Дети не должны видеть смерть и насилие. Дети должны расти в красивом мире без войн и убийств. Они не должны закрывать глаза своим мертвым матерям и часами сидеть у холодного трупа, напевая колыбельную и прижимая к себе потрепанного вязаного зайца. У детей должно быть детство. Они не должны становиться взрослыми под гнетом обстоятельств. Мама «ушла» от меня очень тихо. Она просто уснула и не проснулась. Мне не было страшно рядом с ней. Меня больше пугало, что кто-то войдет в наш дом, увидит ее мертвой и вызовет службу зачистки, а мне не хотелось с ней расставаться. Не хотелось выпускать ее руку из своей и отдавать мою маму циничным, хладнокровным людям в странной одежде и противогазах. За окнами жутко верещала сирена, и прожекторы били в окна красным светом предупреждения об опасности. Это означало, что ОНИ прорвались в наш город, и теперь его уничтожат, как и все другие города, где появлялись меты[1].

Я знала, что мама умерла. Знала, потому что она сама сказала мне об этом перед тем, как принять красную жидкость из стеклянной ампулы. Потом, спустя годы, я пойму, почему она это сделала, а тогда я тихо плакала и не могла понять, зачем она так поступила со мной. Зачем оставила совсем одну.

Остров С, на котором кислородные маски стали повседневным атрибутом и частью жестокой реальности. Наш район уже давно оцепили черно-белыми полосатыми лентами с черепами и обнесли колючей проволокой. Как от прокаженных отгородились, словно мы сами виноваты в случившемся, и «чистым» надо держаться от нас подальше.

Я и не знала наш остров другим. С тех пор как помню себя, здесь уже не было деревьев, зелени и водоемов. Не летали бабочки, не пели птицы. Мертвый остров — так его называли по телевизору и говорили, что здесь не осталось живых людей, что всех уже давно эвакуировали. Грязная ложь.

Мы стали жертвами засекреченного правительственного эксперимента, о котором не должны были узнать на материке. А говоря простыми словами, на Острове С, под землей, где разрабатывалось оружие массового поражения, произошла утечка ядовитого элемента в питьевую воду. Люди мучительно умирали, болели жуткими болезнями. Целые районы сжигали под видом дезинфекции, а на самом деле там творилось нечто неподвластное человеческому разуму, нечто, с чем правительство не могло справиться. Беженцев расстреливали у КПП, топили катера и самодельные лодки, взрывали частные шатлы, территорию объявили мертвой зоной, а вскоре начали строить дамбу высотой с десятиэтажный дом, окружая остров непробиваемой стеной. Правительство боялось утечки яда в океан.

К нам в дом приехали спустя несколько часов, маму запаковали в пластиковый пакет и увезли на черной машине с белыми многоугольниками, а меня пытались поймать сеткой, как взбесившегося и опасного звереныша.

Я тогда сбежала от бригады чистильщиков, мне удалось выбраться из дома и спрятаться на городской свалке. Меня отловили спустя месяц. Все то время, что я жила на улице, напрочь исчезло из моей памяти, но ощущение дикого ужаса только от мысли об этом не покидало меня всю мою жизнь. Я не помнила, что именно видела, и не хотела вспомнить никогда. Только гнилостный запах разложившихся тел преследовал меня еще очень долго, а также странный звук «Мммммсссссмммм» и хруст. Отвратительный хруст с мягким причмокиванием. Я часто слышала его во сне и просыпалась, обливаясь холодным потом.

После проверок оказалось, что моя кровь чистая от молекул вируса ВАМЕТ, это крайне удивило магистра научного центра. Просканировав чип у меня под кожей, они идентифицировали мою личность и сообщили обо мне отцу, которого я до этого видела только по телевизору, на фотографиях и в интернете.

Мама много рассказывала о нем. Она всегда была честной со мной. Возможно, та правда, которую она мне говорила, была слишком тяжелой и жестокой по отношению к маленькому ребенку, но я благодарна ей за то, что меня никогда не кормили лживыми сказками про погибшего отца и про аистов с капустой.

Я знала, что мой отец — адмирал элитного подразделения армии Свободной Республики, приближенный к императору, и что его связь с мамой была коротким служебным романом во время одного из визитов адмирала на Остров С. Я знала, что у него есть жена и сын, с которыми он часто мелькал на страницах газет. Я вырезала с них Ту Самую Женщину и приклеивала на ее место изображения нас с мамой, любовалась, как прекрасно мы смотримся рядом с высоким, красивым мужчиной и мальчиком с яркими неоновыми глазами, а потом с ненавистью вырезала и его, оставляя только нас с отцом. Иногда я желала им смерти. Чтобы на их дом напали меты, и его сожгли в пепел, а отец тогда обязательно бы приехал к нам с мамой. Мне почему-то казалось, что это Та Самая Женщина и ее сын (я всегда считала ЕГО только ее сыном) запрещают отцу видеться и общаться с нами.

Как часто мы ищем самые нелепые оправдания тем, кого любим, пытаясь всячески сгладить их вину перед нами только для того, чтобы иметь личное право любить их дальше и не презирать себя за это.

Моя мама работала главврачом в секретной лаборатории Корпорации «СНЕГ»[2], а отец обеспечивал охрану и безопасность объекта в самом начале разработок сырья. Их связь длилась, пока объект не передали в полное ведомство Комитета, и отец не покинул Остров, чтобы вернуться к своей настоящей семье.

Настоящей… А мы никогда не были для него настоящими. Мы остались в прошлом, как незначительный эпизод его насыщенной и полной риска жизни, в которой для нас так и не нашлось места.

Мама сообщила ему о рождении дочери, он поздравил и исправно отчислял средства на мое содержание в обмен на ее молчание. Она рассказывала, что отец очень известный и влиятельный человек, если бы они встретились на несколько лет раньше, возможно, у них бы что-то получилось. Я часто мечтала и представляла себе, что было бы, встреться они намного раньше, как я сидела бы у него на плечах во время военного парада на центральной площади, как пускала бы в небо воздушного змея и как держала бы его за руку. Он бы любил меня больше всех на свете и никогда бы не позволил нам жить на Острове С.

Только адмиралу армии Свободной Республики явно было не до случайной любовницы с ее дочерью. Конечно, мама на мой День Рождения дарила мне подарки от них обоих. Она не подозревала, что я всегда вскрывала игрушки и, найдя внутри чип с логотипом одного из местных магазинов, отправляла игрушку в пластмассовый ящик и больше никогда к ней не прикасалась. Мама считала, что я равнодушна к ним, а я не пыталась ее переубедить.

Но однажды нам пришла посылка с материка. В деревянном ящике, помимо каких-то бумаг и продуктов, лежал коричневый вязаный заяц. Я тогда еще не умела читать и не знала, что посылку Комитет прислал всем детям работников лаборатории перед очередными выборами. Я решила, что именно эту игрушку отправил мой отец. С тех пор я не расставалась с зайцем, назвала его Адмиралом и всюду таскала с собой.

Никогда не забуду, как сидела на белоснежном диване круглого кабинета, обвешанного картинами с изображением разных уголков материка и его островов, утопающих в зелени и цветах, детей, плескающихся в чистых водоемах, улыбающихся, счастливых людей, и думала о том, что именно так, наверное, выглядит рай. Тогда за что нас с мамой заперли в аду и не давали оттуда выйти? Почему нас обрекли на страшную смерть? Ответов на эти вопросы я не узнаю еще очень долго.

