвергнуть репрессиям тех, кто пытался эмигрировать.

Лица, осужденные по этим статьям, чаще всего оказывались в психиатрических больницах.

До 1960-х годов в Уголовном кодексе существовала статья 148, согласно которой «помещение в больницу для душевнобольных заведомо здорового человека из корыстных или личных целей» должно было наказываться лишением свободы на срок до 3 лет. Однако в 1960-е годы эта статья была полностью изъята из кодекса.

Теперь объявление неугодных людей невменяемыми позволяло без привлечения внимания мировой общественности и связанного с этим шума изолировать их в психиатрических больницах. При этом можно было заявлять, что в СССР существует самая либеральная концепция права, поскольку правонарушитель рассматривался как больной, которого следует лечить, а не как преступник, подлежащий уголовному наказанию.

Принудительные меры медицинского характера — помещение в психиатрические больницы лиц, обвиненных по уголовным и политическим статьям и признанных невменяемыми, официально регулировалось статьями УК 58–61.

Так, в статье 58 УК РСФСР указывалось: «К лицам, совершившим общественно опасные деяния в состоянии невменяемости или совершившим такие деяния в состоянии вменяемости, но заболевшим до вынесения приговора или во время отбывания наказания душевной болезнью, лишающей их возможности отдавать себе отчет в своих действиях или руководить ими, судом могут быть применены следующие принудительные меры медицинского характера: 1. Помещение в психиатрическую больницу общего типа; 2. Помещение в психиатрическую больницу специального типа».

Существовал и другой вариант развития событий — госпитализация без возбуждения уголовного дела, в рамках медицинских нормативных положений. В 1961 году вступила в действие «Инструкция по неотложной госпитализации психически больных, представляющих общественную опасность», утвержденная Минздравом СССР.

Она фактически легитимировала внесудебное лишение свободы и насилие над здоровьем людей по произволу власти и применялась в тех случаях, когда любые законные основания для ареста отсутствовали. Либо тогда, когда власти стремились избежать судебного процесса, который мог бы привлечь внимание общественности.

Госпитализированный в соответствии с «Инструкцией по неотложной госпитализации» человек мог пробыть в психиатрической больнице сколько угодно. В инструкции отсутствовало его право на защиту, пользование услугами адвоката и периодический пересмотр решений о недобровольной госпитализации.

В СССР усиленно строилось все большее количество психиатрических больниц. Если в 1935 году было всего 120 больниц и 33 772 койкоместа, то к 1968 году количество койкомест возросло до 300 550.

С начала 1960-х годов создается также широкая и постоянно растущая сеть тюремных психиатрических больниц.

Диагнозами, которые чаще всего использовались в репрессивных целях, как правило, служили «сутяжно-паранойяльное развитие личности» и уже упоминавшаяся «вялотекущая шизофрения».

Иногда диагноз «параноидальная шизофрения» ставился инакомыслящим, никогда не проявлявшим психотической сиптоматики и впоследствии признанными психически здоровыми. Диссидентам он ставился редко. У них и у отказников была «вялотекущая, малопрогредиентная шизофрения».

Согласно советским правилам, все больные шизофренией должны были находиться на учете в психоневрологическом диспансере. Лица, получившие этот диагноз, автоматически становились на учет в ПНД. Потому, если психиатр трактовал какую-то общественно-политическую самодеятельность как проявление бреда или как «гебоидное состояние с асоциальным поведением», такая трактовка могла автоматически повлечь за собой недобровольную госпитализацию.

Политическим диссидентам часто предъявлялось обвинение по статье 70 (антисоветская агитация и пропаганда) и 190-1 (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй) УК. Судебным психиатрам предлагалось обследовать тех инакомыслящих, психическое состояние которых следователи сочли не соответствующим норме, и в случае признания политического инакомыслящего невменяемым он согласно решению суда помещался в психиатрическую больницу на бессрочное — до полного «выздоровления» — лечение.

Однако во многих случаях инакомыслящие, привлеченные к уголовной ответственности и направленные на судебно-психиатрическую экспертизу, помещались в больницы специального типа МВД даже без судебного заседания и решения суда, по одному лишь заключению экспертизы, так как формулировки, содержащиеся в законодательстве, далеко не всегда давали возможность осудить за нежелательные высказывания. Экспертное заключение о невменяемости приводило к автоматическому направлению на принудительное лечение, когда факт нарушения закона еще не был доказан.

Медицинское освидетельствование и экспертиза на предмет вменяемости обычно проводились в научно-исследовательских институтах: в Центральном НИИ судебной психиатрии им. В. П. Сербского в Москве, Научно-исследовательском психоневрологическом институте им. В. М. Бехтерева в Ленинграде, психоневрологических институтах Минздрава УССР в Харькове и Одессе. Главными «экспертами» по вопросам медицинского освидетельствования являлись Д. Р. Лунц, А. В. Снежневский, Г. В. Морозов и другие специалисты.

В случае, если психиатры, обследовавшие обвиняемого, не сходились во мнении относительно диагноза либо же имели место те или иные политические тонкости, обвиняемого отправляли на обследование в Институт имени Сербского. Экспертиза там проводилась, как правило, сугубо формально: нескольких коротких формальных бесед было достаточно, чтобы вынести заключение о необходимости принудительного лечения.

Помещение в психиатрическую больницу специального типа назначалось судом в отношении душевнобольных, представлявших по психическому состоянию и характеру совершенных ими деяний особую опасность для общества. Именно такое решение чаще всего выносилось судом в отношении инакомыслящих, обвиняемых в совершении «политических» преступлений, хотя доказательств, что диссиденты являются опасными для себя или для общества и могут совершить физическое насилие, как правило, не предъявлялось. Направление же в психиатрическую больницу общего типа считалось сравнительно мягкой формой принудительных мер медицинского характера.

Обвиняемые не имели права на обжалование. Хотя родственники или другие заинтересованные граждане могли бы действовать от их имени, они не имели права привлечь других психиатров для участия в процессе, поскольку психиатры, привлекавшиеся государством считались в равной мере «независимыми» и заслуживающими доверия перед законом.

Как правило, подследственные, которых признавали невменяемыми, не имели даже возможности находиться в зале суда, и судебное определение по делу им не объявляли. Им не предъявлялись заключения экспертов, часто у них не было возможности встретиться с адвокатом.

Следователь имел также право не объявлять обвиняемому постановление о назначении судебно-психиатрической экспертизы. Это представляло собой грубое нарушение презумпции психического здоровья, поскольку еще до решения судебно-медицинских экспертов следователь, основываясь на своем произвольном и неквалифицированном мнении, фактически мог делать вывод о наличии у обвиняемого психического расстройства, якобы не позволяющего ему узнать о назначении экспертизы. Такая ситуация лишала обвиняемого существенных юридических прав: права заявить отвод эксперту, представить дополнительные вопросы для получения по ним заключения эксперта и других.

Вопреки статье 111 Конституции СССР, в которой значилось: «Разбирательство дел во всех судах СССР открытое», милиционеры и сотрудники госбезопасности не пропускали посетителей в здание суда, и друзья подсудимого вынуждены были ждать приговора на улице. Имели место случаи, когда граждан, особенно упорно рвавшихся на суд, арестовывали на пятнадцать суток.

В ряде случаев принудительное обследование и принудительная госпитализация осуществлялись без возбуждения уголовного дела, в рамках медицинских нормативных положений. При этом вопрос о недобровольной госпитализации не рассматривался даже в порядке гражданского судопроизводства. Инакомыслящие помещались в психиатрические больницы при самых разнообразных обстоятельствах, при этом часто они подвергались заключению, не будучи первоначально осмотрены психиатром.

Их задерживали на работе, на улице или в домашней обстановке; в ряде случаев диссидентов вызывали под каким-либо предлогом в больницу, милицейский участок, военкомат или другие государственные учреждения, где неожиданно для себя человек представал перед психиатром, который помещал его в психиатрический стационар. Хотя, согласно «Инструкции по неотложной госпитализации…», недобровольно госпитализированного должна была в течение суток освидетельствовать специальная комиссия в составе трех врачей-психиатров, чтобы решить вопрос о том, оправдано ли стационирование и необходимо ли дальнейшее пребывание в стационаре. В действительности инакомыслящие, подвергшиеся госпитализации, во многих случаях не осматривались комиссией в течение первых суток, а порой и не подвергались освидетельствованию вообще.

Те, кто прошел через заключение в специальных психиатрических больницах, неизменно оценивали свой опыт как унижавший человеческое достоинство и как очень тяжелое переживание.

В камерах была чрезвычайная скученность. Пройти между кроватями было трудно. Узникам приходилось постоянно пребывать на койках сидя или лежа, дышать спертым воздухом. Отсутствие вентиляции в камерах было повсеместным.

Отсутствие в них туалетов так же было мучительно: отправление физиологических потребностей допускалось лишь в установленное администрацией время суток и в строго предусмотренные несколько минут для каждого.

Для заключенных в камерах полностью отсутствовало физическое движение и возможность пребывания на свежем воздухе. Предусмотренные ежедневные прогулки в течение часа сводились к тому, что узников покамерно выводили в небольшие тюремные дворики, полностью лишенные растительности и какого-либо спортивного инвентаря. При этом время прогулок сокращалось почти вдвое — по желанию администрации.

Мучительные инъекции нейролептиков, превращающих человека в овощ, дополняли ужасную картину.

Узники психиатрических больниц были полностью лишены юридических прав, существующих даже в тюрьмах и лагерях.

Также они были лишены возможности иметь в камере бумагу, ручку, книги, журналы. Переключиться на другие занятия, чтобы снизить негативное воздействие обстановки, было невозможно. Так, если узник, к примеру, начинал заниматься изучением иностранных языков, врачи немедленно констатировали «ухудшение состояния» и увеличивали дозы нейролептиков.

Находиться в камерах с такими же политическими заключенными или «отказниками» узникам было запрещено. Каждый из них содержался в камере с исключительно тяжелыми больными, совершившими тяжкие преступления. Общение с другими диссидентами тоже запрещалось. Люди годами были вынуждены наблюдать пациентов с тяжелой умственной отсталостью, кататоническим возбуждением и прочими тяжелыми диагнозами.

