В 1806 году я и многие мои друзья были призваны на военную службу по объявленной в то время мобилизации, и был определен в полк «Ромих», который впоследствии был переименован во «Франкемон» и получил номер 4.[1] Этот полк входил в состав гарнизона Людвигсбурга. Осенью, вместе с полком, я отправился в Прусскую кампании, которую император Наполеон с другими государями, своими союзниками, начал против Пруссии. Осенью мы прошли через Эльванген, Нюрнберг, Ансбах, Байройт, Плауэн, саксонский Дрезден, а затем через Бунцлау в Гроссглогау,[2] в Силезию, где оставались в гарнизоне в течение примерно трех недель.

За период с января по март, с половиной моего полка я должен был сопровождать несколько колонн пленных пруссаков из Глогау назад через Кроссен,[3] Франкфурт-на-Одере и Дрезден, где нам позволили отдохнуть. Мы повсюду жили на хороших квартирах, которые постоянно поддерживали мое здоровье и хорошее настроение, несмотря на продолжительный марш. Кроме того, мне было всего девятнадцать лет, и это часто побуждало меня участвовать в легкомысленных и опасных приключениях. Во время нашего возвращения в Глогау, наш конвой и баварский корпус были окружены пруссаками в Бунцлау. Мы заперли все ворота и занимались отловом вражеских лазутчиков.

Так случилось, что мой товарищ, живший со мной на одной квартире, захотел, чтобы наш хозяин спел песенку. Тем не менее, тот отказался это сделать, он всю ночь сидел на скамейке возле печки и плакал. И поскольку он был так грустен, что не мог петь, солдат Хуммель решил напугать его – взял винтовку, взвел курок и выстрелил. Пуля прошла между мной и другим солдатом, и застряла в стене. Я рассказал об этом, чтобы показать, как дико себя вели солдаты в то время.

Шпиона, которым оказался деревенский кузнец, доставили в караульное помещение. У него нашли письма и приказ передать пруссакам информацию о нашей силе и численности. Он был уложен на скамейке и избит двумя или тремя капралами. Двое держали его голову, а другие двое, ноги. С него сняли его кожаные штаны, смочили их в воде, а затем он получил около ста пятидесяти ударов. В конце концов, он уже не мог говорить, потому что он находился в полумертвом состоянии. При каждом ударе лейтенант говорил кузнецу: «Это баварский талер, это вюртембергский талер», и при этом хохотал как безумный. После порки его отвели на гумно и расстреляли. В тот день множество невинных горожан было избито прикладами.

После того как осаждавшие нас пруссаки испугались и ушли, мы смогли продолжить наш путь в Глогау.

После того, как я провел в Глогау один прекрасный день, меня в составе части моего полка отправили сопровождать 19 фургонов с деньгами Великой армии. Эти фургоны вели четверки и шестерки лошадей, и многие из них каждый день увязали в грязи. Этот марш проходил через Бреслау,[4] а затем через польскую границу в Калиш, Позен,[5] Гнезен,[6] Иновроцлав и Торн[7] на реке Висла, где этот обоз был сдан. Оттуда мы должны были вернуться в Гнезен – большой польский город. Там у нас находился склад, который нам надо было охранять и поддерживать яркий огонь. В этом доме жила жена польского солдата, у которой научился достаточно хорошо говорить по-польски. В течение двух недель нашего пребывания мы страдали от холода, наши ноги мерзли, а зима была холодная.

В конце концов, восемь человек, в том числе и меня, комендант города отправил в отдаленные деревни. Я получил несколько письменных приказов о доставке продовольствия, но, тем не менее, хотя я и не знал дороги, я не был обеспечен проводником. Но поскольку я должен был выполнить свое задание, я, как и другие мои товарищи, отправился в еврейский квартал, где все говорили, но мало кто мог читать или писать по-немецки, и совсем немногие, как я выяснил, умели читать по-польски. Там я хотел взять первого же попавшегося еврея в качестве проводника, но он сбежал, и за другими также пришлось гоняться. Наконец, я погнался за одним из них до самого чердака его дома и, в конце концов, настиг его в окружении множества женщин и детей. Здесь он решил защищаться, и мне пришлось применить силу. Я взял его за пальто, протащил вниз на два лестничных пролета, и вынужден был держать и бить его почти два часа, угрожая ему расправой, если он должен не привести меня в нужную деревню. Здесь мне пришлось вброд перейти через озеро, и вода покрывала мои колени. Я скомандовал еврею идти вперед, но боясь утонуть, он завыл так громко, что я рассмеялся и тотчас отправил его обратно. После того как мы пересекли озеро, он присел и вылил воду из своих сапог.

Помещик первой встреченной мною деревни отправил меня в дом старосты. Но, когда я вошел в комнату через соломенную дверь, я не мог уже стоять на ногах, и из-за сплошного дыма ничего не видел вокруг себя. Это заставило меня остановиться на ночь в помещичьем доме.

На следующий день я должен был посетить восемь деревень, но часто на деле удавалось лишь одну или две в день, потому что приходилось проходить расстояние в три-четыре мили.[8] В одном поместье я не смог получить проводника, поскольку, увидев меня, все разбежались и попрятались. На меня набросилась огромная собака, и под влиянием обычного юношеского порыва я застрелил ее. Это было еще одной причиной, почему я не получил проводника. Я путешествовал один, по своему собственному желанию, в деревни других районов, где, как почти и везде, получал подарки, которые очень порадовали меня.

Поскольку, как я уже сказал, мне потребовалось восемь дней вместо четырех, чтобы обойти деревни, и поскольку наш обоз поспешно покинул Гнезен, я и трое других вернулся слишком поздно. Наш обоз уже ушел. И получив его направление маршрута из Гнезена в Нейссе,[9] крепости в Силезии, нам пришлось одним пройти около ста штунде.[10]

Поскольку нас было четверо, мы решили не спешить догонять наш обоз, а постараться сделать наше путешествие наиболее комфортным. Мы посетили местных помещиков, которые обычно старались не давать нам своих собственных хороших лошадей, и пригрозили им, что нам нужно к завтрашнему дню догнать обоз, а если мы этого не сумеем, то они понесут за это наказание. Если нам нужны были лошади, мы пользовались этим методом так же, как и физической силой.

В этот раз мы взяли четырех лошадей, но, к сожалению, путь наш пролегал через большой правительственный город Позен. Там служащий сказал что-то горожанам, но мы ничего не поняли и продолжали путь. Нам захотелось выпить немного водки в последнем пригороде, и только тогда мы остановились. И почти сразу, восседая на белом коне, прибыл польский генерал местного гарнизона. Наша ситуация оказалась незавидной, и мы должны были быстро решить, что делать. Наш самый болезненно выглядевший товарищ лег на землю и начал непрестанно стонать. Вместо приветствия генерал стал угрожать, что напишет жалобу в наш штаб в Силезии о таком использовании его лошадей. Это могло произойти, если только больной вызывал сомнения у генерала. Защищая себя, мы заявили, что у нас тоже есть право пожаловаться в нашем полку, что Его Превосходительство генерал помешал нашему движению, что привело к смерти больного. После этого нам дали повозку, запряженную двумя лошадьми, и мы смогли продолжить путь, смеясь и подшучивая над нашим здоровым «больным товарищем».

После Позена мы прибыли в маленький польский гарнизонный городок под названием Фрауштадт.[11] Я не могу не упомянуть этот город из-за его ветряных мельниц, коих насчитал ровно 99.

После Фрауштадта мы, совершив несколько переходов, пришли в Глогау, и в канун Пасхи квартировались там у какого-то еврея. Поскольку мы были уже знакомы с этим городом, мы хотели, чтобы у евреев осталось что-нибудь на память о нас. Провизию, как и обычно, по причине их жадности и корысти, мы взяли насильно и, поскольку у евреев всегда дома был фарфор, мы собрали всю фарфоровую посуду и ели из нее так шумно, что перед домом собралась толпа, желавшая знать, что происходит. В качестве оправдания могу сказать, что мы и не думали умышленно есть что-то некошерное, что бы евреи потом не смогли пожаловаться на нас.

Из Глогау мы отправились с несколькими «Черными Егерями» к крепости Швейдниц.[12] Найти повозку за пределами Глогау оказалось большой проблемой. Это был первый день Пасхи, и мы обыскали каждую конюшню в деревне под названием Хохкирх, и, ничего не найдя, решили заглянуть даже в дом пастора.

Но обыскав все здание, мы также ничего не нашли, кроме одной старухи, и нам пришлось идти к церкви. Там шла месса, и она была полна людей. Там на дворе стояла красивая карета без лакея, запряженная двумя лошадьми, которых мы отвязали и увели. Поскольку мы боялись встречи с людьми из церкви, я гнал карету, пока она не наткнулась на пень и не перевернулась вместе с нами в грязь. Потом мы вновь двинулись в путь и ехали до тех пор, пока не оказались в полумиле от Швейдница. Там была таверна в лесу, где мы задешево продали карету с лошадьми трактирщику, а затем отправились дальше.

Подойдя к крепости Нейссе, мы продолжили путь с нашим полком и полком Секендорфа через Бреслау, а затем в Польше через город Калиш, Позен, Гнезен, Иновроцлав, и Торн на Висле. Оттуда мы отправились через прусскую Померанию в сторону крепости Кольберг[13] на Балтийском море. В миле от этой крепости был город Белгард,[14] с замком, который был отведен нашему королю Фридриху, пока он располагался там лагерем как генерал от кавалерии.

На пути от Торна к Кольбергу я увидел озеро в лесу у монастыря. На этом озере было много лягушек, имевших очень красивый ярко-синий цвет, и ни один солдат не уходил до тех пор, пока не поймал бы одну из них. Мы приехали в маленький городок, большую часть населения которого составляли евреи. В тот же день нам пришлось пройти несколько миль, сквозь снега и болота, вода в которых доходила нам до колен, пока не получили постой на ночь. Я и еще четверо вошли в дом одного еврея. Комната была полна соломы и коз. Поскольку там не было ни печи, ни дров, мы отправились в другой дом, где нашли еврея и взяли его в заложники, ибо только таким грубым поведением мы могли заставить его жену принести нам еды.

На время пока мы осаждали Кольберг, нас отправили в лагерь, располагавшийся в болотистой местности. Там не было ни бревен, ни даже соломы, и наши казармы были построенные из земли и дерна, а вокруг них были вырыты канавы.

Поскольку из-за постоянной сырости тоже можно заболеть, я заболел, и мне пришлось ехать в госпиталь в Штеттин[15] – крепость у моря. Когда я приехал туда с несколькими своими товарищами нашего полка, мы были помещены под самой крышей трехэтажной больницы. Каждый день возле меня умирало 12–15 человек, от чего меня сильно мутило, и, возможно, это стало бы причиной моей смерти, если бы я и еще четверо товарищей уже на второй день пребывания не сообщили, что чувствуем себя лучше и не сбежали бы оттуда. Если верить слухам, то в этом госпитале и еще трех других в этом округе, содержалось около 6 000 больных, и всем, у кого имелся хоть какой-то аппетит, приходилось страдать от голода. И это тоже стало причиной моего бегства оттуда. На третий день, нас пятерых человек отпустили, и мы без задержки отправились в наш полк.

В крепости Штеттин располагались вюртембергские солдаты, которые были одеты в униформу белого и красного цветов, то есть, такую же, как и у австрийцев. Эта крепость занимала такую позицию, что могла быть осаждена только со стороны Берлина. Здесь река Одер впадает в Балтийское море. Она, вместе с болотами, которые простираются на милю, окружает две трети периметра города. Над болотами проложена плотина в милю длиной, простирающаяся к мосту возле деревни Дам.[16] Это большой и красивый город, но, особенно, прекрасны большие торговые корабли в гавани.

Когда мы впятером без промедления прибыли к Кольбергу, мы имели честь в добром здравии продолжать осаду еще три недели. День святой Троицы особенно остался в моей памяти, потому что в тот день состоялся штурм крепости.

После полуночи мы покинули лагерь, все полки двинулись вперед через болото, и когда, наконец, на форпостах раздались первые выстрелы, нам было приказано атаковать вброд рвы и валы с фашинами, разбрасывая и переворачивая внешние укрепления. Когда я стоял во рву, то каждый передний солдат должен был вытащить следующего при помощи ружья. Валы были песчаные, и все чаще солдаты падали либо от огня противника, или просто из-за оползающего под ногами песка. Огромные пушечные ядра пролетали над нашими головами, гремя так яростно, что нам казалось, что земля рассыпалась под нами. Когда почти все были на вершине земляного вала, многие пруссаки были уже уничтожены, а оставшиеся в живых бежали к воротам.

Тогда мы тоже хотели завладеть воротами, чтобы войти в город, но в этот критический момент пруссаки выстрелили в нас из малых и больших пушек, и закрыли ворота.

Так как все виды снарядов и ракет подобно ливню вырвались из крепости, мы были вынуждены обратиться в бегство. Тем, кто вскарабкался на вал, пришлось прыгать из крепости в ров вместе со своими пленными, и все остальные должны были сделать то же самое. Во время этого отступления многие падали на штыки, многие утонули, и многие из нас были взяты в плен, позднее отведены в крепость и отправлены в Данциг[17] морем.

Вернувшись в лагерь, мы видели, что многие потеряли шлемы, ружья, сабли, ранцы и пр. Многие осматривали себя, выискивая ранения из-за частых паданий и множества ушибов, у некоторых их не было, однако, большинство не знали о полученных повреждениях, пока не добрались до лагеря.

В этом лагере были поляки, вестфальцы, французы и, как уже говорил, лишь два вюртембергских полка. Однажды утром пруссаки на кораблях с моря внезапно напали на поляков, как это было уже раз на Пасху. Пушечный огонь был настолько сильным, что поляки не могли быстро ретироваться. Их пушечные ядра преодолевали более половины пути к нашему лагерю, в то время как наши ядра летели параллельно воде, и, поскольку окружающие болота замерзли, ядра могли катиться по льду так быстро, что одно часто могло сбить с ног человек 10–12 и часто ломало солдатам ноги. Во время этой осады пруссаки часто совершали вылазки, хотя каждый раз возвращались обратно с большими потерями.

К концу четвертой недели пришла команда от генерала Вандамма, вернее от принца Жерома, что оба вюртембергских полка должны форсированным маршем идти в Силезию на осаду Зильберберга.[18]

Перед уходом мы должны были получить дополнительных лошадей в небольшом городке Белгард, чтобы перевозить ранцы и пр. Это принесло мне несчастье, поскольку мой ранец, плащ, штык, и все деньги, которые я хранил в поясе своего плаща, были потеряны. Я был на своей квартире. И когда узнал об этом, решил взять лошадь и скакать в другие роты, чтобы отыскать свои потерянные вещи, но я должен был сделать военную реквизицию и вместе с хозяином найти его лошадь в лесу, поскольку я видел навоз в конюшне. Когда у меня появилась лошадь, она была без седла и уздечки, и мне пришлось сделать уздечку из куска веревки. Я проехал около трех миль по окрестным деревням, но ничего не нашел. В итоге я заблудился и не знал, как спросить, куда мне надо было ехать, потому что из-за диалекта я не мог вспомнить название деревни, но я верил, что могу вспомнить дорогу. Наконец, когда совсем стемнело, у меня не было другого выбора, как позволить лошади самой идти, куда ей вздумается, что оказалось хорошим решением. Лошадь шла полночи через пустоши и леса, и, поскольку я не позволил ей пастись, она отправилась домой, в свою деревню, и мне пришлось смириться со своей потерей.

От этой деревни путь пролегал через Померанию и Польшу в Бреслау. В Калише мы получили фургоны и все вместе приехали в них в лагерь у Франкенштейна[19] и Райхенбаха.[20] Мы прибыли туда в июне месяце.

Крепость Зильберберг всем вюртембергским полкам и баварцам пришлось взять в осаду. Из-за высоких стен штурмом взять ее было нельзя, а сдаваться город не хотел. План этой крепости мог быть изучен многими нашими людьми, которые попали в плен, но только после войны. Во время войны им даже не было позволено увидеть дорогу, по которой они пришли сюда.

Спустя две недели, несколько полков оставались перед крепостью, а другие, среди которых был и мой, должны были начать осаду Глатца.[21] Когда началась блокада этой крепости, вюртембергские войска стали лагерем в цветущем ржаном поле, и ее стебли были нужной длины, чтобы использовать их для строительства казарм, что имело большое значение, если надо было жить в условиях полевого лагеря.

Прибыв на это поле, я поспешил отыскать моего брата, служившего в полку Лилиенберг. Здесь мы встретились, обнялись, приветствуя друг друга, и радость наполнила наши сердца. Потом он отвел меня к себе в казармы и отдал мне несколько штанов, рубах, и несколько других предметов одежды, который мне нужен, поскольку, как я уже сказал, я потерял почти все в Кольберге.

Когда крепость Глац была полностью окружена, осажденные несколько раз атаковали нас, что всегда заканчивалась потерями пруссаков. Через две недели, мы предприняли атаку на город и крепость – каждый лагерь начал ее около часа ночи. Осторожно, избегая всякого шума и случайных выстрелов, мы прошли колонной через поле в сторону форпоста. Люди были по шею мокрыми из-за росы на стеблях ржи. Когда форпосты открыли огонь, нам была дана команда идти на штурм, и всем пришлось пройти через реку, глубина в которой порой доходила до груди. Когда под дождем из пуль бруствер, располагавшийся перед нами, был пройден, многие пруссаки вместе со своими женщинами и детьми, были заколоты и застрелены, некоторые были оставлены в живых, и вместе с лошадьми и пушками, оставлены за стенами крепости. Затем полк Лилиенберг атаковал городские ворота, но эта попытка, несмотря на большие потери, оказалась безрезультатной. Пока противник оборонялся в плотно застроенных частях города, на нас обрушился страшный обстрел легкой и тяжелой артиллерии, и нам пришлось покинуть наши позиции. Бруствер был взорван большими минами, и повсюду летали снаряды, так называемые Pechcränze – деревянные кольца, обмотанные вымоченной в смоле веревке, которые можно было потушить, только присыпав их землей.

Возвратившись в лагерь в «небольшом» расстройстве, на рассвете все стали разыскивать своих друзей. Со сжимающимся от страха сердцем я искал своего брата, и мы нашли друг друга целыми и невредимыми. Все, кто знает, что такое братская любовь, конечно, могут себе представить нашу радость в этот момент.