Меня одели в короткое белое платьице, как и всех девочек здесь, и теперь я смотрела на стеклянную дверь, за которой Магистр Центра с противным именем Дера Дино, которую боялся весь персонал карантина, разговаривала с высоким мужчиной в военной форме с черными погонами. Сама она всегда напоминала мне лабораторную худосочную белую крысу с длинным носом, тоненькой косичкой на затылке и маленькими черными глазками, которые смешно увеличивались под толстыми стеклами ее круглых очков.

Когда отец вошел в кабинет, я не сводила с него настороженного взгляда, полного слепого обожания и теребила кружевную оборку платья. Он подошел очень близко и медленно присел на корточки. Долго смотрел мне в глаза, а я вдруг почувствовала, как в горле запершило и впервые за эти несколько дней пребывания в центре захотелось заплакать.

— Привет, Найса. Ты знаешь, кто я?

Я кивнула и потрогала пальцем его погоны с белыми многоугольниками, а потом посмотрела на него долгим взглядом и молча обняла за шею. Он слегка вздрогнул, осторожно прижал меня к себе, вместе со мной встал во весь рост и направился к двери. Он не обращал внимания на причитания Магистра Деры о том, что еще не все проверки окончены, что нужно выждать шестьдесят один день в карантине, и что еще не все бумаги оформлены. Я сильнее и сильнее прижималась к нему в страхе, что он отпустит, что оставит меня в этом здании вместе с другими детьми, подобранными на Острове С, и больше никогда не вернется за мной.

— У нее были личные вещи?

— Мы их отправили на уничтожение согласно уставу № 241, — отчеканила Дера.

Я вздрогнула и почувствовала, как стало больно внутри. Очень-очень больно. Почти так же, как когда поняла, что мама больше не улыбнется мне. Наверное, так же чувствуют себя взрослые, когда лишаются в один момент всего, что им было дорого. Всего того, что являлось ими и определяло их место под солнцем в собственных глазах. В этот момент мне показалось, что меня саму отправили на уничтожение согласно какому-то указу.

— Адмирал, — тихо всхлипнула я отцу на ухо свое первое слово, и он, наверняка, почувствовал влагу на шее, потому что я беззвучно расплакалась. — Я хочу моего Адмирала. Они отобрали его.

Отец приподнял мое лицо за подбородок, долго смотрел мне в глаза, потом вытер слезы большим пальцем.

— Адмирал?

Я кивнула, а он улыбнулся уголком рта и повернулся к Дере.

— У нее была с собой какая-то кукла?

— Возможно, но контейнер с вещами вашей дочери уже доставлен в отсек «бета». Туда нет доступа.

— У вас есть десять минут вернуть игрушку.

— Запрещено! Вы же знаете, вещи могут носить бактерии ВАМЕТА.

— Десять минут. Ровно десять. На то чтобы не лишиться должности, не предстать перед судом Комитета и не отправится на Остров Д. И мы оба с вами прекрасно знаем за что.

Я же узнаю за что, спустя много лет. А тогда я и понятия не имела, что все мы, подобранные в мертвой зоне дети, оставлены в Научном центре для проведения секретных опытов, и что Дера подпольно занималась трансплантацией органов без ведома Корпорации и Комитета. Она торговала маленькими пациентами, как кусками мяса, обрекая их на страшную смерть. Моего зайца принесли очень быстро, я не знала, сколько времени прошло, но была уверена, что намного раньше установленного отцом промежутка. Наверное, именно в этот момент я поняла, что он полностью завоевал мою любовь и доверие. Да, у детей все намного проще, чем у взрослых. Дети ценят мелочи. Незначительные, несуразные и иногда абсурдные, но то, что является мелочью для взрослого — для ребенка может быть целой вселенной. Отец даже не подозревал, что вернул мне меня… продлил мою жизнь… я потеряю себя намного позже, но не в этот день и не по его вине.

Тогда я была счастлива, если вообще можно назвать счастливым семилетнего ребенка, потерявшего мать и месяц прожившего в окружении полного мрака, разложившихся трупов и чего-то настолько ужасного, что даже самые ярые реалисты назвали бы не иначе, как Злом…

Когда мы летели в правительственном шатле на материк, я поудобней устроилась в объятиях отца, наслаждаясь его запахом и шершавостью колючей щеки. Я — не знаю почему — вдруг спросила у него:

— Если бы мама не умерла, ты бы никогда не приехал за мной, да?

Темно-серые глаза сузились, и он погладил меня по голове, а я в этот момент подумала, что он самый красивый мужчина на свете.

— Приехал бы обязательно.

Мы оба знали, что он лжет, но я очень хотела верить, что это правда, а он на тот момент был так же уверен в своих словах, как и любой человек, которого сжирают угрызения совести.

Я держала отца за руку. Очень крепко. Мне было страшно войти в его красивый огромный дом, похожий на дворец. По сравнению с одинаковыми одноэтажными домиками работников лаборатории этот казался сказочным и ненастоящим. Я даже не представляла, что люди могут ТАК жить. Журчание воды в фонтанах завораживало, а шелест высокой зеленой травы заставлял в изумлении хлопать ресницами.

Я никогда в своей жизни не видела ничего подобного и теперь жалась к ноге отца и ежилась под любопытными взглядами прислуги.

Его НАСТОЯЩАЯ жена, такая же «ледяная», как и на снимках, приняла меня весьма доброжелательно, насколько вообще можно было принять ребенка женщины, с которой тебе изменял твой собственным муж. Она улыбалась мне, но в глазах я видела ту самую ненависть, которую испытывала и сама, когда смотрела на их счастливые фото. Она ревниво ищет во мне черты лица своего мужа, а я смотрю на нее и не понимаю, чем эта черноволосая ведьма с разукрашенным лицом и манерами снежной королевы оказалась лучше моей мамы.

А потом я впервые увидела брата в окружении других детей. Уже тогда он был лидером. Такое чувствуется инстинктивно. Власть ощущается на уровне подсознания. Мне кажется, ее видно в каждом жесте, взгляде и манере говорить. Некоторые люди рождаются с ней в крови, а другие по принципу более слабых звеньев ощущают эту силу и примыкают к основному звену, как к магниту.

В этот же вечер я узнаю, что отец привез меня в свой дом как раз, когда его сын праздновал свое десятилетие. Я оказалась сомнительным подарком строптивому зарвавшемуся мальчишке, который не привык в своей жизни ни чем-либо делиться, ни в чем-либо себе отказывать.

Мальчик разглядывал меня пристально, как диковинное, но мерзкое насекомое, демонстративно сложив руки на груди. Его друзья бросали взгляды то на меня, то на него, скорее всего, ожидая реакции. Высокомерные поганцы, такие же, как и он. Но в самый первый раз, когда я увидела Мадана, я об этом не думала. Я вообще ни о чем не думала и с искренним детским восхищением смотрела на него, ощущая, как внутри что-то хаотично порхает, заставляя меня краснеть и смущенно опускать взгляд.

Никогда не видела таких чистых и красиво одетых детей на Острове С. Словно мы с ним из разных миров. Очень смуглый, с яркими неоново-зелеными глазами, похожими на молнии в секунду ослепительной вспышки, и иссиня-черными волосами — густыми и непослушными.

В темно-синем свитере, серых джинсах с многочисленными карманами и разноцветных кедах он настолько отличался от детей с моего Острова, что мне казалось, нас разделяет невероятная социальная пропасть необъятных размеров. После опостылевшего белого его одежда казалась мне слишком ослепительной, крутой и стильной.

Отец подтолкнул меня вперед, а мальчик брезгливо скривил губы и громко, отчетливо сказал, так чтобы все услышали:

— Где ты взял эту страшную гусеницу, папа? Если она мой подарок на День Рождения, то вы с мамой можете выбросить ее на свалку, а мне привезти новый футбольный мяч.