Как уже упоминалось, в отличие от узников лагерей и тюрем, у заключенных в СПБ не было возможности обращаться к прокурору, и хотя формально члены их семьей имели право ходатайствовать перед прокурором о возбуждении уголовного дела против персонала больницы, в действительности это право не реализовывалось. Пациенты редко были информированы о своих правах и, как правило, не имели возможности подавать апелляцию.

Многим пациентам спецбольниц не позволялось держать в палатах свои личные вещи. Вся входящая и исходящая корреспонденция прочитывалась, телефонами им пользоваться не разрешали. В качестве посетителей специальных психбольниц допускались, как правило, лишь члены семьи, свидания проходили в присутствии надзирателя; как и в тюрьме, были запрещены многие темы для разговора.

Большинство специальных психиатрических больниц были расположены на территории действующих или бывших тюрем, поэтому обстановка там во многом напоминала тюремную. Спецбольницы были окружены высокими кирпичными стенами, вокруг всей территории стояли сторожевые вышки с охранниками МВД, поверх стен была протянута колючая проволока. Все входы в отделения и палаты закрывались дверями со стальной решеткой или из сплошной стали. Каждое отделение имело свой двор для прогулок, при этом они были окружены сплошными заборами, чтобы исключить контакт между пациентами отделений.

Многие пациенты в СПБ пребывали запертыми в палатах значительную часть дня без какой-либо деятельности (кроме приема пищи и прогулок во дворе). Обстановка этих палат почти не отличалась от обстановки тюремных камер. Стены были покрыты штукатуркой, окна маленькие, зарешеченные, нередко закрытые деревянными щитами-«намордниками». Спали заключенные на металлических нарах или кроватях. Ночью обычно горел свет (на лампочку часто была надета проволочная сетка или красный плафон), что затрудняло сон для многих заключенных. Зимой в камерах и на прогулках нередко бывало холодно, однако иметь свою одежду часто не разрешалось.

Трудотерапия в спецпсихбольницах иногда являлась обязательной, иногда — лишь поощрялась администрацией. Пациенты работали в картонажных, ткацких, переплетных, швейных и других мастерских, получая за это чрезвычайно малую заработную плату — от 2 до 10 рублей в месяц, перечислявшихся на личный денежный счет. Администрации СПБ этот труд был очень выгоден, поскольку цена сбыта изготовляемой продукции в десятки раз превышала стоимость оплаты труда. Отказ работать порой наказывался инъекциями психотропных препаратов и травлей, осуществляемой санитарами-уголовниками.

Охранную службу в спецпсихбольницах, как и в тюрьмах, несли офицеры и солдаты внутренних войск. Таким образом там было, по существу, два начальства: военное и медицинское, соответственно и два руководителя: начальник спецпсихбольницы и главный врач. При этом многие функции не были четко разграничены между военной и медицинской администрацией, и часто заведующие отделениями и лечащие врачи являлись офицерами; старшим сестрам и фельдшерам в ряде СПБ также были присвоены воинские звания.

Психиатрические больницы общего типа и самими узниками, и западными экспертами, посетившими советские ПБ, характеризовались как менее жесткие по условиям содержания в сравнении со специальными психиатрическими больницами. Пациенты там свободно ходили по коридорам и имели доступ к местам отдыха и развлечений. Им давали возможность писать и читать, разрешались свидания.

Для психбольниц была характерна грубая, однообразная, плохая пища. В советских пенитенциарных учреждениях скудный пищевой рацион традиционно являлся одним из наиболее эффективных методов воздействия на поведение узников, однако пациенты психиатрических тюрем, как правило, получали пищи даже меньше, нежели заключенные в тюрьмах и лагерях. Причина этого была в том, что часть содержимого общего пищевого «котла» съедали так называемые санитары, набранные для принудительной работы в специальных больницах из числа обычного тюремного контингента — людей, осужденных к лишению свободы за уголовные преступления. По сообщениям бывших узников специальных психиатрических больниц, эти санитары при полном попустительстве администрации шантажом, угрозами и побоями вымогали у узников часть продуктов питания, передаваемых в очень ограниченном количестве родственниками с воли. Продукты также воровали медсестры, фельдшеры, надзиратели, работники пищеблока… Помимо этого, весь персонал спецпсихбольницы в рабочее время обычно питался в общей столовой — тоже за счет заключенных.

Относительно количества передач и посылок, получаемых от близких и содержащих продукты питания, правил не было — где-то ограничивались, где-то полностью воспрещались, а были СПБ, где передавать их позволялось без ограничений. Вес посылки или передачи обычно не должен был превышать 5 килограммов. Некоторые продукты передавать не разрешалось.

По словам бывших узников-диссидентов, применение нейролептиков было особенно тяжелым фактором, воздействовавшим на них. Многолетний узник специальных психиатрических больниц, врач по профессии, описал состояние психически здорового, спокойного человека после введения высокой дозы нейролептика мажептила (тогда — наиболее употребляемого) следующим образом: «Представьте себе огромную камеру, где кроватей так много, что с трудом пробираешься между ними. Свободного места практически нет. А вам ввели мажептил, и вы в результате испытываете непреодолимую потребность двигаться, метаться по камере, говорить, и рядом с вами в таком же состоянии с десяток убийц и насильников… а двигаться негде, любое ваше невыверенное рассудком движение приводит к столкновению с такими же двигательно возбужденными соседями… и так — дни, месяцы, годы».

Как правило, узники, ощущавшие тяжелые психические побочные эффекты применения нейролептиков, испытывали страх перед возможностью необратимых психических изменений вследствие их приема. Из угнетала боязнь, что никогда не восстановятся прежние особенности характера, жизненные и профессиональные интересы. А врачи, как правило, умалчивали об обратимости этих изменений, стремясь фиксировать страх перед ними.

Долгосрочное применение нейролептиков приводило в ряде случаев к развитию у узников-диссидентов органического поражения головного мозга, проявляющегося стойкими тяжелыми экстрапирамидными нарушениями, которые длились годами.

В психиатрических больницах общего типа психофармакологическое «лечение» политических узников было, как правило, не менее интенсивным, чем в специальных психиатрических больницах.

Сроки пребывания инакомыслящих в обычных психиатрических больницах во многих случаях были сравнительно короткими (1–2 месяца); между тем инакомыслящие, помещенные в специальные психиатрические больницы по решению суда, пребывали в них в течение длительного срока, по истечении которого их нередко переводили в общие психиатрические больницы и после нескольких месяцев пребывания в таких учреждениях выпускали на свободу.

Одним из морально-психологических стрессоров для заключенных специальных психиатрических больниц было отсутствие конкретного срока заключения. Как правило, каждые полгода пациенты спецпсихбольниц подвергались переосвидетельствованию психиатрической комиссией, однако эти освидетельствования проводились сугубо формально. Каждому уделялось максимум 10 минут; за день выездная комиссия или персонал спецбольницы пропускали очень большое количество пациентов. Во многих случаях лечащий психиатр предоставлял информацию о пациентах для рассмотрения комиссией из Института им. Сербского, приезжавшей в СПБ из Москвы каждые полгода.

Решение об освобождении или о переводе в более мягкие условия обычной психиатрической больницы в действительности принималось, как правило, КГБ и визировалось врачами и судом лишь символически.

Академик А. Д. Сахаров писал: «Практически во всех известных мне случаях пребывание в спецпсихбольницах было более продолжительным, чем соответствующий срок заключения по приговору». Н. Адлер, С. Глузман приводят следующую статистику: средний срок пребывания диссидентов в специальных психиатрических больницах составлял 2 года, но в некоторых случаях он достигал 20 лет. Многие диссиденты в течение своей жизни направлялись на такое «лечение» неоднократно. Часто вслед за освобождением из психиатрической больницы человека арестовывали и наказывали уже тюремно-лагерным заключением.

В большинстве специальных психиатрических больниц узники проходили путь от самого тяжелого до самого легкого, «выписного» отделения. При тихом, «соглашательском» поведении заключенный мог достичь выписного отделения за период в полтора — два года. Однако достаточно было того или иного нарушения, чтобы этот путь начался для заключенного заново. Сравнительно легким путем освобождения из спецпсихбольницы или смягчения условий содержания являлось «раскаяние», не обязательно публичное или письменное: достаточно было выразить его в разговоре с врачом, сообщавшим о «раскаянии» узника в КГБ, и затем повторить на выписной комиссии.

Длительное пребывание в психиатрических больницах влекло за собой стойкие психологические нарушения и социальные трудности у тех, кто оставался в живых. Согласно выводам Н. Адлер и С. Глузмана, на бывших узников (если не всех, то многих из них) оказывали влияние такие факторы, как: продолжение репрессий, закамуфлированных и явных, одиночество (и моральное, и физическое), бедность, отсутствие собственного жилья, использование властями родственников для оказания давления или для слежки, отсутствие в стране каких-либо реабилитационных центров для жертв пыток, наличие психиатрического «ярлыка» со всеми вытекающими из этого опасностями и правовыми ограничениями.

После освобождения инакомыслящие находились под постоянным надзором, который осуществляли врачи психиатрических учреждений, под давлением сотрудников КГБ соглашавшиеся повторно госпитализировать их в случае «рецидива». Пребывание на диспансерном учете препятствовало профессиональной карьере, получению образования, осуществлению юридических и общественных прав. Еще во время своего пребывания в стационаре заключенные узнавали, что этот психиатрический учет фактически будет пожизненным.

Одним из худших вариантов являлась ситуация, при которой суд, освободивший диссидента от принудительного лечения в психбольнице, в то же время признавал его недееспособным. В этом случае бывший заключенный лишался гражданских прав, предоставленных ему законом; над ним учреждалась опека.

В случае, если ВТЭК признавала бывшего узника инвалидом второй группы, ему назначалась пенсия 45 рублей в месяц; при этом затруднялось его трудоустройство, так как он лишался доступа ко многим работам. Со временем добившись третьей группы инвалидности, бывший заключенный мог устроиться на приемлемую работу, однако ему навсегда был закрыт доступ к работе в педагогике, автомобилевождении и многих других областях. Также он лишался возможности учиться в высших учебных заведениях.