Когда эта атака закончилась, нам сказали, что, если пруссаки не сдадутся, мы будем атаковать крепость снова следующей ночью. Однако, в связи с объявлением мира, повторная атака так и не состоялась. Если кто-нибудь видел взрывы, он может представить себе великолепную картину штурма крепости, которая намного красивее, чем обычное полевое сражение.

В воздухе невероятное множество бомб и гранат, летящих во всех направлениях, они плыли как огненные шары и взрывались либо в воздухе, либо на земле. Потом снова пушечный выстрел, снаряд медленно поднимается, а потом быстро падает – иногда сталкиваясь с другим, и это красивое зрелище. Иное дело, тяжелое ядро, которое летит незаметно, с небольшим шипением. Однако, гранаты, а особенно, бомбы, летят со звуком, подобным шуму мощных крыльев рассекающих воздух стервятников.

Мы еще несколько дней оставались в этом лагере, а затем перешли в постоянный лагерь в районе Рейхенбаха, и, наконец, каждые две недели перебрасывались с другие районы. В день св. Якова все вюртембержцы покинули Силезию, направляясь во Франкфурт-на-Одере, в свои постоянные лагеря в Браденбурге – около Берлина в Старгарде,[22] Фюрстенвальде,[23] Бескове и других местах.

Здесь мы пробыли одиннадцать недель, среди бедных крестьян, которые из-за неурожая в регионе не имели ничего, кроме картофеля, бобов и баранины. В частых разговорах о хорошей еде, которой им приходилось нас кормить, они намекали на то, что мы, должно быть, прибыли из сытой страны, поскольку мы, питаясь их лучшей пищей, не оценили ее, и в угоду своему аппетиту съели всех их овец.

Для тех, кто хочет понять, почему они так бедны, вот мои соображения:

Во-первых, эти люди по-прежнему связаны со своими дворянами большой барщиной – барон требует от крестьянина свою часть – четверть от всего собранного урожая арендатора, или его сына к себе на работу от четырех до шести дней в неделю без оплаты. Подобным образом он берет его дочь на шесть лет без оплаты ее труда, так же и правитель забирает его сына на службу в армию. Зависимый, или полузависимый крестьянин должны отрабатывать в зависимости от размера своего имущества. Так что встречаются деревни, где мужчина с женой и детьми работают от трех до пяти дней на дворянина, а оставшееся время на себя. Однако за это он получает столько земли, от землевладельца, сколько захочет, сможет обработать.

Во-вторых, грунты здесь большей частью состоят из песка, так что при посеве и возделывании земли требуется оградить ее небольшим забором, чтобы предотвратить выдувание почвы и семян. Поэтому можно выращивать только овес, картофель, рожь и редко где пшеницу.

В-третьих, отсутствие культуры, особенно физической культуры, готовности к работе, понимания и религии. Редко кто ходит в церковь, только старики. Я сам часто видел, как пастор в воскресенье читал свою проповедь восьми или десяти людям, с полным отсутствием всякого желания. Я узнал также от моего домовладельца, что его сын, лет одиннадцати или двенадцати, не умеет ни читать, ни писать и ничего не знает о религии. Имевшаяся у него книга, дала мне возможность в этом убедиться.

Так как я умел читать, я знал десять заповедей, и я спросил, учили ли дети их в школе. Хозяин ответил: «Да, они должны были учить, но мой сын не знает их и не умеет ни читать, ни писать. Я стараюсь, чтобы он выучил их». Поскольку, эти люди малообразованны даже в вопросах собственной религии, нехристианские и еретические книги служат тому, чтобы научить их ненавидеть другие вероисповедания. Поэтому такие люди достаточно слабы, и готовы верить разным родам басням. Я убедился в этом, прочитав такую книгу и поговорив потом с этим крестьянином. И мне пришлось сыграть роль могильщика: привязав камень к их книге, я утопил ее в большом озере.

Через три месяца, весь наш корпус отправился домой. Путь в Эльванген пролегал через Плауэн, Нюрнберг, Байройт, Ансбах, и Динкельсбюль. Король уже ждал нас, и в Шлоссфелде нам был устроен смотр. Было необычайно холодно в этот день, хотя мы уже привыкли к холодам. Перед прибытием в Эльванген моя рота провела ночь в маленьком городке Вайльтинген, что располагался в «Старом Вюртемберге». Ожидалось, что все закричат от радости от возвращения домой после пересечения границы, но на деле были лишь ругань и препирания по поводу выделенных нам плохих квартир. На этом кампания закончилась, и к нам с братом пришли две мои сестры и наши друзья. Воссоединение семьи стало большой радостью, и не могло быть большего доказательства семейной любви.

После прусской кампании я разными способами пытался заработать денег. Когда в 1809 году вспыхнула война с Австрией, меня призвали в Штутгартский гарнизон. Мой полк вместе с несколькими другими были уже на марше в Шорндорф, дорога в который пролегала через Баварию. Однако вскоре курьер нагнал нашу колонну – он привез с собой приказ вернуться в Штутгарт, а на следующий день прибыл новый, с приказом идти в Тироль через Адлерберг. Мы прошли через Хехинген, Киллерталь, Заульгау, Альтсхаузен, а затем монастырь Вайнгартен. Там мы уже заметили первые аванпосты противника, но мы по-прежнему имели хорошие квартиры и много местного Боденского вина.

Когда тирольские повстанцы услышали о большой французской армии, поддерживаемой баденскими союзниками, они отступили, и мы продвинулись вперед по всем направлениям. Армия тогда прошла Равенсбург и Хофен[24] на Боденском озере, пока противник с небольшими перестрелками отошел в Линдау и, наконец, вернулся обратно, к себе в горы.

В Хофене также стоял полк Лилиенберга, в котором служил мой брат, и мы смогли встретиться в его квартире. Легко представить, как мы, братья, от души радовались нашей встрече. Беспокойство, что одного из нас настигнет возможное несчастье, было огромно, потому что мы редко виделись и не могли позаботиться друг о друге.

После нашей встречи мне пришлось пройти через Буххорн в Линдау. Этот последний был расположен на острове посреди озера, и к нему вел деревянный мост. Повстанцы покинули этот город, испугавшись, что его заблокируют. Первый батальон моего полка оставался десять недель в этом городе, в нем же размещалась французская кавалерия. За это время противник успел сделать несколько вылазок против нас, среди которых было несколько особо примечательных.

Когда я стоял в пикете у засеянного льном луга в окрестностях Брегенца, противник пошел на нас через виноградники. Форпосту пришлось вернуться обратно на пикет. Пикет стрелял, но противник продолжал наступать. Пока солдаты стреляли отовсюду, где могли занять позицию, мы расположились за белильней и перешли к обороне. Чтобы иметь возможность лучше стрелять, я забежал в стоявшую впереди дощатую хижину. Поднявшись по наружной лестнице, я положил свое ружье на перила, откуда мог бы вести прицельный огонь по каждому кто бы ни приблизился. За время пока я стрелял, я израсходовал сорок из моих шестидесяти патронов. Вражеские пули продолжали сыпаться градом на мою лачугу, и враг смог подойти слишком близко к ней. После этого я бросился вниз по ступенькам и через луг побежал за пикетом, который уже отступал в сторону города. Затем я бежал через сады и кусты. Но, тем не менее, враг подошел к воротам лишь ненамного позже, чем я сам. Я так запыхался, что чуть не умер.

После того как мы все отступили в город, враг оставался рядом с ним еще три дня, постоянно ведя огонь. Мы, возвели бруствер из мешков с песком и оборонительными железными шипами. Мы вели огонь через бойницы и небольшими пушками со стены. Во время одного из сильных обстрелов я застрелил человека прямо перед садовым домиком – он подошел к брустверу и попытался выстрелить через бойницу, но, после моего выстрела он сразу же упал. Несколько других человек, как это часто бывало, хотели унести мертвеца, однако, чем чаще они пытались это сделать, тем чаще сами получали ранения. Наконец мы выстрелили из пушек по большим и красивым садовым домам и подожгли их. На третий день противник, не выдержав постоянного и сильного артиллерийского огня, вернулся обратно в свои горы.

Как только дорога была очищена, тысячи деревьев в садах были вырублены вместе с высокой и красивой изгородью, остальные же здания были полностью снесены, чтобы не мешать обстрелу. Это нанесло городу общий ущерб в один миллион гульденов.

Через некоторое время мы снова начали наступление, для участия в котором к нам присоединились полк Лилиенберга, баденцы, французы и стрелки. Враг был атакован перед Линдау, и отброшен обратно в горы. Перед атакой, для авангарда собирали добровольцев-стрелков, и я пошел с ними. Нас было 160 человек, и нами командовал лейтенант. Под непрерывным огнем, около пятидесяти стрелков оказались отрезанными от нас, взяты в плен и отведены в горы. Все наши добровольцы преодолели половину расстояния до гор, находившихся в двух штунде ходьбы от Линдау, чтобы освободить наших людей. И когда мы заметили, что колонны идущей позади нас не было – она разорвалась посередине – и наш отряд оторвался от нее на три четверти часа пути, мы услышали звуки перестрелки далеко слева и справа, как будто он раздавался из Кемптена, и по правой стороне – из Брегенца. Казалось, это может заставить наших солдат начать отступление, так и случилось. Лейтенант захотел отступить, но мы воспротивились, потому что хотели вернуть взятых в плен товарищей. Лейтенант не согласился с нами, и нам пришлось отойти в маленькую деревушку у подножия гор. При входе в эту деревню, из каждого дома и сада по нам открыли огонь, а наша основная армия уже находилась на полпути к Линдау. В тот момент каждому пришлось довериться только своим ногам, и под шквальным огнем противника, мы бежали до тех пор, пока вообще не смогли нормально дышать. Мы нашли весь наш корпус в дубовой роще в получасе ходьбы от Линдау. Здесь мы хотели сделать привал, но не могли, поскольку существовала опасность попасть в окружение повстанцев.

Теперь отряд отступал медленно, пока возле города не занял позиции для стрельбы. Здесь мы пробыли полчаса, и все стреляли, как могли. Были выставлены пушки, но даже картечный огонь не помогал нам, поскольку, расположившись полукругом, враги предприняли все способы, чтобы не пострадать от нашего огня – они залегли за изгородями, деревьями и пригорками, и в таком положении каждый их солдат мог легко поражать нашу плотную колонну. Мы понесли тяжелые потери, а когда враг приблизился к городским воротам, чтобы отрезать нам обратный путь, мы поспешно отступили в город.

Следует сказать о крестьянах, которые должны были подогнать свои повозки, чтобы забирать раненых, и которые должны были присутствовать с самого начала вражеской атаки. В каждую повозку были впряжены четыре лошади и ее сопровождали четыре человека. Как только началась стрельба, они должны были оставаться с нами. Никто из них не осмелился сидеть на своей лошади прямо: они всем телом вжались в них, а те, кто посреди ужасного шума битвы бросились бежать, позднее были высечены за свою трусость.

За это время, что я был в Линдау, 2-й батальон полка Франкемона, находившийся в Вангене[25] и Исни,[26] в полном составе сдался в плен. После заключения мира мы двинулись в Брегенц – город у Боденского озера. Тем не менее, вход в этот город мог быть небезопасен, и поэтому несколько спустившихся с гор полков вошли в город через боковые, а те, кто шел из Линдау – через главные ворота.

И в самом деле, полк Лилиенберга некогда прежде уже был вынужден раз бежать из этого города после его завоевания. Это случилось таким образом: в то время как солдаты грабили дома и кладовые, противник вошел в город и по трем узким ущельям вывел всех жителей в горы. Но в тот раз враг не воспользовался своим преимуществом. Вместо того чтобы атаковать наших солдат, они, перекрыв все выходы из города, могли их всех взять в плен. А вместо этого они только стреляли вниз с гор по убегавшим солдатам, даже не потрудившись занять лучшие позиции для обстрела.

После входа в Брегенц, солдаты полностью вышли из-под контроля. Подвалы были взломаны, и вино из них выносили ведрами. Даже оставались несколько бочонков, брошенные убегающими. Все жутко напились, пока, наконец, строгий приказ не положил конец всему этому. Особенно много мы пили очень густого красного тирольского вина, и у нас было всего в изобилии. Но когда настал новый день, и все перешли на свои квартиры, все стихло, и имущество граждан было вне опасности.

Я прожил там почти три недели в доме трубочиста, вместе с девятью другими солдатами. Мы ни в чем не испытывали недостатка, много вина и вишневой наливки. Спустя три недели мой полк был переведен в Дорнбирн[27] – большой торговый город, расположенный в Рейнской долине между Швейцарией и Тиролем. В этом городе я остановился в доме скорняка, который сам по-прежнему был с повстанцами. У его жены был маленький ребенок примерно восьми месяцев. Этот ребенок был удивительно красив, и я испытывал огромное удовольствие, играя с ним.

Однажды я дал этому ребенку немного водки. Потом еще и еще, и постепенно ребенок немного опьянел и стал таким веселым, что мне пришлось его придерживать, чтобы он не упал с подушки – было очень весело, и не причинило ребенку никакого вреда. Я прожил еще около трех недель в этом доме, и жители деревни были очень дружелюбны.

Некоторые семьи в этой и окрестных деревнях имели служанок из Тирольских Альп. Эти служанки имели особенно примечательные платья. Платья были сшиты из цельного куска ткани, и состояли из черной юбки с множеством складок и лифом. На голове они носят большие и круглые, как пчелиные улья черные шапочки, которые также имеют множество складок. У этих горничных особенно красивый нежно-розовый цвет лица, который, как говорят, получается из-за постоянного употребления молока и сыра. Мне не удалось много пообщаться с ними, поскольку они стеснительны и не очень разговорчивы. Они показали это даже по отношению к более порядочным солдатам, что я знал из опыта, так как в моем доме, где я остановился, было две таких горничных. Часто случалось, когда они сидели за трапезой, я прилично шутил с ними, но они выпрыгивали из-за стола и выбегали из комнаты, и трудно было заставить их вернуться вновь.

Что касается плодородия этой области, то там не так много ржи или немецкой пшеницы, или других зерновых. Однако в хлебе, как правило, ничего, кроме зерна. Когда ты смотришь на хлеб, кажется, что он сделан из лучших зерен. Однако когда ешь его, можно заметить, что он довольно грубый, тяжелый и сырой. Дерево здесь не дешевое, и во всей долине Рейна жители копают торф, то есть, серовато-красный дерн. Они режут его, а потом сваливают и сушат на солнце, что бы потом жечь в печах вместо древесины.

В течение всего этого времени, от весны до осени, мы видели вокруг себя только заснеженные горы. И когда шел дождь, и даже в самую невыносимую жару в августе, было видно, что вершины гор всегда покрыты снегом.

В октябре мы отправились домой. Наш путь пролегал через Ванген, Равенсбург, Альтдорф и Вальдзее, а оттуда в Биберах,[28] где мы все должны были оставаться в течение некоторого времени, находясь на квартирах в окрестных деревнях. Меня поселили в доме зажиточного крестьянина, который жил со своей сестрой-монахиней. Поскольку по определенным дням я читал книги, монахиня заметила это и спросила меня, почему я всегда такой задумчивый, когда читаю. Я ответил ей, что обстоятельства моего прошлого дают мне повод для размышлений.

Я всегда старался быть дружелюбным и смог заинтересовать ее, поэтому, и она стала расспрашивать обо мне других солдат. Я решил, что если уж я начал так, то в таком же стиле и продолжать. Я попросил всех моих товарищей называть меня «Миллер», а иной раз – «Вальтер», а порой и – «Капуцин». Так они и поступили. Однажды монахиня сказала мне: «Теперь я знаю, откуда ваше благочестивое желание читать. Вы смело можете признаться мне в этом». И тогда я уступил и сказал ей, что мой брат был священником, а я монах-капуцин, что я уже дал обет целомудрия, а также то, что мое настоящее имя – Миллер, а не Вальтер, которым некоторые недоброжелательные солдаты называли меня. И, в конце концов, я сказал ей, что доказательство тому – моя борода, которую я тогда носил.

С того момента эти благочестивые люди стали еще благосклоннее ко мне, монахиня рассказала мне всю свою историю, в общем, меня ставили выше других солдат настолько, что порой старик даже плакал немного. Особенно при прощании, когда я уходил, он плакал вместе с другими, умоляя меня – если я действительно люблю их – я сообщать им о своей будущей судьбе, даже из самых отдаленных мест. Они даже хотели сопровождать меня в течение нескольких часов.

Прошли 1810 и 1811 года. Я жил в доме моего крестного, мастера-строителя Хафеле, трактирщика из Эльвангена, когда разгорелась новая война.

В январе 1812 года, я был вызван в гарнизон Шорндорфа. Отсюда наш путь пролегал через Кальв, Вюстенрот и Эринген. В окрестных деревнях около Эрингена полки стояли четыре или пять дней, пока в Эрингене не закончилась их инспекция. Оттуда полностью укомплектованные корпуса прошли через Кюнцельзау, Мергентхайм,[29] Вайкерсхайм, а также Вюрцбург, где преобладали слухи, что нас отправят в Испанию на кораблях через Балтийское море. Хотя такая перспектива и не казалась весьма радостной, я и все солдаты были очень веселы, пели и танцевали, тем более что везде в этой местности и квартиры, и еда, и выпивка были очень хороши, особенно из-за наличия тут больших запасов вина, так что в день отъезда у каждого из нас имелся солидная фляга, доверху наполненная вином, а карманы битком были набиты печеньем. Кроме того, вид красивых, окруженных виноградниками, фруктовыми садами и возделанными полями деревень на обоих берегах Майна, радовал нас и поддерживал в хорошем настроении.

Примерно в середине марта, армия продолжала свой путь через Саксен-Кобург, где начиналась лесистая и гористая местность – особенно много было сосен. Проходя через горы, мы вышли в долину, которая вела в Тюрингский лес. Через каждые двести или триста шагов[30] по этой долине нам попадались маленькие лесопилки, а между ними – маленькие хутора. Когда же долина повернула направо, мы продолжили марш налево, через сам Тюрингский лес в Саксен-Веймар. В этом огромном лесу, еще лежал двухфутовый[31] снежный покров, хотя в других местах нашего марша, его не было. В середине леса находился охотничий парк, огражденный сплошным дощатым 12-ти футовым забором, вдоль которого надо было идти примерно штунде. Город, в котором мы провели ночь, находился примерно в 1-м штунде ходьбы по долине. Выйдя из Веймара, мы снова взяли левее, прошли через несколько городов, лежавших на нашем пути в Лейпциг, и в апреле мы пришли в Лейпциг.

