— Ну вы даёте, ребятки! Неужели настолько невтерпёж послушать? Нет, мы, конечно, всё про него знаем, но вы же не думаете, что попросите, рассядетесь, разинув рты, будто цыплята жареные, а я возьму да и соглашусь? Он для нас особенный, ясно вам? Даже не особенный, а исключительный! Настолько он не похож на остальных. С какой это стати я буду делиться драгоценными воспоминаниями с невесть откуда взявшимися сопляками? Проваливайте! Ну?! Я ж сказал: проваливайте!

— Что ты важничаешь, Татара? Рассказал бы, делов-то. Он ведь особенный не только для нас, но и для них. Сейчас это имя гремит даже в глуши. Они так хотят послушать про него, что пришли в нашу лачугу издалека, ведь только мы с тобой знаем историю во всех деталях.

— Так-то оно так, но…

— Спасибо, что заглянули. Ну же, не стесняйтесь, располагайтесь!

— Эй, Хякусюбо?

— Кстати, вы холодный чай пьёте?

— А?

— Да? Вот и славно… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Верно? Ну что, Татара, расскажем о нём молодёжи?

— Ты серьёзно?!

— Не переживайте: Татара, конечно, постоянно грубит, но на самом деле ему и самому не терпится в очередной раз поведать кому-нибудь эту историю. Именно потому к нам так часто захаживают гости. А вот и чай. Осторожно, горячий! Передавайте тем, кто сзади.

— Эй, вы чего?! Стоя пить собрались? Ладно, так уж и быть…

— Хе-хе-хе.

— Места мало, поэтому садитесь в кружок. Эхма… Уговорили, сделаем вам одолжение и расскажем о нём, так что прочищайте уши да слушайте внимательно… И налей-ка мне тоже чаю, Хякусюбо.

— Конечно.

— Давным-давно… Хотя отчего ж давно? Будто вчера было… — начал Татара.

— В мире есть много городов, где обитают монстры, но таких оживлённых, как наш Дзютэн, больше не сыскать. Долгое время ржавая от обилия железа река вымывала в земле долину, и сейчас в ней живёт примерно сто три тысячи монстров, — подхватил Хякусюбо.

В один прекрасный день святой отец, долгое время управлявший городом, вдруг объявил, что собирается отойти от дел и переродиться в бога.

— Недаром говорят, что богов — мириады. Да вы и сами знаете: в нашем мире их множество. Боги благословляют жизнь и смерть не только монстров, но и вообще всего сущего: неба, морей, облаков, гор, животных, растений, даже распоследнего цветочка на обочине! Они настолько велики, что даже на этих уродливых людей и то смотрят с милосердием. И каждый из богов когда-то был монстром, как мы, но переродился и взял на себя новые обязательства. Иначе говоря, монстры находятся как раз посерёдке между богами и всем прочим, что только есть в этом мире. Однако далеко не каждый монстр перерождается богом. Оно и понятно: вы можете хоть горы свернуть, но богами после этого не станете, так ведь? Только самым добродетельным суждено сделать небесную карьеру и переродиться.

— Святого отца звали Угэцу. Он был белоснежным зайцем с длинными тонкими усами, добродушным характером и никогда не сходившей с лица улыбкой. А ещё его считали самым искусным воином, который только жил в Дзютэне с самого основания города. Он сетовал, что уже слишком стар для такой работы.

«Я пока думаю, в какого бога превращусь, а вы готовьтесь и выдвигайте кандидатов на пост святого отца», — сказал он однажды.

— И поставил тем самым весь город на уши. Как народ трясло от известия о его уходе — не передать! Многие, конечно, горевали, однако никто и словом не обмолвился, что не рад возведению святого отца в ранг бога.

«Но что же дальше? — думали мы. — Кто придёт на смену святому отцу? Кто достоин стать наследником Угэцу?»

— Условий будущему наследнику выдвинули три: сила, достоинство, характер. В понимании нашего общества, каждый монстр — воин на службе богов, а всякий воин, как гласит традиция, обязан быть превосходным бойцом. Именно поэтому сила — самое важное качество для будущего святого отца. Да, встретить разодетого на манер самурая монстра, разгуливающего по городским улицам с оружием в руках, нетрудно, но в Дзютэне снискать уважение одной лишь физической силой невозможно. Куда больше мы ценим силу истинную — чистое сознание, подкреплённое отвагой, лидерскими качествами и всеобщим уважением. Ценим достоинство. Здесь и пояснять не нужно: разумеется, тот, кто будет олицетворять всех жителей Дзютэна, обязан выглядеть представительно и достойно. Наконец, характер. Опять-таки всё очевидно: глава города должен обладать уравновешенной психикой. Итак, кто же из сотни тысяч монстров подошёл по всем критериям?

— Первым вызвался кабан по имени Иодзэн, хладнокровный и рассудительный. Он был доблестным достопочтенным мужем и воспитывал множество учеников. К тому же являлся действующим членом совета старейшин и главой «Дзютэнского дозорного» — школы боевых искусств. Отец двух сыновей, Итирохико и Дзиромару. Условия словно под него были писаны. Все уже шептались, что Иодзэну суждено стать следующим святым отцом.

— Но был ещё один выдающийся монстр, звали его Куматэцу. Может, он и выглядел как мохнатый медведь, но проворством не уступал обезьяне и всюду размахивал любимым мечом. Прирождённый воин, по силе он превосходил даже Иодзэна.

— Вот только не всё с ним было так просто… Каждый знал о его силе, а ещё о грубости, высокомерии, своенравии и надменности. Поэтому у Куматэцу не было ни единого ученика.

— И тем более детей…

— И вот тогда снаружи, то есть из мира людей, пришёл он.

— Кто-нибудь из вас бывал там? Скорее всего, нет. Пусть наши миры отделены друг от друга, пусть различаются, но в чём-то они схожи, с этим не поспоришь. Люди придумали массу поразительных вещей, но многое из того, что лежит в основе их достижений — порядки, технологии, образ жизни, — в своё время передали им монстры. Например, некоторые мысли и суждения, которыми люди описывают богов, перекочевали к ним прямо из нашей истории и свода знаний. Но есть и обратные примеры: какие-то вещи, которыми мы практически не пользуемся, эволюционировали в человеческом мире. Например, письменность. У нас ценится мысль, а «буква» презирается и отторгается, верно? Да вы и сами об этом знаете, недаром мы цитируем слова древнего мудреца: «Мёртвой букве никогда не заключить в себя живой мысли. Уж лучше рисовать картины, чем буквы». Однако попади в мир людей — и что ты увидишь? Буквы, буквы, буквы… Они лезут изо всех щелей! Как глянешь на улицы, где буквы всё заполонили, бросает в дрожь! Иногда даже кажется, что человечество угодило к буквам в рабство.

— В этом смысле мы с людьми живём в совершенно разных мирах. И вот потому…

— Да…

— В общем, когда начинаешь рассказывать эту историю, тут же всплывает множество человеческих особенностей, которые мы своими словами и не выразим. Не годимся мы для этого.

— А потому…

— …всё остальное расскажем от его имени.

— Мы станем с ним одним целым и будем говорить как он.

— Что? Не похожи на него? У него морда не старая и не обезьянья? А ну, молчать!

— Ха-ха-ха. Придётся вам и мой морщинистый пятачок потерпеть. Но не страшно: вы будете слушать нас при свече и сами не заметите, как вместо уродливых физиономий начнёте видеть его доблестное лицо. Что ж, вы готовы? Тогда начинаем…

Летом того года, когда мне исполнилось девять, я остался совершенно один.

До ужаса влажная погода накрыла вечернюю Сибую[1] жарким маревом. Ослепительно вспыхивали картинки на огромном экране здания QFRONT, уши закладывало от музыки, орущей из грузовиков. Загорался зелёный, и на пешеходный переход высыпа́ли толпы людей. Все как один: одеты с иголочки, смеются и с весёлым топотом куда-то спешат.

Я стоял в самом центре перекрёстка, в растянутой футболке, лохматый, потный и грязный. Несколько дней толком не евший и оттого совсем худой. В руках держал пакет из супермаркета.

Я вглядывался в лица прохожих — счастливые, беззаботные, такие благополучные…

А я… Я был неприкаянным ребёнком, выброшенным на обочину этого мира.

По другую сторону людского потока двое крепких полицейских вели в отделение, что рядом со станцией, двух молодых девушек, заломив им руки за спину.

— Пошевеливайтесь!

— Не трогайте меня!

— Из дома, небось, сбежали.

— Неправда!

— Будто мы не видим, вы же врёте!

Я слился с толпой, чтобы не попасться им на глаза, и успел пройти через ворота Центральной улицы ещё до того, как на светофоре загорелся красный. Многочисленные купольные камеры с высоты взирали на широкую улицу, выискивая подозрительных личностей. Удостоив каждый объектив взглядом, я скрылся там, где меня не могли видеть.

Оживлённый проспект сменился безлюдным переулком, дорогу озарял лишь холодный свет торговых автоматов. Исписанный граффити склад, трубы, кондиционеры, разбросанные картонные коробки, уличная пепельница, полная окурков. Именно сюда выходят работники магазинов, когда устают зазывать к себе народ. Но сейчас здесь никого: торговля идёт полным ходом, им не до перерывов.