Его друзья громко расхохотались, а у меня от обиды и ярости потемнело перед глазами.

— Мадан, познакомься — это твоя сестра Найса. Обними ее.

— Я ненавижу гусениц, — упрямо пробормотал он и пошел по направлению к дому.

Тряхнув головой, чтобы отогнать воспоминания, я открыла глаза, чувствуя, как ноют ушибленные ребра, и саднит разбитая губа. Казалось, я вросла в бетонный пол, на котором отсиживалась после последнего визита к офицеру Майлу. Он выбивал из меня признания методично и профессионально, я так же профессионально посылала его на хрен и, похоже, последний раз сильно достала. Он сорвался и пересчитал мне ребра своими квадратными ботинками с металлическими носками. Если бы не связанные руки и ноги, я бы выбила ему пару зубов, а так я могла только стоять на коленях, сплевывая кровь и радуясь тому, что Майл не отдал меня на растерзание другим заключенным. Такое часто практиковали, чтобы сломать наверняка. Ничто так не пригибает к земле и не превращает в грязь, как сексуальное насилие. Самый древний метод унизить женщину.

Стены карцера сдвинулись еще на несколько сантиметров, уже не оставляя места для ног, и я уперлась грязными подошвами высоких сапог в каменную кладку.

Порванные колготки обнажали счесанные колени, и, несмотря на то, что на мне были только короткий топ и юбка, едва прикрывающая зад, я умирала от жары.

В карцере намеренно отключили систему вентиляции и включили обогрев, «забыв» принести мне воды. Обливаясь потом и страдая от жуткой жажды, я старалась не думать об этом. Отключить чувства, как учил меня Джен. Я знала, что за мной наблюдают. Ждут срыва, паники, обычного психоза, который происходит с человеком, запертым в узком пространстве на долгое время. Только я не простой человек, меня учили выживать при любых обстоятельствах. Натаскивали, как зверя, долгими месяцами в самых невыносимых условиях, и жара далеко не самое страшное из них. Я не сдохну, даже если эти стены заставят меня стоять по стойке «смирно» месяцами. Они хотели знать имя заказчика. Проблема в том, что я и сама его не знала.

Те, кто заказывают такую важную персону, как делегат Конгресса, имеют достаточно денег, чтобы оплатить свою анонимность. Мне заплатили даже больше, чем я просила.

У воинов братства «Черного аспида» свой кодекс чести и свои правила. Именно поэтому нас единицы, и мы лучшие в своем деле. Я знала все методы воздействия на неразговорчивых в этом засекреченном бункере-тюрьме, где содержали особо опасных преступников. Следующим шагом, наверное, будет суд, на котором меня приговорят к смертной казни и четвертуют на главной площади перед зданием Конгресса. После Гражданской войны законы изменились. Переворот, унесший жизни сотни тысяч, вопреки надежде повстанцев усугубил и без того напряженную атмосферу на материке, ожесточил правительство и разделил его на секторы. Бунт жестоко подавили, а всех виновных казнили без суда и следствия. Среди них был и мой отец… Семьи бунтовщиков сослали в закрытые зоны и на острова, жестоко расправились даже со стариками и детьми. Император был безжалостен в своей мести Сопротивлению.

Если бы Майл знал, чья я дочь, меня бы разорвали на части. Но Найсы Райс уже не существовало. Она погибла несколько лет назад. Была казнена вместе с другими детьми мятежников, сожжена заживо на священном костре вместе с мачехой… А я… я стала никем и была никем, пока не появилась Марана.

Марана, которая ничего не чувствовала, никогда не плакала и убивала настолько хладнокровно, что ей могла бы позавидовать инквизиция материка. Марана, которая так нелепо прокололась на последнем заказе.

Я удивлялась, почему меня до сих пор не казнили.

Им что-то нужно. Потому что слишком долго возятся, слишком долго ломают, при этом все же не до конца. Бьют так, чтобы не загнулась, пытают так, чтобы не сдохла, и не насилуют… а ведь я заметила тот самый похотливый блеск в глазах Майла. Что-то подсказывало мне, что ему не разрешают. Пока. Я видела, как из его кабинета выносили несчастных с вырванными ногтями, раздробленными пальцами, растерзанных и зверски изнасилованных женщин с окровавленными ногами и лицами, заплывшими от побоев. Мне казалось, он специально показывает, что может случиться со мной, если я не начну говорить. Было ли мне страшно? Да. Не боятся только слабоумные.

Я раз сто перебрала каждый свой шаг, пытаясь понять, где я прокололась, и не находила ни одной ошибки, но где-то я ее все же допустила. Джен, мой учитель, всегда говорил, что наемник может сделать только один промах в своей жизни. После этого ему стоит либо вспороть себе брюхо, либо сдохнуть от топора палача, но не проговориться.

Подыхать мне не хотелось. Я оказалась плохой ученицей, так и не рассталась с душой, не отпустила ее, как того требовал Джен от своих учеников.

Нет, я не боялась смерти. Я несла ее в себе с того самого момента, как она постучалась в мое сердце и убила маленькую, нежную Найсу Райс, которая верила в добро и любовь. Вместо нее родилось смертоносное чудовище Марана. Это имя дал мне Джен при посвящении, когда набивал мне на позвоночнике черную крылатую змею — знак принадлежности братству. Диковинная тварь жила на мне своей жизнью, и я так и не знала, является ли она частью Мараны, или это Марана часть этой самой змеи, которая, почуяв запах смерти, начинала извиваться вдоль моего позвоночника, а может быть, мне казалось, что извивается. Джен говорил, что в момент посвящения наши души слились, и теперь во мне душа Черного аспида, а мою собственную я должна отпустить. Религиозные бредни. Я не верила ни в одну из них. Мне нужно было от него только одно — научиться убивать и выживать.

Он учил нас раскрывать смерти объятия, а я уже давно слилась с ней в единое целое. У меня нет сердца. Оно было когда-то у Найсы, но она сгорела живьем, и я больше не слышу по ночам ее крики агонии. Да, ей все еще бывает больно, а мне уже давно нет. Умеют ли мертвые плакать? Умеют. Они приходят по ночам и раздирают нам душу воспоминаниями. Я убиваю ее снова, закапываю и утрамбовываю над ней землю… но ей удается иногда выбираться наружу и изводить меня проклятыми картинками из своего прошлого.

Я ее ненавидела и боялась так же сильно, как многие боятся меня. Поэтому слова Джена пустой звук. И плевать на законы братства. Я живу по своим законам и по своим правилам.

Я сказала об этом наставнику перед тем, как отрезала ему и его змее головы. Еще неизвестно, у кого из нас была душа. Он научился доверять мне, а я не доверяла никому и никогда в своей новой жизни. Марана сама по себе. Для нее не существовало законов братства «Черного аспида», она получила все, что ей было нужно, а потом замела следы, уничтожив своего учителя, который слишком много о ней знал, который и слепил из нее идеальную машину для убийств без жалости и угрызений совести. Я с ним расплатилась сполна.