Некоторые жертвы политических репрессий выходили из стационаров с теми или иными тяжелыми физическими последствиями для организма (вплоть до нетрудоспособности), другие ощущали себя психически сломленными. Некоторые, как, например, украинский шахтер и правозащитник Алексей Никитин, слесарь Николай Сорокин из Ворошиловграда, погибли во время своего пребывания в психиатрических больницах. Так, у Николая Сорокина интенсивное применение психотропных средств в Днепропетровской СПБ привело к заболеванию почек, повлекшему за собой летальный исход. Борис Евдокимов, журналист, был болен раком во время своего пребывания в психиатрическом стационаре, однако не получил необходимого лечения от этой болезни. После двухлетнего заключения в психбольнице он был освобожден и в том же году умер в возрасте 56 лет. За пять месяцев до смерти Евдокимова ему было отказано в разрешении выехать за границу для лечения.

В ряде случаев узники после освобождения замечали у себя ранее отсутствовавшие психические симптомы невротического круга: чувство усталости, ухудшение концентрации внимания, возбудимость, вегетативные нарушения, раздражительность, ночные кошмары, временные состояния деперсонализации, острое чувство тоски. Аналогичные состояния деперсонализации наблюдались и у освобожденных узников сталинских лагерей.

На базе СПБ часто организовывались специальные лаборатории, проводившие исследования медикаментов для психиатрии. Так, еще в 1930-е годы был организован целый ряд лабораторий, целью которых было разработка и исследование особых медикаментозных средств, притуплявших самоконтроль за высказываниями у лиц, находившихся на экспертизе.

Особое исследование уделялось изучению препаратов, способных вызывать симптомы вялотекущей шизофрении и провоцировать развитие психических заболеваний, свойственную им симптоматику.

Медицинские эксперименты проводились на заключенных, попавших в психиатрические больницы по самым тяжелым уголовным статьям или за самые тяжелые «антисоветские и антисоциальные» проступки. Информация о таких лабораториях содержалась в глубокой государственной тайне.

Экспертные заключения диктовались, как правило, интересами следствия и с годами становились все менее объективными и доказательными. При этом в зависимости от воли «заказчика работ» преобладали то медицинский, то юридический край вменяемости, часто без попытки свести их воедино.

Этот самый страшный Институт судебной психиатрии имени профессора Сербского был организован на базе бывшего полицейского приемника в 1923 году и находился сначала в ведении органов юстиции и внутренних дел, а потом — Минздрава СССР. Из научно-исследовательского учреждения, изучавшего проблемы судебно-психиатрической экспертизы и комплексов связанных с нею вопросов — вменяемости, дееспособности, он к середине 1930-х годов, то есть к периоду создания исполнительных органов для психиатрических репрессий, превратился в монопольный бесконтрольный орган, проводивший судебно-психиатрическую экспертизу по всем наиболее важным делам, разумеется, прежде всего связанным с так называемой контрреволюционной деятельностью. Такой монопольный орган, изолированный от других медицинских психиатрических учреждений завесой особой секретности, стал послушным орудием в руках следствия и государственной безопасности, выполняя их политические заказы. Этому способствовала Инструкция НКЮ СССР, Наркомздрава СССР, НКВД СССР и Прокуратуры СССР от 17 февраля 1940 года, в соответствии с которой «методическое и научное руководство судебно-психиатрической экспертизой осуществляется Наркомздравом СССР через Научно-исследовательский институт судебной психиатрии им. проф. Сербского (ст. 2)». В соответствии со статьей 4 этой инструкции «при судебно-психиатрическом освидетельствовании лиц, направленных на экспертизу органами НКВД (и милиции), разрешается участие врача Санотдела НКВД, а также представителя органа, ведущего следствие». Участие представителя интересов подэкспертного и его адвоката предусмотрено не были.

Сотрудники особенно секретного отдела Института им. Сербского, проводившего экспертизу по уголовным делам, связанным с государственной безопасностью, вовлекались в следственные мероприятия. Так, в институте широко практиковался метод «кофеин-барбитурового растормаживания», когда подэкспертные, находившиеся в состоянии заторможенности и отказывавшиеся говорить, становились разговорчивыми и в состоянии лекарственного опьянения давали те или иные показания, использовавшиеся в ходе следствия. Более того, в 1930-е годы в институте была организована специальная лаборатория, целью которой была разработка особых медикаментозных средств, притупляющих самоконтроль за высказываниями у лиц, находившихся на экспертизе.

После XX съезда КПСС, осудившего культ личности Сталина и связанные с ним массовые репрессии, у руководства СССР возникла необходимость в обуздании все большего числа лиц, выступавших открыто против различного рода злоупотреблений власти, отсутствия в стране демократических институтов. Многих из таких «инакомыслящих» нельзя было допускать в судебные заседания по различным причинам, в том числе и в связи с отсутствием в подобной критике состава преступления, а также очевидностью их высказываний. Но поскольку «железный занавес» был приоткрыт и это постоянно подпитывало доморощенную волну антисоветских высказываний и выступлений, появилась новая потребность в психиатрической «тихой» внесудебной расправе с такого рода «критиканами», тем более что Н. С. Хрущев говорил о том, что только душевнобольные могут быть несогласны со светлыми перспективами строительства коммунизма. У судебных психиатров, направление которым задавал по-прежнему Институт имени Сербского, появился новый социальный заказ. Угольку в жар подбросили Руденко и Серов накануне проведения в Москве Всемирного фестиваля молодежи и студентов.

Из записки генерального прокурора СССР Руденко и председателя КГБ при СМ СССР Серова (июнь 1957 года):

«…В 1956–1957 гг. в числе установленных 2600 авторов антисоветских документов было более 120 человек психически больных. В г. Москве из 112 разысканных авторов антисоветских документов оказалось 38 человек больных шизофренией.

Органам госбезопасности и прокуратуры бывает заранее известно, что эти правонарушители состоят на учете в неврологических диспансерах Минздрава как душевнобольные.

По существующему порядку органы безопасности и прокуратуры возбуждают против таких правонарушителей уголовные дела, арестовывают их, производят расследования и направляют дела в судебные инстанции для вынесения решения о принудительном лечении. Не говоря уже о явной нецелесообразности ареста и возбуждения дел против лиц, не отвечающих за свои действия, такой арест компрометирует членов семей больных, часто не посвященных в преступную деятельность своих родственников.

Считали бы целесообразным внести некоторые изменения в существующий порядок с тем, чтобы:

а) против душевнобольных, распространяющих антисоветские листовки и анонимные письма, в случае, если органам безопасности и прокуратуры заранее будет известно, что они являются душевнобольными, уголовное преследование не возбуждать и не арестовывать их, а с санкции прокурора на основании мотивированных постановлений направлять таких лиц на стационарное исследование в судебно-психиатрические учреждения;

б) при установлении экспертизой факта психического заболевания, исключающего уголовную ответственность правонарушителя вследствие его невменяемости, органам КГБ и прокуратуры производить расследования для установления авторства анонимных документов и собранные материалы с санкции прокурора направлять в суд для применения к правонарушителям мер социальной защиты медицинского характера, то есть принудительного лечения».

Постепенное свертывание немногих демократических достижений периода хрущевской «оттепели» вызвало появление нового слоя людей, впоследствии названных диссидентами. Прежде всего, диссиденты начали предавать гласности на Западе все известные им факты применения в СССР психиатрии в карательных целях. Поначалу в Европе довольно прохладно воспринимали подобные сообщения. Возмутителем спокойствия стал узник советской психиатрической больницы В. Я. Тарсис, опубликовавший за рубежом в 1963 году свою книгу «Палата № 7».

Но настоящий взрыв негодования западной прессы вызвало сообщение о заключении в психиатрическую больницу известного биолога Ж. Медведева, в защиту которого выступили Солженицын, Капица, Тамм, Сахаров, Леонтович, Энгельгардт.

В печати стали появляться свидетельства пребывания в советских «психушках» известных правозащитников — Патрушева, Горбаневской, Григоренко, Нарица, Буковского, Есенина-Вольпина — и отклики на них Солженицына, Ферона, Марченко, Амальрика, Зожа, Кирсанова, Брамберга и других.

Идеологическим обоснованием для органов безопасности, прокуратуры и суда по борьбе с инакомыслием, «контрреволюционными преступлениями» стало письмо ЦК КПСС от 19 декабря 1956 года. В нем указывалось, что «недопустимы никакие послабления, когда идет речь о сознательной антисоветской деятельности вражеских элементов. В этой связи Верховный суд СССР предусматривал обсуждение вопроса об издании руководящего разъяснения судам, в котором определялись бы четкие мотивы для осуждения инакомыслящих. Сомнению не подлежало наказание за антисоветскую агитацию, если точно устанавливалось, что привлеченное к уголовной ответственности лицо действовало с контрреволюционной целью, будучи враждебно настроенным по отношению к советскому строю или в результате своей недостаточной политической сознательности, неправильной оценки происходящего».

Помимо получивших широкую известность случаев помещения политических инакомыслящих в психиатрические больницы, имели место «локальные конфликты» граждан с представителями власти, заканчивавшиеся принудительной госпитализацией, хотя клинических оснований для этого не было. Такого рода репрессиям подвергались, в частности, лица, обращавшиеся с жалобами на бюрократизм и те или иные злоупотребления местных властей в высшие органы государственной власти: Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета, Совет Министров.

А. Д. Сахаров писал, что в некоторых центральных учреждениях, таких как приемные Прокуратуры СССР и Верховного Совета, существовала система направлять особо настойчивых посетителей в психиатрические больницы. К числу этих посетителей относились люди, безуспешно добивавшиеся справедливости по причине конфликтов с начальством на работе, незаконного увольнения и в других подобных случаях. В документах Московской Хельсинкской группы отмечалось: «Примерно 12 человек в день милиция направляет дежурным психиатрам только из приемной Верховного Совета СССР; кроме того, еще 2–3 человека из тех, кто пытался пройти в посольство; кроме того, неопределенное число из других мест присутствия, а также — прямо с улицы. Из них примерно половина — госпитализируется».