Я прижался спиной к двери склада и опустился на корточки. Достал из пакета хлеб, оторвал кусок и закинул в рот. Хлеб валялся в пакете уже несколько дней, засох и громко хрустел на зубах. Другой еды не было. Всё моё состояние — несколько десятитысячных купюр[2] и пара монет в карманах шорт. Я медленно доедал хлеб и пересчитывал оставшиеся деньги. И тогда…

— Кю…

Я услышал тихий дрожащий писк и поднял голову, но перед собой на асфальте увидел лишь пустую алюминиевую банку, которая, похоже, не поместилась в урну.

— Что это значит?..

— Кю.

Из-за банки появились два крохотных глаза.

Крыса? Нет, кто-то совсем маленький. На меня смотрел непонятный зверёк с длинной белой шерстью. Вернее… смотрел он не на меня, а на тот чёрствый хлеб, что я ел.

— Ладно, сейчас.

Я отломил от сухаря кусочек и на ладони протянул зверьку. Тот боязливо поёжился, но из-за банки выходить не стал. Тогда я положил хлеб на землю и убрал руку.

— На, ешь, — сказал я, но малыш ещё долго поглядывал то на меня, то на пищу.

Наконец он выбрался из укрытия и вцепился в угощение. Я услышал, как хлеб захрустел на маленьких зубках.

— Ты тоже откуда-то сбежал? — спросил я, не рассчитывая услышать ответ.

Белый комочек взглянул на меня глазками-бусинками и моргнул.

Я был совершенно один…

Щель привела меня к весьма странному проходу. Тусклый зелёный свет выхватывал из темноты неровные камни под ногами и отвесные глиняные стены, расположенные так близко друг к другу, что до них можно было дотянуться кончиками пальцев вытянутых в стороны рук. Я шагал и шагал вперёд, но картина не менялась, и это начинало действовать на нервы. Иногда на пути попадались бамбуковые клумбы с цветами, — по ним я пытался запомнить дорогу, однако довольно быстро понял, что они указывают на тупики. Я возвращался обратно, но вот странность: клумб на месте уже не было.

Решив, что ошибся с выбором ориентира, я попробовал следить за цветами, висящими на стенах, однако и те бесследно исчезали, стоило к ним вернуться. Похоже, я угодил в лабиринт, но на этом неожиданности не заканчивались. Вскоре я заметил окно без ставней и стёкол, по сути, просто дыру в стене. В проёме неподвижно сидела серая кошка и неотрывно следила за мной. Не успел я оправиться от удивления, как мне попалось ещё одно окно. В этом стоял петух с длиннющим двухметровым хвостом. При виде меня он начал недоуменно крутить головой. В следующем я увидел горшок с маленьким цветущим деревом. А секунду спустя разглядел за окном оленя с рогами, похожими на ветви дерева, растущего в горшке.

Олень?!

— Я точно в Сибуе? — вопрос возник сам собою.

Я попятился назад и вдруг резко повернулся, ощутив чьё-то присутствие за спиной. Краем глаза мне удалось заметить, как у дальней стены мелькнули два силуэта. Судя по габаритам, та самая парочка в плащах. Я устремился за ними и с разбегу завернул за угол, но успел лишь заметить, как фигуры исчезают где-то вдалеке. Я снова бросился в погоню, но каждый раз видел их мельком, у очередного поворота. Как бы я ни старался догнать их, ничего не получалось. Но почему? Они ведь шли прогулочным шагом!

Я упустил незнакомцев из виду, когда добрался до перекрёстка. В каждом из четырёх проходов стояли стулья, на них — вазы с цветами, предупреждающие о тупиках. И никого вокруг.

— Э?.. Но как?..

Я застыл на месте, совершенно не представляя, куда идти. Вдруг у меня из кармана высунулся Тико и тревожно пискнул. Позади послышался мерный стук копыт, и стоило мне обернуться, как рот сам собой открылся от изумления. Лошадь! Ко мне приближалась длинная лошадиная морда!

— А-а-а-а!

В узких проходах спрятаться было негде, и лошадь начала толкать меня вперёд. В конце коридора, который я считал тупиком, вдруг показался выход наружу, откуда доносился шум толпы. Лошадь, гружённая рулонами ткани, направлялась как раз туда, ну а мне оставалось лишь вопить на одной ноте:

— А-а-а-а-а-а!

С рассветом Дзютэн изменился до неузнаваемости. Пока я бежал с холма, мне встретилось множество спешащих на работу монстров. Уличный торговец, нагруженный всякой всячиной; направляющийся на рынок продавец корзин с товаром на длинных бамбуковых палках; верхолаз, собирающий строительные леса для ремонта дома. Монстры усердно трудились, и моё мнение о них изменилось. Они вовсе не те страшилища из детских сказок, что буянят и развлекаются каждую ночь. Правда, глупый медведь резко выделялся на их фоне. Почему он шатается где попало, да ещё и с мечом? Он что, якудза?!

Я натянул футболку на голову, чтобы не привлекать излишнего внимания, и отправился на поиски того самого особняка с большим двором. Мне казалось, что возле него обязательно отыщется дорога, которая приведёт меня обратно в Сибую. Проспект с висящими над головой полотнищами я отыскал без труда. При свете дня стало видно, что каждое полотно состоит из множества разномастных кусков. Развешивали их весьма хитрым образом, и вместе они смотрелись иначе, нежели по отдельности. Мне даже показалось, будто это часть какого-то сложного научного эксперимента.

Ощущение, что проспект чем-то похож на Центральную улицу, возникло у меня ещё вчера. И теперь я понял, чем именно: переулки располагались точно так же! Вот только если на Центральной улице повсюду были магазины, то здесь в глубине переулков скрывались двери в мастерские ремесленников. В одной работали сразу несколько монстров: ткач за ритмично постукивающим станком, красильщик, вымачивающий в горшках нить-сырец, и трафаретчик — он наносил краску на полотно с помощью шёлковой сетки. Все они так или иначе занимались тканью. Заметил я и продавца небелёного полотна, куда-то спешащего с несколькими рулонами. А ведь вчера на том дворе торговали в основном шерстью!

Мне удалось заглянуть ещё в одну мастерскую, на этот раз кузнечную. Там несколько кузнецов высекали искры из раскалённой докрасна стали. Их коллеги придавали кованым полоскам изогнутую форму и тщательно следили за тем, что выходит из-под их рук. Длинные, тонкие заготовки могли стать, наверное, только клинками. Я понял, что это мастерская, где куют мечи, и сразу вспомнил, что вооружённые монстры встречаются здесь на каждом шагу. Глупый медведь тоже был из их числа. Видимо, без меча здесь никуда.

Я продолжал петлять и бродить по переулкам, но никак не мог найти особняк с большим двором. Быть может, он скрывался за закрытыми воротами? Или тот рынок работал только ночью? Выяснить это я никак не мог и, сдавшись в конце концов, зашагал в сторону площади.

Сейчас её было не узнать: при свете дня здесь царила здоровая рабочая атмосфера. Тут торговали овощами и свежей рыбой, предлагали отведать супа с лапшой, риса со всевозможными добавками, пиццу и многое другое. Похоже, те волки, что собирались «засушить и настрогать» непрошеного гостя, просто хотели напугать меня. В продаже всё так же встречались варёные цыплята и сушёные тушки лосося, но днём они вызывали аппетит, а не ужас. В моём животе протяжно заурчало.

Перед одним из заведений я увидел двоих детей и удивился этому до глубины души. Но стоило мне подумать, откуда здесь вообще дети, как всё встало на свои места. В мире монстров, конечно, живут и взрослые, и дети, и у детей есть родители… На вид мальчишки были моими ровесниками, лица мало чем отличались от человеческих, и назвать их монстрами язык не поворачивался. Я притаился за ларьком продавца тыкв и стал оттуда наблюдать.

Один из ребят, похожий на толстенького поросёнка, как раз забирал у продавца только что купленное фруктовое парфе. Украшенное крупными кусочками фруктов лакомство выглядело очень аппетитно.

— Ты будешь, брат?

Второй ребёнок, заметно тоньше первого, покачал головой. Бледный и спокойный, с приятным лицом, он казался полной противоположностью брата.

— Ясно. Тогда я сам съем, — младший ухватился толстыми пальцами за кусочек фрукта. — Первым делом мандарин…

Мандарин… Я сглотнул от одной только мысли.

— А-ам.

А-ам… Мой рот тоже невольно приоткрылся, ведь последние несколько дней я ничего толком не ел, а сегодня из принципа не стал завтракать.

Вдруг толстый мальчик остановился:

— Нет, передумал.

Я опомнился и вновь спрятался за ларьком.

Младший брат положил дольку обратно:

— Начну всё-таки с вишенки! А-ам.

А-ам… И снова мой рот открылся. На землю закапала слюна, ведь последние несколько дней я ничего толком не ел, а сегодня из принципа не…

— Смотри, Дзиромару, отец идёт, — встрепенулся старший брат, и младший опять застыл.

— Папа!

Я опомнился и вновь спрятался за ларьком.

К детям подошёл похожий на кабана монстр, присел на корточки и обнял обоих за плечи. Выглядел он весьма внушительно: с пояса свисал меч, а по обе стороны от вытянутого пятака виднелись крупные клыки. И волосы, и усы с бородой были золотистыми, как львиная грива. Он казался настоящим богатырём, но на детей смотрел с мягкой улыбкой.