В Лейпциге любой желающий мог увидеть, что что-то должно произойти, поскольку, множество «французов», желая хоть как-нибудь проскочить, огромными толпами проходили через городские ворота. Лейпциг ломился от солдат, я жил на квартире в компании 150-ти человек до тех пор, пока наш домовладелец, которого мы попросили поселить всех нас в одном здании, выделил нам бывшее здание театра, зал которого составлял 100 футов в длину и 60 в ширину. Тут уже заранее были поставлены три ряда столов, на которых стояло много пива, коньяка, сливочного масла, сыра и белый хлеба. Мы уселись и приступили к еде, а восемь слуг, в то же время, разносили горячую пищу, состоявшую из белого супа,[32] двух видов мяса, и разных овощей. Кроме того, нечто холодное был подано на десерт, и напитки было множество и их хватило нам до конца этого дня. Мы пробыли здесь два дня, пока не был определен маршрут и не получен отдельный приказ.

После ухода из Лейпцига, квартировали мы уже не так комфортно, поскольку армия была огромна, а затем пошли на Торгау. Я уже бывал в Торгау в 1807 году. С тех пор он обзавелся новыми укреплениями. К городу, который чтобы обойти, потребовался один штунде, были добавлены лишь два рва и четыре стены, больше ничего, хотя они были сделаны из красиво обтесанных камней, привезенные сюда по Эльбе из Чехии. Эти новые огромные стены особенно привлекли мое внимание, так как я мог бы оценить их как каменщик и каменотес, и я увидел, что каждая из них имела толщину в десять футов и укреплена расположенными за ними контрфорсами через каждые десять футов. И каждый из них в свою очередь, был толщиной в десять футов и длиной десять футов. Особенно мне понравилось качество кладки камней, большинство из которых длиной в десять футов, а также квадратные – 3х3 фута, и они были выложены на верхней части стены в продольном направлении. Кроме того, они были снабжены казематами с направленными на восток бойницами, и все это, даже кровля, было красиво выложено из тесаного камня.

А потом мы пошли дальше, и пришли в Фюрстенвальде, довольно большой город в земле Бранденбург. Здесь в 1807 году наш полк прожил на постоянных квартирах около одиннадцати недель, и многие из нас пошли повидаться со своими бывшими домовладельцами. Некоторые из здешних женщин нашли своих некогда любимых солдат, хотя кое-кто из них по понятным причинам скрывался и не хотел быть узнанным, опасаясь, что он будет признан отцом. В этом городе я жил у пивовара, и оставались мы там всего несколько дней.

У солдат имелась также возможность отправлять свои религиозные надобности, для этого с полком следовали четверо католических и четверо лютеранских капеллана. Церковь была лютеранской, но мы проводили там и католические мессы, так что я тоже принимал участие в богослужении. Нам было очень хорошо в этом городе, мы пели и жили весело, хотя вполне могли себе представить, насколько необычной будет кампания, но все равно, всегда верили и надеялись на лучшее. Я также осмотрел свою саблю и с помощью кузнеца наточил и закалил ее, чтобы она стала прочнее. В восточном предместье этого маленьком городка я видел дом, каркас которого был заполнен костями вместо камня, эти кости перемежались мхом. В целом, дома в этой местности плохо построены и плохо выглядят, так что, то же можно сказать и о сельском хозяйстве. Оттуда линия марша повернула к Франкфурту-на-Одере, где была сделана короткая остановка. Здесь мы были расквартированы на три дня, и все это время вынуждены были довольствоваться скудной пищей и полковым хлебом. Нам пришлось заниматься учениями даже в день Вознесения Господня, поэтому генерал Хугель попытался напомнить его Королевскому Высочеству, наследному принцу отменить их, сказав, что это праздничный день. Наследный принц, однако, ответил так: «Я сделаю вам одолжение, генерал, и не арестую вас. Вы, что, думаете, я не знаю, какой сегодня день?» Такая раздражительность нашего кронпринца вполне могла быть вызвана передачей вюртембергского корпуса генералу Нею, так как накануне Ней прикрепил нас к своей 25-й дивизии и 3-му армейскому корпусу, и поэтому наш кронпринц сопровождал нас с чувством оскорбленной чести.

Из Франкфурта марш был продолжен в Польшу через городок Реппен,[33] где уже по-немецки не говорили, а местные обычаи и культура были довольно странными. Стоял май, и в воздухе летало так много майских жуков – это просто поразительно – что было нелегко держать глаза открытыми в вечернее время. Эти жуки были такими большими, что застилали солнце, и все мы постоянно стряхивали их с лица и волос. Здесь у нас возникли трудности с питанием, а фуражировку запретили. Тем не менее, боевой дух и сила еще жили в каждом солдате. Но день ото дня становилось все хуже, потому для полка стало крайне необходимым провести реквизиции и забить несколько голов домашнего скота, чтобы люди имели мясо в дополнение к картофелю и крупам. Хлеб стал редкостью, а купить его было не у кого.

Потом мы пришли в польский город Позен, в который я привел лошадей, повозки и слуг польского генерала во время кампании 1807 года. Оттуда мы пошли в Гнезен, тоже значительный город, где я, как и в 1807-м, в восьми деревнях объявил, что армии Наполеона нужна провизия. Здесь мне предстояло провести почти две недели. В этих городах еще кое у кого можно было купить провизии, и возможно, снять квартиру. Марш продолжился через Иновроцлав – также город, где я был во время прусской кампании, а потому хорошо знавший все местные дороги.

В день Праздника Тела Господня мы вошли в город Торн, который находится на северном берегу реки Вислы – еще один город, в котором я был в 1807 году. Здесь мы впервые увидели все корпуса сразу. Все ворота были забиты, и полкам пришлось идти по улицам вперемешку с местными жителями. Квартиры мы по-прежнему получали. Еду, тем не менее, приходилось готовить самим, из своих собственных пайков мяса и хлеба. Мясо хранилось в заполненных солью и льдом ямах; ходили слухи, что оно хранилось там с 1807 года – и, судя по его состоянию, эти слухи казались достоверными, поскольку оно приобрело синевато-черный цвет и стало соленым как селедка. Его можно было есть, и мы несколько раз вываривали его, чтобы избавить от излишней соли, а воду, совершенно непригодную для супа, просто выливали.

Поскольку мы прибыли в Торн в день Праздника Тела Господня, я присутствовал на службе в большом городском соборе, где я услышал очень необычную проповедь, поскольку она шла на польском языке, и я не мог понять ни слова. Потом я поднялся на высокую и широкую колокольню, на которую вела лестница из более чем ста ступеней, и увидел восемь колоколов. Язык самого большого колокола был выше меня самого. Столь же огромный язык был прислонен к стене, и я не мог даже сдвинуть. Со времени моего визита в 1807-м году, город был преобразован в крепость. Окружающие его холмы срыли и построили стены, но только из бревен, а засыпка была не каменная, а песчаная.

Теперь приказ повел нас из Торна в Мариямполь.[34] Мы прошли через Зеебург,[35] Бишофштайн[36] и Лагарбен.[37] Дороги были песчаные, и пыль покрыла всю нашу одежду. Оттуда мы попали в деревню под названием Лёвентин,[38] где наблюдали странное зрелище: мы насчитали более тридцати аистовых гнезд, почти все они находились на вершинах высоких ив, а сами аисты прохаживались по болоту стаей подобно домашним гусям. Далее дорога шла через Норденбург[39] и Даркемен.[40] Потом мы пришли в маленький городок Кальварию, расположенный на совершенно бесплодной равнине. Наступил полдень, а перекусить было нечего. Поскольку так требовали обстоятельства, этот маленький город, хотя уже и разграбленный, нельзя было еще раз не обшарить. Все солдаты побежали искать пищу и воду, и так получилось, что все спрятанные жителями запасы были извлечены и доставлены в лагерь, ведь это была Польша, а значит, дружелюбная к нам страна. По этой причине жители города пожаловались нашему кронпринцу, и соответственно, поступил приказ, что первый солдат, который покинет лагерь, будет расстрелян. Я вернулся в лагерь как раз вовремя. Решительность нашего кронпринца поднялась так высоко, что он разъезжал вдоль строя с пистолетом, держа его на уровне груди некоторых солдат, так что можно было почти поверить, что они будут расстреляны, и только то, что они остро нуждались в пище, останавливало его.

Ежедневно трудностей прибавлялось, а хлеба не было. Однажды наш полковник обратился к нам и сказал, что мы можем не надеяться на хлеб, пока не пересечем границы неприятеля. Большинство все еще получали небольшое количество говядины, но голод вынудил их раскапывать поля уже прорастающего картофеля, который, однако, был почти несъедобным. Отовсюду можно было услышать, что несколько человек уже застрелились, не перенеся трудностей: в частности, один офицер перерезал себе горло. В конце концов, мы пришли к реке Неман, по которому пролегала граница с Россией. Там находился городок Понемунь.[41] Все обрадовались, увидя русскую границу. Мы расположились у подножия холма на нашей стороне реки, и каждому казалось, что он должен сделать свой ранец как можно более легким. Я тоже порылся в своих вещах и выбросил жилеты, средства для стирки, брюки и пр. Здесь мы должны были стоять до тех пор, пока не будут установлены понтонные мосты. Мы полагали, что русские будут ждать на другом берегу и атакуют нас, но ничего не произошло. Бонапарт из пушек обстрелял несколько занимаемых русскими противоположных высот, а затем послал через реку свою конницу. Однако после короткой стычки русские отступили.

25-го июня армия прошла по мостам. Теперь мы считали, что после того, как мы в России, кроме фуража у нас более не будет других проблем – но это оказалось иллюзией. Понемунь разграбили еще до нас, равно как и окрестные деревни. Тут и там бегали свиньи, их оглушали дубинками, закалывали саблями и штыками – частенько некоторые из них оставались живы – а потом их разрезали на куски. Несколько раз мне удавалось отрезать кусок, но мне приходилось съедать его сырым, так как мой голод не позволял мне дождаться, пока мясо сварится. Марш – это худшая из пыток, поскольку мы шли колонной, жара и пыль выжигали наши глаза, словно горячая угольная пыль. И без того тяжелое положение усугубляли постоянные остановки войск в болотистых местах или на узких дорогах. Часто приходилось стоять в течение получаса, а затем идти до следующей остановки потея и страдая от голода и жажды.

Днем и ночью мы шли к Вилкомиру[42] и Евье.[43] Все это время непрерывно шел холодный дождь. Это было тем более неприятно, потому что сушиться не было никакой возможности. Только тепло собственного тела спасало от губительного холода. У меня имелась только одна пару синих льняных брюк, которые я купил в Торне, а остальное я выбросил. Таким образом, я был постоянно мокрым в течение двух дней и двух ночей, ни одной сухой нитки на мне не было. Тем не менее, я не отстал, хотя я ничего не видел в ночной темноте и много раз сходил с пути, поскользнувшись на глинистом грунте. А солдаты падали постоянно – большинство из них были полностью покрыты грязью, а некоторые так и оставались лежать позади.

На третью ночь привал был назначен в поле, которое переходило в болото. Здесь нам было приказано организовать лагерь и разжечь костры, так как рядом не было ни села, ни леса, а дождь лил как из ведра. Вы можете себе представить, в каком положении мы оказались? Ничего не оставалось кроме как сложить ружья в пирамиды и двигаться, чтобы не замерзнуть. Наконец было найдено какое-то поместье, и все солдаты группами сразу же побежали строить укрытие. Мне пришлось собрать все свои силы и набрать жердей и соломы – из них я построил небольшой шалаш, но на сбор дров меня уже не хватило. Я лежал в шалаше – голодный и мокрый. Однако, те из моих товарищей, кто пришел и улегся рядом, немного согрели меня.

На рассвете я снова пошел в поместье. В то же время там был обнаружен винный погреб. Я тоже спустился туда и наполнил водкой свою флягу. Я вернулся в свое жилище и пил ее без всякой закуски. Тогда же в полдень я заметил, что половина солдат отстала, а несколько других утонули в болоте. Водка помогла, конечно, но многие напились и умерли, поскольку они заснули и замерзли на мокрой и холодной земле. Мой барабанщик по имени Шефер именно так и умер.

Вечером, когда нам раздали немного мяса, с большим трудом мы развели костры, так что мясо и бульон вскоре согрели наши желудки. Затем марш продолжился в сторону маленького городка Маляты,[44] где был сделан двухдневный привал, а больные доставлены в больницу. На этом бивуаке мы получили немного мяса, но большинство уже не мог переварить его, на них напала диарея, и их пришлось тут оставить. В этом лагере я воспользовался возможностью постирать рубашку и брюки. Погода стояла хорошая погода, но для того, чтобы иметь воду для питья и приготовления пищи, в болоте выкапывались ямы в три фута глубиной, и в них собиралась вода. Вода была очень теплая, но красновато-коричневого цвета и с миллионами маленьких красных червей, так что их приходилось сначала намачивать ткань, а потом ртом отсасывать воду. В таких условиях трудно было бы любому человеку, а уж нам тем более.

Затем мы должны были идти дальше через деревни Казачисна,[45] Лабонари,[46] Диескони, Дрисвяты и Браслав, к Дисне, куда мы прибыли в середине июля. Солдаты с каждым днем становились все слабее и слабее, а роты все меньше и меньше. Марш продолжался и днем и ночью. Один за другим падали замертво люди на землю, большинство из них спустя несколько часов скончались, однако некоторые умирали прямо во время движения – они внезапно падали на землю мертвыми. Главной причиной этого была жажда, ибо в пригодной для питья воды практически не было, так что людям приходилось пить из канав, в которых лежали мертвые лошади и трупы солдат. Я часто отходил от колонны в поисках воды, но весьма редко возвращался с пригодной для питья водой. Все города были не только полностью разграблены, но и наполовину сожжены.

Наконец мы прибыли в Полоцк, большой город по ту сторону реки Двины. Однажды я покинул лагерь, чтобы найти провизию. Нас было восемь, и мы направились к очень далекой деревне. Здесь мы обшарили все дома. Крестьян тут уже не было. Позже я понял, как беспечен я был, поскольку каждый сам, в одиночку вламывался в дом, вскрывал все, что было заперто, и искал везде, но до сих пор ничего не находил. Наконец, когда мы собрались и были готовы уйти, я еще раз осмотрел небольшую хижину, стоявшую на некотором отдалении от деревни. Вокруг нее от земли до крыши громоздились связки пеньки и соломы. Я начал растаскивать их, и по мере продвижения, вдруг появились набитые мукой мешки. Тогда я радостно позвал всех своих товарищей, чтобы забрать находку. В деревне мы нашли несколько решет – их мы взяли, чтобы просеять муку, смешанную с кусочками дюймовой длины соломы, а потом уже загрузили наши ранцы.

Тут возник вопрос, как перевезти и поделить зерно, но мне показалось, что в одном из домов я видел лошадь. Все сразу же поспешили туда. Мы нашли двух вместо одной, но, к сожалению, это были жеребята, и их нельзя было использовать. Мы взяли того, что был побольше, положили на него два мешка и очень медленно пошли. Пока мы шли, русские издалека заметили, как мы возвращаемся с добычей, и в то же время в долине мы увидели отряд крестьян, человек около пятидесяти. Они побежали прямо на нас. Что нам было делать, кроме как стрелять в них? Я, однако, вел лошадь, второй человек держал мешки, а остальные стреляли, один за другим, так что крестьяне рассыпались в разные стороны, чтобы не погибнуть так легко, и мешки им у нас забрать не удалось.

Мы поспешили к нашему бивуаку, но по пути наткнулись на глубокий ручей, и лишь одно бревно лежало поперек него. Возник вопрос, как переправить лошадь и мешки. Я сказал: «Ну, мешки мы перенесем, а лошадь перейдет вброд», и в самом деле, мне удалось пройти по этому узкому мосту в вертикальном положении и без использования перил, хотя этот подвиг мог мне дорого обойтись, так как река была очень глубокая. Затем перешла лошадь, мы вновь загрузили на нее мешки, и, наконец, вошли в свой лагерь. Это был триумф! Никто не мог сдержать своей радости. Затем мы замесили тесто в маленькие шарики и запекли их на кострах. Этой пищи мне хватило на неделю, и я поблагодарил Бога за тот подарок, что меня ждал под соломенными связками.

Затем мы прошли через Уллу, Бешенковичи, и Островно, а ближе к концу июля направились на Витебск. Часто на этом марше мы совершали конные набеги. Обычно около тридцати наших людей сходили с главной дороги, чтобы найти заселенную и неразграбленную деревню. Мы собрались с силами и шли примерно три или четыре штунде, надеясь на следующем бивуаке догнать армию.

Нам повезло, мы нашли деревню, где все, казалось, было в полном порядке. Для того чтобы защитить наш маленький отряд, мы оставили арьергард, чтобы в случае нападения русских он предупредил нас. Как только мы вошли в село, к нам сразу же подошел человек, вероятно, посланный от старосты, чтобы узнать наши желания. Мы сказали ему, что мы собираем провизию для армии – и если они отдадут нам ее добровольно, сила применена не будет. Он сообщил об этом деревне, но ответ был явно не добрый, и поэтому мы были вынуждены разбиться по двое и обыскать дома. Вместе со своим товарищем я приложил много сил, но мы не нашли ничего, кроме молока и капусты («капука»[47]).

Во дворе стоял деревянный дом. Он был заперт, и крестьяне не хотели открывать его. Когда мы взломали дверь, какая-то женщина с ребенком словно безумная кинулась на нас, но мы ее твердо и аккуратно отстранили. Здесь мы нашли немного муки, яиц и сала. Когда же все найденное было собрано вместе, выяснилось, что наша добыча довольно значительная. Я рассказываю об этом так подробно, чтобы понять логику русских. Если бы они добровольно открыли свои кладовые, большая часть их домашнего убранства осталась бы нетронутой, поскольку было необходимо вскрывать полы, чтобы найти что-нибудь – в общем, все перевернуть вверх дном. Под одним из таких полов, настеленном поверх мощных брусьев, мы нашли полные горшки колбас, хранившиеся в ящиках четырех или пяти футов в длину и заполненных кусочками сала и мяса, каждый толщиною в цолль.[48] Хотя они уже и попахивали, тем не менее, их быстро съели. Здесь также были спрятаны горшки, наполненные кусками творога, который в соответствии с обычаями страны приготавливался путем нагрева молока на огне, так чтобы оно свернулось и чтобы молоко, сыр, и жир плавали вместе. А еще нам достались сыр и сало.