В совместной записке руководителей КГБ, МВД, Генеральной прокуратуры и Минздрава СССР, направленной в ЦК КПСС 31 августа 1967 года, упоминалось:

«Особую опасность вызывают приезжие в большом числе в Москву лица, страдающие манией посещения в большом числе государственных учреждений, встреч с руководителями партии и правительства, бредящие антисоветскими идеями. Всего из приемных центральных учреждений и ведомств в 1966–1967 гг. были доставлены в больницы свыше 1800 психически больных, склонных к общественно опасным действиям».

Значительно большее количество людей, по сравнению с числом прошедших через судебные процедуры жертв репрессий, было подвергнуто внесудебным психиатрическим репрессиям. К числу таких репрессий относились, в частности, случаи принудительной госпитализации в психиатрические больницы на короткий срок, зачастую на один или два дня, по указанию партийных или государственных органов.

Дважды в год люди, состоящие на психиатрическом учете, недобровольно госпитализировались в психиатрические стационары не по медицинским показаниям, а по указаниям чиновников. За две недели до больших советских праздников — 7 ноября и 1 мая — райкомы и горкомы КПСС секретно направляли главврачам психбольниц распоряжения на время госпитализировать в психиатрические больницы людей с непредсказуемым поведением (в том числе инакомыслящих и многих верующих), чтобы обеспечить общественный порядок во время праздников. Во время партийных съездов, визитов зарубежных государственных деятелей многие диссиденты помещались в психиатрические больницы общего типа на 1–2 недели или месяц.

С 1960 года советская психиатрия находилась в особо сложном состоянии. Наука плотно сосуществовала в связке с советской партией и порой обслуживала ее интересы, а не свои цели. В советской психиатрии основным критерием психической патологии служила неспособность пациента социально адаптироваться, приспособиться лояльно к власти.

Этот критерий стал удобным инструментов в карательной психиатрии. К примеру, когда человек объявлял голодовку по политическим мотивам, ему приписывали отсутствие социальной адаптации, ведь его действия противоречили общепринятым советским нормам.

Поэтому и появилась уже упоминаемая «вялотекущая шизофрения» — диагноз, удобный власти, придуманный психиатром Андреем Снежневским. Это разновидность заболевания, при котором шизофрения прогрессирует слабо и полностью отсутствует свойственная ей симптоматика. Под этот удобный для карательной психиатрии диагноз мог попасть каждый…

Емельянов не мог и представить себе, что у Али может быть такой голос. Он не видел ее лица, но не сомневался, что сейчас она похожа на ужасную старуху в приступе невыносимого, жестокого горя… Когда плачут, рыдают, нелепо раскрыв рот, и даже не думают о том, как это выглядит со стороны. Так бывает в моменты настолько страшного отчаяния, что все остальное, по сравнению с этим горем, меркнет и теряет смысл.

Аля плакала. Вместо слов из ее горла доносились лишь рыдания. И это жуткое ощущение трагедии, исходящей от нее, сбило Константина с толку, он не смог сдержать себя и заорал, изо всех сил заорал в трубку:

— Говори, дура! Что произошло? Не глотай слова! Говори!..

Было около полуночи, когда смертельно уставший после 18-часового допроса вора-домушника, бывшего в полной несознанке, Емельянов вернулся домой. И, едва отворив дверь, услышал, как разрывается телефон. Судя по тому, какими испуганными глазами глядели на него коты, он звонил все время.

Подняв трубку, Емельянов услышал женские рыдания. А потом с сожалением и раздражением вспомнил, что дал свой телефон Але. По глупости, конечно. И вот теперь она позвонила ему.

— Беда… С ним произошла беда, — рыдала Аля в трубку, — я чувствовала это!..

— Говори толком! — рассердился Константин, не выносивший женских истерик. Однако в глубине души он сразу почувствовал, что это не совсем обычная истерика.

— Я получила записку… от него, — Аля перешла на шепот.

— От Аджанова? — задохнулся от удивления Емельянов.

— От него… Ты мне очень нужен. Приходи!

— Как ты получила записку? — не понимал Константин. — Как это произошло?

— Приходи… — снова зарыдала она.

Емельянов в сердцах бросил трубку. Он прекрасно знал, что Аджанов находится в психдоме, в спецлечебнице. Каким образом он умудрился передать Але записку, если правила там свирепей, чем в тюрьме?

Но надо было идти. Покормив котов, Емельянов быстро переоделся и пошел на Пушкинскую.

Аля выглядела страшно. Как он и предполагал, помертвевшее лицо ее напоминало безжизненную маску. Она испытывала настоящее горе, и как выглядит, ей было все равно. С горечью Емельянов подумал, что она действительно любит Аджанова — гомосексуалиста, находящегося в специализированной психиатрической больнице. Какой жестокий парадокс…

— Вот… — Аля протянула ему листок из блокнота. Обычный блокнот, такой может быть у кого угодно. Простым карандашом на нем от руки было написано: «Прости за все. Гранатового дома не существует».

Емельянов нахмурился:

— Ты знаешь, о чем он пишет?

— Он со мною прощается. Это прощание, — Аля зарыдала снова.

— Это его почерк?

— Да, его. Я видела, как он от руки писал свой сценарий.

— Где конверт?

— Конверта не было, — закрутила она головой.

— Как ты получила записку?

— Это не важно… Мне передал ее один друг…

«Друг, имеющий доступ в СПБ?» — едва не ляпнул Емельянов, но вовремя прикусил язык. Он понял. Записку ей передал Печерский.

— Отдай мне ее, — попросил Константин. — Я попытаюсь выяснить. У меня есть связи.

— Но ты вернешь мне ее? Вернешь?

Вместо ответа Емельянов сунул записку в карман. Он был крайне озадачен, его тревожили самые плохие предчувствия. Вся эта жуткая история нравилась ему все меньше и меньше.

— Не уходи, — Аля подняла на него глаза, — пожалуйста… Я не могу сейчас остаться одна. Пожалуйста!

У Константина защемило сердце. Вместо ответа он молча обнял ее, привлек к себе, чувствуя, как ему в шею по-щенячьи доверчиво уткнулось залитое слезами лицо.

Следующим утром, непривычно рано для самого себя, около девяти, Емельянов сидел в своем кабинете и задумчиво вертел в руках записку. Он рассматривал ее со всех сторон. Достав из ящика мощную лупу и включив настольную лампу, принялся изучать каждую вмятинку на бумаге, каждый завиток карандаша.

Внезапно кое-что показалось ему странным. На оборотной стороне записки он увидел какой-то непонятный след. Емельянов прикрепил записку на абажур горящей настольной лампы, еще раз вооружился лупой…

Сомнений не было: на обратной стороне, виднелся след от круга. Как будто что-то придавило бумагу.

Мысленно Константин очертил этот круг и вдруг онемел… Это была ведомственная печать, самая настоящая ведомственная печать, которую часто использовали для оформления различных важных документов — и в уголовном розыске, и в судах, и в КГБ.

Емельянов похолодел. След от печати означал, что записку вынули из уже существующего дела, открытого в органах госбезопасности. А это значило, что теперь под ударом находится и сам он.

Внезапно зазвонил телефон. Это был информатор, он назначил срочную встречу. Чтобы добраться до места, нужно было выходить немедленно. В этом информаторе опер был заинтересован.

Отворилась дверь кабинета. На пороге возник Влад Каров.

— Привет, дружище! — с порога засиял он. — Что-то давно тебя не было видно! Как насчет выпить вечером?

— Не могу, дела. — нахмурился Емельянов.

— Жаль. А я уже соскучился. Есть много что рассказать. Ну, да ладно. Можно я от тебя позвоню? У меня телефон барахлит что-то!

— Да звони сколько угодно! — пожал плечами Константин. — Я все равно уже ухожу.

— Дела? — прищурился Каров.

— Дела у прокурора, а у меня так, делишки, — парировал Емельянов.

Затем открыл сейф, положил записку туда. Когда он был в дверях, Каров уже сидел за его столом, держа в руках телефонную трубку.

Информатор ждал Емельянова на углу Пироговской и Свердлова и заметно нервничал. Был это щупленький, худенький вор. Внешне он больше походил на студента или преподавателя — отутюженный костюмчик, портфель, очки. Ни дать ни взять интеллигентный молодой человек, попавший в сложные жизненные обстоятельства.

Однако Емельянов знал, что внешность — самое обманчивое, что может быть. «Интеллигентный молодой человек» был вором на доверии, трижды судимым, с авторитетом в воровском мире. И он был очень умен.

Он стучал Емельянову для того, чтобы устранять со своего пути конкурентов. У него были свои собственные интересы для сотрудничества с милицией. И его информации всегда были очень точными, верными и важными. Благодаря им Константин раскрыл уже множество дел.

И вот теперь информатор выпалил с ходу:

— Заезжий гастролер тачку ворованную на Пролетарском бульваре толкает. Рядом с киностудией.

— Рядом с киностудией? — опешил Емельянов.

— Обнаглел совсем… — Вор выругался сквозь зубы.

— Откуда взялся? — нахмурился опер.

— Вроде из Москвы. И кликуха, погоняло у него вконец дурацкое — Солнце. В общем, надо его из города погнать.

— Зачем? — усмехнулся Емельянов, прекрасно понимающий игру информатора.

— Пацаны хотели его на ножи поставить, — мрачно прокомментировал тот, словно не слыша вопроса, хотя на самом деле прекрасно он все слышал, — но головняк будет еще тот. Разборки начнутся. Оно нам надо?

— Ясно, — кивнул Константин. — Где будет, говори.

— Пляж есть дальше по Пролетарскому, санаторский. Там кабачок у моря, называется кафе «Якорь». Сегодня вечером, ровно в 8, у него забита там стрелка с лохом — клиентом.

— Почему с лохом? — не понял Емельянов.

— Потому, что клиент — подстава. Это ребята его развели, чтобы тебе сдать.

— Описывай его, — кивнул Константин.