— Ну что, Итирохико, Дзиромару, выкладываетесь на тренировках?

— Да-а! — дружно ответили братья.

Затем старший, Итирохико, наклонился к кабану:

— Отец, я хочу тренироваться с тобой.

— Конечно, уже очень скоро… — с этими словами монстр обернулся через плечо.

Позади него стояла целая шеренга буйволов, носорогов и прочих крепких монстров в одинаковой форме. На спине каждого красовалась эмблема в виде скрещённых кабаньих клыков. Кабан — судя по всему, глава отряда — снова повернулся к сыновьям:

— Я обязательно найду время, подожди ещё немного.

— Э-э, опять? — недовольно протянул Дзиромару.

А вот старший заставил себя улыбнуться:

— Хорошо, отец.

— Прости, — кивнул напоследок кабан и поднялся, а в следующую секунду заметил кого-то посреди площади. — Куматэцу!

Куматэцу?! Я испуганно огляделся. Похоже, он явился сюда, чтобы отыскать меня.

— Привет, Иодзэн.

Кабан по имени Иодзэн направился прямо к Куматэцу:

— До меня дошли слухи, что ты наконец-то взял ученика.

— Да, но он куда-то подевался. Ты случайно не видел? Ребёнок, вот такого роста, маленький.

— Ребёнок? А я думал, ты сам ещё ребёнок, — Иодзэн картинно изумился.

— Цыц! Помолчи лучше!

По манере разговора сразу было понятно: эти двое — старые товарищи.

— Как отец двух детей говорю: тебе бы я ребёнка не доверил!

— Болтай что хочешь, только вот я от своих слов не отступлюсь — такой уж у меня характер! Звать его Кюта. Человеческие детишки очень юркие, скажу я тебе.

Слова Куматэцу вырвали Иодзэна из состояния безмятежности, он шумно вдохнул:

— Человеческие? Так твой ученик — человеческий ребёнок?!

И тогда…

— Учитель!

Я так засмотрелся, что меня заметил один из буйволов Иодзэна и крепко схватил за волосы.

— Ай! Отпусти!

Но монстр и вовсе оторвал меня от земли! Я замахал ногами и тут же приковал к себе взгляды всей площади.

— Человек?!

— Что человек делает в нашем мире?

Затем я услышал шёпот Итирохико и Дзиромару:

— Так это человек?!

— Откуда он взялся?

— О-о, Кюта! — Куматэцу улыбкой попытался показать, как долго он меня искал.

Однако в следующую секунду Иодзэн схватил медведя за плечо и напряжённо заговорил:

— Погоди, Куматэцу. Я не буду осуждать тебя, просто сходи и верни ребёнка туда, где нашёл.

— Зачем это? Человек… и что с того?

В голосе Иодзэна звучала нешуточная тревога:

— Ты никогда не задумывался, почему люди живут в отдельном от нас, монстров, мире? Они слабы, оттого в их душах кроется тьма. Если человек уступит ей и потеряет контроль…

— Тьма? Ну надо же, что-то я не заметил в мальце тьмы!

— Послушай! Ты не вправе в одиночку решать такие вопросы!

— Как быть с моим учеником — моё дело.

— Прошу тебя, ради блага всего Дзютэна! Прекрати упираться! — Иодзэн сорвался на крик.

Вокруг нас собирались монстры: одни рассаживались, другие вытягивали шеи и пытались понять, что происходит.

Атмосфера меж тем накалялась.

— «Ради блага всего Дзютэна»? Похоже, ты уже возомнил себя святым отцом, Иодзэн?

— Что?

— А раз нет, останови меня силой! Заодно и узнаем, кто унаследует должность. Здесь и сейчас!

Площадь сразу же зашумела.

— Иодзэн сразится с Куматэцу! — раздался чей-то голос.

— Ну наконец-то!

— Они решат, кто станет святым отцом?

Толпа расступилась, освобождая место для поединка.

Противники начали медленно отходить друг от друга. Куматэцу, не сводя глаз с Иодзэна, стянул с плеч красную накидку с эмблемой солнца и бросил её на землю.

Тут сквозь толпу пробился Хякусюбо:

— Остынь, Куматэцу!

Зато Татара беззаботно подлил масла в огонь:

— Так его, давай!

Судя по настроению монстров, многие из них желали увидеть битву.

Я заметил в толпе и ту самую троицу, шептавшуюся между собой:

— На Иодзэна.

— На Иодзэна.

— На Иодзэна.

— Так никто из нас не получит денег!

Иодзэн, в свою очередь, в драку не рвался, но всё же тяжело вздохнул, снял накидку и протянул старшему сыну.

Тот поднял на кабана обеспокоенный взгляд:

— Отец…

— Отойди.

Иодзэн снял с пояса меч и, не вынимая его из ножен, перехватил правой рукой, затем направил лезвие вниз и поклонился.

А вот Куматэцу кланяться не стал. Вместо этого он ухмылялся и потягивался.

Толпа монстров зашумела:

— Ну Куматэцу и придурок!

— Правила приличия не для него писаны?

— Он разминается?

— Совсем соперника не уважает.

— Брал бы пример с Иодзэна.

— Соблюдай этикет! — бросил медведю возмущённый Итирохико.

— Да будто он знает, что это такое, — равнодушно отозвался Татара.

А вот Хякусюбо, в отличие от него, казался встревоженным.

— Так этот дурень буквально всех настроит против себя!

Свист и возмущение монстров действительно переросли в настоящую бурю, но медведь бодро скинул рубаху, оголившись по пояс, и беспечно ухмыльнулся. Иодзэн вёл себя как полная противоположность Куматэцу: он встал на колени, сделал уважительный жест клинком, а затем спокойно привязал меч шнуром к поясу.

Я спросил у буйвола, который всё ещё держал меня за волосы:

— Они будут драться на мечах?

— Святой отец запретил нам вынимать их из ножен, — буйвол поучительно указал на собственное оружие. — Он приказал связать шнуром рукоять и ножны, чтобы клинки никогда не извлекались на свет.

— Ого!..

Я с восторгом уставился на ножны буйвола, точнее… сделал вид, что смотрю на них. В следующее мгновение я резко дёрнулся и что было сил пнул монстра в бок.

— Угьхе-е! — вскрикнул он от резкой боли и невольно ослабил хватку.

Я тут же бросился бежать и скрылся в толпе.

— Где он? Стой, мерзавец!

Ишь чего захотел, ещё раз я не попадусь!

Пока все вокруг поддерживали Иодзэна, Куматэцу перевесил меч за мохнатую спину, затем пригнулся и ринулся вперёд, быстро перебирая ногами. Он носился вокруг кабана и почти мгновенно менял ведущую ногу, словно поддразнивая соперника. Я подумал было, что медведь просто красуется, демонстрируя смесь танца и бега, но вдруг Куматэцу резко выгнулся и сделал боковое сальто, как заправский боец в стиле капоэйры. Неожиданный трюк вызвал возглас всеобщего удивления — монстры зашумели ещё сильнее. Разогревший толпу медведь услышал одобрительные выкрики, раскинул руки и покрутился на месте.

— А Куматэцу тоже не лыком шит!

— Во даёт!

— Покажи ещё!

От таких слов Куматэцу гордо выпятил грудь. Но сколько бы он ни провоцировал Иодзэна, тот оставался невозмутимым.

Их противостояние выглядело настолько комично, что Татара загоготал и захлопал в ладоши. Хякусюбо держался за голову:

— Что он творит? Идиот!

Похоже, чужой позор монах ощущал так же остро, как свой собственный.

Я видел из-за спин монстров, как Куматэцу перебежками, почти не касаясь земли, то приближался к противнику, то снова отдалялся. А затем… Левый кулак медведя едва не задел Иодзэна. Однако тот отреагировал идеально: шагнул назад, одновременно подавшись в сторону. Куматэцу обрушил на отступающего Иодзэна целую комбинацию атак: удар справа, слева, смена стойки и два быстрых удара левой рукой, затем снова правым кулаком и, наконец, попытался задеть противника правой ногой с разворота. Кабан резко пригнулся, но медведь натиска не ослабил: быстро шагнул к противнику и сделал правым, а потом и левым кулаком два стремительных выпада, напомнившие атаки фехтовальщика. Однако Иодзэн ловко увернулся, а потом и вовсе отпрыгнул от Куматэцу.

Кабан не пропустил ни единого удара, и его выступление удостоилось волны аплодисментов.

— О-о-о-о!

— Иодзэн оправдывает свою славу!

— Ни разу не ошибся!

Куматэцу бросил на противника грозный взгляд и поманил его рукой. Этот жест означал: «Я могу не хуже, нападай». Площадь вновь загудела: народ гадал, действительно ли медведю удастся так же ловко уходить от ударов. Иодзэн моргнул, будто собираясь с мыслями, но потом всё же поднял кулаки. Он посмотрел на Куматэцу, словно спрашивая согласия. Тот усмехнулся в ответ.

Иодзэн, как и Куматэцу, начал с замаха левым кулаком. Медведь не защищался, а лишь ускользал от атак, быстро отступая в сторону.

Он явно наслаждался шумихой, которая поднялась из-за него в толпе.