Он приютил нищую оборванку, которая пришла в его убежище — худая и полумертвая от голода — и продала себя в братство, дав обет. Он ваял из нее смертоносное оружие, чтобы отправлять на те задания, которые может выполнить только женщина, и забирать почти весь ее гонорар в казну «Аспида», а точнее — себе в карман. Джен надеялся купить паспорт республиканца и официально жить на материке без страха быть сосланным на один из вымирающих островов. Все его пафосные россказни о душе и чести воина братства не больше, чем сказки для наивных учеников-фанатиков. Когда я это поняла, то даже не разочаровалась. Я привыкла к тому, что в этом мире предают даже самые близкие и родные. Меня и мою семью уже предал тот, от кого я этого никогда не ожидала. А Джен был всего лишь наставником, который каждый раз рисковал нами на благо своих интересов. Я расчленила его труп и привезла в ящиках на свалку, оставив на съедение голодным бродячим псам-мутантам, а потом хладнокровно наблюдала, как они обгладывали его узкоглазое лицо, пока я грызла зеленое яблоко, сидя на одной из коробок с оригинальной надписью «благотворительная помощь».

Впрочем, рано или поздно он бы меня прикончил сам. Я всего лишь нанесла удар первой. Когда я выберусь отсюда, то заберу из тайника все его деньги и куплю себе еще одну новую жизнь…

Снова закрыла глаза, вспоминая, как надела парик с белоснежными волосами, как красила губы ярко-красной помадой, как натягивала чулки-сетку, кружевное черное белье, топ и короткую кожаную юбку. Именно такой хотел меня видеть клиент. Он даже прислал мне вещи и фотографию той, на кого я должна была быть похожа. Я убила его чисто и красиво. Без следов насильственной смерти, как учил нас Джен. Мне никогда не нужно было носить с собой оружие. Любой из предметов мог стать в моих руках смертоносным. Даже чайная ложка и моток ниток.

Пока делегат Лорн, распятый на постели с привязанными к спинке кровати шелковой веревкой руками, плотоядно смотрел на меня, дергая жирной задницей, призывая пососать короткий толстый «леденец у папочки» под пузом и пощекотать ему яйца, я думала о том, что этот паршивый извращенец утром зайдет в здание Конгресса и будет подписывать новые законы для Свободной Республики. Тогда как сам по ночам ездит в трущобы и трахает малолетних девочек в номере дешевого отеля, дрочит на детское порно в интернете и переодевает юных проституток в одежду своей падчерицы.

Оседлав его жирные ляжки, я засунула ему в горло поролоновый валик, подождала, пока он задохнется, достала паралон из глотки, любуясь посеревшим лицом делегата, и благополучно бросила свое «оружие» в камин. Только уйти не смогла. Как только я оделась, в номер ввалился вооруженный до зубов отряд тайной полиции. И обостренное змеиное чутье мне подсказывало, что кто-то с моей помощью убил сразу двух зайцев: и меня подставил, и с позором устранил делегата Лорна. Кто-то заманил Марану в ловушку. Если я права, то этот кто-то совсем скоро даст о себе знать.

И я не ошиблась. Лязгнул замок на железной двери, меня рывком подняли с пола и потащили по узким коридорам подземного бункера. Ушибленные ребра невыносимо болели, а вывернутые руки заломили мне за спину так, что в глазах темнело от боли.

На этот раз в небольшом стерильно-чистом кабинете почти без мебели меня не ждал офицер Майл. Стены сверкали идеальной стерильностью. Интересно, сколько раз в день с них смывают кровь и чьи-то мозги?

На стеклянном столе стоял поднос с аппетитным мясным рулетом, сладостями, фруктами и графин с холодным вином. Я стиснула челюсти, стараясь справиться с животным желанием наброситься на еду и питье. Меня не кормили с самого первого дня пребывания в карцере. Только в пищу могли подмешать что угодно, чтобы развязать мне язык и заставить мучиться от воздействия какого-нибудь хитросделанного яда.

Я села в мягкое кресло и закинула ноги на столешницу, скрестив руки на груди. Грязная подошва сапог рядом с белоснежными салфетками. Кондиционер работал во всю мощь, и от наслаждения я закатила глаза. Ненавижу жару. Ненавижу запах пота и липкость кожи. Холод проникал в поры, охлаждал пылающий мозг, и мне невероятно захотелось уснуть. По-настоящему. Вырубиться в этом удобном кресле хотя бы на полчаса, но я не могла позволить себе подобную роскошь ни в карцере, ни тем более здесь.

Смотрела на аппетитные булочки, и во рту беспощадно выделялась слюна. Боже! Я бы сейчас убила за глоток воды и кусок хлеба, но нельзя. Это такой же психологический ход, как и кондиционер после обжигающей духоты карцера. Меня пытаются расслабить. Черта с два. Сейчас я была напряжена и сосредоточена намного сильнее, чем на любом из допросов.

— Встань, мразь!

Усмехнулась, не оборачиваясь:

— И тебе здрасьте, офицер Майл. Скучал по мне, красавчик? Дрочил или трахал шлюх, чтобы расслабиться после нашей последней встречи?

С места я не сдвинулась.

— Вот же ж сука!

Он в два шага оказался возле меня и сгреб здоровенной ручищей мои волосы в кулак, дергая вверх, заставляя поморщиться.

— Отставить, офицер!

Я продолжала улыбаться. А вот и сам заказчик. И не кто-то там, а родной брат и личный советник Императора. Его вкрадчивый бархатный голос не перепутать ни с чьим. Каждый житель материка узнает его. Именно этим голосом нас уверяют, что Республике не грозит опасность, что последствия катастрофы на Острове С устранены, а отголоски восстания нам больше не страшны, так что все мы можем наслаждаться жизнью, которая принадлежит Родине и Императору. Императору, которого я ненавидела, и который убил моего отца.

— Оставьте нас одних.

— Но, господин Советник… она.

— Ничего не сделает. Слишком хочет жить. Верно, Марана?

— Верно, — весело ответила я и тряхнула грязными волосами, когда Майл убрал руку. — Она хочет. Она вообще много чего хочет.

— Желания имеют свойства исполняться, Мара. Считай, что я добрый волшебник и пришел сюда, чтобы превратить твою жизнь в сказку.

Я запрокинула голову на мягкую спинку и поудобней устроилась в кресле.

— В сказку? Никогда не любила сказки. Кошмары намного честнее.

Советник сел напротив, ухмыляясь уголком узкого рта и демонстративно разглядывая меня. С явным интересом. Не мужским, а каким-то едко-опасным интересом. Так обычно разглядывают товар, который требует больших вложений, и раздумывают, стоит ли оно того или нет.

— Ешь, еда не отравлена. Как ты понимаешь — ты мне нужна, иначе тебя бы уже давно превратили здесь в кусок гниющего, непотребного мяса, коим ты и являешься по своей сути.

Я, слегка прищурившись, посмотрела ему в глаза, а потом подумала, что так и есть — я ему нужна, иначе он не притащил бы сюда свою тощую хитрую задницу. А он нужен мне, иначе я убила бы его незамедлительно прямо сейчас. Например, десертной ложечкой, торчащей из вазочки с джемом.

Советник протянул мне горячую булочку, и я с наслаждением откусила кусок, застонав от удовольствия.

— Боже-е-е, это — ка-а-айф. — Отпила прямо из графина ледяного вина.

— Ты слишком эмоциональна для женщины-воина из братства «Аспида».

— А вы знали много женщин, состоявших в братстве?

Я набила полный рот и высматривала, что б еще такого съесть после того, как прожую булку с вареньем.

— Ни одной, — честно ответил он, продолжая меня рассматривать.

— Я бы не отказалась от шоколада, — пробормотала с полным ртом, делая еще один глоток вина.

— Шоколад надо заслужить.

— Интересно как?

— Например, для начала убрать грязные ноги со стола.

— Вам не нравятся мои ноги, Советник? Разве они не красивы? Или женские ноги вас не привлекают?

