Рассказ был написан в рамках дуэли в Стеклянном Тире Джованни Медичи, где победил с большим преимуществом.
Собрал огромное количество прекрасных, теплых отзывов и немалое количество острой критики от порицателей легкомысленного искусства)
Художник: Алена Дергилева.
На Петроградской стороне, неподалеку от мечети, среди запутанных переулков и крошечных скверов, расположен старый трамвайный парк. Рядом с парком притулился длинный, как кишка четырехэтажный дом, отданный во владение трамвайному ведомству. Летом во внутреннем дворе цветут липы и тополиный пух летит в открытые окна вместе с веселым трамвайным звоном. Зимой же двор заметает сугробами и дворничиха Гульнара, яростно работая лопатой, ворчит и утирает пот с широкого добродушного лица.
Гриша юркнул в дыру в заборе, чтобы не обходить проходную, и сразу наткнулся на маленькую, закутанную в пестрый платок, Гульнару.
— Шарахаешься по сугробам, как шпана, — румяная Гульнара облокотилась на лопату. — Нормальных дверей что ли нет? Я вот там какую дорожку расчистила, ай! А тут принципиально убирать не буду. Ныряйте в снег, если некультурные.
— Теть Гуль, я в последний раз! Чесн слово!
— Бумажку вон подними, раз мимо идешь. Твой двор или чей?
Гриша послушно наклонился за упавшим у входа в подъезд флаером. Листок наполовину торчал из снега, края потемнели от воды.
«Центр иностранных языков „Полиглот“, — прочитал он. — Курсы, переводы.»
На фотографии довольные студенты хвастались своими дипломами. Девушка в синей шапочке так заразительно улыбалась, что Грише захотелось постоять рядом с ней, а, может, даже записаться на какие-нибудь курсы.
Сунув рекламу в карман, он вошел в дом и поспешил по захоженным до вмятин ступенькам на четвертый этаж.
На площадке между этажами, философски вглядываясь в цветастое вечернее небо, курил Петрович.
— Привет! — Гриша кивнул соседу по коммунальной квартире. — Там тетя Гуля лютует. Дыру в заборе охраняет.
Петрович утопил сигарету в переполненной пепельнице и с надеждой посмотрел на Гришу:
— Слушай, ты английский знаешь?
— Плохо. — признался Гриша. — Вот, думаю на курсы записаться.
— Плохо — лучше, чем ничего, — резонно заметил Петрович. — Пойдем ко мне! Дело есть!
— Ладно. Кофе только сварю.
Гриша разделся, насыпал в турку кофе из пакета «Якобс» и пошел на кухню. В общем коридоре царила небывалая тишина. Машка не лаяла, не выскочила из-за угла, не впилась острыми зубами в пятку.
— Тетя Фима, а где Машка?
Толстая-претолстая тетя Фима чистила морковь. В кастрюле варились свиные ноги на новогодний холодец. Бульон бурлил.
— Ты, Гриша, конечно, парень неплохой… — Соседка отложила нож, тяжело повернулась к Грише и угрожающе вытерла руки о халат, — но… не сглазь! Вовка с друзьями пошел шаландаться, так Анька ему Машку всучила. Кабы не вернулись! Не каркай, дай пожить спокойно.
В коридоре Гришу ждал Петрович, нетерпеливо постукивая о половицу рваным домашним тапком.
— Сварил? — обрадовался тот. — Пойдем!
Петрович был мужик одинокий, рукастый, лет сорока с хвостиком. Он считал ненужным что-то менять в жизни, особенно лишним ему представлялся ремонт.
Большие окна пропускали много света. Шторы с синими маками, плакат Виктора Цоя у трюмо. На желтых обоях висел выцветший гобелен с оленями, на рыжем облупленном полу грустил потертый турецкий ковер. В книжном шкафу пылились хорошие старые книги и журналы по подписке тех времен, когда фантастику читали только в «Науке и Жизни».
Посередине комнаты расположился просторный круглый стол, накрытый засаленной скатертью с бахромой. На столе ожидали: полная бутылка водки «Дубравушка», нарезанная вареная колбаса, Бородинский хлеб и большая ваза с пряниками.
За столом сидела женщина, даже не женщина — дама.
Она сидела спиной к окну, спокойная, почти недвижная. Распущенные волосы мягко ложились на плечи, длинное зеленое платье с широким декольте доставало до пола. Дама была чуть полновата, но Петровичу нравились как раз такие.