Но стоило ему на миг расслабиться — кабан тотчас нанёс резкий удар.

Кулак врезался в лицо Куматэцу с невнятным глухим звуком.

— А!

Меня передёрнуло.

Куматэцу схватился за нос, всю его спесь будто ветром сдуло. От дальнейших атак Иодзэна он отчаянно уворачивался, совершая массу ненужных движений и потешая тем самым толпу. Вскоре он отпустил нос, но Иодзэн провёл ещё один блестящий удар и вновь попал по окровавленному лицу противника.

— Ура-а! — дружно ликовали Итирохико и Дзиромару.

— Придурок! — сокрушался Хякусюбо.

Ну а Татара просто заливисто смеялся.

Куматэцу замотал головой и попытался собраться с силами. Он шумно втянул текущую из носа кровь и бесстрашно бросился на Иодзэна. Но тот ловко контратаковал левой ногой и попал сопернику точно в грудь.

Раздался звук громче прежнего, и медведь рухнул навзничь.

— А-а! — не выдержав, завопил я.

Публика взорвалась аплодисментами и восторженными возгласами. Иодзэн вышел из стойки, поклонился поверженному врагу и неторопливо зашагал прочь.

Однако недоуменный рокот толпы заставил кабана медленно развернуться на месте.

Куматэцу шевелился!

Даже после сильнейшего удара он пытался хоть как-то подняться на ноги:

— Я… не закончил!

Его тело серьёзно пострадало, но дух всё ещё был не сломлен. Куматэцу снял с плеча меч, свисавший до пояса, а затем наклонился и встал в позу борца сумо. Шерсть на его теле, начиная с рук, резкой волной вздыбилась, и он стал стремительно увеличиваться в размерах.

Я ахнул: Куматэцу превратился в самого настоящего дикого медведя!

— Папа! — послышался обеспокоенный возглас Итирохико.

— Не бойся.

Иодзэн снял рубашку, отбросил её в сторону и упёрся руками в землю.

Золотистая шерсть встала дыбом, а пальцы рук превратились в копыта. Все мышцы увеличились в несколько раз, и Иодзэн обернулся диким кабаном.

Превращения настолько меня потрясли, что в голове не осталось мыслей. Толпу же происходящее лишь забавляло: видимо, подобное было здесь в порядке вещей. И будто судья на чемпионате по сумо, вся площадь в едином порыве выкрикнула: «Начали!»

Два зверя опустились на четвереньки, устремились навстречу друг другу и столкнулись лбами. От силы удара задрожала земля, бутылки на прилавках зазвенели.

Две громадины сошлись вновь. Брусчатка под ногами заходила ходуном. Дружно подпрыгнули подвязанные к перекладинам сушёные скаты.

После третьего столкновения оба противника пошатнулись, но тут же оправились и сцепились опять. Словно настоящие борцы сумо, они старались не уступить сопернику ни пяди земли. Поначалу инициатива была на стороне Иодзэна, он чуть не вытолкнул Куматэцу с площади, но медведь устоял, а когда ему наконец удалось восстановить равновесие, сам начал оттеснять кабана.

— Нн… нхо-о-о!

Морда Иодзэна вспотела и пошла морщинами от напряжения. Куматэцу уже успел уверовать в собственную победу — он ухмыльнулся и поднажал с новой силой.

— Уоа-а-а!

Задние ноги Иодзэна, которыми он упирался в землю, заскользили. Куматэцу начал оттеснять его, перенапрягая вздувшиеся мышцы лап. Кабану в последний момент удалось затормозить у магазина на самом краю площади, лицо его было исполнено боли.

В толпе послышались горестные вздохи:

— Иодзэна давят!

— Да уж, понятно, кто победит.

Куматэцу обливался по́том, но ослаблять натиск и не думал.

Иодзэн скорчился и закрыл глаза. Он крепился из последних сил.

И тогда…

— Держись, Иодзэн! — вдруг закричала девочка, сидевшая на плечах отца.

А затем начали скандировать и остальные монстры:

— Иодзэн!.. Иодзэн!..

Беспокойство постепенно оставило толпу, зрители болели всё громче, а затем и вовсе начали вскидывать кулаки и кричать хором:

— Иодзэн! Иодзэн! Иодзэн!

Куда ни глянь — каждый поддерживал кабана.

— Никто… никто не болеет за него… — я внезапно понял, как к Куматэцу относятся в этом городе. — Он абсолютно одинок…

От поддержки у Иодзэна словно открылось второе дыхание, он распахнул глаза и сделал шаг вперёд, выжимая из себя остатки сил. Он давил медленно, но верно. С каждым его движением толпа кричала всё громче.

— Н… нхо-о-о?!

На лице Куматэцу читалось недоумение: такой поворот событий казался ему невероятным. Медведя постепенно оттесняли назад, к Иодзэну же продолжали прибывать силы. Наконец, когда кабан дотолкал противника до центра площади, он вдруг резко отшвырнул Куматэцу назад.

— Угх!

Медведь упал на каменную мостовую, подняв облако пыли, и его тело приняло прежний облик.

Площадь наполнилась ликованием и аплодисментами.

— Ура!

— Молодец, Иодзэн!

Иодзэн тоже вернулся к изначальному виду, поднялся на ноги и принялся отдуваться.

А вот Куматэцу встать пока не мог. Он тяжело дышал и, нащупав меч, повернул его к себе.

— Всё ещё хочешь сражаться?

— Я не остановлюсь, пока не выиграю!

Куматэцу несколькими небрежными движениями отвязал меч и упёр его в землю.

— Прекрати, — холодно отрезал уже успевший отдышаться Иодзэн.

Куматэцу наконец поднялся на ноги при помощи меча.

— Ещё чего! Я не закончил!

Медведь двинулся вперёд, опираясь на меч, будто на трость. Через несколько шагов наклонился — всем показалось, что он вот-вот упадёт, — но внезапно Куматэцу перешёл на бег и, не сбавляя темпа, размахнулся зачехлённым клинком.

Иодзэн мгновенно отвязал меч вместе с ножнами и отразил удар. Клинки завибрировали. Куматэцу атаковал с такой силой, что Иодзэн не смог удержать оружие, выронил его и отшатнулся. Медведь размахнулся вновь, и на этот раз кабану для защиты пришлось выставить перед собой руки.

Меч Куматэцу вновь задрожал, но Иодзэн смог извернуться так, что удар получился скользящим.

— Фхх… фхх…

От изнеможения Куматэцу едва держался на ногах, но вновь перехватил меч. Иодзэн подобрал свой и тоже принял стойку. На площади продолжали раздаваться возгласы в поддержку кабана. Однако противники стояли совершенно неподвижно и лишь сверлили друг друга взглядами.

Первым двинулся медведь, и в следующую секунду ножны вновь скрестились.

Я видел, как Куматэцу из последних сил продолжал сражаться, хотя все болели за Иодзэна.

Противостояние закончилось быстро — Иодзэн с лёгкостью одержал верх. Меч ударился о щёку Куматэцу и сбил на землю капли пота.

— Вали его, папа! — радостно голосил Дзиромару.

Я продолжал молча глядеть на медведя.

Он пропустил ещё один удар и пошатнулся. Пусть били его только ножнами, но на теле один за другим проступали синяки.

— Эх!.. — бросил Татара и закрыл глаза рукой.

— Куматэцу!.. — шептал бледный как смерть Хякусюбо.

Я скрипел зубами и смотрел.

Куматэцу пропустил апперкот. Толпа уже предчувствовала победу кабана и шумела как никогда громко.

Я наблюдал за битвой и чувствовал, как начинаю трястись от необъяснимого гнева. Я больше не мог терпеть. Я больше не мог молчать.

— Не сдавайся!!! — закричал я что было сил.

Куматэцу услышал мой голос сквозь весь этот шум, он не верил своим ушам!

Монстры с подозрением озирались по сторонам:

— Кто кричал?

— Неужели у Куматэцу есть поддержка?!

Медведь тоже водил глазами по площади и наконец заметил меня. А я был единственным, кто кричал: «Не сдавайся!»

Куматэцу вытаращил глаза.

— Кю… — попытался он произнести моё имя, но его оборвала рукоять меча Иодзэна, угодившая прямо в лицо.

Раздался громкий удар, и медведь отлетел назад.

— Э-эх! — дружно воскликнули Татара и Хякусюбо.

— Победа! — закричал Итирохико, радуясь успеху отца. Тело Куматэцу взвилось в воздух и описало плавную дугу.

А затем…

— Довольно! — вдруг разнёсся по площади голос. Куматэцу упал и перекатился, а затем между бойцами возникла фигура длинноухого монстра с раскинутыми в стороны руками. Иодзэн ахнул, перехватил меч и вежливо поклонился.

— Святой отец! — встрепенулась, а затем поклонилась вся площадь.

Святой отец оказался монстром-зайцем. Ростом он был куда ниже Куматэцу и Иодзэна, зато мог похвастать белоснежной шевелюрой и усами. Однако в первую очередь в глаза бросалась богато расшитая накидка с воротником — куда более яркая, чем у всех остальных.

— Что вы тут вытворяете? Время битвы ещё не пришло, — сказал святой отец грозным голосом, а затем по-заячьи обаятельно подпрыгнул на месте. — Я пока не решил, каким богом стану.