Когда информатор начал описывать внешность гастролера, Емельянову от удовольствия вдруг захотелось захохотать! Это ж надо такое! Но он позволил себе лишь легкую, презрительную улыбку. Пусть информатор не думает, что слишком много делает для него.

Для участия в предстоящей операции Константин позвал одного опера из соседнего отдела, наиболее толкового и молчаливого из всех, и забронировал служебную машину без ведома Тищенко.

Ровно в восемь, оставив машину с опером напротив кабачка, к которому оказался вполне удобный съезд, он входил в небольшой дешевый притон, где обычно отиралась всякая шушера.

Остановился в дверях, искоса глянул на девицу за стойкой, мгновенно почуявшей милиционера, и осмотрелся в задымленном помещении.

Людей внутри было не много. Нужный ему человек, которого Емельянов узнал сразу, сидел спиной к двери, поэтому, к счастью, его не видел. За столиком он был один. Перед ним высилась большая кружка с белой пенной шапкой. На тарелке была разложена незатейливая закуска из копченой рыбы и креветок. Видно было, что человек нервничает — он постоянно поглядывал на часы.

Клиент опаздывал, и у вора, желавшего продать ворованную машину, это вызывало нервозность. Усмехнувшись, Емельянов достал свой верный пистолет «макаров», снял с предохранителя и, пряча руку за отворотом расстегнутой куртки, пошел к столику. Затем ткнул человека стволом пистолета в спину, между лопаток:

— Не двигаться. Уголовный розыск. Руки на стол.

Вздрогнув от неожиданности, мужчина вытянул руки. Емельянов быстро захлопнул на них наручники. Затем развернул к себе.

— Ну привет, старый знакомый!

Перед ним сидел… шофер Николай, мифический сотрудник киностудии с внешностью простоватого деревенского парня. Лицо его скривилось.

— Ты… — он грязно выругался сквозь зубы.

— Ну, шагай, клиент не придет. Подставили тебя, парень.

Емельянов вывел вора из кабачка под испуганными взглядами окружающих.

— Где тачка? — спросил опер, когда они вышли на улицу.

— Вон, — Солнце кивнул на старый «мерседес» синего цвета, стоящий на небольшой самодельной парковке возле кафе.

— Отлично. А ну-ка открывай, и сядем. Есть разговор не для посторонних ушей.

Несмотря на то что руки его были скованы, Солнце легко справился с автомобильным замком. Они уселись на заднем сиденье. Емельянов отобрал у вора ключи.

— Хорошо замаскировался, — усмехнулся. — И какова добыча?

— Так, по мелочи, — хмыкнул тот.

— Тачку у кого спер?

— Чтобы я сам себе срок сделал?

— Послушай, дурик. Хотел бы я тебе прилепить срок, разговор наш с тобой был бы в другом месте. Но ты мне нахрен здесь, в моем городе, не нужен. Поэтому говори, как есть. И помни: со мной шутки плохи. Я и в колено выстрелить могу. При попытки к бегству. Так у кого?

— У режиссера одного, — вор отвел глаза.

— Ты знаешь, почему тебя сейчас подставили? Потому, что ты залез на чужую территорию, и все такое. Понимаешь, почему тебя со всеми потрохами сдали?

— Нет, — и в голосе вора, и во всей фигуре появилось плохо скрываемое напряжение.

— Чтобы сделать из тебя суку, стукача!

Николай выругался. Емельянов усмехнулся:

— Вот мы сейчас с тобой поедем в отдел, оформлю я твое задержание, и знаешь, кто навестит тебя в камере на следующий день?

— Нахрена ты мне все это говоришь? — разнервничался тот. — Вези, куда хочешь.

— Значит, могу везти?

— Что тебе надо? Что хочешь взамен? — В глазах вора появился интерес.

— Сделку, — веско ответил опер.

— Смотря какую, — хмыкнул тот.

— Отлично, едем в отдел!

— Нет, подожди, — вор заерзал на сиденье, — ты скажи, чего хочешь… Может, все полюбовно решим.

— Ничего я с тобой, сукой, решать полюбовно не буду, — сказал Емельянов, — а сделаешь ты все так, как мне надо. И если идешь ты на мою сделку, то выполнишь все так, как я скажу тебе, в точности. И кочевряжиться не будешь. А нет — я везу тебя в отдел, где тебя опустят по всем статьям. Ты меня хорошо понял?

— Ну… — Солнце отвел глаза в сторону и вздохнул. — Говори.

— Нет, ты все хорошо продумай. У тебя есть выбор. И заметь, ты сам влез в это дерьмо, никто тебя не толкал. Ты жирный кусок захотел ухватить. Портовый город. Всякую шушеру, такую, как ты, несет к морю. Хлеб с маслом и с красной икрой! Да только попал ты как кур в ощип. Тут с одной стороны свои воры, которые тебя на ножи поставят, а с другой — КГБ, которое наложит на тебя свою чугунную лапу, и будешь ты, как шестерка, под их дудку на своих задних лапках плясать. Так что хорошо думай. Сейчас придется сделать выбор.

Вор задумался. Прошло несколько минут. Константин не торопил его — не в его интересах было торопить.

— Говори, — наконец кивнул Николай. — Все сделаю.

— Хорошо, — ответил Емельянов. — Если не соскочишь — я все тебе объяснил. Значит, теперь ты делаешь следующее. Сейчас мы вывезем тебя из Одессы. Отвезем в Паланку. Там быстро пройдешь переход через Днестр и свалишь в соседнюю республику Молдавию, с тем, чтобы больше никогда не показываться в Одессе. Из Молдавии вали куда хочешь, но чтоб здесь и духу твоего не было! Понял?

— Понял, — с облегчением выдохнул вор. — Ну, это куда ни шло… Вещи можно взять?

— Нет, — с нажимом ответил Емельянов. — Документы фальшивые у тебя с собой есть, в этом я не сомневаюсь. Да и деньги, судя по всему, тоже. Вещи новые наворуешь. И если денег нет — деньги тоже. Да, и тачку эту прямо здесь оставишь. Ты меня понял?

— Понял, — даже с радостью кивнул вор.

— Убирайся из моего города! — сказал Константин, думая про себя: «Подавись, сука Тищенко, вместе со своим Печерским». Выпускал вора он им на зло.

Они пересели в служебную машину.

— Поехали, отец, куда скажу, — обратился Емельянов к шоферу, — заправимся по дороге.

Больше никто не проронил ни единого слова. Солнце сидел на заднем сиденье, рядом с Емельяновым. Вел он себя спокойно, все время молчал, смотрел в окно.

Выехали из Одессы. Ехали долго. Наконец прибыли в Паланку, где черной лентой в темноте виднелся Днестр.

— Переход на другой берег там, — сказал Емельянов, когда они вышли из машины, — и помни, о чем я тебя предупредил. Если нарушишь наш уговор, я тебя найду. А теперь — убирайся.

Он снял наручники. Вора не пришлось уговаривать дважды. Мгновение — и он скрылся в темноте.

— А знаешь что, отец? — сказал Емельянов, возвращаясь в машину. — Есть здесь у дороги хороший ресторан? Было бы здорово устроить поздний ужин или ранний завтрак!

— Найдем, — оживился шофер.

Что касается Константина, то глаза его сверкали. Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.

На следующий день Емельянов появился на службе только к обеду. После ночного путешествия никак не мог заставить себя рано встать. И прямо на входе, отмечая его пропуск, дежурный сказал, что срочно нужно подняться к Тищенко. Константин зашел в кабинет начальства.

— Емельянов, ты отстранен от всех дел до проведения служебного расследования, — с ходу заявил Тищенко.

— Причина? — улыбнулся опер.

— Сокрытие и незаконное изъятие улик в деле государственной важности, — пафосно прокомментировал начальник.

— Да ты шо! — открыто засмеялся Емельянов. — Скажи, а чем ты эту свою шавку, Карова, так заинтересовал? Ведь это он принес записку, так? Спер из сейфа в моем кабинете.

— Записка фигурирует в деле о преступлениях против государственной безопасности, — уже менее уверенно заявил Тищенко, — а ты выкрал ее из дела. Ну… Незаконно изъял. Теперь будет проводиться служебное расследование.

— Я понял, — кивнул Константин. — Ты метишь на высокий пост в КГБ и пообещал Владу Карову, что возьмешь его с собой. А этот сукин сын на все готов ради теплого местечка. Даже предать друга. Сволочь ты конченая и последняя шестерка, Тищенко.

— Да как ты смеешь!.. — закипел тот.

— Проводи что хочешь, клоун! А потом я свое расследование проведу. И отнесу в КГБ его результаты. Даже девочек отведу из Аркадии. Так что проводи.

Тищенко затрясся. Емельянов понял, что никакого расследования не будет. Но ему было так противно, словно он упал в выгребную яму и вывалялся в ней со всех сторон.

Это было почти нормальной советской практикой — ради теплого местечка предать друга. Совершить подлость, подставить, написать донос. Так получали награды и звания, так делали блестящие карьеры. Так росли по карьерной лестнице в партийных органах и получали огромные служебные квартиры в Москве.

Это было системой, в которой именно так и получались материальные и должностные блага. Предать, обмануть, украсть… Но Емельянов всегда был вне этой системы. Он был чужим в этом отвратительном мире лицемерия и подлости. А потому его реально тошнило, словно он наелся ядовитых грибов.

Емельянов вышел на улицу, даже не заходя в свой кабинет, и направился к ближайшему телефону-автомату. Он шел быстро, на ходу вдыхая свежий, чуть терпкий воздух.

— Я хочу встретиться с твоим шефом, Печерским, — сказал он, впервые в жизни позвонив своему другу Стеклову на рабочий телефон.

— Костя, что произошло? — испугался Андрей. — Ты в порядке?

— Я — да. Пока. В относительном. Я тут подумал кое о чем… Это моя догадка, у меня нет доказательств. Так что Розе ты ничего не говори. Но сам проверь. Ее брат, писатель… Я думаю, ты не можешь его найти потому, что он находится в сумасшедшем доме. В специализированной психиатрической больнице…

В этот раз не было никаких конспиративных квартир. Около 6 вечера за Емельяновым приехали. Открылась дверь кабинета, появился мужчина штатском костюме, в котором за версту можно было опознать сотрудника КГБ.