В другой, полуразграбленной деревне, в домах ничего не было, и потому, побуждаемые голодом, мы осматривали землю. С несколькими своими товарищами я убрал большую кучу дров, возможно, лежавшую там совсем недолго. Мы убрали ее, немного покопались в земле и обнаружили дощатую крышку. Под ним оказалась яма, глубиной десять или двенадцать футов. В ней стояли прикрытые соломой горшки с медом и пшеницей. Вытащив их всех оттуда, мы открыли эти горшки и увидели твердое вещество белого цвета, похожее на воск. Даже саблей трудно было выковырять даже небольшой кусочек, но как только горшок был поставлен на огонь, все внутри него расплавилось, и стало ясно, что это чистый мед. Теперь у меня был мед, которым я питался неделю, хотя и без хлеба. Я ел и сырые пшеничные зерна, и болотный аир, самые разные корнеплоды, в общем, все, что могло хоть как-то утолить жестокий голод.

После этой верховой прогулки мы снова вернулись в бивуак и 16-го августа пошли в сторону Смоленска. От моей роты осталось только 25 человек. В Витебске из нескольких батальонов уже сформировали полки, при этом многие офицеры остались без команды – среди них был мой капитан, которого звали Аррант. Все должны были быть готовы к бою. Перед нами на обширном холме лежал Смоленск, а за ним протекал Днепр. Даже в ночь нашего прибытия было несколько стычек между нашим авангардом и русскими форпостами.

Утром 17 августа, каждый полк был приведен в полную готовность, и, построившись в колонны, мы пошли на русских. Каждый полк, без исключения, находился под огнем. Снова и снова наши войска шли в атаку, но из-за численного превосходства русских, каждый раз нам приходилось отступать, поскольку на холмах стояла их тяжелая артиллерия. Наконец, вечером мы заняли хорошую позицию на холмах с видом на город, и битва закончилась. При таких обстоятельствах о голоде и мыслей не было. В течение ночи, я, однако, я съел немного меда и зерна, поскольку сил готовить не было. Мысль о завтрашнем дне прерывали мой беспокойный сон, и в моих грезах мне виделись призраки мертвых солдат и лошадей. Поскольку мне повезло, и я не мучился от раны, я подумал: «Боже, Ты позволил мне жить до сих пор. Я благодарю Тебя, готов и дальше страдать во имя Твое, и в то же самое время молю Тебя и далее оберегать меня».

Эту и некоторые другие благочестивые мысли я обращал к Богу, и размышлял о своем будущем. Несмотря на то, что ночь не была спокойной и новая битва могла начаться в любой момент, ничто из всех моих несчастий не мучило меня так сильно как мои думы о моих братьях, сестрах и друзьях. И эти самые мучительные мысли я пытался сокрушить своей надеждой: «С Богом все возможно, так что, мне остается только отдаться под его защиту и покровительство».

Как только рассвело – здесь я не могу не сказать, насколько долог был день и коротка ночь. Много раз, когда вечером мы входили в бивуак, сияющее солнце еще было высоко, так что между закатом и восходом проходило очень немного времени. Красноватый цвет неба сохранялся до самого восхода солнца. Кто-то, проснувшись, думал, что это уже вечер, но вместо темноты повсюду разливался яркий дневной свет. Ночь длилась три часа, не более. Так что, как только рассвело – мы пошли на город. Немного ниже города мы перешли реку. Северные предместья были взяты штурмом и сожжены. Врачу моей роты Штаубле во время форсирования реки оторвало руку, и потом он умер. Я более не имел возможности смотреть на своих товарищей, и, следовательно, не знал, каким образом они погибли или пропали без вести. Каждый из нас, совершено обезумев, стрелял и рубил врага, и никто не мог сказать, был ли он впереди, в середине или позади центра армии.

Наконец, под непрерывным артиллерийским обстрелом русских мы штурмовали его. С помощью тяжелой пушки, большинство укреплений, находившиеся на верхней части высокой старой городской стены, за которыми укрывались русские, были разрушены. Мы прорвались через ворота, направили свою атаку на все уголки города и обратили врага в бегство. Войдя в город, мы пошли к монастырям и церквям. Я также поспешил к большой церкви, которая стояла справа, на холме, с открывавшимся с него видом на нижнюю часть города. По пути я не встретил, однако, ни одного врага. Там находились только священники («Bopen»[49]). На них были черные рясы, старые, оборванные штаны и тапочки. Это была большая церковь. В ней было много икон и алтарей, как и в наших храмах. Единственная разница – это отсутствие чаши со святой водой. Церковь была пятиглавой – четыре по краям, и одна над центром. На каждой главе были тройные железные кресты, и от каждого креста тянулись железные цепи – от одной главы до другой – это было очень красиво.

А после атаки русских из двух предместий, из которых одна дорога – слева – ведет в Санкт-Петербург, а другая – справа – в Москву, и гибели в огне их деревянных домов, мы вернулись на место нашего бывшего бивуака. Здесь увидел раненых, которых везли, чтобы прооперировать возле небольшого кирпичного завода, расположенного на одной из городских высот. У многих были оторваны либо нога, либо рука. Все это походило на скотобойню. В самом городе более половины зданий были сожжены, в частности, верхняя часть города и множество других больших домов. Повсюду валялось много свернувшихся в рулон листов кровельной меди. В одном здании, в западной части города, я увидел, что его первый этаж забит бумагой, сверху она была покрыта толстым слоем пепла – здесь, вероятно, сожгли весь городской архив и все официальные документы.

19-го августа вся армия двинулась вперед и продолжала в быстром темпе преследовать русских. Спустя четыре или пять штунде выше по течению реки, состоялось еще одно сражение, но противник не стал задерживаться, и теперь мы пришли к Можайску, к так называемому «Священному полю». От Смоленска до Можайска мы видели всю страшную и разрушительную силу войны: все дороги, поля и леса были сплошь усеяны людьми, лошадьми, повозками, сожженными деревнями и городами – это была картина полного уничтожения всего живого. На каждого нашего погибшего мы видели десятерых мертвых русских, хотя каждый день мы несли очень тяжелые потери. Для того чтобы пройти через леса, болота, и узкие тропы, нужно было убрать с дороги множество баррикад, которые неприятель соорудил из собственных повозок и бревен. Вокруг валялось просто невероятное количество мертвых русских. Мы тогда прошли Дорогобуж, Семлево, Вязьму и Гжатск.[50] Этот марш, если его вообще можно назвать маршем, просто не поддается описанию и совершенно непостижим для тех, кто не был там тогда. Страшная жара, пыль, подобная густому туману, сплошная линия марширующих колонн и гнилая вода из колодцев, заполненных трупами людей и животных, которая могла угробить всех нас, равно как и глазные боли, усталость, жажда и голод. Боже милостивый! Как часто я вспоминал тот хлеб и то пиво, которые я ел и пил дома с таким равнодушием! А теперь я, совершенно одичавший, должен сражаться и с мертвыми, и с живыми. С каким бы удовольствием я променял бы свою комфортную и теплую жизнь у себя дома за кусок хорошего хлеба и глоток пива прямо сейчас! Мне больше уже ничего не надо. Но это были пустые, беспомощные мысли. Да еще беспокойство о моих братьях и сестрах столько добавило мне мучений! Куда бы я ни посмотрел, я всюду видел солдат с мертвыми, искаженными отчаянием лицами. Многие истерически вопили: «Зачем моя мать родила меня?!» Некоторые, совершенно потерявшие самообладание, даже проклинали своих родителей и свое рождение.

Однако эти вопли вознесли мою душу к Богу, и я часто спокойно говорил: «Боже, Ты можешь меня спасти; но, если на то нет Твоей воли, я надеюсь, что мои страдания и боль искупят мои грехи, и моя душа взойдет к Тебе». И с такими мыслями я был готов встретить свою судьбу.

7-го сентября, каждому корпусу определили его место, и прозвучал сигнал к атаке. Сплошному дождю из молний была подобна стрельба двух враждующих сторон. Земля содрогалась от канонады, а воздух наполнился множеством летавших во все стороны пушечных ядер. Укрепления врага были взяты – с огромными потерями – но противник не двигался с места. Французская Гвардия, согласно приказу стояла позади армии, готовая поставить окончательную точку. Теперь обе армии яростно атаковали друг друга – и ураганная стрельба, и крики умирающих – все это напоминало ад кромешный. Французы взяли девять укреплений и угрожали окружить противника, в конце концов, он уступил.

Этот красивая, плодородная местность без лесов и деревень теперь была похожа на место вырубки – уцелело лишь несколько деревьев. На пространстве, которое, чтобы пройти, потребовалось бы час-полтора, вся земля была сплошь покрыта людьми и животными. Стоны раненых звучали отовсюду. Река разделяла поле боя на две части. Слева от реки стоял ряд из нескольких домов, которые выглядели как капелла для мертвецов. Деревянный мост, перекинутый через реку, был сожжен.

По причине затора, образовавшегося до и во время пожара, оба берега реки возле моста были заполнены мертвыми, лежавшими в три, или четыре слоя. А те раненые, которые могли передвигаться, ходили к реке, чтобы утолить жажду или омыть свои раны, но их беспомощным товарищам не было никакой помощи, никакой надежды на спасение – им была суждена смерть от голода, жажды, и огня.

Хотя это страшное зрелище выглядело как потусторонний мир, люди, тем не менее, стали настолько равнодушны, что все они просто оцепенело шли, словно рыдающие души мертвых. Мы двигались вперед и расположились станом на заросшем лесом холме прямо перед Москвой. Здесь не было не только ничего съестного, но и воды, место лагеря находилось на возвышенности, а дорога через поля была все еще покрыта телами мертвых русских. Теперь мы шли на Москву с большей уверенностью, ожидая новых столкновений с русскими, но те, посчитав себя слишком слабыми, подожгли город и ушли вместе с его обитателями. Наши войска пришли неожиданно – русские считали, что этого не могло быть, поскольку еще ни один внешний враг никогда не захватывал бывшую столицу, царский город. У купцов и жителей было весьма немного времени для бегства, поэтому множество ценных вещей им пришлось оставить. Даже несмотря на то, что французская Гвардия первая вошла в город и захватила много вина, хлеба и проч. для своей армии, нам, союзникам, тоже досталось немало. Мы тоже вошли и поселились за Кремлем в так называемом Немецком квартале, который находился прямо за центром города, восточнее его.

Во время вхождения в город или, вернее, еще при подходе к нему, еще за полтора часа, с холма, мы увидели огромный город. Столбы огня, красный дым, позолоченные кресты церквей сверкали, переливались разными цветами, и вызывали у нас чувства величайшего волнения. Этот святой город почти полностью соответствовал описанию Иерусалима, над которым плакал наш Спаситель, даже ужас и разрушение его были такие же, как в Евангелии. Перед городом расстилалась широкая равнина, и перед городом протекала речка Алия,[51] с перекинутым через нее деревянным мостом. После того, как мы прошли по нему, я увидел широкие улицы, длинные прямые переулки, множество возведенных из кирпича многоэтажных домов, церковные колокольни, лишившиеся своих кровель и полурасплавившихся колоколов, свалившиеся с домов куски кровельной меди – все было брошено и непригодно для жилья. Спустя несколько часов мы прошли мимо дворца (Кремля). Здесь протекала река Кремль[52] – в открытом, обрамленном стеной канале, который пересекает город. У дальнего угла дворца, ведущая направо улица привела нас на красивую площадь – это и был Немецкий квартал, где вюртембержцы жили три недели.

Здесь можно было найти и купить провизию, поскольку теперь каждый солдат стал теперь гражданином, купцом, домовладельцем и булочником Москвы. Каждый старался одеваться преимущественно в шелковые и разноцветные платья. Только портных не хватало, а шелка, муслина и красного сафьяна было в изобилии. Недостатка в любой пище не было совсем. Тот, кто не смог найти ничего сам, мог купить, то, что нужно, да и в полях овощей было предостаточно. В частности, свеклы – она была огромной и круглой как мяч и огненно-красной внутри. Имелось много капусты – в три, четыре раза больше по размеру, чем та капуста, которую у нас принято называть большой. Эта местность, называемая Московией, весьма благоприятна для сельского хозяйства и для проживания, более цивилизованна, чем области, лежащие вдоль дороги на Санкт-Петербург и те, через которые мы прошли. Стояла хорошая погода, и можно было прекрасно провести ночь, укрывшись только одной шинелью.

Пробыв жителями Москвы около четырех недель, мы снова потеряли наши гражданские права. Наполеон отверг предложенный ему мирный договор, и армии спустя тридцать часов пришлось отступить, поскольку приближалась русская Молдавская армия. Наступило 17-е октября, Наполеон провел общий смотр и объявил о выходе из Москвы 18-го октября, в 3 часа ночи, предупредив при этом, что кто задержится хотя бы на один час, попадет в руки врагов. Все пиво, водка, и тому подобное, было брошено, а все, что уцелело, было приказано сжечь. Сам же Наполеон заминировал и взорвал Кремль. Наступило утро, и каждый взвалил свои права московского гражданина на свои плечи и прикрыл их своей сшитой из плотной шерсти шинелью, а по бокам у всех висели красные сафьяновые мешочки с хлебом. Выглядело это довольно странно – то, как все загрузились под завязку сахаром и так называемым московским чаем для того, чтобы выдержать грядущие испытания.

Взятый из торговых лавок сахар был наполовину оплавленный и наполовину сгоревший – внешне он напоминал коричневато-серую карамель.

В тот день утром моя рота состояла из 25-ти здоровых солдат, и все другие роты были почти такие же. Мы вышли через восточные ворота, а затем пошли на юг. Впереди нас были два моста переброшенные через реку, а позади – дым и огонь. За мостом, слева от дороги на холме стоял монастырь, в подвале которого мы нашли муку, и каждый взял ее столько, сколько мог унести. Недалеко от моста я видел небольшой участок земли, на котором были тысячи голов капусты – мне было очень обидно, что я не мог взять с собой хотя бы одну из них, поскольку я предчувствовал, что скоро есть будет совершенно нечего.

Из Москвы дорога вела на юг через Малоярославец в сторону Калуги. Около Ярославца нас встретила Молдавская армия. В этом городе я был на страже штаб-квартиры Генерального штаба, в то время как армия расположилась перед городом. Здесь ярко расцвела жестокость командиров: оружие оставшихся войск было осмотрено, и многие, кто допустил на нем ржавчину, получили от 12-ти до 20-ти розог. После того, как я сдал пост, мой товарищ сказал мне, что совсем недалеко есть бочка с привезенным из Москвы вином и что, поскольку она будет, как и многое другое, уничтожена в тот же день, ее надо бы опустошить. Мы сами напились, и те, кого мы пригласили, тоже, и все потом говорили: «И чем теперь все это закончится?»

На следующий день майор фон Шаумберг увидел меня и заметил, что я все еще подтянут и энергичен. Он обратился ко мне и сказал, что я должен остаться с ним, чтобы вместе с его денщиком заботиться о нем. Я согласился и взял под опеку его лошадь и экипаж. Только мы все собрались, как на нас напали. Фортуна была на стороне русских, и все толпой кинулись бежать – армию, шедшую на Калугу, сопровождали казаки – нападая с флангов и с фронта. Позади нас русская армия разбила наш корпус, в результате чего мы остались без командиров. Те, кто был слишком слаб, чтобы нести свое ружье или ранец, выбросили их, и все они выглядели как толпа цыган.

Я и мой приятель денщик путешествовали с максимально возможным комфортом. Однажды он сказал: «Вальтер, смотрите, у вас все лицо желтое. У вас желтуха!» Я испугался и подумал, что скоро наступит мой конец, хотя на самом деле ничего не чувствовал.

Следующим городом был Боровск. Город пылал, и, для того, чтобы пройти, солдатам было приказано заняться тушением огня. Близ города расположился лагерь, и в нем царил полный мрак. Только солдаты собрались отдохнуть, как появились русские и захватили множество пленников. Все пребывало в полном беспорядке, и в течение почти всей ночи всем пришлось идти на Можайск – никто не хотел попасть в руки врага. Оттого и такие значительные потери – пушки, повозки с боеприпасами, экипажи и обозные повозки сотнями были сброшены в воду, где это было невозможно – сожжены, ни одному колесу не было позволено остаться целым. Маркитантам, и даже кавалеристам, пришлось отказаться от своих лошадей, поскольку их забрали для перевозки пушек. Шум, грохот, стрельба из всех видов оружия, голод и жажда – все мыслимые мучения только увеличили всеобщую панику. И даже вши чувствовали себя господами – на каждом солдате и офицере их были тысячи.

В те моменты, когда смерть приближалась совсем близко, Бог вновь и вновь спасал меня. После полуночи, когда мы вновь разбили лагерь после вышеупомянутого нападения русских, мы с моим майором и двумя лошадями отправились в небольшую деревню, располагавшуюся в четверти штунде ходьбы от главной дороги, и зашли в конюшню, у которой все еще имелась крыша. Там я увидел висящую на веревке копченую свиную голову. Как будто получая дар из рук самого Бога, я снял ее с благодарственной молитвой. Я, мой офицер, и мой товарищ съели ее с невероятным аппетитом и почувствовали, что жизнь снова вернулась к нам. В такие моменты я всегда думал: «Если даже лишь немногим суждено добраться до немецкой земли, то вполне возможно, что я с Божьей помощью тоже смогу вернуться туда». В эти дни в первый раз пошел снег и более уже не таял. Тогда же и похолодало, множество людей замерзли насмерть. Нельзя было пройти и пятидесяти шагов, не наступив на умирающего или покойника. Согласно плану Наполеона мы должны были повернуть влево на Галицию. Русские, однако, препятствовали нам и вели нас мимо Вереи направо – на старую, опустошенную дорогу.

Наконец, мы перешли на поле боя у Можайска – «Священное поле». Здесь снова мог увидеть, насколько же много тут мертвых. В этом месте трупы были оттянуты с дорог и сброшены во все имеющиеся канавы, один на другом, целыми штабелями от пятнадцати до двадцати футов в высоту и в ширину. Здесь мы стали на ночь.

Здесь Бог еще раз пришел ко мне на помощь, и самым любопытным образом. Со своей флягой в поисках воды я пришел к озеру, во льду которого имелась прорубленное отверстие. Я набрал воды с большим трудом, поскольку мне пришлось преодолеть сопротивление окружавшей эту прорубь толпы. На обратном пути я заметил лежавший на земле круглый шар, внешне похожий на мертвую овцу. Я поднял его и радостно изумился, развернув свернутый в рулон крымский мех,[53] закутавший меня с головы до ног, да еще имеющий нечто вроде воротника, которым можно было закрыть голову. Мои глаза обратились к небу, я снова обратился к Богу и возблагодарил Его за этот изумительный дар, который я получил только тогда, когда помощь стала совершенно необходима.