— Святой отец, — обратился Иодзэн. — Прошу наказать Куматэцу за то, что он привёл с собой человека.

— Хм… Ты не думаешь, что сам достаточно наказал его?

Взгляд добрых глаз святого отца скользнул по распластавшемуся Куматэцу. Медведя поколотили так, что он уже не мог шевельнуться и лишь бормотал:

— Кто бы что ни говорил, он будет моим учеником…

— Хо-хо. Вижу, решимости тебе хватает, — непринуждённо заметил святой отец.

Иодзэн только глаза вытаращил:

— Вы сделаете исключение?! Прошу меня простить, но я не собираюсь брать ответственность за Куматэцу!

— Ответственность будет на мне, ведь это я подтолкнул его, приказав взять ученика.

Святой отец вдруг оказался за спиной Иодзэна. Мне показалось, он попросту перенёсся туда. Не удовлетворённый ответом, кабан развернулся и попытался продолжить спор:

— Но что, если он поддастся тьме и…

— Тьма не поглощает всех и каждого из людей.

Не успел я и глазом моргнуть, как святой отец оказался возле Куматэцу. Он словно издевался над негодующим Иодзэном.

— Но почему? Почему вы так благосклонны к Куматэцу?

Иодзэн не успел даже договорить, а святой отец уже переместился по другую сторону толпы.

— Тема закрыта. Все свободны.

Иодзэн протяжно вздохнул.

— Куматэцу, радуйся великодушию святого отца, — бросил он напоследок и быстро удалился.

Собравшиеся на площади монстры тоже разошлись и вернулись к работе. Только сейчас я заметил, что солнце уже преодолело половину ежедневного пути и светило ленивыми послеобеденными лучами.

А я всё стоял на месте и смотрел на медведя. Наконец он смог приподняться, наткнулся на меня взглядом и долго не отводил глаз. А потом с недовольным видом отвернулся.

Хякусюбо рассказал мне, как следует одеваться мужчине в Дзютэне: штаны должны заканчиваться чуть ниже колен, а поверх рубахи нужно подвязывать пояс. Подумав, он добавил, что Куматэцу, в отличие от большинства, предпочитает завязывать узел на левой стороне, а не на правой. На рынке монаху удалось достать комплект поношенной одежды небольшого размера — как раз для невысокого меня.

В углу захламлённой гардеробной я сбросил с себя грязную футболку, надел рубашку из небелёной ткани и бледно-зелёные штаны, подпоясался красным кушаком.

Отныне моё место — среди монстров.

Куматэцу ждал на заднем дворе. Вернее, от «двора» там было одно название. Передо мной возвышалась некогда крепкая каменная постройка, игравшая роль склада. Крыша её давно обвалилась, и солнечные лучи пробивались до самого низа. Из щели в полу росла молодая липка, бросавшая на землю изящную тень. Эти руины Куматэцу использовал в качестве зала для тренировок.

На скамейке, подперев голову рукой, дремал Татара; рядом Хякусюбо разливал холодный чай, ради которого он принёс с собой походный сервиз. Где-то вдали щебетали птички, порхали бабочки, сопротивляясь лёгкому ветерку. Казалось, товарищи Куматэцу отправились на пикник.

Я переоделся и вышел во двор.

— Хо! А тебе идёт, Кюта, — попытался сделать комплимент Хякусюбо.

— Заткнись, — резко оборвал его Куматэцу и посмотрел на мой наряд как-то недоверчиво.

Видимо, ему было немного не по себе от того, что человек носит одежду монстров. Я тоже не думал, что наряд мне к лицу, и от изменений в собственной внешности испытывал противоречивые чувства.

Куматэцу фыркнул, словно отмахиваясь от посторонних мыслей, отломил от дерева ветку и взял её в левую руку:

— Гляди, как я сейчас буду.

Похоже, он хотел показать приёмы владения мечом. Я напряжённо нахмурился.

Куматэцу занёс ветку и резко опустил её. На меня вдруг обрушился такой порыв ветра, что я едва устоял на ногах. В воздух взмыли опавшие листья и ветки. Медведь продолжал размахивать палкой, и каждый раз листья с небольшой задержкой разлетались в разные стороны. Куматэцу вкладывал в движения столько силы, что создавал небольшие ураганы. И в то же время палкой он манипулировал идеально ровно, изящно и безошибочно, словно показывал представление с помощью самого настоящего меча. Но как у него получается творить такое обычной веткой? От изумления я не мог выговорить ни слова.

— Во даёт, во даёт! — Татара зааплодировал. — Из таких гениев у нас только он да Иодзэн.

Даже мне, ничего не смыслившему в фехтовании ребёнку, пришлось согласиться с его словами. Сколько же времени нужно потратить на тренировки, чтобы научиться вытворять такое?

Куматэцу небрежно бросил ветку мне:

— Понял? Теперь давай ты.

— Э… В смысле, «давай»?..

Я должен это повторить? Стоп! Я не смогу. Ясно же, что у меня ничего не получится.

Но не успел я всё это высказать, как…

— Удачи, Кюта, — подбодрил меня Хякусюбо, разливая чай.

И тогда я опомнился. Если уж решил, что буду жить здесь, значит, должен хотя бы попытаться, несмотря ни на что. Я стиснул зубы и начал махать палкой, пытаясь повторять движения Куматэцу.

— Э-эй. Ия. Ия!

Если по меркам Куматэцу палка была крошечной, то для моих рук она оказалась тяжела, словно железный шест. Мне едва хватало сил просто ею махать — в точности повторить движения медведя никак не получалось.

«Ну и что с того?» — думал я, не оставляя попыток. А затем палка вдруг выскочила из рук.

— А!

Импровизированное оружие несколько раз звучно отскочило от выложенного плиткой двора. Я услышал, как фыркнул Татара. Куматэцу молча смотрел на меня. От стыда я покраснел как помидор, но тем не менее подобрал палку и продолжил ею размахивать.

— Э-эй. Ия. Ия!

В этот раз я старался делать замах шире, чем раньше, и скоро поплатился тем, что попал себе по ноге.

— Ай! — я схватился за пострадавшую ногу и запрыгал на другой.

Куматэцу молча наблюдал за этой сценой. Всё моё лицо покрылось испариной, но я не позволял себе отчаяться и продолжал размахивать палкой просто из упрямства.

— Ия. Ия!

— Хватит.

— Ия. Ия!

— Хватит! — гаркнул Куматэцу.

Я послушался. Было так стыдно, что я с трудом смотрел ему в глаза, но всё же нашёл в себе смелость уточнить:

— Н-над чем мне работать?

Татара отвлёкся от чая и бросил издевательским тоном:

— Ха! Он ещё спрашивает. Смешно!

— A-а как иначе? Я же в первый раз…

— Гя-ха-ха! «В первый ра-аз»! «Я же в первый ра-аз»! Гя-ха-ха!

Задний двор наполнился безжалостным смехом Татары. Я потерял дар речи. Что поделать, он выражал мнение Куматэцу, и оспорить его я не мог. К счастью, на помощь пришёл сочувствующий Хякусюбо:

— Разве можно научиться что-то делать по одному лишь приказу? Объясни ему всё от а до я, Куматэцу.

— Объясни-и-ить?

— В конце концов, в этом и состоит работа учителя.

Куматэцу ненадолго задумался, а затем…

— Ладно.

Он вздохнул и принялся «объяснять»:

— Сначала меч сжимаешь так, чтобы вух.

— Ага.

— Затем фьюх.

— Фьюх.

— И бам.

Я не знал, что и сказать. Всё объяснение свелось к каким-то невразумительным звукам.

И тем не менее…

— Ну что, уяснил? — спросил Куматэцу с довольным лицом, на котором читалось: «Легко ведь!»

То есть он думал, что такого объяснения должно хватить.

— Э… и всё? — переспросил я, и медведь сразу помрачнел:

— Нет, ну я же говорил!

— Так.

— Сжимаешь, чтобы вух.

— Сжимаешь.

— Затем фьюх.

— Фьюх.

— И бум. Ну? — Куматэцу посмотрел на меня с уверенностью, что теперь-то я просто обязан всё усвоить.

Я не понял ровным счётом ничего, но решил изобразить хоть что-то:

— В… вух, так?

— Нет, ну я же говорил! — в голосе Куматэцу уже слышалось раздражение. — Вух!

— Вух?

— Нет-нет. Вьюх!

— В-вьюх?!

— Нет-нет-нет. Вьех!

— В… вьех?!

— Нет-нет-нет-нет. Вье-эх!

— Вье-эх!

— Вьё-о-ох!

— Вьё-ох!

— Нет! Не так! Всё не так! Что ж ты такой несообразительный?!

«Несообразительный»…

Скорее всего, Куматэцу выпалил это слово не подумав. Но я просто не мог пропустить его мимо ушей. Оно кольнуло меня в державшуюся на последнем издыхании гордость. Кровь ударила в голову.

— Да чёрта с два у меня получится!

— Что?

— С такими уроками я ничему не научусь!

— Кончай ворчать — и за дело!

— Нет! — я надулся и повернулся спиной.

— Вперёд!

— Нет!

— Эх, чёрт побери! — Куматэцу раздражённо почесал голову.

— Кюта ведь новичок. Ты бы разжевал всё как следует, — вмешался Хякусюбо, пытавшийся играть роль посредника.