Я закинула ногу на ногу, и улыбка исчезла под седыми усами Советника, взгляд черных глаз стал непроницаемым. Нет, я не испугалась, сделалось любопытно, что это его так насторожило, или он стесняется своих нежно-голубых наклонностей, о которых и так всем известно?

— Красивые. В тебе все красивое, Мара. Ты прекрасно об этом знаешь. Это же твое основное оружие и приманка. Старик Джен не зря вложил в тебя немало средств. Идеальная шлюха, идеальная убийца. Именно поэтому ты мне подходишь.

За шлюху я могла бы сейчас убить его так быстро, что даже охрана за дверью не успела бы глазом моргнуть. Но тогда уже завтра меня бы разрезали на ровные части и оставили их гнить в сточной канаве или бросили бы псам, охраняющим здание Конгресса.

— Для чего подхожу?

— Очередной заказ. Ничего особенного.

Звучит слишком просто. Мне никогда не нравилось, если что-то звучало слишком просто — это всегда означало подвох.

— Если ничего особенного, то зачем вы здесь? Разве в Свободной Республике не хватает солдат-наемников, готовых выполнить любой приказ брата Императора?

— Ничего особенного для тебя, Мара. Для других невозможно.

— А если я откажусь?

Советник откинулся на спинку стула, протянул холеные длинные пальцы к блюду с лесными ягодами и, выбрав ярко-красную, самую спелую, отправил ее в рот. Капли сока брызнули на его белую бороду, и он осторожно промокнул губы салфеткой.

— Ты знаешь, что особо опасных преступниц вроде тебя даже не судят? Приговор выносит Комитет.

Этого я не знала. Либо недавно вышел новый свод законов, о которых не торопились объявить во всеуслышание, либо он блефует. Советник Шан открыл ящик стола, достал черную папку, медленно раскрыл и протянул мне ровный, идеально гладкий лист бумаги с многоугольной печатью Комитета.

— Ознакомься.

Я пробежалась взглядом по бумажке и почувствовала, как внутри все сжалось, а вдоль позвоночника побежали мурашки. От одного слова «Остров» меня бросило в холодный пот. Что угодно, только не это проклятое место.

— Как долго ты сможешь продержаться там среди головорезов без рейтингов и помощи с материка? Сколько раз тебя пустят по кругу, продадут из рук в руки, пока, в конце концов, не убьют или не превратят в грязную, дешевую потаскушку, готовую переспать с кем угодно за кусок хлеба?

Я его почти не слышала… Меня не пугало ничего из того, что он сказал… Меня пугало само слово «Остров». Я слышала о нем. Джен рассказывал. Оттуда не возвращаются. Никогда.

— Приговор утвержден. Ты отправишься туда в любом случае. Согласна ты на мое предложение или нет, никого не волнует. Но! В случае согласия я могу гарантировать, что тебе помогут продержаться, не сдохнуть, и, если ты выполнишь заказ, тебя вернут обратно. Получишь новые документы и заживешь нормальной жизнью.

Я вскинула голову и внимательно посмотрела на Советника.

— Зачем вам я? На острове хватает головорезов и отморозков. Любой из них исполнит ваш приказ.

— На острове иные законы и правила, и не все так просто, как тебе кажется.

— Разве там нет действующей власти?

— На острове произошел бунт заключенных. Многое вышло из-под нашего контроля.

— Вот как…

— Не задавай лишних вопросов. Если согласна, тебе все расскажут позже.

— Согласна на что?

— Работать на Корпорацию, Мара.

— Смотря что Корпорация может предложить мне взамен.

— Жизнь. Корпорация предлагает тебе новую жизнь.

Звучало более чем заманчиво, да и выбора он мне не оставил.

— Я хочу увидеть объект, прежде чем дам свое согласие.

Советник пожал плечами и повернулся к прозрачному тонкому экрану телевизора. Протянул руку, нажимая пальцами на сенсорные кнопки, набирая код доступа. В кабинете погас свет, и я увидела, как камера, словно в стремительном полете, приближается сверху-вниз к клочку земли. Самый дальний из цепочки островов и самый близкий к Мертвой зоне. Половина острова скрыта цензурной мозаикой, а вторая красочным зеленым пятном выделяется на бирюзовой глади океана. На вид райское местечко. Только я давно уже привыкла, что в этом мире все далеко не такое, каким кажется. Остров Д дикий. На нем никогда не было цивилизации. Одному дьяволу известно, какие твари водятся там. И я сейчас далеко не о фауне.

Камера проехалась по густым джунглям и выхватила в одичавшей, буйной гуще деревьев мини-арену, на которой друг напротив друга стояли два парня, окруженные толпой мужчин и женщин.

— Это запись. Сделана более месяца назад.

Камера вначале выхватила лицо светловолосого, заросшего щетиной здоровенного детины с обезумевшим звериным взглядом. Я не совсем понимала, что там происходит, но это весьма напоминало мне бои без правил.

— Что это?

— Бой провинившихся. Так захотели зрители. Игроков засадили в медвежью яму без еды и воды на трое суток. Они могут выиграть себе свободу в бою. Из ямы выйдет только победитель.

— Игроков?

— Игроков. Заключенные автоматически становятся игроками, подписав договор с Корпорацией на согласие принять участие в шоу.

— А побежденный?

— Побежденный умрет. Видишь внизу индикаторы? Это рейтинги. Если рейтинг победителя увеличится, то рейтинг проигравшего упадет ниже синей отметки — это значит, что все ставки на него обнулятся и перейдут тем, кто ставил на второго.

Над индикаторами высветились имена заключенных, и мне показалось, что пол подо мной завертелся с такой скоростью, что меня затошнило. Я была благодарна темноте в кабинете, потому что точно знала — сейчас моя кожа имеет бледный, синеватый оттенок, а подбородок слегка подрагивает, и я не могу контролировать эту дрожь.

Камера медленно двинулась к другому заключенному, увеличивая изображение, а у меня внутри затикал персональный часовой механизм отсчитывая последние мгновения до смертоносного взрыва. Сейчас меня раздерет на части…

Но нет… не разорвало, только руки сжались в кулаки, и ногти вспороли кожу на ладонях. В камеру смотрели ярко-зеленые неоновые глаза, сверкающие из-под густых бровей…

Больно. Невыносимо больно разъедало изнутри узнаванием и пониманием, острыми, как осколки, обрывками воспоминаний. Найса завыла, беззвучно раскрыв рот в вопле агонии, а я смотрела на экран, вздернув подбородок, и чувствовала, как, несмотря на прохладу в кабинете, над верхней губой выступили капельки пота от нечеловеческого усилия держать себя в руках.

— Вот твой объект. Подберешься к нему поближе, добудешь нужную нам информацию, а потом убьешь его.

Камера снова вернулась к белобрысому, и я вздрогнула, когда увидела, насколько он больше и сильнее Мадана.

— Разве Неон не проиграл этот бой Багару? — сказала я и не узнала свой голос. Нет, он определенно не изменился… но это голос Мараны… а я в эти самые секунды чувствовала, как плачет внутри Найса… Найса, которая не хотела верить, что ее любимый предатель-брат умер во время восстания, которая искала его и надеялась, что он жив.

— Не проиграл. Ублюдок никогда не проигрывает. Он, сука, неубиваемый. — Я быстро посмотрела на Советника, а тот нервно кусал тонкие губы. — Видишь ставки? Он разделался с врагом в считанные секунды. Для него Багар не соперник.

«Бабочка… красивая, яркая… такая безумно красивая. Моя бабочка».