— Добрый день, — вежливо поздоровался незнакомец, — вам записка.

Емельянов развернул — записка была от Печерского. Он предлагал встречу, на которую его отвезет шофер. Константин поехал без колебаний. Глупо было бояться. В конце концов он сам этого хотел.

Внизу ожидала служебная «Волга» с кагэбэшными номерными знаками. Емельянов сел на заднее сиденье, мужчина в штатском — за руль. Кроме них двоих, больше никого в автомобиле не было.

За всю дорогу оба не проронили ни слова. Начался дождь. Константин сразу понял, что они едут к морю. Машина действительно свернула на Фонтан.

Где-то в районе 13 станции Большого Фонтана автомобиль остановился.

— Видите лестницу? — Шофер указал Емельянову на лестницу, видневшуюся на крутом склоне. — Спускайтесь вниз, вас ждут.

Не обращая внимания на дождь Константин решительно вышел из машины. Полной грудью вдохнул морской воздух. Затем зашагал вниз.

В этот раз действительно не было никаких конспиративных квартир — были залитые водой склоны Большого Фонтана, по которым хлестал ледяной дождь.

Спускаясь по лестнице, Емельянов все время видел перед собой свинцовую шапку штормящего моря. Разъяренные валы обрушивались на берег с несдерживаемой яростью, словно пытаясь разрушить все вокруг своей мощью. Мрачная красота завораживала. Подставляя лицо хлестким порывам ветра и дождя, Емельянов думал о том, как было бы хорошо сейчас туда, в море. И забыть об этом всем…

Деревья буквально стонали под шквалами ветра. Пляж был абсолютно пуст. Спустившись, в самом низу, на песке, под разукрашенным деревянным пляжным грибом Емельянов разглядел знакомую фигуру. Это был Печерский. Он сидел на деревянной скамейке, зарыв ноги в песок. Шапка гриба заслоняла его от дождя. Он вглядывался вдаль.

Емельянов подошел и сел рядом. Некоторое время они сидели молча. Переодически до них долетали соленые брызги, иногда укутывали с головой, и оба с наслаждением подставляли им свои лица.

— Только здесь можно спокойно поговорить, без лишних ушей, — наконец произнес Печерский. Затем вынул из кармана конверт: — Вот, возьми. Можешь оставить себе на память. Если хочешь.

Константин раскрыл конверт. В нем лежала записка Аджанова, адресованная Але: «Прости за все. Гранатового дома не существует». Он спрятал записку в карман.

— «Гранатового дома» не существует? — переспросил.

— Если ты имеешь в виду сценарий, то он есть, — ответил Печерский. — Остался. Существует. Но только ты его больше не прочтешь. А если ты имеешь в виду то, о чем в нем написано… Я не знаю, — Печерский пожал плечами.

— Этот режиссер Аджанов… Он… — Емельянов не смог договорить.

— Сергей Аджанов мертв. Он умер в психиатрической больнице. После галлюцинаций покончил с собой.

— Это неправда! — У Константина перехватило дыхание.

— То, что он умер, — правда, — спокойно сказал Печерский. — Все остальное — нет.

— Почему он умер?

— К сожалению, испытания провалились. И он не выдержал введенной ему дозы препарата.

— Испытания на людях, — тяжело произнес Емельянов.

— Ты слышал о таком диагнозе, как вялотекущая шизофрения? — повернулся к нему Печерский. — Под этот диагноз попадает любой человек. Но для того, чтобы диагноз был подтвержден, все-таки надо постараться. Чтобы лечить шизофрению, ее нужно вызвать, — спокойно пояснил.

— Препаратами, вызывающими галлюцинации?

— Да, именно так. С галлюциногенами. Это был очень важный для страны эксперимент. Но он провалился.

— Из-за чего? — не слушать Емельянов не мог.

— Вначале все было хорошо. Препарат вызывал отличные галлюцинации. Однажды во время допроса в моем кабинете я подсыпал небольшую дозу Аджанову в чай. Ты бы видел, что с ним творилось! У него сразу начались жуткие, образные, яркие и реалистичные галлюцинации. Удачно проходили испытания и с другими заключенными. А вот большая доза, для верной гарантии, вдруг оказалась смертельной. Ужасная недоработка!

— Почему же нельзя было оставить ту, маленькую дозу, которая вызвала сильные галлюцинации?

— Потому, что в случае с ними жертвы становились неуправляемыми. Трудно было контролировать их поведение. А нам был нужен контроль. И был еще один неприятный момент: все они пытались покончить с собой.

Покончить с собой… У Емельянова вдруг спала с глаз пелена, и он понял! Вот так просто понял все, что произошло с монтажером Василием, с Кашалотом и с гражданской женой Кашалота Евгенией Пересельчак. И от этой ясности ему стало так плохо, словно сам он глотнул ужасного, смертельного зелья! Захотелось окунуться в бушующее море с головой.

— Ты держал в своем кабинете образцы, с которыми работала эта секретная лаборатория? — спросил Константин.

— Ну конечно! Некоторые даже подмешал в красивые такие бутылки с виски… Шутка, — улыбнулся одними губами Печерский.

— И из-за этой шутки одна из бутылок досталась простому монтажеру с киностудии Василию? — уточнил Емельянов.

— К тому моменту я уже прочитал бред, описываемый Аджановым в своем сценарии. У меня была копия каждой страницы, которую он писал. И мне захотелось пошутить. Поставить, так сказать, в жизни эту сцену. Так, как написал Аджанов! Это была простая шутка, — равнодушно пожал плечами Печерский.

— Шутка… — повторил Константин. — И твой информатор продал Василию бутылку виски с препаратом.

— Подарил, — поправил его Печерский, — это был подарок к годовщине свадьбы. Но жена этого Василия виски не пьет. Поэтому она осталась жива. Он же вылакал всю бутылку до капли. Вот просто ненавижу непьющих людей! — воскликнул он. — Так было бы еще интереснее.

— Это для тебя развлечение? — в упор посмотрел на него Емельянов, не веря своим ушам.

— Ну конечно! Имею я иногда право развлечься?

Лицо Печерского при этом было совершенно веселым, даже счастливым. И Константин подумал, что не того держали столько времени в сумасшедшем доме. Интересно, если ли в специальных психиатрических больницах секретные охраняемые палаты для сотрудников КГБ, от жуткой службы сошедших с ума? Емельянов был уверен, что есть. Нельзя не сойти с ума на такой работе. И у Печерского уже точно поехала крыша. Константин не сомневался, что рано или поздно Печерский окажется в одной из таких палат.

— Зря тебя смущают наши развлечения, — пожал плечами Печерский. — То, что положено Юпитеру, не положено быку.

— Сколько бутылок забрал из кабинета твой информатор? — прямо спросил Емельянов.

— Три, — Печерский посмотрел Константину в глаза. — Одну я дал, и две другие были украдены. Все эти суки-стукачи нечисты на руку, — пожаловался. — Конченые люди. Готовы спереть все, что плохо лежит, при первой же возможности.

— Я знаю, кто твой информатор и какие отношения вас связывают, — Емельянов сжал кулаки.

— Ну конечно знаешь — и что? Разве ты не спишь с некоторыми своими информаторами, очень хорошенькими?

Аля была любовницей Печерского. И его тоже… У Емельянова свело скулы. В какую же грязь он сумел вляпаться!

— Оставь ее, она мусор, — неожиданно произнес Печерский.

— Что? — не понял Константин.

— То, что ты слышал. Эта бывшая проститутка по кличке Аля — она мусор. Ничего хорошего ее в жизни не ждет. А вот тебя… — Печерский испытующе посмотрел на него.

— Меня? — переспросил Емельянов.

— Переходи в мой отдел. Будешь работать со своим другом. Мне нужны такие люди, как ты, — неожиданно сказал Печерский.

«Чтобы стать таким, как ты?» — едва не брякнул Константин, но сумел себя сдержать.

— Я подумаю, — процедил сквозь зубы.

— Думай сколько угодно. Я тебя подожду, — с этими словами Печерский поднялся со скамейки и пошел вверх по лестнице.

Емельянов некоторое время посидел под дождем. Мыслей не было. Он вообще ни о чем не думал. Затем, быстро преодолев лестницу, побрел к трамвайной остановке.

Было уже достаточно поздно, когда он позвонил в дверь к Але. Увидев его, она вскрикнула от радости, но он отодвинул ее в сторону и пошел в комнату. Открыл шкаф, принялся рыться в нем. Аля смотрела на него, застыв, и глаза ее расширялись от ужаса.

— Что ты делаешь? — Бледная как смерть, она отступила к стене.

Емельянов наконец нашел ту самую бутылку виски, которую Аля предлагала ему открыть после скандальной вечеринки. Размахнувшись, запустил ее в стену. Бутылка разлетелась на осколки, на стене осталось мокрое пятно. Аля закричала.

— Тварь! — Емельянов подступил к ней, сжав кулаки. — Ты убила столько людей, что ты чувствовала? Скажи, вот как это — убивать?

— Я не понимаю… Ты о чем? Что с тобой? — Девушка заплакала, сжалась, словно пытаясь вдавиться в стену. Ее трясло, как в лихорадке, и выглядела она невероятно жалко. Но у Константина не было жалости.

— Ты убила монтажера Василия. Убила, чтобы развлечь Печерского. Но ты убила и потому, что украла у него еще две бутылки. Рассказать зачем? Твоя близкая подруга Евгения страдала, что ее любовник арестован. И ты дала ей одну бутылку чтобы она передала ему… А вторую подарила самой Евгении.

— Я не знала… Она хотела поддержать его в тюрьме… Передать виски, чтобы ему было чуть легче. Я же не знала, что там, — плакала Аля.

— Кашалот один выпил всю бутылку виски, у него начались галлюцинации, и он покончил с собой. Евгения Пересельчак тоже выпила — и сошла с ума, утопила в ванне маленького сына. И это ты, именно ты убила их!

— Нет, я не виновата… — Аля сползла по стене на пол, подогнув ноги под себя.