— Да знаю я! Ладно, разжую для несообразительных! — Куматэцу вцепился рукой в мех на груди и подошёл ко мне. — Тебе нужно схватить тот меч, что в груди! Ну, есть у тебя в груди меч?!

— А? Да откуда ему взяться?

— У тебя в груди должен быть меч! Вот тут! Прямо тут! — упрямо твердил медведь и бил кулаком в грудь. — Понял? За дело!

Я молчал.

— За дело!!!

Куматэцу ждал ответа. Но я упорно стоял к нему спиной и поворачиваться не собирался.

Наконец Куматэцу цокнул, развернулся и ушёл.

— Куда ты? — Хякусюбо вскочил и побежал за ним. — Да что с тобой такое? Только и делаешь, что ругаешься. Куматэцу! Куматэцу, погоди…

Скоро оба скрылись из поля зрения.

— Меч в груди, тоже мне…

Я снова стал размахивать палкой, чтобы хоть как-то развеяться. Да что Куматэцу о себе возомнил? Несёт какую-то чушь, злится, хотя ничего толком не объяснил. А стоило мне попытаться, так обзывается «несообразительным». Полный бред! Хватит на меня давить. Да что ты вообще обо мне знаешь? Чёрт! Дурной медведь! Чёрт! Чёрт!!!

— Возвращался бы ты к себе домой, — заметил оставшийся во дворе Татара.

— Э?

Он уже не смеялся и не шутил, а говорил серьёзным, даже мрачным тоном:

— Учеников берут лет на пять-десять. Ты у Куматэцу столько не протянешь, с твоей-то дохлой волей. Если ты здесь ради жратвы, то напросись лучше куда-нибудь в мире людей.

Я не нашёлся что ответить.

— Здесь тебе никто не рад. Если понял — уходи сам.

Татара встал и покинул двор. Я остался один.

— Кю-кю!

Тико прыгал у меня перед глазами и звал поиграть. Но мне было не до него.

— Значит, я сам должен понять, в чём сила…

Путешествие осталось позади, а слова Куматэцу всё ещё эхом отдавались в моей голове.

Я более-менее понимал, что он пытался сказать. Действительно, никто не может взять тебя за ручку и научить быть сильнее. Не спасёт и учебник. Нельзя полагаться на других, нужно лишь вглядываться в то, что происходит вокруг, искать зацепку и ждать, когда тебя осенит. Подобно тому, как все люди (и монстры) отличаются друг от друга, уникальна и сила каждого. Другими словами, свою силу придётся искать самому. Но хоть эта мысль и казалась теперь абсолютно логичной…

— Не понимаю…

Все разошлись по делам, в лачуге никого не осталось. Я лежал, смотрел в потолок и краем глаза наблюдал, как за окном с крыши падают капли дождя.

На грудь вскарабкался Тико.

— Кю-кю-кю! — упрашивал он меня, умилительно подпрыгивая.

Прости, Тико, но у меня сейчас голова другим забита. Потом я обязательно с тобой поиграю, а пока придётся подождать…

Впрочем, вряд ли Тико понял бы что-то, скажи я это вслух. Поэтому я представил, что сам стал таким, как он, съёжился и пропищал:

— Кю-кю-кю. Вот как ты себя ведёшь, Тико.

— Кю? — он разинул рот и задумчиво покрутил головой.

— Что? Не похоже? Зря старался? А-ха-ха-ха.

И тогда… Я словно наяву услышал голос: «Если поверишь, что стал кем-то, действительно станешь им».

Я подскочил на месте: казалось, в ушах звучит мамин голос.

Мой недоуменный взгляд обшарил комнату, но в ней, конечно же, не было никого, кроме нас с Тико. За окном всё так же тихо падали капли.

— Это ты сказал? — обратился я к малышу.

— Кю, — отозвался он и моргнул.

Что же это был за голос? Кстати, однажды — я ещё ходил в детский сад — мама заметила, что я пытаюсь подражать действиям отца, и сказала: «Рэн прямо-таки верит, что стал как папа».

— Если поверишь, что стал кем-то, действительно станешь им…

Куматэцу нёсся следом и ругался во всю глотку, так что мне пришлось нырнуть в переулки Дзютэна.

Надо сказать, в детстве бегать от него было куда проще: тогда я легко просачивался в находящиеся у земли дыры в стенах, протискивался в дверные щели и скрывался от медведя ходами, в которые его огромная туша просто не пролезала. Но со временем я вырос, и те лазейки спасти меня уже не могли. Теперь мне оставалось лишь тягаться с Куматэцу в скорости.

Наконец рёв стих вдали. Можно было успокоиться и отдышаться.

— Вот ведь приставучий… — бросил я, оборачиваясь и переводя дыхание.

Вдруг на глаза мне попался стул, а на нём — цветок, камелия в горшке. Символ окончания зимы и прихода весны. Родственница легендарной камелии, у которой весна длилась восемь тысяч лет и ещё восемь тысяч — осень…

И вдруг…

Гул.

До моего слуха донеслись посторонние звуки.

— Э? Где я?..

Нет, всё в порядке. Когда-то давным-давно я уже слышал подобное, и мне показалось…

Гул.

Я поднял голову и вгляделся.

Там, вдали, стояло марево, напоминая воздух, прогретый весенним солнцем.

Гул.

Нет, это был не Дзютэн! Я принял за марево толпу людей, пересекавших оживлённый перекрёсток.

— Вы с отцом жили порознь? — Каэдэ обеспокоенно взглянула на меня.

Я пояснил, что мы не виделись уже больше девяти лет.

— Я понятия не имел, где он. Да и подумать не мог, что так легко узнаю об этом.

— Пойдёшь к нему?

— Если объявлюсь ни с того ни с сего, наверняка доставлю ему множество неудобств. Да и вообще… он, скорее всего, уже забыл обо мне, — я самоуничижительно улыбнулся.

Каэдэ молча смотрела на меня.

— Но…

Но кто знает, может, я неправ…

Арену в тот день наводнили толпы монстров со всех концов Дзютэна. Над головами зрителей сияло безоблачное летнее небо.

Наступило время решающей битвы Куматэцу и Иодзэна. Другими словами, наконец-то пришла пора решить, кто станет следующим святым отцом.

Ареной называли огромную круглую яму под навесами. С них, как и положено Дзютэну, городу ткани, свисали разноцветные полотнища, очерчивая просторную площадку в центре. На трибунах, рассчитанных тысяч на пятьдесят зрителей, царило воодушевление. Сидячие места кончились ещё до обеда. Повсюду бродили торговцы напитками и сладостями.

В несмолкающем шуме звучали самые разные утверждения:

— Я за Иодзэна.

— Я за Куматэцу.

— Куматэцу наверняка победит.

— Не, скорее Иодзэн.

— Конечно, Иодзэн победит, о чём речь.

— Кто знает, вдруг Куматэцу…

Дети и старики, женщины и мужчины, богачи и простые работяги — совершенно непохожие друг на друга монстры сидели вперемешку, смотрели в центр арены и без конца делились друг с другом прогнозами. На их лицах было написано, как долго они ждали этого дня. Разумеется, пришла и азартная троица. Она сидела на краю скамейки и перешёптывалась:

— На Иодзэна.

— На Куматэцу.

— На… эх, я не знаю, на кого!

Появился святой отец, одетый в богато расшитые церемониальные одежды, и произнёс речь.

— Я много думал! Девять лет я размышлял о том, в каком виде мне влиться в ряды богов! Думал и думал, думал и думал! — объявил он напыщенным, но в то же время шутливым тоном, затем обвёл глазами зрителей. — И наконец придумал!

С места вскочил один из зрителей, неотёсанный детина с небритым лицом:

— И каким же богом вы решили стать?

— Разумеется, богом решительности! — ответил святой отец.

По арене прокатилась волна смеха, а за ней раздались аплодисменты — монстры праздновали уход святого отца на покой. Я кожей почувствовал, насколько весь город его любит.

— Вскоре после битвы я, прибегнув к силе мудрецов, проведу ритуал перерождения, приходите! — И святой отец занял своё почётное место на трибуне.

Во все уголки арены разнёсся низкий, мощный бас главного судьи:

— Мы начинаем церемонию, которая определит следующего святого отца Дзютэна! Претенденты, прошу вас!

Мне показалось, что от рёва толпы содрогнулась даже земля. Через западные врата на арену вышел одетый в плащ Иодзэн. Следом появились оруженосцы в лице Итирохико и Дзиромару. За ними — целая толпа крепких учеников в одинаковой форме.

Великий и ужасный Куматэцу вошёл через восточные врата. За ним — мы с Хякусюбо. Следом — те самые сопляки, что с недавних пор тренировались в лачуге. Их так поразили масштабы арены, что они то и дело растерянно озирались по сторонам и мигали круглыми глазами.

Я сравнил группы поддержки:

— М-да… Что касается учеников, он нас явно сделал.

— Вот бы здесь был Кюта, — тихо отозвался Хякусюбо.

И правда. Окажись с нами Кюта, оруженосцем Куматэцу не стал бы прыщавый сопляк.

Сам Куматэцу был мрачнее тучи и не поднимал глаз. Таким он стал в тот самый вечер, когда сбежал его любимый ученик, и с тех пор медведь не поддавался ни на какие уговоры.