Я вернулся к моему командиру, а мех, естественно, был уже на мне. Увидев меня, он громко крикнул:

– Боже милостивый! Что это на вас такое?

– Мех, господин майор, вот только что нашел. Теперь я, по крайней мере, одет.

– О, – ответил он, – я отдам тебе свой мех. Он тоже хороший. А когда мы вернемся домой, я верну его тебе, или очень неплохо за него заплачу.

Таким образом, я взял его мех, тоже красивый, на зеленой шелковой подкладке – его можно было носить либо так, либо наизнанку. На следующее утро все поспешили ускорить марш, и никто не хотел быть последним.

Теперь мы подошли к Гжатску, и этот город уже горел. Здесь опять много пушек было утоплено и закопано. Народу было так много, что я и мой майор потеряли друг друга. Теперь у меня была еще одна лошадь, и мы не смогли найти друг друга ни в тот день, ни в последующие десять.

Так, однажды вечером, я отошел от колонны, чтобы в ближайшей округе найти соломы для лошади и ржаных зерен для себя.

Я был не одинок, поскольку множество голодных солдат повсюду искали пищу, а если найти ничего не удавалось, они собирали капустные стебли, здесь и там торчавшие из-под снега, вырезали из них сердцевину, и эти маленькие обледеневшие шарики медленно оттаивали в их ртах. И, тем не менее, мне снова повезло. Я нашел неразграбленную деревню. И в ней несколько снопов пшеницы. Я положил снопы перед лошадью и сорвал несколько колосьев. Я очистил зерна, затем положил их, смешав с соломой в ручную мельницу, найденную в доме, и по очереди с несколькими другими солдатами, смолол немного муки. Из теста мы вылепили несколько маленьких – с кулак величиной – хлебов и уложили их на горячие угли. Хотя снаружи хлебы покрылись углем, внутренняя их часть была вполне съедобной. У меня было целых пятнадцать таких хлебцов.

А в дальнейшем, всякий раз, когда я находил снопы ржи или пшеницы, я собирал колосья, очищал зерна и в течение дня питался ими, доставая из своего хлебного мешочка. Несколько раз я находил конопляные зерна – их я тоже ел сырыми, доставая из своего кармана, а будучи приготовленными, они были лакомством для меня, потому что зерна лопались и превращались в маслянистый соус, однако, до тех пор, пока я не нашел соли, я постоянно их не употреблял.

Уже под конец этой удачной ночи я привязал четыре снопа к седлу и вернулся в колонну. Однако чтобы разжечь костер, я опять покинул дорогу. Идти по глубоком снегу было слишком тяжело для моей лошади; так что я взял крестьянские сани, состоявшие только из двух пластин древесной коры, изображавших кузов, надел на лошадь сделанный из мешка хомут, а затем соединил его с санями двумя веревками. В этот раз мне предстояло перейти реку около шестидесяти футов шириной, через которую было переброшено лишь четыре или пять длинных жердей. Поэтому я не нашел никакого другого способа, кроме как самому перенести сани на руках, а лошадь заставить идти вброд. И мне удалось успешно перенести через реку пустые сани, хотя мои ноги иногда уходили в воду до колена, поскольку жерди прогибались. Я снова запряг эту хорошо умеющую плавать русскую лошадь в сани и поехал дальше. На этой реке я встретил человека по имени Виттенхофер, своего земляка, который был уже очень слаб. Я позволил ему ехать на лошади, а через несколько дней он умер.

На санях я проехал через сожженные Вязьму, Семлево и Дорогобуж, но своего майора там не находил. Однажды, когда я ел свой вышеописанный хлеб, меня заметили несколько французов. Эти жестокие и бесчеловечные люди окружили меня под предлогом покупки хлеба; и когда прозвучало слово «хлеб», все они накинулись на меня так, что я думал, что скоро мне конец. Но тут, каким-то чудом неподалеку оказалось несколько немцев, которых я тотчас позвал на помощь. Они так хлестнули мою лошадь, что большая часть французов скатилась с меня, а потом их вообще прогнали прочь.

Среди этих немцев были два унтер-офицера из моего полка, которых звали Н. и Н. После того, как я снова оказался на свободе, они забрали у меня хлеб и ушли. Не они, как я теперь понял, а их голод и мой хлеб стали моими спасителями, и в то же время, моими грабителями. Несмотря на то, что я уже дал им хлеба, они отняли у меня весь оставшийся! Но об этом, мои дорогие читатели, нужно судить иначе, чем вы думаете. Есть истории, в которых люди убивали и ели друг друга потому что хотели есть, но, конечно, в этом случае до убийства было еще далеко. Если голод дошел до такого высокого уровня, что в этом удивительного? И, кроме того, он уже уничтожил в людях большую часть их человечности и милосердия. В то время я слышал, что ради куска хлеба несколько человек были убиты. Я и сам мог спокойно и равнодушно смотреть в заплаканные лица раненых, на обмороженных, и сгоревших. Но я продолжу свое повествование и перехожу к другим вещам.

Мы прибыли в Смоленск 12-го ноября, проделав из Москвы, таким образом, путь длиной в 26 дней и ночей непрерывного марша. Если представить, что в сутки мы двигались в течение лишь двенадцати часов, то тогда получается, что от Москвы до Смоленска мы дошли за 312 часов.

При подъезде к Смоленску шел сильнейший дождь, и сани шли очень тяжело. У самого города толпа настолько сгустилась, что в течение нескольких часов я не мог попасть в свою колонну, поскольку Гвардия и артиллерия с помощью жандармов убирали всех со своего пути. В конце, концов, приложив много сил, мне это удалось – ведя лошадь под уздцы и помогая себе саблей, я прошел по мосту. Затем я и мой потерявший всякий порядок полк пошли вправо, по направлению к городской стене у реки Днепр. Здесь мы остановились лагерем на два дня. Нам сообщили, что здесь нам предстояло вступить в бой с врагом, а также получить со склада хлеб и муку. Ни того, ни другого, правда, не произошло. Нужда все возрастала, и лошади были застрелены и съедены. Поскольку мне не удалось добыть себе мяса, а есть хотелось невыносимо, я взял свой горшок и нацедил в него крови убитой лошади. Я поставил эту кровь на огонь, чтобы она свернулась и без соли съел.

За те два дня, что мы находились в Смоленске, русские продвинулись и ждали нас в Минске. Все обратились в бегство. Пушки сбросили в реку. Госпитали оставили врагу, и по слухам, их сожгли вместе с находившимися там ранеными. Это вполне логично, если принять во внимание обращение с пленными русскими, ибо, когда мы были победителями, мимо нас проходили целые колонны пленников, и тех, кто из-за слабости отставал или падал, идущие позади конвоиры убивали выстрелом в голову, так что их мозги разлетались кусочками во все стороны. Поэтому, каждые пятьдесят-сто шагов, я видел расстрелянного, со все еще курящимся дымком у его головы. Правда, некоторым пленникам удавалось спастись.

Теперь, когда наш марш продолжился, я должен был бросить свои сани и переложить свой багаж на лошадь, на которой я также часто ездил в течение дня. В тот день сильно похолодало, и дорога стала гладкой, как стекло, поэтому многие лошади падали и более не поднимались. Так как мой конь был местной породы, и у него не было подков, он всегда мог помочь себе в случае падения. Он даже умел – когда нам надо было спуститься с холма – присаживаться на круп и вытягивать передние ноги вперед, и таким образом мы спокойно съезжали вниз, и мне даже не приходилось покидать седла. Другие немецкие лошади, хотя и подкованные, полностью стирали себе их на совершенно гладком льду, и по этой причине не могли не падать, а подковать их снова было нечем и некому.

Я все еще не встретил своего майора и уже твердо верил, что он, наверняка, погиб. Я очень осторожно ездил на своей лошади по ночам, когда ясно был видны пылающие деревни, где я мог найти ржаной соломы для лошади и зерен для себя. Частенько мне этого не удавалось на протяжении четырех или пяти дней, но мой «Goniak»[54] был спокоен, ведь иногда ему удавалось съесть немного старой соломы оставшейся после бивуака, или от крыши сгоревшего дома, и мне не казалось, что он похудел. Если ночью требовалось немного отдохнуть, я выступал в роли своеобразного хлева для него. Я всегда привязывал конец уздечки к своей руке или ноге, так что мог пресечь любые попытки его украсть. Я укладывался прямо у его ног, и когда у него было что поесть, он так усердно работал челюстями, что еда исчезала за секунды. Если же у него ничего не было, он сопел и фыркал на меня. Ни разу своим копытом он не прикоснулся ко мне. В лучшем случае, немного прижимался к меху. Если бы вы не привязывали к себе свою лошадь, ее бы моментально украли.

После ухода из Смоленска, 16-го ноября, пережив множество опасностей, мы прибыли в Красное,[55] где нас встретили русские. Здесь французская Гвардия, с остатками армии стала у дороги и как могла отбивалась от врага. Хотя противник был намерен отступить, любые движения с нашей стороны обращали на нас его яростный огонь. Здесь большое несчастье постигло бедных раненых и больных, которых приходилось выбрасывать из повозок, чтобы сохранить их и лошадей, и которые были оставлены замерзать среди полчищ врагов, и у них, оставшихся позади, не было никаких шансов на спасение.

Здесь я внезапно услышал голос моего майора (скорее, крик, чем просто речь), совсем недалеко от себя, и тотчас отозвался.

– Господин майор, это вы?

Он посмотрел на меня и радостно воскликнул: «О, Боже, дорогой товарищ, это ты? О, как я рад встретить тебя снова! О, я так рад, что ты все еще жив!»

Я также выразил свою радость по поводу этого воссоединения, поскольку у моего командира до сих пор оставался его старый немецкий гнедой – взятый им из своего дома – и его денщик со своей лошадью тоже был рядом с ним. Тогда майор спросил меня, при мне ли его кофе и сахарная голова? К сожалению, я должен был ответить, что однажды, когда я спал у изгороди в сгоревшей деревне, на меня напал отряд гвардейских кирасир и отобрал у меня мешок с сахаром и кофе, и я едва не лишился своей лошади. Я отдал им все, а потом перешел в другое место, где нашлось немного соломы, которой моя лошадь могла утолить свой голод. Я спал на мягком, не обледеневшем месте. Перед отъездом я понял, почему мне было так мягко и тепло – я увидел мертвого человека, незамерзший живот которого и послужил моей хорошей постелью.

– И я продолжил мой путь, майор, не надеясь вновь встретиться с вами.

– Это не имеет значения. Я рад, что ты снова здесь, – ответил майор.

Генерал Ней, о котором никто ничего не знал, командовал арьергардом. Он пробивал себе путь прямо через нас. Тем не менее, его силы уже наполовину иссякли. Марш должен был продолжаться, так что звуки сабельных ударов и страшной ружейной стрельбы доносились до нас отовсюду. Казаки атаковали армию со всех сторон. Мы подошли к Дубровно, колонна беглецов была настолько плотной, что их обычно уничтожали в наиболее узких и трудных местах, таких как болота, реки и мосты. И снова мой майор и я разошлись и потеряли друг друга. Опознать друг друга мы могли только по голосу, не иначе. Каждый солдат был закутан в меха, какие-то лохмотья и куски ткани, они носили круглые и крестьянские шапки, а на многих были похищенные из церквей рясы. Мир, казалось, перевернулся вверх тормашками. Да и мне, порядком, осточертел мой шлем, в котором я был с самого начала отступления. Я надел на голову круглую шапку, обвернул ее кусками шелка и муслина, а ноги обмотал драпом. Я был в двух жилетах, поверх этого дублета надел огромный русский тулуп, который в Смоленске я взял у одного русского в обмен на свою собственную шинель, и во всем этом я завернулся в кусок толстого меха. Я был так плотно закутан, что снаружи были видны только глаза, да еще имелось отверстие, через которое я мог дышать. Время от времени мне приходилось очищать себя от кусков льда, в который моментально превращался пар моего дыхания.

Ночью в Дубровно, когда противник закончил свою дневную деятельность, все успокоились и устроили свои бивуаки. Каждую ночь разложенные обогревающие костры можно было увидеть на участке шириной в четыре штунде, и небо – красное, как платок. Горящие деревни вносили наибольший вклад в эту картину – крики и стоны не прекращалась ни на минуту. Люди умирали непрерывно. Одни насмерть замерзали, а другие, стараясь согреться, слишком близко подходили к огню и иногда падали в него, таким образом, сгорая заживо, а еще очень часто мертвецов использовали как подстилку, чтобы не сидеть на чистом снегу.

Все солдаты были похожи на ночных призраков. Цвет их лица, их хриплое дыхание и их тупое бормотание тому доказательство – куда бы они ни пошли, их положение было безнадежно, и никто не заставлял эти тени смерти добровольно прыгать в огонь. Обычно, шесть, восемь или десять человек требовалось, чтобы развести костер, так как поблизости не было ничего, кроме обгоревших балок сожженных домов, деревьев, разбитых фургонов и прочего, так что здесь без объединенных усилий обойтись было нельзя. Никто не отваживался заснуть около костра, поскольку никто не был застрахован от воров и грабителей.

В Орше нам сказали, что мы получим обувь и хлеб, а также овес для лошадей, но этого не произошло. Несмотря на то, что склады охранялись, все двери оказались заблокированы, поскольку каждый бил и толкал другого, чтобы пробиться к двери. Я поспешил сначала получить овес, но это было невозможно до тех пор, пока Гвардия не уступила, и не появились другие возможности попасть вовнутрь. Я залез в склад через окно, с помощью своих товарищей взял несколько мешков овса и вернулся к костру. А потом солдат, который тоже грелся у моего костра, принес два маленьких хлеба. И тогда все озверели и кинулись к хлебному складу. К моменту нашего появления, внутрь войти уже никто не мог, а те, что вошли, из-за давки не могли выйти. Что было делать? Многие слабые солдаты лежали на полу, их топтали, а они громко кричали. Я снова подбежал к окну, вырвал замок, раму, и забрал пять хлебов, хотя все они были изрядно попорчены. Это был со времен Москвы второй хлебный дар, за который я снова со слезами возблагодарил Господа нашего.

Теперь мы все были счастливы, и с обновленным духом мы возобновили наше путешествие, готовые к любому исходу, который приберегла для нас судьба. Я всегда помнил об этом и стремился держаться ближе к голове колонны, а не к арьергарду. Очень часто мне из-за казаков приходилось несколько отставать, но каждый раз я снова выдвигался вперед, чтобы не отстать и не быть отрезанным от армии.

Между Оршей и Коханово я снова отошел от армии, чтобы осмотреть какую-то горящую деревню, переночевать там в тепле, и поискать чего-нибудь нужного для себя. Только я устроился, как появились казаки и начали хватать всех, кого они могли схватить. Мой конь имел особый склад ума, ибо, как только прозвучали выстрелы, он сам повернулся и поскакал что есть силы. При отсутствии опасности, однако, когда я хотел ехать быстрее, на него даже удары не действовали. Таким образом, все закончилось благополучно, и мы снова направлялись к армии. Те же, кто тоже пришел туда пешком, были пойманы и ограблены. Как правило, русские не щадили французов. Немцы же могли рассчитывать на милосердие вполне уверенно, поскольку, как уже было сказано, русский император повелел щадить немцев, ибо, как известно, русская императрица относилась к Баденскому дому.

Так, понемногу продвигаясь вперед, я заметил лежавшую на земле красивую черную медвежью шкуру с головой и когтями, очевидно, брошенную беглецами. С криком «ура!» я завладел ей, надеясь благополучно довезти свое имущество до Германии, поскольку те разнообразные серебряные сосуды, что я взял в Москве, стоили от трех до четырех сотен гульденов. Кроме того, у меня имелся шелк, муслин и т. п., то есть те товары, которые мне удалось найти в брошенных повозках. И, тем не менее, все это пропало. Отступление шло через Коханово, Толочин, Крупки, Бобр и Лешницу на Борисов. В этой непрерывной суете, когда мне почти не удавалось поспать – пожалуй, лишь несколько часов за четыре или пять дней – ремень, которым моя лошадь была привязана к моей руке, кто-то перерезал и увел мою лошадь. Так как я привык всегда просыпаться, когда тянул за ремень, чтобы проверить, все ли в порядке с моей лошадью, в этот раз, потянув за него, я ничего не почувствовал. Я вскочил на ноги – и что теперь делать? Я подумал про себя, что даже если бы мне пришлось всю ночь бодрствовать, только чудом я снова мог снова встретиться с моей лошадью, и вероятность этой встречи была еще меньше, если допустить, что моя лошадь была уже на дороге. Тем не менее, надо было что-то делать. Я метался в разные стороны, и всякий раз, когда я пытался подойти к какой-нибудь лошади, над моей жизнью нависала опасность быть избитым, ведь если никто сам не мог принять достаточно эффективные меры предосторожности от кражи и грабежа, как правило, один из тех, кто сидел у костра, охранял имущество. Вдруг я увидел моего «Koniaka», стоявшего перед часовней и привязанного ремнем к спящему на ее пороге солдату. Очень тихо, теперь и я в свою очередь, перерезал ремень и поехал к своему костру. Больше я не осмеливался заснуть, я думал, что, если мой конь-любимчик снова со мной, мне есть о чем поговорить с ним…

Той ночью я случайно встретился с моим товарищем из 2-й роты, которого звали Ш. Это был третий мой земляк, которого я встретил на пути из Смоленска в Москву, и обратно к этому месту. С этим офицером также был человек, скорее, верный друг, поскольку он уже не мог его называть «слуга» или «Йоганн». И в самом деле, солдаты теперь ничем не отличались от офицеров, так как ни на одном из мундиров уже не было никаких знаков различия. Офицеров отгоняли от костров так же как и рядовых, если они пытались занять у него место не имея на то достаточных прав. Только взаимная поддержка могла укрепить дружбу. У моего земляка, с которым у меня были когда-то хорошие отношения, имелся рис, взятый им в Москве, хотя и очень немного. У меня же – маленький кусочек мяса, который я отрезал от головы собаки, валявшейся недалеко от нашего костра. Чтобы согреть наши желудки, мы добавили ко всему этому воды и сварили. Прошла только половина требуемого времени на приготовление, а мы уже приступили к трапезе и, хотя мясо уже изрядно воняло, да и соли не имелось, мы проглотили все это с большим аппетитом, чувствуя себя счастливыми, оттого что наконец-то съели чего-то горячего.