— Виновата! — Емельянов возвышался над ней. — Ты подстилка Печерского, ты сука, которая пишет доносы на людей, ты грязь, которая не имеет ни чести, ни человеческого достоинства… Как только земля носит таких, как ты?!

— Я не виновата… — Аля кусала до крови губы.

— Я мог бы арестовать тебя, если бы захотел. Но ты мне противна. Мне противно даже прикасаться к тебе. Я спал с тобой только для того, чтобы получить информацию о том, что происходит на киностудии. Я тоже тебя использовал, — Константин говорил, как гвозди забивал.

— Ты? — На лицо Али было страшно смотреть.

— Я работаю в уголовном розыске, — продолжал он. — Я все тебе врал. Представь: и другие умеют врать и использовать людей, не только ты. Тварь! Мне противно даже прикасаться к тебе, как к какому-то дерьму. Меня тошнит!

Закрыв лицо руками, Аля упала ничком на пол. Все ее тело сотрясали рыдания.

— Да, и напоследок, — Емельянов обернулся уже в дверях, — Аджанов мертв. Он умер сразу после того, как написал ту записку. И убил его препарат, который разрабатывала лаборатория под руководством Печерского. Это Печерский его убил. Если сможешь, живи теперь с этим.

Уходя, он громко хлопнул дверью. Аля продолжала лежать на полу.

Летом 1968 года СССР вошел в историю всего мира, это слово не сходило с первых полос мировых газет из-за событий, которые впоследствии получили название «Пражская весна». Они повлияли не только на Чехословакию, но и на жизнь многих людей в Советском Союзе.

Реформы Дубчека, провозглашавшие «социализм с человеческим лицом», были попыткой предоставить дополнительные демократические права гражданам: свободы слова, свободы передвижения, ослаблялся государственный контроль над СМИ.

Курс на изменения в политической и культурной жизни, реформы в исполнительной власти не были одобрены СССР, после чего на территорию ЧССР были введены войска Организации Варшавского договора для подавления протестов и манифестаций, что породило волну эмиграции из страны.

После ввода войск и подавления протестов Чехословакия вступила в период «нормализации»: последующие руководители пытались восстановить политические и экономические ценности, преобладавшие до получения контроля над Коммунистической партией Чехословакии Дубчеком. Густав Гусак, который заменил Дубчека и позднее стал президентом, отменил почти все его реформы.

После всенародного обсуждения о разделении страны на федерацию трех республик (Богемии, Моравии-Силезии и Словакии) Дубчек курировал решение о разделе на две части — на Чешскую и Словацкую республики. Это единственное изменение, которое пережило конец «Пражской весны».

А начиналось все так.

В результате внутрипартийной борьбы 4 января 1968 года «реформистское крыло» сместило Антонина Новотного с поста 1-го секретаря Центрального Комитета КПЧ, однако он сохранил за собой пост президента Чехословакии. У «руля партии» встал словак Александр Дубчек. Он не стал препятствовать кампании, развернутой в СМИ против президента и бывшего генсека как консерватора и врага реформ, и 28 марта 1968 года Новотный заявил об уходе и с поста президента, и из состава ЦК. Советское руководство не препятствовало смене власти, так как не доверяло Новотному. Однако с приходом Александра Дубчека процесс демократизации означал терпимость (в советской терминологии: «попустительство») к «антисоциалистическим взглядам» и настроениям, которые выплеснулись в прессе, по радио и телевидению.

23 марта на совещании шести коммунистических партий в Дрездене (СССР, Польши, ГДР, Болгарии, Венгрии и ЧССР) прозвучала критика реформ в Чехословакии, лидеры компартий Польши (Гомулка) и ГДР (Ульбрихт) назвали произошедшее в Чехословакии «ползучей контрреволюцией». Отмечалось, что компартия утрачивает авторитет, тогда как общество более склонно слушать интеллигентов — к примеру, Гольдштюкера.

После апрельского (1968 г.) Пленума ЦК КПЧ Дубчек назначил реформаторов на высшие руководящие посты: 8 апреля председателем правительства ЧССР стал Олдржих Черник, которого подозревали в связях с «диссидентскими кругами в интеллигенции», а вице-премьером стал Ота Шик. 18 апреля председателем Национального собрания ЧССР был избран Йозеф Смрковский. Министром внутренних дел был назначен Йозеф Павел, репрессированный в начале 1950-х и ставший после этого принципиальным противником политических преследований. Много сторонников реформ было избрано и в новый состав президиума и секретариата ЦК КПЧ.

Была существенно ослаблена цензура, повсеместно проходили свободные дискуссии, началось создание многопартийной системы. Было заявлено о стремлении обеспечить полную свободу слова, собраний и передвижений, установить строгий контроль над деятельностью органов безопасности, облегчить возможность организации частных предприятий и снизить государственный контроль над производством. Кроме того, планировалась федерализация государства и расширение полномочий органов власти субъектов ЧССР — Чехии и Словакии.

Было официально объявлено о реабилитации жертв политических репрессий конца 1940 — начала 1950-х. Юридическая реабилитация состоялась в 1963-м, но решение принималось в тайне и не подлежало огласке. «Пражскую весну» с энтузиазмом поддержали бывшие репрессированные — например, Йозеф Павел и Мария Швермова. Но реабилитация касалась только репрессированных членов КПЧ, а не участников антикоммунистического сопротивления.

В первую очередь «Пражскую весну» «подогрело» известное письмо Александра Солженицына IV Всесоюзному съезду советских писателей, которое прочитали и в Чехословакии.

Рассчитывая на поддержку своих идей в широких слоях общества, весной 1968 года обновленное руководство ЧССР разрешило создавать на предприятиях советы рабочего самоуправления. В апреле 1968 года соратниками Дубчека — Р. Рихтой, О. Шиком и П. Ауэспергом была выдвинута «Программа действий», где также значилось и требование «идейного плюрализма».

4 мая Брежнев принял делегацию во главе с Дубчеком в Москве, где остро раскритиковал положение в ЧССР. 8 мая созрел вариант советского вторжения в Чехословакию, однако лидер венгерских коммунистов Кадар предостерегал от развития событий по такому сценарию.

13 июня 1968 года правительство разрешило восстановить Словацкую грекокатолическую церковь, в 1950 году вынужденную под давлением коммунистической власти перейти в православие. (После подавления «Пражской весны» грекокатолическая церковь продолжила легально действовать.) 27 июня 1968 года в пражской газете «Literární listy» писатель Людвик Вацулик опубликовал манифест «Две тысячи слов, обращенных к рабочим, крестьянам, служащим, ученым, работникам искусства и всем прочим», который подписали многие известные общественные деятели, в том числе и коммунисты. В этом воззвании приветствовался «процесс демократизации», «прогрессивное крыло» чешских коммунистов и свобода слова, осуждалась партийная бюрократия, «старые силы» и возможное вмешательство «иностранных сил». Содержался призыв к формированию параллельных служб охраны правопорядка и возрождению Народного Фронта. Документ был особенно негативно воспринят руководством СССР.

Из ранее прекративших свое существовании партий заявку на свое воссоздание подала социал-демократическая партия Чехословакии. Однако более многочисленной была непартийная оппозиция (в июне 1968 года подали заявки на регистрацию более 70 политических организаций), которая потребовала создания многопартийной парламентской системы. Самые радикальные требования политической реформы выдвигал философ-неомарксист Иван Свитак и его сторонники.

15 июля руководители коммунистических партий направили открытое письмо в адрес ЦК КПЧ. Выступая по телевидению 18 июля, Дубчек призвал проводить «такую политику, чтобы социализм не утратил свое «человеческое лицо». «Программа действий» провозглашала курс на «демократическое обновление социализма» и ограниченные экономические реформы. Было разрешено создавать политические клубы. С отменой цензуры появились новые органы печати и общественные объединения, в том числе KAN — «Клуб ангажированных беспартийных» и «Клуб–231» из бывших политических заключенных, осужденных после 1948 года. 29 июля — 1 августа состоялась встреча Президиума ЦК КПЧ и Политбюро ЦК КПСС в Чиерне-над-Тисой.

Политические реформы Дубчека и его соратников, которые стремились создать «социализм с человеческим лицом», не представляли собой полного отхода от прежней политической линии, как это было в Венгрии в 1956 году, однако рассматривались руководителями СССР и ряда соцстран (ГДР, Польша, Болгария) как угроза партийно-административной системе Советского Союза и стран Восточной и Центральной Европы, а также целостности и безопасности «советского блока» (по факту безопасности властной монополии и марксистской идеологии КПСС и гегемонизма СССР). Резкое недовольство выражала и консервативно-неосталинистская часть номенклатуры КПЧ. Оплотом контрреформистских сил стала Служба госбезопасности (StB), глава которой Вильям Шалгович занимал пост заместителя министра внутренних дел и вел тайную подготовку государственного переворота.

Немаловажное значение имела атмосфера нарастающего отчуждения между ЧССР и остальными странами социалистического содружества, что выражалось в их неуправляемой критике, включая персонально и высшее руководство (так, в 1968 году газеты и журналы изобиловали фельетонами, шаржами и карикатурами на грани корректности в адрес Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина, В. Ульбрихта, В. Гомулки и др.). Особенно болезненно там воспринималась критика отдельных явлений политической, экономической и общественной жизни в социалистических странах с подчеркиванием многих дефектов и недостатков прежде всего в СССР, началом которой можно считать знаменитый «Отчет № 4» И. Ганзелки и М. Зикмунда, составленный по заданию руководства КПЧ по итогам путешествия по СССР и направленный ими лично Л. И. Брежневу. Весьма негативную эмоциональную реакцию последнего вызвало неодобрение в 1965 году А. Новотным отставки Н. С. Хрущева и связанных с нею обстоятельствах; также А. Новотный с 1950-х годов постоянно отказывался обсуждать вопрос о размещении советских войск в Чехословакии. Отказ от безоговорочного восприятия советского опыта как образца, не говоря уж об игнорировании прямых указаний и «рекомендаций», в частности, в кадровых вопросах, воспринимался руководством КПСС как открытый ревизионизм. Эти и другие обстоятельства привели к тому, что Чехословакию руководство КПСС считало «не вполне социалистической» задолго до 1968 года.