— Чего у тебя морда такая кислая? — раздражённо бросил я. — Ты вообще понимаешь, что сейчас начнётся бой?

Куматэцу вдруг замер на месте, замотал головой, а затем словно сорвался и взвыл:

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Я перепугался от такого оглушительного вопля и заткнул уши:

— A-а, не ори, придурок!

Иодзэн с улыбкой взглянул на нас и взревел в ответ:

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Заслышав поединок двух голосов, зрители повскакивали с мест и тоже начали реветь:

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Звериные голоса перетекали один в другой, заполняя арену. Тогда мы с Куматэцу ещё не знали, что в толпе затесался Кюта, спрятав лицо под капюшоном.

До начала битвы оставались какие-то секунды…

Сквозь абсолютную тьму пробился голос:

— Кюта… Кюта…

Голос становился всё громче:

— Кюта… Кюта!

Вдруг я увидел Куматэцу. Он стоял во дворе лачуги, взвалив на плечо меч, а за его спиной синело небо и клубились облака.

Учитель кричал на меня:

— Быстрее! Быстрее, быстрее, быстрее! Что с тобой, Кюта?! Пора на тренировку!

«Не шуми. Хватит кричать. Я слышу. Погоди, сейчас встану…»

Тем временем Дзютэн объяла полная неразбериха.

Рядом с площадью ни с того ни с сего раздался взрыв. Он произошёл прямо под мостом, и тот обвалился, подняв клубы белой пыли. Затем на главном проспекте восточного холма случился подземный толчок такой силы, что его ощутили во всём городе. Земля содрогнулась, причём совсем не так, как это бывает во время землетрясения. Удар наводил на мысли о каком-то незримом беснующемся создании. Необъяснимые явления так всполошили горожан, что на вечерних улицах, ещё недавно привычно оживлённых, воцарилась атмосфера невыразимого ужаса и тревоги.

Монстры толпами валили к особняку святого отца и требовали объяснить, что происходит. Поэтому он принял решение открыть круглый зал для посетителей. Обычно здесь заседал совет старейшин, возглавляемый святым отцом. Вдоль стен стояли отполированные до блеска зеркала, в которых отражались потолочные светильники. И зеркала, и ярко освещённый потолок с нарисованными по направлению сторон света величавыми соснами остались в этом зале ещё с тех времён, когда тут располагался театр. В обычное время посторонних сюда не пускали. Однако положение было чрезвычайным, и зал наводнили взволнованные монстры.

Пол в очередной раз содрогнулся от толчка.

Разодетые в просторные одежды старейшины высказывались по очереди:

— Что это за толчки?

— Это Итирохико. Он бушует в мире людей, пытаясь добраться до Кюты.

— Конечно, наши миры взаимосвязаны, но чтобы настолько?..

— Что будет с Дзютэном, святой отец?

На лицах старейшин застыла тревога.

— Хм… — святой отец закрыл глаза и промолчал.

Старейшины переглянулись и продолжили обсуждение:

— С какой стати мы должны страдать из-за конфликта людей?

— Было большой ошибкой приводить их в наш мир.

Вдруг в толпе монстров послышался шум. Старейшины недоуменно оглянулись. Святой отец поднял голову, монстры расступились…

По залу, еле-еле переставляя ноги, брёл Куматэцу, опираясь на меч, словно на трость.

— Уф… уф… уф…

Медведь остановился и поднял вспотевшее лицо. Монстры увидели, сколько бинтов покрывало его тело, и дружно ахнули.

Следом в зале появились мы с Татарой, тщетно пытаясь остановить беглеца:

— Куматэцу! Прекрати, помрёшь ведь!

— Тебе сейчас нельзя двигаться!

— Заткнитесь! — Куматэцу отмахнулся от нас и зашагал вперёд. — Святой отец… я всё слышал и должен что-нибудь сделать… Я…

— Куматэцу…

— Да что ты можешь? — сорвался на вопль Татара.

Но Куматэцу, как обычно, и не думал его слушать. Нам оставалось лишь смотреть в медвежью спину, а он всё шёл вперёд, опираясь на меч.

— Святой отец, только вы… в состоянии хоть как-то помочь… Спасение таится внутри вас, так не скрывайте же его!

— Спасение? — старейшины удивлённо склонили головы. Все собравшиеся монстры переглянулись. — Куматэцу, о чём ты?

Святой отец молчал и не открывал глаз.

Однако медведь, терзаемый ранами и с трудом дышавший, едва стоял на ногах, но не желал сдаваться. Глаза его сверкали так, словно он собирался броситься в новую битву.

— Кюта уверен в своих силах, но ему нужна помощь… Не спорю, я бестолочь и недоумок, но смогу его выручить. Я заполню пустоту в груди мальчишки… потому что… потому что это единственное, на что гожусь!

Пол в зале вновь содрогнулся. И тут святой отец вздохнул и прервал молчание.

— Эх… кто бы мог подумать, что я услышу от тебя такие слова, — он медленно обвёл взглядом зал. — Куматэцу хочет, чтобы я передал ему право перерождения.

Старейшины в недоумении уставились на медведя:

— Он желает переродиться в бога?

— Бред! Обычные монстры на такое не способны!

— И вообще, переродиться может лишь святой оте…

— А…

И тогда собравшиеся монстры вспомнили:

— Но ведь сейчас…

— …Куматэцу и есть святой отец!

Все взгляды сошлись в одной точке.

Угэцу подошёл к тяжело дышавшему медведю:

— Слушай меня внимательно, Куматэцу: если решишь переродиться в бога, пути назад не будет. Ты уверен?

Куматэцу медленно поднял голову и посмотрел на святого отца.

Тот без труда прочитал в его взгляде непоколебимую волю.

— Всё-таки в твоих глазах… никогда не увидеть и крупицы сомнений…

Мы с Каэдэ вышли из метро и поднялись на поверхность.

Улица Омотэсандо[18] встала в километровой пробке. Отзвуки аварии уже успели докатиться и сюда. Мы пробирались сквозь толпу наверх, в сторону станции Харадзюку[19]. Каэдэ предположила, что в этом районе относительно безлюдными могут быть разве что парк Ёёги или расположенный неподалёку Национальный спортзал[20]. Каэдэ справедливо заметила, что в Национальный спортзал люди ходят в первую очередь ради прогулки по мосту, который связывает станцию Сибуя со станцией Ёёги[21], но в девять вечера спортзал прекращает свою работу, поэтому рядом с ним вряд ли кто-то станет ходить. Там можно спрятаться, а при необходимости — принять бой, никому не мешая.

К счастью, мы успели попасть на территорию комплекса до его закрытия. Соревнования в тот день не проводились, и большую часть фонарей даже не включали. Мы перебежали по мосту, начинавшемуся сбоку от первого корпуса, и остановились передохнуть рядом с каменным ограждением на юго-востоке.

Я поднял взгляд на причудливые очертания первого корпуса. Во тьму уходили две колонны, к ним крепились огромные тросы, провисающие под собственным весом. Здание сильно выделялось на фоне других сооружений комплекса. Если не ошибаюсь, его открыли к Токийской Олимпиаде 1964 года как дворец водных видов спорта. В Дзютэне на его месте располагалась арена. Та самая, на которой несколько часов назад Куматэцу сражался с Иодзэном.

Но стоило мне отвлечься на посторонние мысли, как…

— Рэн-кун! — воскликнула Каэдэ.

И тогда я увидел, как вдалеке, на той же самой дороге, по которой пришли мы, из земли всплыла фигура Итирохико.

Я тут же принял боевую стойку. Как он успел найти нас, когда сел на хвост?

Но в следующее мгновение Итирохико с тихим звуком растворился во тьме.

— Исчез?

Стараясь загородить собой Каэдэ, я озирался по сторонам. Хотя смотреть стоило под ноги. Камни мостовой вдруг зарябили и заблестели, словно я глядел на них сквозь толщу воды. В ту же секунду земля начала мелко дрожать. Вибрация постепенно усиливалась, и я чувствовал, что к нам приближается что-то огромное. Но что?..

В следующее мгновение раздался громоподобный звук, и нечто колоссальных размеров «выпрыгнуло» наружу.

Перед нами возник белый кит — такой громадный, что, казалось, он закрыл собой весь мир.

— А-а-а?

Мы с Каэдэ, лишившись дара речи, смотрели в небо. Сотканный из множества сияющих частиц, кит светился голубым и почти ничем не отличался от Моби Дика из «Белого кита». Ничем… за исключением торчащих из нижней челюсти кабаньих клыков!

— Итирохико!..

Светящийся кит развернулся в воздухе и начал пикировать прямо на нас. Я схватил Каэдэ за руку, и мы побежали. За нашими спинами монстр «приводнился» на камни, земля под ногами дрогнула, в воздух поднялись брызги света.

— Кья-а-а-а! — не выдержав, завопила Каэдэ.

Мы со всех ног мчались на восток, где каменный мост упирался во второй корпус. Однако и здесь путь нам перегородил вынырнувший из-под земли кит.

Поток частиц залил мост. Итирохико развернулся спиной к земле и завис в воздухе, выше колонн первого корпуса. Он презрительно смотрел на нас, малявок, словно демонстрируя, что бежать некуда.