Незадолго до отъезда, он сказал мне: «У меня была буханка хлеба для моего офицера. А вы отняли ее у меня». Я почувствовал такую душевную боль, которую я никогда не смогу забыть до конца своей жизни. Вот как ложное убеждение может превратить друга в негодяя и сделать его жалкой пародией на человека из-за кусочка хлеба. Теперь я по-настоящему убедился, как низко мы пали: наши мозги совершенно очерствели, и никаких чувств больше не осталось. Я выругался и ответил: «Товарищ, вы не правы. Я не видел и не брал никакого хлеба. Я предпочел бы скорее дать вам хлеба, чем отнимать его». Но, бесполезно. Он остался при своем мнении, и вскоре смерть нашла его.

Перед Борисовом, около 11-ти часов вечера, за лесом, мы разбили лагерь, и нам показалось, что русские окружили нас, поскольку грохот пушек доносился со всех сторон, и надо было побыстрее уходить. Каждый из нас тотчас дал волю своей злобе и ярости, словно мы сами являлись врагами между собой. Немецкие бивуаки объединились и разложили костры для каждой группы, я тоже был с ними. У моего костра были в основном вюртембергские сержанты и солдаты. Каждый жарил свой кусок конины, добыть который ему часто удавалось не без трудностей, ибо, если лошадь падала и сразу не поднималась, солдаты толпой накидывались на нее, и еще с живой, с разных сторон отрезали от нее куски. Мясо, к сожалению, было очень плохое, удавалось отрезать только кусок кожи с небольшим количеством красного мяса. Затем этот кусок накалывали на кончик заостренной палки или сабли, обжигали шерсть и ждали, пока снаружи все не почернеет. Потом обгрызали этот кусок со всех сторон и снова обжигали. Времени на варку обычно не хватало, да и посуды не было – может из двадцати человек лишь у одного мог найтись какой-нибудь горшок.

После ночной трапезы все улеглись, и я тоже пошел спать. Моя лошадь как обычно была привязана к моей руке. Через некоторое время один из моих товарищей закричал: «Присматривайте за своей лошадью, иначе ее украдут!» Я ответил: «У меня все в порядке». Второй раз меня уже не будили. Мой земляки перерезали ремень и улизнули. Я проснулся в полном одиночестве. «Боже, – подумал я, – что же может спасти меня? Что делать? Я больше не могу дальше везти ни свои вещи, ни вещи моего офицера. Из-за своей слабости я не могу надеть на себя свой мех, а без него я замерзну». Эти мысли заставили впасть меня в отчаяние, и все увеличивающаяся боль терзала мое тело. «Теперь я должен был делать что-то, и даже под угрозой смерти рисковать – я и так уже почти покойник», – так думал я. В сотне шагов от меня лежали французские гвардейские кирасиры, который ранее отняли у меня кофе и буханку хлеба. И я решил рискнуть увести у них лошадь! Я подкрался к ним, следя за тем, чтобы никто из них не пошевелился и не проснулся, перерезал ремень и ушел с очень большой черной лошадью. Затем я отошел дальше, где никого не было, затем поспешно забрал свои вещи, уложил их на лошадь, и немедленно пустился в путь. Я так боялся, что кто-то из них увидит и узнает меня! Впоследствии, из-за этого страха, я продал эту лошадь.

Перед рассветом, я снова услышал голос моего офицера, майора фон Шаумберга. Я окликнул его по имени, после чего он от всей души радовалась и говорил: «Мы снова вместе». Он рассказал мне о своих приключениях, а я ему о своих. Он был особенно рад, что багаж в полной сохранности, и лошадь есть. Мы продолжили путь к Борисову и снова решили немного отдохнуть. На какой-то лесопилке мы развели костер. Когда майор достаточно разогрелся, его «обитатели» начали грызть его с особой злобой, и по этой причине он попросил меня, истребить его мучителей через воротник его рубашки. Я согласился, но когда посмотрел за его воротник, то увидел там открытую рваную рану, в которой копошились паразиты. Я был вынужден с отвращением отвернуться и успокоить майора, сказав, что я ничего там не нашел, ведь мои глаза так болели от дыма, что я ничего не смог разглядеть. Однако на мне было не меньше паразитов, возможно, целые тысячи. Тем не менее, из-за того, что я постоянно присматривал за собой, у них не было никакой возможности безнаказанно питаться моей плотью. Кроме того, я помнил одно утверждение – «Вши живут только на здоровых людях», и я не считал эту беду самой страшной из всех в жизни.

На одном дворе я увидел около двадцати мертвых коров, умерших от голода и холода. Я попытался отрезать своей саблей кусок мяса, но замерзшая туша была твердой как камень, и только приложив много сил, мне удалось вспороть живот одной из коров. Поскольку я не мог ни вырезать, ни вырвать ничего кроме каких-нибудь внутренностей, я взял жира, и как мне кажется, довольно много. Каждый раз, когда я накалывал небольшой кусочек этого жира на кончик своей сабли, чтобы просто разогреть его на огне, большая его часть оставалась все-таки твердой, но я с большим аппетитом поглощал один такой кусок за другим. То, что я слышал раньше – а именно, что сало избавляет от сонливости, оказалось правдой. Около четырнадцати дней у меня имелся твердый жир, который я всегда ел только в чрезвычайной ситуации и который я очень бережно сохранял. И, действительно, сонливость меня более не беспокоила, я всегда был активным, и в течение всей ночи мог добыть пищу себе и своей лошади.

25-го ноября 1812 года мы достигли Борисова. Теперь мы шли к реке Березина, где нас ожидали все мылимые и немыслимые ужасы. По дороге я встретил одного моего земляка по имени Бреннер, который служил в легкой кавалерии. Он был совершенно мокрый и окоченевший от холода – мы приветствовали друг друга. Бреннер рассказал мне, что прошлой ночью его и его лошадь захватили, а хижину, где он ночевал, разграбили, что потом он сбежал и перешел через незамерзшую речку. Теперь, сказал он, он был совсем близок к смерти от обморожения и голода. С этим хорошим человеком и доблестным солдатом я случайно познакомился недалеко от Смоленска – у него была небольшая буханка хлеба весом около двух фунтов, и он спросил меня, хочу ли я кусок хлеба, сказав, что это его последний резерв. «И, тем не менее, поскольку у вас совсем ничего нет, я поделюсь с вами». Он спешился, положил хлеб на землю и принялся резать его саблей. «Дорогой мой друг, – сказал я, – вы относитесь ко мне как к брату. До самой смерти я не забуду вашей доброты, и верну вам во много крат больше, если мы выживем!» У него был тогда русский конь, огромный, сероватого цвета, и каждый из нас должен был идти своим путем, через свои собственные опасности. Это была наша вторая встреча – мы оба находились в самом жалком состоянии, и мысль о том, что нет возможности это как-то это исправить, тяжело ранила мое сердце и навсегда осталась в моей памяти. Вскоре мы расстались, и он погиб.

У реки Березина было место, где Наполеон приказал распрячь своих вьючных лошадей, а сам решил перекусить. Он наблюдал, как мимо него проходит совершенно разбитая армия. То, что он, возможно, чувствовал в своем сердце, совершенно невозможно предположить. Внешне он казался равнодушным к несчастьям своих солдат, только амбиции и потерянная честь, возможно, еще беспокоили его, и, хотя французы и союзники осыпали едущих в его каретах проклятиями, а его самого обвинениями, он все еще был в состоянии спокойно их выслушивать. После того, как его Гвардия практически перестала существовать, и он остался один, в Дубровно он собрал корпус, добровольцам которого он дал много разных обещаний, и который был назван «Священный эскадрон». Однако вскоре от него осталось только название, поскольку враг полностью уничтожил его.

Проходя через эту местность, мы вошли в полусожженную деревню, находившуюся довольно далеко от дороги, и под зданием усадьбы обнаружили подвал. Мы искали картофель, и я тоже спускался вниз, в этот подвал, по широкой лестнице, хотя он уже наполовину был заполнен людьми. Когда я находился уже в нижней части лестницы, вдруг поднялся крик. Все сбились в беспорядочную кучу, и никто не мог выйти. Некоторые были сбиты с ног, затоптаны, или умерли от удушья. А те, кто тоже хотел спуститься, были ошеломлены от того, что им пришлось ходить по упавшим людям. Несмотря на ужасные вопли и громкие стоны, толпа напирала, совершенно истощенные и полумертвые люди умирали под ногами своих товарищей. Услышав эти кошмарные крики, я отказался продолжать спускаться в подвал, и только заливаясь холодным потом думал, как мне выбраться оттуда? Я поплотнее прижался к стене и понемногу двигался вверх, что было весьма непросто, поскольку другие постоянно наступали на мой длинный тулуп. В селе Зембин, где останавливался Наполеон, был один сгоревший дом, под которым находился неглубокий, прикрытый крышкой подвал, в который с улицы вел узкий проход. Здесь тоже искали картофель, или что-нибудь в этом роде, но вдруг балки потолка обрушились, и те, кто был внутри, но не успевшие сгореть или задохнуться, выпрыгивали оттуда со страшными криками, и тотчас в мучениях погибали от холода.

Немного отойдя от этого места, я встретил человека, у которого был мешок сырых отрубей, почти без мучной пыли. Я беспрерывно умолял его продать мне немного этих отрубей, предлагая ему взамен серебряный рубль – и он отсыпал мне немного, хотя и весьма неохотно, после чего я с удовольствием продолжил свой путь. Подойдя ближе к Березине, я и мой офицер разбили лагерь на ближайшем холме, а собрав немного древесины, мне удалось обеспечить нас костром. Я сразу же смешал отруби со снегом, слепил из этой смеси шар размером с мой кулак, который из-за своей хрупкости в огне развалился на три или четыре части, а затем нагрел его до красноты, чтобы внутри получилось нечто вроде хлеба – и я, и мой майор, ели все это с аппетитом, и от всей души.

Через некоторое время, примерно, с двух до четырех часов дня, русские все ближе и ближе подходили к нам со всех сторон, казалось, смерть и мучения намерены были всех нас истребить. Хоть наша армия и заняла позицию на холме, и все оставшиеся пушки постоянно стреляли по врагу, вопрос стоял так: какие у нас шансы на спасение? В тот день мы ожидали, что все будут либо взяты в плен, либо убиты, либо сброшены в воду. Каждый полагал, что его последний час близок, и он был готов к нему, но, пока на холмах стояла французская артиллерия, только пушки и гаубицы могли убивать или ранить наших солдат. За ранеными не было никакого ухода – они умирали и от голода, жажды, холода и отчаяния, с проклятиями на губах в свой последний час. А наши больные, которые были довезены до этого места в фургонах, и почти все состоящие только из офицеров, были предоставлены самим себе, – я помню их мертвенно белые лица и протянутые к нам их окоченевшие руки.

Когда канонада немного утихла, я и мой майор отправились вниз по течению реки, где примерно в получасе езды находилась деревня с несколькими уцелевшими домами. Здесь находился главный штаб вюртембержцев. По ночам, я искал тайники, чтобы найти в них что-нибудь съедобное. Тут я применил найденные мной свечи, и сих помощью нашел немного капусты («Kapusk»[56]) – зеленой и пятнистой – в общем, непригодной. Я поставил ее на огонь и варил ее примерно полчаса. Вдруг на деревню обрушились пушечные ядра, и с диким весельем противник бросился на нас. Со всех ног мы кинулись бежать – мы собрали вещи и ускакали так быстро, как смогли. Я не мог оставить свой горшок с капустой, и чтобы быть совершенно спокойным, крепко держал его в своих руках, и страх, что я могу потерять половину приготовленной еды, полностью заставил меня забыть о вражеском обстреле. Проехав совсем немного, мой майор и я залезли руками в наш горшок и быстро съели нашу «Kapuska». Не желая оставлять наши пальцы на морозе, а также из-за голода, мы соперничали друг с другом в быстроте погружения наших рук в теплый горшок, и это единственное, что мы ели в тот день.

На следующее утро мы стояли у реки, примерно в тысяче шагах от построенных через нее двух деревянных мостов. Эти мосты представляли собой скошенные козлы, опирающиеся на неглубоко посаженные сваи. Сверху на козлах были укреплены длинные продольные балки, на которых свободно лежали доски и бревна мостового настила. Тем не менее, из-за множества людей, лошадей и повозок моста не было видно. Все столпились в одну сплошную массу, и другого способа спастись не существовало. С утра до ночи мы были беззащитны под дождем пушечных ядер и гранат, которыми русские забрасывали нас с двух сторон. Каждый выстрел поражал от трех до пяти человек, и никто не мог избежать их. Только продвигаясь по тем участкам, где ядра не падали можно было понемногу продвигаться вперед. Фургоны с порохом тоже находились в общей толпе, и от попадания в них гранат многие из них взорвались и убили сотни находившихся рядом с ними людей и лошадей.

У меня было две лошади – на одной я ехал, а другую вел под уздцы. Ту, что надо было вести, я вынужден был отпустить, а на той, которой я ехал, мне пришлось сидеть на коленях, чтобы уберечь от давки свои ноги – настолько плотным был поток – и за четверть часа мы продвигались лишь на четыре или пять шагов вперед. Идти пешком означало не иметь никаких шансов на спасение. Тот, у кого была хорошая лошадь, ничем не мог помочь множеству окружавших его упавших с лошадей, и другим уже лежавшим людям. Из-под ног лошадей постоянно и отовсюду доносились крики: «Застрелите меня или заколите насмерть!» Об упавших лошадей ломали ноги и те, кто был еще на ногах. Если кому-нибудь удавалось спастись – это было воистину чудо.

В этой толпе майор, и я, изо всех сил, крепко держались друг за друга, я часто заставлял свою лошадь делать скачок, в результате чего она продвигалась еще на один шаг вперед. Я восхищался ее разумом, с которым это животное старалось спасти нас. Потом наступил вечер, и паника усилилась. Тысячи вошли в реку на своих лошадях, но никто из них не вернулся, тысячи других, которые находились по краям моста, были столкнуты в воду, и река стала похожа на место, где купают овец – головы людей и лошадей на секунду появлялись над водой, и тотчас исчезали.

Наконец, к четырем часам вечера, когда уже почти стемнело, я подошел к мосту. Я видел только один мост, второй был полностью разрушен. Теперь с ужасом, но в то же время, несколько безразлично я смотрел на горы из тел мертвых людей и лошадей, которыми был завален мост. Только – «Прямо вперед и посередине!» – могло быть решение. «Здесь в воде ваша могила, а за мостом – продолжение убогой жизни. Судьба наша решится на этом мосту!» Теперь я постоянно держался в середине. Майор и я помогали друг другу, и так, при помощи сотни сабельных ударов мы вошли на мост, где ни одной дощечки не было видно из-за мертвых людей и лошадей, и, хотя при подходе к мосту люди лежали в радиусе тридцати шагов, мы шли по твердой земле.

Причиной того, что мост был усеян телами лошадей и мужчин, были не только обстрел и падение, но и не закрепленные части мостового настила. Лошади наступали в проёмы между ними, что неизбежно провоцировало их падение, и это продолжалось до тех пор, пока оставалась хотя бы одна подвижная планка. Наступая на эти незакреплённые балки, лошади проламывали их и падали, создавая тем самым своего рода опору для идущих следом. И действительно, нужно сказать, что тела погибших спасли тех, кто по ним шёл, ибо если бы их не было, то под натиском пушек мост рухнул бы гораздо быстрее.

Теперь я был в безопасности, затем стемнело, и я не знал где дорога и куда идти. Я устроился в кустах слева и привязал лошадей к своей ноге. Майор послал за водой поляка, снабдив его купленным накануне котелком, а еще дал ему денег, но ни человека, ни котелка мы больше никогда не видели, и чтобы утолить жажду, нам пришлось есть снег. В этом тихом месте было так малолюдно, что казалось, будто все вымерли. Канонада прекратились, а мост затонул. Ужасной была судьба множества оставшихся на той стороне людей – голод, холод и река убили их.

При слабом лунном свете, я снова поднялся на ноги, поскольку из-за судорог в ногах, я не мог лежать неподвижно даже четверти часа. Я ходил то туда, то сюда, и, в конце концов, совершенно замерз. Только двигаясь, я мог избежать замерзания насмерть. 26-е, 27-е и 28-е ноября.

Вдвоем мы торопливо пошли дальше, и, не имея ежедневно ни хлеба, ни крыши над головой, я думал об оставшихся дома моих друзьях и сравнивал свое нынешнее жалкое состояние и приближающийся конец, с моей прежней комфортной и сытой жизнью. Я вспомнил одно часто употребляемое изречение на моей родине – «Кампания всегда затевается для того, чтобы стало хуже, чем есть в данное время». Этой поговоркой я утешал себя и думал: «Это хорошо, что вы, мои возлюбленные родственники и друзья, ничего не знаете о моем нынешнем положении, ибо это лишь причинило бы вам боль, а мне ничем бы не помогло». Да, я благодарил Создателя за то, что именно я, а не мой брат сейчас здесь. Конечно, я бы потерял своего брата, или мне пришлось бы увидеть, как он умирает без помощи, что могло бы с таким же успехом убить и меня.

Я мог равнодушно смотреть на сотни падающих, и даже разбивающих свои головы об лед людей. Я мог спокойно смотреть, как они встают и снова падают, слышать их глухие стоны, видеть их сжимающиеся и разжимающиеся кулаки. Их набитые снегом и льдом рты – ужасное зрелище! Но, тем не менее, я не испытывал к ним никакой жалости. Я думал только о своих друзьях.

В течение этого месяца с каждым днем становилось все холоднее и холоднее. То, что я должен был беречь себя от замерзания, а также кормить свою лошадь и майора, круглые сутки держало меня в напряжении. Иногда я уклонялся влево, иногда вправо, чтобы найти деревню и взять в ней несколько соломенных или невымолоченных снопов, положить их на лошадь, а самому сидеть на них сверху. Это было абсолютно необходимо, ибо в противном случае они были бы украдены или съедены другими лошадьми.

Таким образом, я подошел к Сморгони, почти непрерывно находясь в середине армии, которая скорее была более похожа на толпу попрошаек-евреев, чем на обычную армию. Здесь я, к своему величайшему удивлению встретил хорошо экипированные полки, которые пришли к нам на подмогу из Данцига. Были два польских полка, только что вернувшихся из Испании – их присоединили к нам. Также несколько отрядов пришли из Вюртемберга, чтобы быть присоединенными к 7-му полку, который уже получил свое назначение, как и другие резервные части, но никого из знакомых я не встретил. Кроме того, здесь Наполеон покинул нас и бежал домой со своими свежими резервными войсками. Все завопили: «Спасайся кто может!» Тем не менее, Мюрат взял на себя командование армией и остался с нами. На пути от Березины через Плешницы,[57] Слайски,[58] Молодечно и Сморгонь я второй раз потерял майора, и только через неделю я встретил его в компании вюртембергского капитана по имени Фрост. Оба они были очень счастливы, что я снова буду их сопровождать.