На экране игрок по кличке Неон перерезал горло противнику леской. Я видела, как тонкая нить входит в плоть белобрысого, как в масло, а в ушах эхом режет наше прошлое…

«Я убью каждого, Най, каждого, кто скажет о тебе плохое… каждого, кто не так посмотрит. Я сдохну за тебя, бабочка. Ты мне веришь?».

Белобрысый дергался в предсмертных конвульсиях. Индикатор рейтинга щелкал, словно накаляясь, до красного цвета и пожирал второй, где рейтинг стремительно падал, пока не достиг нуля.

«Мы уедем. Посмотри на меня. Мы уедем туда, где никто не узнает о нас. На любой из островов. Начнем новую жизнь. Только не плачь, бабочка. Никогда не плачь… Ты мне веришь?»

Бабочка поверила, и теперь ее нет. Ей оборвали крылышки, и она мучительно долго умирала. А потом возродилась из пепла и мутировала в смертоносную, ядовитую змею.

— Убей его, чтобы выжить, — вкрадчиво сказал Советник, и экран погас, погружая кабинет в кромешную тьму.

— Убью, — сказала Марана, а Найса затихла и медленно растаяла.

Правительственный шатл быстро пересекал пространство над океаном. Мне не было видно, где мы сейчас, я смотрела в окно, а там только небо с насыщенно-сизыми облаками. Лихорадочно вспоминала галогенную карту, показанную мне Советником. Он не ответил мне на много вопросов… но больше всего меня беспокоило другое — почему почти половина скрыта мозаикой? Что нам не показывают? О чем не говорит он мне?

В записях с онлайн трансляций — то же самое. Если камера снимает остров сверху, зрителю видна лишь южная его часть, а северная скрыта. Советник сказал, что это не важно, и его разделяет стена. Что за стеной — нам знать не положено, и нас не касается. Мне не понравилось, как он тут же сменил тему, словно я спросила у него нечто весьма мелкое и не имеющее никакого значения. Я вернулась к вопросу еще несколько раз, но он снова ловко уходил от ответа, и тогда я поняла, что за стеной есть нечто, что напрягает и самого Советника.

Единственное, о чем он все же упомянул, это то, что стена под током, и никто не может проникнуть за ее пределы. На вопрос — «а из-за ее пределов?» он мне опять не ответил.

Перед посадкой нас дежурно спросили, готовы ли мы. К чему? К смерти никто и никогда не готов. Потому что готовых она обычно не забирает, она уносит тех, кто хочет жить. Меня когда-то не взяла. Я пришла на свидание во всем черном. Я даже ей цветы принесла — красные, как она любит, но она решила, что ей удобнее жить во мне, чем уводить с собой.

Советник дал мне время обдумать свою стратегию. Когда я вошла в зал суда, вздернул одну бровь и криво усмехнулся уголком узкого рта. Ему понравился новый образ. А мне нет. Я не была уверена ни в чем.

Проблема в том, что я могла обмануть кого угодно. Обвести вокруг пальца, одурачить практически любого, но не Мадана. Он слишком хорошо меня знал. Меня настоящую. А я… мне кажется, я его не знала никогда. Все эти дни подготовки к отплытию на Остров я думала о том, что он жив… и что хуже всего — я поняла, каким образом он остался в живых. Этого я ему никогда не прощу. Я бы многое могла… даже то, как он поступил со мной. То, во что превратилась моя жизнь, то, во что превратилась я сама без него, то, чего я была вынуждена лишиться и отдать. Но не предательство. Не трусливое, мерзкое, гнилое предательство всей нашей семьи.

Хотя какая-то часть меня выла от дьявольской радости, что он выжил, что дышит проклятым, ядовитым воздухом вместе со мной, что смогу увидеть его еще раз. Когда-то я молилась об этом, выпрашивала один единственный разочек, краем глаза, мельком, но увидеть… Пусть во сне или в мечтах… хотя бы где-нибудь. Я была согласна даже сойти с ума, лишь бы его образ являлся мне и изводил по ночам. Но он мне не снился, не виделся в других мужчинах, не приходил призраком, чтобы истязать. Я слишком замерзла, чтобы чувствовать его. Слишком многого лишилась, кроме него. Меня просто окружала пустота. Глухая и зловещая пустота, в которой не осталось ничего из прошлого, и в которой я не видела своего будущего. Иногда мне казалось, что я живой мертвец. Такой, как меты. Зараженная, бездушная и бессердечная оболочка, которую надо уничтожить, чтобы она не отравила смертью остальных. А потом воскресала Найса, и я корчилась от боли. Вот она уже не была пустой. Ее наполняло отчаяние. Она приносила мне его и пытала часами напролет, вскрывала мне грудную клетку холодными дрожащими пальцами, показывая, что сердце осталось, что душа кровоточит и разодрана в клочья, что я не мертвая… но лучше бы умерла. И тогда мне хотелось, чтобы он пришел ко мне… ненадолго. На секунды и мгновения. Я бы даже простила ему все, что он сделал с нами. Я бы смогла… наверное.

Кто-то там наверху услышал мои молитвы… Но кому от этого легче? Не мне. Сейчас я бы предпочла, чтобы Мадан все же был мертв. Я уже его оплакала, попрощалась. Я уже научилась жить с этим… И вдруг он воскрес. Это жестоко. Это настолько жестоко, что мне казалось, я задыхаюсь от понимания, насколько судьба посмеялась надо мной. Это будет самое страшное задание за всю мою жизнь, и я не была уверена, что справлюсь. Если Мадан поймет, кто я и зачем на Острове — я сама превращусь в добычу. Ведь мой брат был одним из самых лучших учеников Джена. До меня. До того, как умерла Найса. Раньше братство называлось иначе, являлось элитным подразделением армии Свободной Республики и подчинялось Корпорации, пока их всех не казнили после попытки переворота.

Именно тогда Джен сбежал в горы и организовал братство «Черного аспида» без ведома и разрешения Корпорации. На самом деле я прекрасно знала, что правительство продолжает пользоваться его услугами. Именно поэтому Никто пришла к Джену несколько лет назад.

Пошевелила руками за спиной — магнитные браслеты включены и прилипли друг к другу намертво. Под кожей на затылке саднил шрам от вживленного чипа и свежей татуировки телесного цвета, которая прятала мою змею.

Будут отслеживать нас, твари. Я даже не сомневалась в этом. Только не знала, каким образом, пока мне не вогнали пластину. На экране дисплея появилась синяя звездочка с моим именем, и Советник удовлетворенно прищелкнул языком.

Нас было шестеро. Новичков, вывезенных в полный хаос и неизвестность. Одного я сразу сбросила со счетов. Загнется, едва ступит на землю. Чужая слабость, как и сила, ощущаются почти на физическом уровне. Ты видишь по глазам, кто сломается, еще до того, как судьба ударит по-настоящему. Впрочем, я могу и ошибаться.

Как вот этот борзый отморозок по кличке Штырь, с «ежиком» на голове. Смотрит на меня и плотоядно облизывает губы. Он тоже ошибается во мне.

— Как только мне освободят руки, я первым делом оттрахаю тебя в твой пухлый ротик, куколка. Говорят, на Острове мало телок. Станешь моей — обеспечу охрану. Ну как, по рукам? Пахнешь мармеладом. Я люблю вылизывать мармелад. М-м-м.

Подвигал бедрами, имитируя толчки, закатывая глаза, и прищелкнул языком. Я усмехнулась про себя: «Попробуй. Рискни». Бросила взгляд на свою соседку — мускулистую, светловолосую девчонку с множеством тонких косичек и острым длинноватым носом. Беззвучно шевелит губами. Сжимает и разжимает пальцы. Ей страшно. Еще бы. Мне тоже страшно, даже несмотря на то, что я приучена выживать в любых условиях. Но никто не знает, какие именно условия ждут нас на острове. А точнее — полное отсутствие этих самых условий.