— Здравствуйте! — Гриша почувствовал, что робеет.
Гостья подняла на него теплый взгляд, кротко улыбнулась и произнесла что-то непонятное бархатным, тихим голосом.
— Не старайся! — вздохнул Петрович. — Давай сразу по-английски!
— Хеллоу! — Гриша поставил турку с кофе на стол. Он поймал умиротворенное настроение гостьи и стал говорить тише: — Хау а юю?
Дама снова улыбнулась, отрицательно качнув головой.
— Капец! — сказал Петрович. — И че делать? Битый час сидим. Лопочет что-то, улыбается. Така-а-ая! — глаза Петровича наполнились неожиданной нежностью. — Мечта!
— Где ты ее взял? — осторожно спросил Гриша.
— Я-то? Не поверишь! У магаза. Да ты садись! Наливай свой кофий. — Петрович подставил Грише стул. — Выхожу из «Пятерочки» — стоит у входа. Метель, а она в платье. Я ей говорю: «Ты чего, мадам, замерзнешь же!» Молчит, улыбается. Вижу: красивая, ухоженная, не бомжиха какая. Я тогда ей: «Пошли. Ну нельзя же так стоять!» Она и пошла. Вот и вся история. Водку не оценила, чай пьёт.
— Офигеть! Давай Анну Семеновну позовем, — предложил Гриша. — Может, она разберется, что за язык.
Анна Семёновна, учительница начальных классов, высокая тощая брюнетка со впалой грудью и всегда безупречным маникюром, пришла на зов сразу. Задержалась в дверном проеме, придирчиво осматривая иностранку.
— Надо же! Как похожа. Не пойму только на кого. А! Ну, конечно! У подруги на стене портрет висит, вылитая. Я каждый раз смотрю и думаю — как так можно было жить — без бровей!
Затем Анна Семеновна наклонилась к гостье и громко, словно это как-то влияло на языковой барьер, крикнула: «Хеллоу!»
— Ио нон компрэнде, — немного испуганно пролепетала дама.
— Мда… — Анна Семеновна поправила очки. — Тяжелый случай. То ли испанский, то ли итальянский. Где вы, Игорь Петрович, только с ними знакомитесь?
— У магазина, — хмуро буркнул Петрович. Анну Семеновну он побаивался, как и всех учителей, с которыми у Петровича были связаны не лучшие воспоминания о детстве.
— Так, ладно! — из туалета вышла тетя Фима, громко сморкаясь в салфетку. — Холодно там сидеть, подслушивать. Все равно не слышно ни черта. Показывайте, что тут у вас?
Она оттеснила огромным бюстом Анну Семеновну и зашла в комнату. — Ого! Красота-то! Прямо я в молодости! — Тетя Фима немного оступилась, Петрович собирался подхватить ее, но та выставила руки вперед и уже тихо, совсем другим голосом добавила. — Но-но! Без рук, Игореш. Я в порядке. Значит так. Сейчас я принесу ей своих пирогов. А вы быстро ищите переводчика. Такую невесту надо брать.
— Эээ, теть Фима. Какая невеста? Я ее у магазина нашел. Привел, чтоб не окоченела там.
— Слушать ничего не желаю. Ищи переводчика! Ну!
— Конечно! — Гриша хлопнул себя по лбу.
Он побежал к себе, накопал в кармане куртки рекламу, торопливо набрал номер.
— Срочно нужен переводчик. На дом. — выпалил Гриша в трубку. — Без понятия какой. Говорит «Ио нон».
Переводчица приехала через час. На улице уже стемнело и крупными хлопьями повалил снег. Девушка в синей шапочке, приятная, как та, с рекламной фотографии, представилась Галей.
— А почему в милицию не заявили? — удивилась она, выслушав объяснения Гриши, который встретил специалиста у подъезда и привел в квартиру.
— Не знаю. Дама загадочная очень. Вы сами на нее посмотрите, — уклончиво ответил Гриша.
Галя зашла в комнату и увидела даму.
— Ну и шуточки у вас! Пранкеры хреновы! — вспыхнула она и развернулась, было, уходить, но Гриша ее остановил:
— Галя, вы чего? Я вас прошу! Мы вам заплатим почасовую. Пожалуйста!
— Думаете, я куплюсь на косплей Моны Лизы?
— Кого?
— Джоконды!
— Кого?
— Как вам не стыдно! — девушка чуть не плакала. — Я же ехала через полгорода! В такую метель!