В окрестностях Вильно мороз еще более усилился, а ночевать пришлось под открытым небом, в снегу, без всякой защиты. В ночное время можно было реально увидеть сколько места занимает армия. Костры были видны на пространстве в два штунде вдоль и около штунде поперек. Из-за костров и мороза небо окрасилось в мерцающий красный цвет, еще ярче от света пламени горящих близ дороги построек. Многие солдаты почти ослепли от разъедающего глаза дыма, который из-за сильного мороза почти не поднимался вверх, другие же чувствовали тошноту и головокружение от него. Это был апогей наших бедствий.

Еще в трех днях ходьбы от Вильно, около трех часов дня, майор дал мне свою лошадь, на которой лежала его шинель, и сказал, чтобы я шел медленнее, так как он хотел ненадолго отойти с дороги, и поэтому я вскоре остановился и ждал его. Капитан Фрост и его денщик оставались со мной и тоже ждали, но майор не вернулся. Мы ждали целый час, а зря. Более чем вероятно, он замерз. Скорее всего, он лишился своих брюк. Так случилось со многими сотнями солдат, что когда они присаживались от слабости или по нужде, с них жестоко могли сорвать одежду, и если они не могли защитить себя, замерзали раздетыми. Кто-то попытался проделать такую штуку со мной, но я тотчас прогнал его и довольно жестко.

В то время как я и капитан все еще ждали нашего майора, мне стало так холодно, что я чуть сознание не потерял. И тогда я сказал: «Капитан, если вы все еще хотите ждать, я отдам вам лошадь майора. Я невероятно замерз, и поэтому я пойду». Тогда капитан решил тоже уйти, и ночью мы увидели горящий хутор, примерно в полумиле от нас слева от дороги. Мы быстро пришли туда и в тепле просидели там до пяти часов утра. Потом я услышал крики и страшный шум с дороги, и сказал капитану: «Пойдемте, похоже на дороге русские».

Уходить от костра капитану не хотелось, но после такого сильного аргумента он пошел со мной. Кроме своей и майорской, у меня была еще одна оседланная лошадь. Из-за сильного холода я не мог ехать в седле, поэтому я взял всех этих трех лошадей за ремни и пошел к дороге. Таким образом, мы попали прямо в самую гущу врагов. Я был так слаб, что не мог сесть на лошадь, поскольку в обмотанных тряпьем ногах я не мог попасть в стремена, а без стремян я тоже сесть в седло не мог.

Со своими лошадями я спешил, как только мог. Русские кричали, что они помилуют нас, полагая, что мы остановимся и сдадимся. Мы крикнули им: «Товарищи, простите нас!», но скорости не снижали. Тогда казаки напали на капитана и его спутника, ударили их по голове и сбили с лошадей. Один из них заехал слева и ткнул в меня пикой, но я отскочил вправо, спрятавшись за лошадью. В то же время, однако, второй казак ударил меня пикой в шею. Я отпустил двух лошадей, оттолкнул третью в сторону, а сам бросился в снег, таким образом, чтобы оказаться под лошадью – так мы и лежали, тихо, словно мертвые, в снегу поодаль от дороги. Я не чувствовал ни голода ни холода. Я только внимательно прислушивался и следил за врагом, чтобы при первой же возможности сбежать. Я видел избиение, слышал звуки ударов и громкие стоны, но двигаться не решался. Всех, кто был на ногах, повалили или убили. Постепенно дорога опустела, так как те казаки, что шли впереди, продолжили преследовать армию, а те, кто шел позади, увели пленников. Мне повезло, что из-за сильного холода казаки не занимались грабежом. Они были в рукавицах даже когда держали пики, поэтому первый удар только продырявил мою одежду, и даже второй – в шею, не задел меня.

Через четверть часа, убедившись, что вокруг меня совершенно чисто, я выбрался из-под лошади и побежал прямо к ближайшему лесу вправо от дороги. Тем не менее, несмотря на столь паническое бегство, я не забыл захватить с собой котелок, в котором лежали горох и кусок муслина. Пока, избежав смерти, я бежал по снегу глубиной в 15 дюймов, я думал о своем спасении и благодарил Бога за Его отеческую заботу – особенно за этот горох и, одновременно, посуду для его приготовления, словно нарочно оставленные для меня Господом в этих диких местах. В кухонной утвари всегда была потребность, и только, возможно, у одного из сотни имелось нечто пригодное для варки еды. Конское мясо, конопляные и ржаные зерна мне практически всегда приходилось есть сырыми. Во-первых, не было возможности развести костер, во-вторых, не было воды, разве что, довольно долго растапливать снег, и, наконец, не имелось посуды – и чаще всего отсутствовало все перечисленное.

В таком вот полурадостном и полумертвом состоянии я шел вперед, и в тот день по дороге прошел почти полтора штунде. Только грохот и лязг окованных железом колес и крики людей указывали, что иду точно по дороге. Стемнело, и мне не надо было думать: «Где сегодня ночевать?» Поскольку, как всегда: «Твоя кровать – снег, твое одеяло – мех». И вдруг впереди я снова увидел примерно в штунде ходьбы горящую деревню, а потому ускорил шаг, чтобы побыстрее туда добраться. Я подходил осторожно, стараясь понять, на каком языке тут говорили. И, к счастью, не услышав русской речи, я тотчас побежал на огонь. Здесь горело около двадцати домов. Я встретил трех человек из Вюртемберга и провел ночь с ними.

Один из них сказал: «Если вы будете готовить горох, и если мне будет позволено составить вам компанию, я внесу от себя соль и жир», на что я с большим удовольствием согласился. Но даже без этого предложения я не смог бы допустить, чтобы совсем недалеко от моей необычно роскошной трапезы находился мой голодный соотечественник. Жир был добавлен, и, наконец, мы приступили к еде. Однако, сделав лишь несколько глотков, мы почувствовали такое жжение и зуд в горле, что не могли продолжать есть дальше. Мы рассмотрели жир – это было мыло. Все приготовленное пришлось выбросить, а голод остался, поскольку весь горох тоже ушел без остатка в это блюдо. Мы пробыли там половину ночи, а затем пошли дальше. Следующие три дня я вообще ничего не ел, за исключением небольшого количества свекольного сока, который я обнаружил как-то в деревянном бочонке, в котором имелось трехдюймовое отверстие. Этот бочонок не замерз, так что я мог утолить мою жажду.

Вечером третьего дня я догнал армию только у Вильно. Тут царила невероятная суматоха. Я приехал туда ненамного раньше русских, которые постоянно брали пленников. Я находился в огромной толпе, стоявшей на одном из холмов возле города. Из-за большого количества скопившихся перед городскими воротами лошадей и повозок, многие из которых лишились своих лошадей, солдаты не могли подвигаться дальше. С трудом и рискуя жизнью, через этот затор люди расчищали себе путь. Поэтому я решил обойти город и зайти в него с другой стороны.

Во время этой прогулки я случайно встретил своего земляка, сына старого винодела из Эльвангена, который поставлял нам свой товар. Будучи хорошо знакомым с этим городом, он через особый вход провел меня в него, но вскоре мы расстались. Потом, по маленькой боковой улице я попал в дом, в котором находилось несколько евреев. Я сразу предложил им денег, чтобы взамен получить водки и хлеба. Но, тем не менее, за мой кусок муслина – около десяти элле[59] длиной – они согласились дать мне только бутылку водки. Я особенно не торговался – голод заставил меня быть кратким. За четыре польских гульдена я получил немного водки и кусок хлеба, которые с большим аппетитом сразу же и проглотил. Когда эта водка закончилась, я дал один серебряный рубль и получил столько же, правда, без хлеба. Если я выпил три бутылки водки за три часа, многим может показаться, что я ужасно опьянел, но отнюдь нет. Несмотря на то, что это была вполне приличная пшеничная водка, у меня лишь немного зашумело в голове, ведь мой желудок был пуст, да и былой силы в моем теле уже не было. К тому же, я не хотел лишать себя этого удовольствия, поскольку для меня вопрос звучал так: «Либо пить, либо умереть».

После полуночи я отправился в путь, иначе я оказался бы в арьергарде нашей армии. Я зашел в один двор, где было много лошадей, выпряг из саней одну из них и выехал из города. Примерно через полчаса я наткнулся на холм, у подножия которого стояли повозки и лошади. Скользкий лед и гладкие подковы делали восхождение на него невозможным. Лошади падали, а повозки так перекрыли дорогу, что тем, кто шел пешком, пришлось перелазить через них. Чтобы обойти этот затор, я перешел через реку справа и пошел дальше по равнине. Целый час, двигаясь вдоль подножия холма, я по менее крутому подъему двигался в сторону дороги. Поскольку мне так посчастливилось раздобыть в Вильно не только хлеба и водки, но и лошадь, мне теперь стало даже намного труднее бороться с неприятностями. Еды не было, да и мороз оставался таким же, как и раньше. «Но, в конце концов, сколько еще ночей, мне придется провести без тепла и крыши над головой? – снова и снова думал я. – О, друзья мои, как бы вы хотели помочь мне, чтобы поскорее увидеть меня снова, но возможно ли это?» Вот о чем я грезил весь тот день.

К концу декабря мы достигли польской границы, пролегавшей по реке Неман. Узнав, что возле Ковно[60] через реку перейти почти невозможно, я повел лошадь вверх по течению и там ее и перешел: река была полностью покрыта льдом, но это был подвижный лед. Мимо меня проплывали льдины от 15-ти до 18-ти цоллей толщиной, и невероятно трудно было пробираться между ними. Здесь польская армия повернула налево и по дороге отправилась в Варшаву. Я и многие другие немцы сделали так же. Все считали, что по этой дороге противник не будет преследовать поляков, и, следовательно, ее можно считать безопасной, но в своем стремлении непрерывно грабить противник не остановился даже здесь. Да и сами поляки часто нападали на немцев и французов – об этом я узнал в тот же вечер.

Тогда ко мне подъехал отряд каких-то всадников, и они сказали мне: «Оставайтесь с нами, товарищ!» Я же ответил: «Прекрасно, я согласен». Немного далее они атаковали некоторых солдат, отняли у них их лошадей и все то, что у них имелось. Увидев это, я тотчас развернулся и галопом поскакал назад. Они не поймали меня, поскольку я встретил отряд вестфальской пехоты и пошел вместе с ним. Я рассчитывал продолжать путешествие уже с ними. Мы искали какую-нибудь деревню. Уже стемнело, но поблизости ничего не было. Наконец, мы заметили мерцающие огни на той стороне Немана. Мы решили перейти реку снова – голод и холод сделали нас невосприимчивыми к опасности, и к тому же мы полагали, что противник находился очень далеко.

Это действительно была деревня. Здесь, в первый раз, с момента ухода из Москвы, я вошел в приличный дом, где мы согрелись, и за свои деньги могли купить хлеба и водки. Нас было десятеро, и крестьяне не казались нам опасными. Наконец, около десяти часов, двое крестьян попросили у нас патронов, сказав нам, что они собираются поохотиться на кроликов.

У вестфальцев еще имелись и ружья, и порох, и они даже дали им патронов. Однако менее чем через час в нашу комнату ворвалась целая толпа крестьян, повалила всех присутствовавших на пол и отняла у них ружья. Я не видел никаких шансов на спасение, ведь это были русские крестьяне – жестокие и способные на убийство.

Но как только погасли все огни, я сразу же надел свою шапку, закутался в мех и вышел. Потом я взял свою стоявшую у дверей лошадь и уехал из этого села, через заборы и сугробы, не придерживаясь какого-либо определенного направления, так что я и моя лошадь временами падали. Иногда я падал под лошадь, а иногда и на нее.

Я снова был свободен и совершенно один. Как только я замечал протоптанную дорожку, я тотчас ускорял ход, ведь из деревни доносился такой шум, что я казалось, будто меня еще могут догнать. Я снова с максимально допустимой скоростью объезжал трещины на неманском льду, чтобы опять выйти на польский берег. Всю ночь я старался найти деревню, где могли бы находиться наши солдаты. Наконец рано утром, я вошел в маленький городок, битком набитый немцами, французами и поляками. Тут я смог раздобыть немного хлеба.

От Немана до Москвы и обратно, я вообще не получал никакого хлеба, разве что мог купить его в Вильно, а сейчас у меня заканчивалась и конина. Но в моем кармане все еще лежали двадцать рублей, которыми я надеялся удовлетворить все мои нужды. Правда, во время попытки моего пленения я потерял серебра и шелка на четыре или пять сотен золотых, трех лошадей и майорский багаж. Тем не менее, я особенно об этом не жалел, ведь я остался жив. Безразличие к деньгам во мне достигло такой степени, что в одном месте в четырех днях пути от Вильно я не притронулся к нагруженному деньгами фургону, который был так поврежден, что повсюду вокруг него валялись маленькие бочонки с монетами. Лишь немногие солдаты проходившие там тогда же, когда и я ничего этого не взяли. По двум причинам они не вызывали у меня никакого интереса. Первая – мои руки так огрубели, что я ничего не мог ими делать, поскольку я их не чувствовал. И вторая – любой ценой я старался не отстать, чтобы не попасть в плен. Этот фургон был небрежно брошен точно так же, как и любая другая повозка. И если там оставались какие-нибудь здоровые лошади, солдаты их оседлали и поехали дальше.

Я спешил дальше, поэтому и поехал по дороге, соединяющей Кенигсберг[61] и Варшаву, в Торн, по которой ежедневно проходили толпы немцев и французов. До этого момента никто и не помышлял о жилище, да и еду нельзя было получить иначе, кроме как за деньги или силой. Однажды, двигаясь по дороге, я пришел в дом одного помещика, у которого я попросил хлеба, но мне дали не только хлеба, но и сливочного масла и водки, ибо там работал слуга, знавший немецкий язык. Он спросил, какова моя национальность и название моего родного города или деревни. Я рассказал ему обо всем этом, о том, что я католик, и что покойный государь моей страны был принцем короля Польши. Эти сведения вызвали безмерный восторг слуги, поскольку, когда поляк узнает, что его собеседник католик, он относится к нему значительно лучше, чем к другим. Я тогда получил еще немного продуктов на дорогу, но выйдя наружу я не нашел своей лошади. Только благодаря особой милости помещика мне удалось вернуть ее. Почти у каждого, кто путешествовал на своей лошади в одиночку, ее похищали.

Через несколько дней, в то время когда я выпивал второй стаканчик водки в одном трактире, мою привязанную снаружи лошадь увели. Все мои поиски по дому и конюшне были безрезультатны, и поэтому я был вынужден идти пешком. До сих пор мои голени были обвернуты шерстяной тканью, но ее вес затруднял ходьбу. Теперь каждое утро, выходя на дорогу, я должен был весьма энергично двигаться в течение целого часа. Иногда мне казалось, что я не смогу спасти свои ноги от обморожения.

Затем с восемью немецкими товарищами я отправился в Ортельсбург,[62] по лесной дороге, и для достижения нашей цели потребовалось почти три часа.

В этой местности свирепствовали банды поляков – они носили казацкую одежду, были вооружены саблями, пистолетами и другими видами оружия. На меня напали – один справа, другой слева, а третий – с саблей – передо мной. Моих товарищей они не тронули, поскольку они больше походили на оборванных евреев, чем я. Потом грабители сорвали с меня мех, тулуп, плащ, жилеты, и мои головные повязки, швырнули меня на землю и уже собирались снять с меня еще и сапоги. И в то же время, в кармане плаща они нашли 18 рублей. Эти деньги спасли меня, ведь если бы разбойники их не нашли, я так и остался бы голым на морозе. И, тем не менее, они бросили мне тулуп, плащ, один из двух жилетов, а потом ушли, прихватив мои деньги, мех, второй жилет и две головные повязки. Все это время мои товарищи прятались, а когда они увидели, что я свободен, они прибежали назад и одели меня, потому что я так закоченел, что сам не мог этого сделать.

В тот же вечер я пришел к Ортельсбург и впервые ночевал в обычном доме. Оттуда я отправился в Млаву и там тоже получил квартиру. Это произошло именно в Сочельник, и я даже не знал бы об этом, если бы домовладелец не сказал. Здесь я также впервые выкупался, но я не мог избавиться от вшей, или, вернее, моих «господ», поскольку, если бы я убил тысячу, то многие другие тысячи отомстили бы мне. Именно по этой причине я не пытался нападать на них …

Отмывание моих рук и лица шло очень медленно, потому что на моих руках, ушах и носе наросла корка, похожая на еловую кору – вся покрытая трещинками и крохотными кусочками угля. Мое лицо напоминало лицо бородатого русского крестьянина, и, когда я смотрел на себя в зеркало, я поражался сему необычному зрелищу. Целый час я умывался с горячей водой и мылом. И хотя я чувствовал, что кожа стала несколько мягче и светлее, полностью всю черноту удалить не удалось. Только в тех местах, где не прошлась бритва, кожа стала немного светлее.

В этом городе, как и во всей Польше, были также вновь созданные для пополнения нашей армии полки. Эти люди сидели на конях, вооруженные пиками, и были одеты в такую плотную и теплую одежду, что вряд ли могли в ней нормально передвигаться. Я видел несколько раз, как кто-то сделал отчаянную попытку сесть на коня только для того, чтобы свалиться с него с другой стороны в тот момент, когда они думали, что они уже наверху.

Когда на следующий день мы отбывали из города, ворота, через которые дороги вели на Торн и Варшаву для нас были закрыты – все мы по приказу коменданта города должны были вернуться в Кенигсберг. Этот комендант просто выполнял приказ. Но мы лучше знали, в каком состоянии армия. Едва оказавшись за воротами, мы сразу же повернули налево, в сторону дороги на Торн, чтобы у Кенигсберга не нарваться на врага. Нам стоило большого труда дойти до Торна раньше русских – задержись мы еще на два дня, это стало бы невозможным.

По дороге мы встретили колонну баварцев, которые из Кенигсберга шли на место сбора в Плоцк. Они сообщили нам, что вюртембержцы тоже собираются в Торне, и что все немцы получили разрешение вернуться домой. Эта новость весьма улучшила мое настроение, так как я всегда думал, что армия остановится на Висле и будет реорганизована таким образом, что никто не попадет домой раньше чем через два года, или даже если все будет дальше идти хорошо. Я был убежден в этом еще при наборе армии в Польше.