Огромный кит в небе над Сибуей!.. Пожалуй, от подобного зрелища и рассудком тронуться недолго. Что я со своим крошечным клинком могу сделать против такого чудовищного врага? Я обратился к Каэдэ, не отрывая взгляда от неба:

— Беги, ему нужен только я!

Но девушка не просто ослушалась, она решительно шагнула вперёд.

— Каэдэ?!

Она встала точно под парящим китом и крикнула, словно бросая ему вызов:

— Что ты хочешь? Разорвать ненавистного врага в клочья? Растоптать, раздавить и поглумиться в своё удовольствие? — Каэдэ решительно и твёрдо смотрела на кита, она словно видела его насквозь. — Твоя форма лишь порождение тьмы человека, одержимого жаждой мести!

Глаза кита — вернее, Итирохико — вспыхнули безумием. Он начал опускаться прямо на Каэдэ.

— Тьма живёт в каждом из нас. И Рэн-кун борется с ней, и я! — Каэдэ дрожала, но продолжала говорить, словно пытаясь словами придать себе сил. — Даже я… отчаянно сражаюсь с ней, сколько себя помню.

Кит приближался. Блестел ровный нижний ряд зубов. За ними в глубине пасти виднелся непроглядный мрак. Он манил, призывал покориться, в нём таилась бездна отчаяния, из которой невозможно выбраться. Но Каэдэ решительно отвергала её.

— Раз тьма так легко поглотила тебя, Рэн-кун ни за что не сдастся… — девушка так кричала, словно разила чудовище клинком из несгибаемой воли. — Никто из нас не уступит тебе!

Тьма в пасти кита потянулась к Каэдэ. За мгновение до этого я схватил её за плечи и отпрыгнул назад.

Кит «приводнился», и ударная волна отшвырнула нас обоих, словно два крохотных камешка. Я старался прикрыть Каэдэ обеими руками, пока нас крутило в воздухе. Моё тело несколько раз стукнулось о мостовую, и наконец мы остановились.

Убедившись, что Каэдэ не пострадала, я бросился к киту.

— Рэн-кун! — окликнула она меня.

Но меньше всего я хотел подвергать Каэдэ опасности. Меня загнали в угол. В запасе не оставалось ни секунды, пришло время действовать. Настал момент испробовать то, о чём я раздумывал, сидя в метро.

Других вариантов попросту и не было…

Я вынул меч из чехла и остановился.

— Смотри, Итирохико! — крикнул я и перестал сдерживать собственную дыру в груди.

Похоже, она выманила кита на поверхность — его силуэт с тихим звуком возник на тротуаре. Через мгновение я увидел брызги света. Вместе с ними из мостовой показалась голова монстра, словно тот внимательно изучал происходящее.

Занеся меч над головой, я разъединил ножны и рукоять:

— Я впитаю всю твою тьму!

Кит приближался ко мне, вокруг него поднимались в воздух частицы света.

— Кю!

Тико высунулся из-за воротника и попытался остановить меня так же, как в прошлый раз, но зверька просто смело бурным потоком световых частиц. Если бы Каэдэ не бросилась вперёд и не поймала его, беднягу размазало бы по мостовой.

И тогда Каэдэ поняла:

— Рэн-кун… неужели ты?!

Кит всё приближался, словно дыра в моей груди затягивала его. Я резко обнажил занесённый клинок. Поглощу кита — и проткну себя мечом.

— Ты сгинешь вместе со мной!

Я слышал, как позади кричала, перекрывая бушующий вихрь, Каэдэ:

— Рэн-кун! Не сдавайся!

И тогда…

— Кюта!

Я услышал чей-то громкий голос и от неожиданности поднял глаза. В небе сверкнула быстро падающая точка. Она пронеслась между мной и китом и вонзилась в камень с такой силой, что даже земля вздрогнула.

А спустя мгновение…

Упавшее нечто испустило свет такой невыносимой яркости, что кит взревел и отступил. Я окончательно перестал понимать, что происходит. Однако предмет, который перед моим носом воткнулся в камень, не узнать я не мог. Меч Куматэцу!

— Это же… его…

Он покоился в ножнах и горел ярким пламенем.

Но что меч Куматэцу здесь делает?

— Кюта, это я!

— Он переродился в бога-духа и принял форму меча!

Тата-сан и Хяку-сан стояли на крыше спортзала и смотрели на нас. О чём они говорят, я понял не сразу. Бог-дух? Переродился? Выходит…

— Это… он?..

Но почему Куматэцу избрал такую форму?

— Он сказал, что станет мечом в твоей груди.

— Мечом в груди?

Старый меч в потёртых ножнах покинул мостовую, поднялся в воздух и нацелился рукоятью мне в грудь. Затем, продолжая ярко пылать, медленно погрузился в дыру.

Он думает заполнить пустоту в моей груди мечом? Думает осветить непроглядную тьму человека своим сиянием?

И тогда… мне вспомнился Куматэцу много лет назад.

— Ну, есть у тебя в груди меч?!

— А? Да откуда ему взяться?

— У тебя в груди должен быть меч! Вот тут! Прямо тут!

В безоблачном летнем небе блестело конфетти. Собравшиеся на площади монстры приветствовали Кюту дружными возгласами. По всему городу уже разнеслась весть о том, что за жуткими подземными толчками стоял огромный кит и что Кюта блестяще расправился с ним. Со всех сторон раздавались голоса, возносящие хвалу спасителю Дзютэна.

Святой отец высоко оценил тот факт, что Кюта, будучи обычным человеком, таящим тьму, смог запечатать гнев в груди обезумевшего Итирохико. Городские старейшины единогласно решили, что победа Кюты заслуживает праздника, и город уже успел к нему приготовиться. На самом деле и украшения, и яства предназначались для торжества в честь нового святого отца, но они пригодились для другого повода.

Кюта страшно смутился, когда, вернувшись в Дзютэн, услышал, что праздник — в его честь. Впрочем, святой отец всё-таки сумел как-то уговорить юношу принять участие в параде.

Мудрый заяц сказал:

— Разумеется, праздник предназначался Куматэцу, но не будем же мы всё отменять просто потому, что он взял и переродился?! Твой долг как ученика — заменить его.

Конечно же, Кюте пришлось отвечать на льющуюся со всех сторон благодарность. Монстры радушно приветствовали юношу, а тот шагал вперёд, смущённо улыбаясь.

Мы с Татарой гордо смотрели на человека с мечом на плече. Ученики Куматэцу пялились на него с таким благоговением, что я решил напомнить им:

— Глядите, когда-то и он был заурядным хилым ребёнком!

В глазах учеников загорелась надежда.

— В общем, дело такое, — подхватил речь Татара. — Даже сопляки вроде вас когда-нибудь возмужают, если будут день за днём тренироваться…

— Или не возмужают.

— Ага, возможно, что и нет.

Ничего обещать мы, конечно же, не могли.

Дети раздражённо смотрели на нас, потоптавшихся на их мечтах. Впрочем, суть мы донесли: нечего лениться и бездельничать, надо работать над собой!

Ну как, правильно я говорю, Татара?

Сибуя — район Токио, центр ночной жизни.

10000 иен — около 5800 рублей (курс на 2019 год).

В оригинале «тико» от «тиккой», что значит «коротышка».

«109» — название одного из крупнейших небоскрёбов Сибуи.

Бива — японская четырёхструнная лютня; традиционно её струны перебирают не пальцами, а специальным широким плектром.

Сямисэн — японская трёхструнная лютня; традиционно обтягивается кошачьей кожей.

Цукумогами — разновидность японских ду́хов; вещи, которые существуют в течение очень длительного периода времени и потому превратились в существ, имеющих собственное сознание и индивидуальность. Также цукумогами могут стать потерянные или забытые вещи.

Догэндзака — холмистый увеселительный район к западу от железнодорожной станции Сибуя.

Конняку — желатиноподобное вещество, получаемое из клубней растений рода Аморфофаллус.

Тофу — соевый творог.

Таро — клубневое растение, используется в пищу в Юго-Восточной Азии.

Данго — японское лакомство; шарики из рисовой муки под сладким соусом.

Фуригана — чтение иероглифа, которое приводится в тексте прямо рядом с ним. Помогает читателям понимать сложные иероглифы, которые они могут не знать.

Дзельква — лиственное дерево до 30 метров высотой и до 2 метров в диаметре с густой кроной и чешуйчатой корой. Распространены в Японии, в Центральном и Южном Китае, Закавказье, Передней Азии, на острове Крит.

NHK — японская вещательная корпорация.

Линии Яманотэ, Сайкё и Ринкай — наземные; Гиндза, Хандзомон и Фукутосин — подземные, поэтому у них отдельные турникеты. Линия Дэнъэнтоси — пригородное продолжение линии Хандзомон, у неё нет отдельных платформ.

Святилища Мэйдзи и Харадзюку находятся на границе Сибуи и Синдзюку, но всё-таки территориально относятся к Сибуе.

Омотэсандо — одна из главных туристических улиц Токио; на ней и вокруг неё сосредоточены модные дома и бутики.

Это уже станция не метро, а наземных поездов линии Яманотэ. Станции Мэйдзи Дзингу-маэ и Харадзюку расположены рядом друг с другом и соединены переходом.

Национальный спортзал — Олимпийский спортивный комплекс, признанный шедевр мировой архитектуры.

Речь о станциях наземных поездов.