— Ничего не понимаю, — искренне расстроился Гриша. — Петрович ее у магазина встретил… Я ж говорил…
— Значит, у магазина?! — Галя, вдруг, рассердилась, стащила с головы шапочку. Русые волосы хлынули на плечи и Гриша залюбовался.
— Ладно! Сейчас я вас выведу на чистую воду! — не глядя ни на кого из присутствующих, переводчица подошла к даме.
— Бон Джорно, синьора!
Гостья расцвела:
— Бон Джорно! Бон Джорно!
Дама всплеснула руками и заговорила охотно, ласково. Речь текла так бойко и складно, что потрясенная переводчица сразу растаяла. Через какое-то время Галя сняла шарф, затем куртку, а разговор все не заканчивался.
Прошла четверть часа, не меньше, прежде, чем переводчица повернулась к ожидающим и попросила:
— Можно мне воды? Или даже водки, стопочку. Потому что это немыслимо, конечно…
Гриша тотчас налил ей и то и другое. Галя замахнула рюмку «Дубравушки», запила водой и начала переводить историю.
Когда она закончила рассказывать, наступила мертвая тишина.
— Чёрт знает что! — первым не выдержал Гриша. — Как это — портрет?
— Бред! — фыркнула Анна Семеновна, но со стула не встала.
— Жаль, — вздохнула тетя Фима и снова высморкалась в салфетку. — Игорь, закрой форточку, дует мне по ногам. Да, жаль. Ни тебе свадьбы, ни детишек…
— Это как же так! — воскликнул потрясенный Петрович. — В этом году — пятьсот лет. Это ж юбилей! Да еще какой! Давайте отметим, что ли!
Аргумент был весомый, Анна Семеновна все-таки поднялась и сходила за стопками.
Потихоньку расселись, выпили, угостились пирогами и колбасой. Гостья много спрашивала о Петербурге и о современной жизни. Галя переводила, а когда утомилась, Гриша принес гитару и спел пару песен. Тетя Фима расчувствовалась, начала вспоминать свою жизнь, а Мона Лиза свою. Гале снова пришлось переводить. Одна рассказывала о покойном Матвее Яковлевиче, который носил ее на руках всю жизнь, и поколачивал только по пьянке, вторая — о щедром торговце шелком, который тоже ее любил и даже увековечил в портрете. Гале Мона Лиза сообщила, что в старой Флоренции колбаса была, конечно, вкуснее, но в остальном Петербург куда чище и красивее.
— Тебе, Лиза, обязательно надо мой холодец попробовать! — тетя Фима налила себе третью кружку чаю. — Ты такого пятьсот лет не ела, отвечаю. Завтра будет готов!
Галя перевела, Мона Лиза грустно улыбнулась и тоже заговорила.
— Спасибо, синьора! Но рано утром я вернусь в Эрмитаж. Выставка только приехала, пока катрины упакованы, никто не заметит, что я пропала. Завтра придут искусствоведы. Страшно рисковать! Сто лет назад я потерялась в Нью Йорке, совершенно одна, хотела город посмотреть. С трудом успела! Вы сами приходите в гости. В Петербурге я буду месяц, но… сбежать больше не удастся.
Сказав это, Мона Лиза опустила взгляд и, пока Галя переводила, две бриллиантовые сверкающие слезинки капнули на скатерть.
— А что если не возвращаться? — хмельной Петрович искал выход из сложившейся ситуации. — Вот просто не вернуться. Остаться жить у нас. Устроим тебя кондуктором у нас в трамвайном парке. Русский выучишь.
Слезы снова покатились по нежному лицу итальянки. Мона Лиза утерлась салфеткой, взяла Петровича за руку и растроганно заговорила. Галя только успевала переводить:
— Вы очень чуткий кавалер. Мне так повезло вас встретить. Но нельзя. Нельзя не возвращаться…
В этот трагический момент грохнула входная дверь и дом вздрогнул от отчаянного лая. Машка, почуяв чужого, визжала как резанная и рвала поводок. Вовка, видимо отпустил, потому что через секунду в комнату ворвалась крошечная, кудлатая собачка с выпученными, как шарики, глазами и высунутым от азарта языком. Галя взвизгнула, подогнула ноги.
— Машка! — рявкнула тетя Фима. — Вот дьявол! Пшла прочь!
Но Машка не ушла. Она подскочила к Моне Лизе, ткнулась носом в бархатный подол платья, заскулила, заерзала и, встав на задние лапы, засучила передними, просясь на руки. Прекрасное лицо итальянки озарилось улыбкой.