Часть правящей коммунистической партии — особенно на высшем уровне — выступала, однако, против какого бы то ни было ослабления партийного контроля над обществом, и данные настроения были использованы советским руководством в качестве предлога для отстранения реформаторов от власти. По мнению правящих кругов СССР, Чехословакия находилась в самом центре оборонительной линии Организации Варшавского договора, и ее возможный выход из него был недопустим во время «холодной войны».

17 августа Дубчек встретился в Комарно с Яношем Кадаром, который указал Дубчеку, что ситуация становится критической. 18 августа главы социалистических стран окончательно согласовали план военного вторжения.

По мере развития протестного движения и усиления антикоммунистических, антисоветских и более конкретно русофобских настроений в стране вместо относительно нейтральных лозунгов и призывов предоставить больше политической свободы и демократии постепенно стали применяться другие, более категоричные и радикальные, к 20-м числам июля принявшие форму: «Иван, уходи домой!», «Твоя Наташа найдет себе другого!», «Не по-чешски не говорить!».

Особо активно указанные лозунги декламировались на Вацлавской площади в Праге и на площади перед зданием Министерства иностранных дел в Братиславе, где проводились встречи высшего советского и чехословацкого партийно-государственного руководства, а также перед советскими представительствами в ЧССР. Из последнего лозунга следует, что наибольшую русофобию демонстрировала именно чешская часть общества, в то время как словаки, даже антикоммунистически и антисоветски настроенные, традиционно оставались менее подвержены русофобской пропаганде и агитации.

Советское руководство было готово принять «социализм с чешской спецификой», а по сути капитализм с чешской спецификой, и закрыть глаза на целый ряд уже имеющихся капиталистических элементов в экономике и народном хозяйстве страны, таких как наличие практически ничем не ограниченной свободы внешнеэкономической деятельности для крупных национальных производственных объединений, разветвленные воздушные маршруты национальных авиалиний, совершающих рейсов в капстраны больше, чем в СССР и страны соцориентации.

Главными требованиями Политбюро ЦК КПСС к их коллегам из ЦК КПЧ, оглашенными в ходе переговоров на высшем уровне, состоявшихся 4 августа, были: а) пресечь любую полемику о возможном выходе страны из состава ОВД, б) принять меры к прекращению оголтелой антисоветской и русофобской пропаганды на улицах. Временное затишье протестов, пришедшееся на 5 августа, вызвало у советского руководства иллюзию того, что КПЧ удалось урегулировать ситуацию самостоятельно, материалы с соответствующими заголовками («Планы империалистов сорваны!»), содержащие хвалебные реляции в адрес чехословацкого руководства, вышли в центральных органах советской печати и радиовещания, а когда 6 августа демонстрации возобновились с еще большим накалом под лозунгами немедленного выхода страны из состава ОВД и опять же «Иван, уходи домой!», стала очевидной несостоятельность текущего чехословацкого руководства в урегулировании внутренних дел, было отдано распоряжение Вооруженным Силам СССР, находившимся в готовности ко вводу войск, приступить к активной фазе войсковой операции.

Определенную роль в усугублении кризиса сыграли приятельские отношения Брежнева с Дубчеком — Брежнев до последнего момента говорил проявлявшим обеспокоенность лицам из своего окружения, что «верит Саше» и верит, что у того все под контролем. Подходящий момент для урегулирования кризиса политическими способами к тому времени уже был упущен, таким образом для руководства СССР была создана патовая ситуация, исключающая выигрышные варианты решения проблемы.

Период политического либерализма в Чехословакии закончился вводом в страну более 300 тысяч солдат и офицеров и около 7 тысяч танков стран Варшавского договора в ночь с 20 на 21 августа.

Накануне ввода войск Маршал Советского Союза Гречко проинформировал министра обороны ЧССР Мартина Дзура о готовящейся акции и предостерег от оказания сопротивления со стороны чехословацких вооруженных сил. Из Польши был введен советско-польский контингент войск по направлениям: Яблонец, Острава, Оломоуц и Жилина; из ГДР — советский контингент войск с подготовкой к вводу немецкого (не был введен) по направлениям: Прага, Хомутов, Пльзень, Карловы Вары. Из Венгрии входила советско-венгерско-болгарская группировка по направлениям: Братислава, Тренчин, Банска-Быстрица и другим. Наиболее крупный контингент войск был выделен от СССР.

В 2 часа 21 августа на аэродроме «Рузине» в Праге высадились передовые подразделения 7-й воздушно-десантной дивизии. Они блокировали основные объекты аэродрома, куда стали приземляться советские Ан-12 с десантом и боевой техникой.

При известии о вторжении в кабинете Дубчека в ЦК КПЧ срочно собрался Президиум КПЧ. Большинство — семеро против четверых — проголосовали за заявление Президиума, осуждающее вторжение. К 4:30 21 августа здание ЦК было окружено советскими войсками и бронетехникой, внутрь ворвались советские десантники и арестовали присутствовавших. Несколько часов Дубчек и другие члены ЦК провели под стражей.

В 10:00 Дубчека, премьер-министра О. Черника, председателя парламента Й. Смрковского, членов ЦК КПЧ Й. Шпачека и Богумила Шимона, главу Национального фронта Ф. Кригеля вывели из здания ЦК КПЧ сотрудники КГБ и сотрудничавшие с ними сотрудники StB, затем на советских БТРах их вывезли на аэродром и доставили в Москву.

К концу дня 24 дивизии стран Варшавского договора заняли основные объекты на территории Чехословакии. Исполняя приказ Президента ЧССР и Верховного Главнокомандующего ВС ЧССР Людвика Свободы, чехословацкая армия не оказала сопротивления.

Благодаря подпольным радиостанциям, оповестившим о вводе войск, и листовкам на улицы Чехословакии были выведены люди. Они сооружали баррикады на пути продвижения танковых колонн, распространяли листовки с обращениями к населению выйти на улицы. Неоднократно имели место нападения на советских военнослужащих, в том числе вооруженные, — в частности, танки и бронетехнику забрасывали бутылками с зажигательной смесью.

В результате этих действий погибли 11 советских военнослужащих (в том числе один офицер), было ранено и травмировано 87 (в том числе 19 офицеров). Подверглась линчеванию жена чехословацкого офицера Йозефа Беласа, советская гражданка. Выводились из строя средства связи и транспорта. По современным данным, в первый день вторжения погибли 58 граждан Чехословакии, всего в ходе вторжения было убито 108 и ранено более 500 граждан Чехословакии.

По инициативе Пражского горкома КПЧ на территории завода в Высочанах начались подпольные заседания XIV съезда КПЧ, правда, без делегатов из Словакии, не успевших прибыть. Высочанский съезд КПЧ обратился ко всем коммунистическим и рабочим партиям мира с просьбой осудить советское вторжение.

Первоначальный план Москвы предполагал арест реформаторов и создание «временного революционного правительства» из членов оппозиционной Дубчеку фракции во главе с Алоисом Индрой. Однако перед лицом всеобщего гражданского неповиновения, поддержанного решениями Высочанского съезда, и того факта, что президент Свобода категорически отказался узаконить предполагаемое правительство, Москва изменила свои намерения и пришла к выводу о необходимости договориться с законным чехословацким руководством.

23 августа в Москву вылетел Свобода вместе с вице-премьером Густавом Гусаком. 25 августа с Дубчеком и его товарищами начались переговоры, и 26 августа они завершились подписанием так называемого Московского протокола из 15 пунктов («Программа выхода из кризисной ситуации»), в целом на советских условиях. Протокол предполагал непризнание законности XIV съезда, сворачивание демократических преобразований и пребывание в Чехословакии постоянного контингента советских войск (только после этого режим военной оккупации снимался).

Дубчек смирился с необходимостью подписания протокола, фактически ликвидировавшего завоевания «Пражской весны» и ограничивавшего суверенитет Чехословакии, видя в этом необходимую цену за предотвращение кровопролития. Из этого же исходили президент Свобода, прибывший в Москву и энергично настаивавший на подписании соглашения, и член чехословацкой делегации Густав Гусак, открыто перешедший на сторону Москвы и впоследствии за это назначенный генеральным секретарем ЦК КПЧ. Из всех членов «чехословацкой делегации» (как официально стала называться эта группа) подписать протокол отказался только Франтишек Кригель. За это его попытались задержать в СССР, но Дубчек и другие члены делегации отказались вылетать без него, и Кригель был спешно доставлен в аэропорт к самолету.

События «Пражской весны» стали поводом для обвинения в их организации евреев (и в частности сионистов) — как внутри Чехословакии, так и в других странах. В документе «Уроки кризисного развития в Компартии Чехословакии…», принятом на пленуме ЦК КПЧ в декабре 1970 года, прямо указывалось на то, что главными силами контрреволюции были силы, активно выступавшие с позиции «сионизма, как одного из инструментов международного империализма».

Среди самых видных евреев-сионистов назывались Ф. Кригель, И. Пеликан, А. Лустиг. Это также подтолкнуло руководство ЦК Польской рабочей партии во главе с Владиславом Гомулкой к массовой депортации евреев из Польши, которая была проведена с молчаливого согласия советского руководства.

Операция «Дунай» — таково было кодовое наименование вторжения войск СССР и еще нескольких стран — членов Организации Варшавского договора (Болгарии, Венгрии, ГДР и Польши) в Чехословакию для вооруженного подавления реформ «Пражской весны».

25 августа 1968 года прошла одна из самых значительных акций советских диссидентов — «Демонстрация семерых». Она была проведена на Красной площади в Москве. Это был ярко выраженный протест против введения в Чехословакию вооруженных сил Организации Варшавского договора и Советской армии.

За этой демонстрацией наблюдали во многих странах. Протестующих исключали из КПСС, увольняли с работы. Но во многих странах мира мало кто знал, что изучались личные дела там, где были открытые двери «наблюдательных» палат, вместо санитаров — охранники режимного объекта, вместо лечения — пытки и галоперидол. И где за процессами развития «вялотекущей шизофрении» наблюдали очень внимательные, карательные глаза…