Бросила взгляд на ноги белобрысой в мокасинах с грязными шнурками, на руки с обгрызенными ногтями. Она из резервации. Когда зачитывали статью, она тогда еще что-то шептала. То ли молилась, то ли напевала.

— Что уставилась, сука? Что-то интересное увидела?

Я отвернулась и медленно выдохнула, успокаиваясь. Маране рано выходить на сцену. Ее не должны вообще почуять. Для всех я дочка богатеньких родителей-ученых, расстрелянных за передачу секретной информации главарям Сопротивления. То бишь я политическая. Маленькая девочка с невинными глазами, пухлым ртом и модельной внешностью. Любимая роль Джена. Всегда четко срабатывает и почти со всеми. Этот образ вызывает доверие. Потенциальная жертва для таких, как Штырь, и бельмо на глазу для таких неудачниц с резервации, как белобрысая Лиса. Да, я запомнила их имена. Я вообще все отлично запоминаю. Я видела бледное лицо наркомана, трясущегося в абстинентном синдроме — загнется сразу же. Такие не выдерживают. Он свое испытание на прочность прошел как раз до того, как вколол себе в вену дурь. Тогда же и сломался.

А девчонка в очках, которая плакала, уставившись в одну точку… Она выглядела как серая мышь. Длинные русые волосы, заплетенные в две косы и уложенные корзинкой на макушке. Хрупкая, худая. Похожа на больную анорексией. И взгляд жалкий, загнанный. Обижена на весь мир. Отличница и гордость академии, выпускающих магистров научного центра… Не так-то проста, как кажется. Убила однокурсницу шариковой металлической ручкой. Пятьдесят пять проникающих ран по всему телу. В преступлении созналась и сказала, что дико сожалеет. В нее сам дьявол вселился. Она не знает, как это произошло. Еще одно живое доказательство, насколько обманчива внешность. Жертва была раза в два больше, и все же психопатка умудрилась повалить ее на пол, оседлать и колоть ручкой со всей дури. На суде показывали кадры с камер наблюдения. Достать можно кого угодно, даже вот таких вот лохов по жизни. В каждом прячется зверь. В ком-то это трусливый шакал или гиена, пожирающая падаль, а в ком-то опасное смертоносное чудовище. И далеко не все страшные хищники выглядят таковыми при первом взгляде. Иногда маленькие твари намного опасней и коварней больших монстров.

Оставался еще Молчун. Это я его так прозвала. С суда и до этого момента он не произнес ни слова. Здоровый, как бык, с толстой шеей и лысой башкой, он напоминал мне члена религиозной секты. Фанатика, из тех, что кидают в правительственные кортежи зажигательной смесью, бьют окна церквей и беспредельничают в общественных местах. Кто-то из них будет следить за мной. Советник обязательно должен был подстраховаться. Вербануть еще одного. Для уверенности. Хотя не исключено, что этот кто-то может быть не среди новичков, а на острове.

Я снова смотрела в окно, думая о той информации обдумывая полученную информацию, которую получила. Остров уже давно раскололся на две части. Мятежники и те, кто на них охотится взамен на обещание получить такую желанную свободу. Из этого тоже сделали шоу. Мне рассказали об острове все, что полагалось знать при моей миссии. Но я была уверена, что не знаю и половины. Советник мне не доверял и правильно делал. Я сама себе не доверяла. И чем ближе я была к острову, тем сильнее нервничала. Мой маскарад мог сорваться в любую минуту. Марана не особо умела сдерживаться в стрессовых ситуациях, да и змея на моем затылке… Оставалось уповать, что о ее значении никто не знает… даже Мадан… Что она надежно спрятана, и никто не догадается о двойной наколке. Ведь раньше братство не носило таких татуировок. Солдаты сопротивления выбивали себе на плече символ свободы — Орла.

Осмотрелась по сторонам: я рядом с кабиной пилотов, четыре конвоира сопровождают новеньких, двое на сидении справа и еще два — слева. Особо за нами не следят. Уткнулись в тонкие, как папиросная бумага, планшеты и о чем-то переговариваются. Смеются. Им на нас наплевать. Да и что мы можем сделать с закованными руками. Хотя, я бы смогла. Справилась бы со всеми… Только смысла нет. Шатл не посажу, а если и посажу, то кто знает, не уничтожат ли меня с пункта управления на материке.

Все молчат. Напряжены, как и я. И не зря. С той же секунды, как мы ступим на эту проклятую землю, начнется игра на выживание. Первый раунд. Неизменные правила многоуровневого квеста. Нам показали карту острова с обозначенным пунктом «мерд». Место расположения заключенных-игроков. Туда доберутся живыми далеко не все. Но вначале мы попадем в карантин, где нас продержат несколько дней. Я понятия не имела зачем.

У одного из пилотов щелкнула рация, и я услышала его приглушенный шумом двигателя голос:

— Мерд-один — мерд-один. Как слышите? Прием.

— Слышим вас, пилот Слан.

— Мы свернули с курса. У нас плохая видимость — идем на посадку севернее утвержденных координат. Как поняли? Прием.

— Время до предполагаемой посадки?

— Двадцать минут. Траекторию полета видите?

— Нет. Идут помехи из-за бури. Старайтесь держаться как можно южнее. На связь еще через десять минут.

— Нас встретят?

— Помощник командора ждет точных координат.

— Вас понял. Отбой.

Снова бросила взгляд на мокасины белобрысой — один шнурок развязан. На плече, под рукавом короткой футболки — полустертая татушка с орлом. Интересно. Весьма и весьма интересно. Мне нужны союзники. Обязательно нужны. Одна я пока не продержусь.

— Шнурки завязать надо, — шепнула ей.

— Пошла ты.

— Как знаешь. Руки нам вряд ли освободят. Упадешь — могут и пристрелить, — усмехнулась я.

Она уставилась на меня пронизывающим ненавистью взглядом.

— Самая умная, да? Таких пушистых заек, как ты, тут быстро определят ублажать главарей. Думаешь, на острове как дома? Черта с два. Это большая дерьмовая дыра, где у женщин нет никаких прав, кроме как ублажать тех, кто сильнее, особенно если у нее смазливая физиономия и есть сиськи с задницей. Может, лучше, чтоб пристрелили, чем трахали во все дыры.

— Откуда знаешь?

— За игрой следила.

Интересно, каким образом. Если сайт игры доступен только для тех, кто мог оплатить вход и участие. Но она словно прочитала мои мысли.

— Мой парень взломал их систему еще полгода назад. Он был бойцом Сопротивления. Суки приговорили его к смерти. Так что отдадут тебя, синеглазая, на потеху игрокам за бабки или за очки. Сосать каждому будешь, кто заплатит главному.

Она расхохоталась.

— Считаешь, что таким, как ты, в рот не дают?!

Тут же стих смех, и она снова уставилась на меня. Не ожидала?

— А я каждому яйца зубами отгрызу, если посмеют. Я играть буду наравне с мужчинами, а не ходить по рукам.

— С чего ты решила, что мои зубы менее острые, чем твои?

— Слишком белые они у тебя. Под мясо не заточены.

— У здорового зверя всегда белые и сильные клыки.

Наши взгляды встретились, и я кивнула на ее мокасины.

— Ноги на сидение поставь — завяжу.

— В подруги набиваешься, зайка?

Зрачки сузились, и она прищурилась. Тертая, закаленная. То, что мне надо. Только слишком дерганая. Психует сразу. Выдержки — ноль.