В конце концов, я пришел в Торн, и мой единственный, избежавший ограбления и хранившийся в маленьком часовом кармане серебряный рубль был потрачен. Я пошел в ратушу, чтобы получить квартиру, но не смог войти в нее из-за огромной толпы. Внезапно появился один немецкий солдат и сказал, что на этой улице в определенном доме живет комиссар из Вюртемберга, и что он будет выдавать паспорта и проездные деньги. Я сразу же появился у него и получил пятифранковый талер и разрешение присоединиться к третьему обозу в Иновроцлаве. Значит, я был одним из последних, кто пришел в Торн.

Вечером я поселился в одном доме и купил хлеба и вина, об отдельной комнате можно было даже не мечтать. Из-за огромного количества людей по улице можно было идти только очень медленно. Рано утром я поехал через мост и с удивлением заметил, что за последний год город превратился в солидную крепость. Тем не менее, стены были сделаны из дерева с песчаной засыпкой. Я очень ослаб и с большим трудом добрался до Иновроцлава. Здесь я нашел третий обоз вюртембержцев и немедленно представился командиру, который спросил меня:

– Откуда вы?

– Из армии.

– А, так вы тоже один из тех московских бродяг.

Вот такое приветствие я услышал при своем возвращении.

Я получил оружие и той же ночью должен был выйти в патруль. При таком холоде снова разыгралась моя лихорадка. На следующий день я даже попытался продолжать свой путь пешком, но ближе к вечеру это стало невозможно. Либо умереть на дороге, либо зайти в ближайшую деревню – таков был выбор. Я решил пойти в деревню. Я зашел в первый же дом и лег на пол – меня трясло. Люди, живущие там, хотели дать мне водки и чего-нибудь поесть, но я не мог пить ничего, кроме воды, и все те, кто смотрел на меня, просто разводили руками. Я, конечно, не мог понять их речи, но ясно чувствовал, что им жаль меня. Утром я собрал мои последние силы, оставил свое оружие – у меня не было сил его нести – и только спустя два часа, к вечеру я прибыл в следующий город, где я узнал, что мой обоз уже ушел. Я не хотел снова идти и официально получать жилье, а вместо того лежал в трактире вместе с двумя другими вестфальскими солдатами, которые чувствовали себя еще хуже, чем я. Я до сих пор ничего не мог есть и мог пить только пиво, которое мне удалось там достать.

На следующий день в трактире появился один из местных жителей и спросил у нас троих, что у нас болит. Он говорил по-немецки. Мы ответили ему, что у всех нас лихорадка. «Лихорадка? – спросил он. – Я могу вам помочь». И в самом деле, он сел, написал что-то на трех бумажках, а потом сказал, что мы должны их съесть. Я, честно говоря, мало верил, что это поможет. Тем не менее, я тоже съел свою бумажку, а потом пришло время для очередного приступа, но я все ждал и ждал, а и действительно, лихорадка покинула не только меня, но и других моих товарищей – всех одновременно. Это было похоже на чудо, и мы поблагодарили этого хорошего человека, без помощи которого, конечно, никто из нас не смог бы избежать смерти. На следующий день, когда мы снова обрели способность есть, за нами пришла повозка, и я опять догнал свою колонну у Позена. Тем не менее, ходить я тогда не мог.

Марш продолжался через Позен в Кроссен. Холод было невероятно, и, так как я не мог ходить, я мерз ужасно. Кроме того, мы ночевали в таких жалких хижинах, где даже здоровому было бы несладко – в холодных и продымленных помещениях с земляными полами. Наша колонна состояла из 175-ти человек. Тем не менее, каждый день умирали один-два человека. Еды было мало, а на лекарства можно было и не надеяться. Несмотря на кряхтенье и стоны, повозки двигались непрерывно и несколько, серьезно больных были насмерть раздавлены здоровыми, поскольку места всем совершенно не хватало, а желания помогать друг другу вообще ни у кого не было.

По выезде из Позена, я встретил человека из моей роты – среди 175-ти мужчин, не было ни одного из моего полка, не говоря уже о просто знакомом. Узнав друг друга, мы целовали друг друга от радости, и слезы текли из глаз каждого из нас, и мы говорили: «При выходе из Москвы, нас было пятеро, и скорее всего, из всей роты остались только мы двое». Мы не могли сдержать слез, как я уже сказал. Этот человек из моей компании был настолько незнаком мне прежде, что я даже не знал его имени. Когда наступил час моего отъезда, он сказал, что с ним все хорошо, и он едет прямо домой, но только не с обозом больных. Дома я узнал, что у него это получилось. Я просил его, чтобы проходя через Эльванген, он сообщил моим друзьям, что они могут быть вполне уверены в моем возвращении, так как я спешу домой в добром здравии и в скором времени прибуду.

До моего дома оставалось еще 250 штунде, так что ничего определенного о моем возвращении сказать было нельзя. Тем не менее, у меня укрепилась надежда, ведь я уже прошел Кроссен, Торгау и Лейпциг, где звучала немецкая речь, а хорошая еда и теплые комнаты значительно улучшили мое здоровье. В Лейпциге мне особенно хорошо жилось, к нам хорошо относились и заботливо за нами ухаживали. Каждый получил новую рубашку, а те, кто мог ходить, еще и обувь, но мне досталась только рубашка. Это была прекрасная белая льняная рубашка, правда не свободная от маленьких кусочков необработанного льна, поэтому до самого Плауэна я не надевал ее. Там, в своей комнате я снял свою старую рубашку и чтобы убить всех своих маленьких злодеев и положил ее в теплую печь на несколько небольших дощечек. Но потом, вернувшись к ней, я обнаружил, что от рубашки остался только один рукав – все остальное сгорело. Что мне было делать, кроме как надеть новую рубашку? Я надел ее и улегся, но эти щепочки и палочки раздражали меня так сильно, что я просто оделся без нее, а саму эту рубашку обменял у моей хозяйки на ее, женскую.

В тот вечер, я также узнал, что в нашем обозе были два брата из Бернлоххофа. Они были гренадерами в полку кронпринца, и один из них умер в ту же ночь. Так странно, что двух братьев, которые постоянно поддерживали друг друга, у самого дома разлучила смерть, и это, безусловно, не могло оставить равнодушным меня, человека, у которого тоже есть брат.

Затем мы прошли Байройт, Нюрнберг, Ансбах, и Динкельсбюль. Везде, без всяких трудностей мы получали квартиры – и в городах, и в деревнях. Нам даже в наши фургоны приносили подарки – особенно много в Динкельсбюле.

Наконец, 24-го февраля 1813 года, я приехал в Эльванген, в своем необычном мундире. Я так долго и с таким нетерпением ждал этого возвращения домой, но по мере приближения к нему, при мысли о том, что я увижу своих друзей, мое сердце стучало все сильнее и сильнее. Я предпочел бы приехать вечером, но реально это должно было произойти около трех часов дня.

На пути из Иновроцлава мой обоз оставил позади 100 погибших из 175 и лишь 75 человек сумели дойти до границы. Поскольку здесь уже знали о прибытии третьей части армии Вюртемберга, мой брат и мой свояк г-н Вагнер, поспешили в Реттштадт разузнать обо мне, если бы я не приехал. И вдруг я их увидел. Они бы не узнали меня, конечно, если бы я просто смотрел на них, но я их окликнул и помахал рукой. Они подпрыгнули от радости и крепко сжали мои руки, и только наши сердца сейчас разговаривали, поскольку мы не могли выдавить из себя ни слова. О, если бы все люди знали, как пышно расцветает любовь друзей и родственников лишь от одной такой случайной встречи! Это и райское наслаждение, и мудрость Всевышнего, и в то же время чудо природы.

Так что мой свояк тотчас бегом побежал в город и каждому сообщил о моем приезде. Вот так я и вернулся – в закопченном русском тулупе, старой круглой шляпе, одетый в одежды всех тех, с кем я встречался – русских, поляков, пруссаков и саксонцев. Я остановился пожить у моего доброго друга мастера Хафеле. Каждый хотел, утешить меня и заботиться обо мне, и все считали, что я слабее, чем я был на самом деле. Тем не менее, я лишь немного пробыл в комнате – потом я пошел на сеновал, снял свою старую одежду, умылся и надел все новое. Только тогда я стал достоин приличного общества.

Потом я дождался встречи с моими милыми сестрами, которые на следующий день приехали из Розенберга, и я снова испытал огромную радость. Она подобно божественному пламени вновь воскресила нашу взаимную любовь, и теперь, наконец, сбылась их заветная мечта, ради которой они пролили столько слез и так часто молились Богу.

На следующий день Масленицы, в четверг, по просьбе мастера Хафеле, был день отдыха, ему удалось это устроить через коменданта города Альберти, который часто посещал его трактир. Теперь у меня было много хорошей еды, но мой желудок пока еще не справлялся с ней, я должен был быть весьма осторожным. А на третий день, когда мы вышли, нас в Шорндорфе вечером заперли в доме вместе, чтобы мы не распространяли болезней, поскольку во всем Вюртемберге нас избегали как прокаженных.

Когда мы пришли к Вайблинген, транспортные средства разделили на две части, и тех, кто был в хорошем состоянии, то есть я один, поехал в Вальденбух; те, же, чье здоровье было несколько хуже – в Файхинген-на-Энце. Спустя две недели я как выздоравливающий был отправлен в Асперг и включен в находившийся там стрелковый полк, а потом совершил с ним несколько маршей. Но не прошло и четырех дней, как я снова заболел, да так, что чуть не умер. У меня поднялась очень высокая температура и кровь текла из носа так сильно, что в течение нескольких дней каждые пять-шесть минут мне нужно было повязывать вокруг головы кусок влажной ткани, а кровать должна была быть такая, чтобы я сидел, а не лежал в ней. И, поскольку мне становилось все хуже и хуже, после общего осмотра военного врача, учитывая мое физическое состояние, мне был предоставлен отпуск из-за моего плеча, которое пострадало во время попытки взять меня в плен – оно было несколько раз выбито и снова вправлено. Мне была обещана пенсия по инвалидности.

Когда я настолько ослаб, что стал бредить, и каждый сомневался, что я когда-нибудь поправлюсь, меня вместе с другими «русскими» отвезли в Файхинген. Меня пришлось внести и вынести из повозки, а внутрь я мог принять только воду. В Файхингене меня сразу же определили в комнату, где лежали умирающие. У меня не было ни пищи, ни лекарств. Но, тем не менее, кровотечение прекратилось.

Наконец, спустя восемь или девять дней, я захотел уксуса и добавил его в свой суп. Я благополучно съел его и теперь стал больше употреблять уксуса и салата. Салат мне тоже хорошо пошел, хотя мне пришлось есть его втайне от врача. Постепенно мой аппетит восстановился, так что я ел картофельный салат, чистый уксус, свинину, картофель и капусту – приготовленное мясо мне приносили тайно – и лекарств я больше уже не принимал. Я мог бы приписать мое восстановление ни к чему иному, кроме как кровотечению, благодаря которому я избавился от испорченной крови, и уксусу, который попадая в морщинки моего тела, очищал мою кровь и восстанавливал мой аппетит.

Когда мои родственники и друзья узнали о том, что я болен, моя младшая сестра очень разволновалась, и приехала ко мне, преодолев за два дня около тридцати штунденов. Все больные находились в крепости, а караул не позволял их родителям войти внутрь. Всем им пришлось уехать, так и не повидав своих сыновей. Моя сестра так расстроилась, что даже уже плакать не могла, но к счастью появился шанс устроить эту тайную встречу – ей пришлось ждать, пока на вахту у входа не заступит стрелок Зейболд из Хохенберга. Он разрешил ей встретиться со мной у стены крепости с левой стороны и послал кого-то, чтобы сказать, чтобы я вышел. Когда я увидел свою сестру, а она увидела меня, прошло много времени, пока она сумела успокоиться и говорить. Мой вид страшно напугал ее, ведь я был смертельно бледен, вся одежда в пятнах крови, а голос тихий и слабый. Но когда я сказал ей, что мне кажется, что я вне опасности, поскольку чувствую себя почти совсем хорошо, и могу есть абсолютно все, она немного утешилась. Тем не менее, ужас от того, что ей не разрешили увидеть меня, причинил ей вреда ненамного меньше, чем мне моя болезнь. Таким образом, как любящие брат и сестра мы провели вдвоем около часа времени, после чего со слезами расстались.

Хотя на протяжении двух недель меня все еще мучили жестокие приступы подагры и сильная головная боль, я все же не принимал лекарств и всегда говорил врачу, что хорошо себя чувствую. Тем не менее, он не поверил мне и сказал, что у меня должны быть головная боль и подагра – я с ним согласился, но только мысленно.

И, наконец, я снова вместе с 70-тью другими выздоравливающими был привезен в Вальденбух и помещен в госпиталь для выздоравливающих, но из-за страха перед нервной лихорадкой всем нам было предписано перейти в ратушу и не выходить на улицу. Нам было тяжело чувствовать, что к нам относятся как к прокаженным. Поэтому мы отправились в трактир и славно повеселились. Однако наше веселье продолжалось недолго – граждане собрались взять нас там штурмом. Они шумели и пригрозили призвать вооруженную милицию Штутгарта, если мы немедленно не вернемся в ратушу. Там ничего не оставалось, кроме как сдаться и под насмешки толпы вернуться назад.

В замке Вальденбух я более или менее восстановил свои силы, поскольку к обычной еде я добавлял ту, которую покупал за свои деньги. Затем я отправил в Асперг адресованное лейтенанту Штиммеру письмо, в котором я просил обещанной отставки. Я сделал так потому, что начальник госпиталя сказал мне, что если я хочу получить отставку, я должен лично обратиться к г-ну Штиммеру.

Немедленно через Штутгарт я отправился в Асперг, но у первой же деревни около Людвигсбурга, я испытал такую острую боль в своей ноге, что я мне пришлось потратить час вместо четверти, чтобы добраться до деревни. Несколько человек, которые заметили меня и узнали как «русского» – нас всех так тогда называли – угостили меня. В конце концов, я добрался до дома мэра и получил повозку, доставившую меня в Асперг. Я получил свою отставку и вернулся домой, где я вскоре полностью восстановил свое здоровье.

По старой традиции Вюртемберга, полки, собираемые в Эльвангене, носили имена своих командиров. В мае 1811 года вышел приказ отменить этот обычай и назначать полкам порядковые номера. – Прим. перев.

Глогув (Głogów), Польша. – Прим. перев.

Кросно-Оджаньске (Krosno Odrzańskie), Польша. – Прим. перев.

Вроцлав (Wrocław), Польша. – Прим. перев.

Познань (Poznań), Польша. – Прим. перев.

Гнезно (Gniezno), Польша. – Прим. перев.

Торунь (Toruń), Польша. – Прим. перев.

Вюртембергская миля – 7,448 м. – Прим. перев.

Ныса (Nysa), Польша. – Прим. перев.

Вюртембергский штунде – 3,7 км. – Прим. перев.

Всхова (Wschowa), Польша. – Прим. перев.

Свидница (Świdnica), Польша. – Прим. перев.

Колобжег (Kołobrzeg), Польша. – Прим. перев.

Белоград (Białogard), Польша. – Прим. перев.

Щецин (Szczecin), Польша. – Прим. перев.

Теперь это часть города Щецина – Дамбье (Dąbie). – Прим. перев.

Гданьск (Gdańsk), Польша. – Прим. перев.

Сребна Гора (Srebrna Góra), Польша. – Прим. перев.

Зомбковице-Слёнске (Ząbkowice Śląskie), – Польша. – Прим. перев.

Дзержонюв (Dzierżoniów), Польша. – Прим. перев.

Клодзко (Kłodzko), Польша. – Прим. перев.

Старгард-Щециньски(Stargard), Польша. – Прим. перев.

Фюрстенвальде (Fürstenwalde/Spree), ФРГ. – Прим. перев.

Фридрихсхафен (Friedrichshafen), ФРГ. – Прим. перев.

Ванген-им-Алльгой (Wangen im Allgäu), ФРГ. – Прим. перев.

Исни-им-Алльгой (Isny im Allgäu), ФРГ. – Прим. перев.

Дорнбирн (Dornbirn), Австрия. – Прим. перев.

Биберах-ан-дер-Рис (Biberach an der Riß), ФРГ. – Прим. перев.

Бад-Мергентхайм (Bad Mergentheim), ФРГ. – Прим. перев.

Германский шаг в то время составлял 70–75 см. – Прим. перев.

Вюртембергский фут – 28,65 см. – Прим. перев.

Белым супом называется суп, при приготовлении которого используется плавленый сыр. Белый суп – одно из национальных блюд Германии. – Прим. перев.

Жепин (Rzepin), Польша. – Прим. перев.

Мариямполе (Marijampole), Литва. – Прим. перев.

Езёраны (Jeziorany), Польша. – Прим. перев.

Биштынек (Bisztynek), Польша. – Прим. перев.

Гарбно (Garbno), Польша. – Прим. перев.

Автор несколько неверно указывает название. Такой деревни нет, но есть озеро Негоцин (Niegocin), Польша. По-немецки оно называлось Лёвенштайн-Зее (Löwentinsee). Отсюда понятно, откуда аисты. – Прим. перев.

Крылово, Россия. – Прим. перев.

Озерск, Россия. – Прим. перев.

Панемуне (Panemunė), Литва. Теперь это один из районов Каунаса. – Прим. перев.

Укмерге (Ukmergė), Литва. – Прим. перев.

Вевис (Vievis), Литва. – Прим. перев.

Молетай (Moletai), Литва. – Прим. перев.

Казитишкис (Kazitiškis), Литва. – Прим. перев.

Лабанорас (Labanoras), Литва. – Прим. перев.

Искаженное «капуста». – Прим. перев.

Вюртембергский цолль – 2,8649 см. – Прим. перев.

Bopen – «Бопен» – искаженное слово «Попы», т. е., православные священники. – Прим. перев.

Гагарин, Россия. – Прим. перев.

Небольшая речка Сетунь. – Прим. перев.

Ошибка автора. Это Москва-река. – Прим. перев.

Крымский мех – серый мех, выделанный из шкуры ягненка овцы крымской породы. – Прим. перев.

Искаженное русское «Коняка», то есть, конь. – Прим. перев.

Красный, Россия. – Прим. перев.

Еще один вариант передачи автором слова «Капуста». – Прим. перев.

Плещеницы, Беларусь. – Прим. перев.

Крайск, Беларусь. – Прим. перев.

Вюртембергский элле – 61 см. – Прим. перев.

Каунас, Литва. – Прим. перев.

Калининград, Россия. – Прим. перев.

Щитно (Szczytno), Польша. – Прим. перев.