— Кто это? О, святая дева! Какая прелесть! — перевела Галя.
Итальянка наклонилась, Машка тотчас прыгнула гостье на руки, принялась лизать ее в щеки и губы, тихо поскуливая от избытка чувств, словно знала Мону Лизу давно и ужасно соскучилась. Дама расчувствовалась, обняла исчадие коммунального ада, поцеловала в черный противный нос, причитая что-то ласковое. Все потрясенно уставились на это нелепое зрелище и даже появившийся на пороге Вовка, десятилетний сорванец, изумленно открыл рот.
— Походу у Машки крыша поехала… — тихо констатировал он.
— Машка от бабы Томы осталась, — охотно рассказал Вовка новеньким. — Баба Тома полгода назад умерла. А мы все за собакой теперь ходим, по-очереди. Только Машка сумасшедшая стала совсем. Кусается, лает весь день, будто у нее там внутри лаялку заклинило.
— Тоскует, поэтому и лает… — понимающе сказала гостья, прижимая к себе собачку. — От одиночества.
Уже под утро снег перестал сыпать. Небо очистилось и круглая, как лицо дворничихи Гульнары, луна осветила двор при трамвайном парке. Снег скрипел, предновогоднее волшебство дрожало в морозном воздухе миллиардами искрящихся кристаллов. Дверь подъезда отворилась, из нее вышли: Игорь Петрович в телогрейке, с ним под руку — Мона Лиза, закутанная в оренбургский платок и старую шубу бабушки Томы; Анна Семеновна в приталенной дубленке и высокой меховой шапке; Галя в белом пуховике и синей шапочке; Гриша в своей черной аляске. Последней шагала тетя Фима в желтом жилете вагоновожатой, надетом поверх огромной телогрейки.
Тетя Фима ругалась тихо сквозь зубы:
— Говорили ему, не пей! Кавалер! Теперь почтенной женщине тащиться. Я уж и не помню давно, как там что… Десять лет, считай, начальник смены. И на тебе!
Процессия направилась в ворота трамвайного депо, ввалилась в трамвай номер пять, тетя Фима с трудом втиснулась на место водителя и шикнула на Петровича:
— Аккумулятор включил? Молодец! Рядом стой. А то я боюсь.
Петрович усадил Мону Лизу на высокое кондукторское место, откуда легче любоваться городом, встал рядом с тетей Фимой и весело сказал:
— Все будет в ажуре, тетя Фима! Цепь, тормоз, реверс. Теперь ходовая! Вот, а вы говорите! Руки-то помнят. Ну, поднимайте пантограф. Погнали!
Пантограф распрямился, коснулся проводов, трамвай резво дернулся и выкатился из парка, звеня и поднимая веер снега с еще неочищенных рельс.
— Эх, спасибо, Игорь… — задорно рассмеялась тетя Фима. — Дал мне повод молодость вспомнить.
— Главное, мосты зимой не разводят! — философски заметил Петрович, вздохнул и положил руку на плечо Моны Лизы.
Все так же кротко улыбаясь и прижимая к груди обалдевшую от радости тихую Машку, гостья северной столицы восторженно смотрела в окно. Трамвай выехал по Куйбышева, свернул на Каменноостровский проспект, по Троицкому мосту пересек сверкающую огнями Неву, и весело побежал по безлюдной Дворцовой набережной прямо к Эрмитажу.
— Нарушаем! — напомнил тете Фиме Петрович.
— Иди ты! — весело ответила она. — Сегодня можно!
Выставку открыли в воскресенье. Пробиться к шедевру оказалось не так то просто. Очередь тянулись через всю Дворцовую, ныряла под арку Главного штаба, немного заворачивая на Невский проспект.
Гриша и Галя отстояли часа четыре, пока добрались до нее. Портрет оказался небольшой, тусклый. Мона Лиза, такая же спокойная и нежная, как в жизни, замерла на нем, умиротворенно сложив руки.
Перед портретом толпились ценители искусства. Бородатый мужчина впереди шепнул своей изящной рыжеволосой спутнице:
— Не могу понять, дорогая! В картине что-то изменилось. Ее взгляд… — мужчина надел очки и примолк, а Гриша с Галей заговорчески переглянулись.
Новые лукавые лучики застыли около глаз Джоконды. Там, за рамкой, внизу, на бархатном подоле платья, спала никому не видимая Машка, спала и тихо поскуливала во сне от счастья.