— Выжить хочу. Вдвоем выжить легче. Если игру видела, знаешь, что после карантина будет, — тихо сказала я, продолжая смотреть ей в глаза. Если сейчас не срастется с ней, то потом на это шансов станет намного меньше. В карантине рассадят в разные клетки.

— Штырь тебе выжить поможет, — оскалилась, запрокинув голову и заливаясь смехом.

— Штырь сдохнет в первом же раунде.

Она склонила голову к плечу, а потом резко поставила ноги на сидение, и я развернулась к ней спиной, завязывая шнурки на ее мокасинах, в этот момент она закинула ноги мне на плечи и стиснула коленями мою шею. Сильно стиснула, так что у меня перед глазами потемнело. Сука бешеная. Не вынуждай выпустить Марану. Рано еще. Слишком рано.

— Это ты сдохнешь еще до первого раунда, за-а-айка. Я замерла, позволяя ей держать колени на моей шее и думать, что давит достаточно сильно, чтобы я начала задыхаться. А потом резко дернула головой и впилась зубами в ее ляжку. С такой силой, что прокусила до мяса. Держала, как бульдог, вгрызаясь сильнее… Она попыталась вырваться, но я слишком крепко сцепила зубы, если прокушу вену — кое-кто истечет кровью.

— Я поняла… Отпусти. Мир.

Разжала зубы, и Лиса тут же убрала ноги, тихо постанывая, а я даже не обернулась к ней… Запрокинула голову, слизывая кровь с губ и глядя на ошалевшего Штыря. Да, маленький, куколки бывают зубастыми. Все еще хочешь дать мне в рот?! Кажется, он передумал, а я подмигнула ему, продолжая облизываться. Осмотрелась и увидела, что все игроки уставились на меня. Даже Молчун, который до этого времени, кажется, видел только свои массивные ботинки.

— Хм, и правда зубы крепкие. Спасибо за шнурки, зайка.

Я усмехнулась. Проверка на вшивость пройдена.

— Чего ржете, твари?! А ну спустила ноги, сука! Ровно сесть. Держать дистанцию, шлюхи гребаные. Не разговаривать!

По нашим спинам прошлись хлыстом, и мы обе выпрямились, переглянувшись.

— Я убью его первым, — процедила Лиса.

— Нельзя. Рейтинг обвалится.

— По хрен. Мразь такая. Он меня еще там в подвале полосовал. На спине места живого нет.

— Убьем позже, — подняла взгляд на девчонку и увидела ошалелую улыбку на ее губах, — кишки ему выпустим.

— А ты мне нравишься, — тихо сказала она.

— Ты мне тоже нравишься.

— Всем заткнуться — мы идем на посадку. Закрыть рты. Закрыть, я сказал!

Я бросила взгляд на Лису, потом на главного конвоира — он подходил к каждому и заклеивал рот скотчем.

— Скотч снимут после церемонии знакомства. Вам запрещено разговаривать все время, которое вы проведете в карантине. Каждый, кто заговорит, будет наказан. Кусок языка за одно слово. На вопросы Первого командора Хена отвечать кивком головы. Если он захочет услышать ваши долбаные писклявые голоса, он сам снимет скотч и спросит. До этого момента не мычать, не стонать и не издавать ни звука. Хен Файн любит тишину.

Я знала, зачем они это делают — исключить возможность сговора игроков. Им нужны не ячейки, а одиночки. В подтверждение моих мыслей конвоир сказал:

— Каждый сам за себя и все за Свободную Республику. Это девиз острова. Выучите его наизусть, или его вырежут вам на теле тупым лезвием. А теперь смотрите, чтоб вас не стошнило, а то нажретесь своей же блевотины или захлебнетесь ею — мы идем на аварийную посадку.

Я втянула побольше воздуха и закрыла глаза, когда шатл на бешеной скорости пошел на снижение. Внутри возникло чувство, что мне раздирает легкие и плавятся мозги. Десять секунд настоящей физической пытки, и, когда шатл твердо стал на землю, я поняла, что нас станет на одного меньше — наркоман дергался в конвульсиях, закатывая глаза. Я думала, что его будут реанимировать, но черта с два — конвоиры прошли мимо парня, не обращая никакого внимания на его застывающий взгляд и омерзительные рвотные массы, вытекающие из носа. Он затих как раз перед тем, как я прошла мимо него. Еще жив… Они могли бы его спасти, но никто не станет, наглядно показывая нам, более сильным, чего стоит наша жизнь здесь, и какую ценность мы представляем для правительства. Мне не было его жаль. Ему повезло. Могло быть намного хуже и намного страшнее.

Спрыгнув со ступеньки шатла, осмотрелась по сторонам — и почему я думала, что на острове никогда не было цивилизации? О, она несомненно тут была, но очень много лет назад. Настолько много, что, наверное, прошло больше века. Буйная растительность вросла в полуразрушенные здания, в развалившиеся кузова автомобилей, пробивалась сквозь клочки асфальта. Хаос природы, разворотивший все, что построила рука человека. В голове вспыхнуло множество вопросов, но я знала, что ответы на них получу нескоро, а может быть и не получу вовсе. Холодно. Очень холодно. Ветер пробирает до костей через одежду, которую нам выдали сразу после суда. Одинаковые штаны и черные майки с эмблемой белого многоугольника в круге.

Все мои представления о построении власти на острове оказались ошибочными. Точнее, Советник солгал мне. Не было никаких законов или правил. А вернее, их устанавливал Первый командор и этот ублюдок, который приехал за нами — Хен Фрай. Мужчина невысокого роста с сединой в темных, коротких волосах, с белесыми светло-голубыми глазами и с чудовищным шрамом через все лицо. Он окинул нас равнодушным взглядом. Всего лишь одну секунду задерживаясь на каждом из игроков

— Их разве не должно было быть шесть?

— Один сдох при приземлении.

— Отлично. Естественный отбор самый верный и правильный. Что с грузом?

— Можно выгружать[3]. Все в наличии по списку, капитан.

— Давайте и вы свободны. Можете возвращаться на материк, офицер.

Повернулся к нам, и я напряглась, когда увидела, как усмехаются и перешептываются его солдаты, бросая на нас похотливые взгляды.

— Значит так. Здесь для вас нет никаких правил, кроме тех, что установил я. Забудьте о законах на материке — на острове свои правила. Никто не собирается вас в них посвящать. Вы слишком незначительное дерьмо для такой чести.

Вы — отбросы. Если вам сказали, что вы игроки — это ложь. Вы — никто, пока я не решу иначе. Что означает «вы никто»? Это означает, что до инициации я могу вас пристрелить, расчленить, разодрать на части, продать, подарить, и мне за это ничего не будет. Вы все принадлежите острову, а значит, мне и командору. Я ваш хозяин в полном смысле этого слова, и я решаю, кто из вас будет жить и как, с кем, в качестве кого, если командор, которому совершенно нет дела до ваших задниц, не решит иначе. Если вы надеетесь на зрителей — вы жестоко ошибаетесь, они о вас ничего не знают. Ставки не сделаны, и цена вам — ноль. Вас нет. Вы все казнены по решению суда, и приговор приведен в исполнение. Все остальное зависит от меня, моего настроения, желаний и распоряжений.

Мои приказы не оспариваются и не обсуждаются. Разговаривать запрещено, пока я не разрешил. Только кивать. Согласно кивать. Я сам решу, для чего предназначены ваши рты. Если скажу, что для дерьма — вы будете его жрать. Всем ясно? Не понял?

Мы кивнули, и я бросила быстрый взгляд на грузовик с кузовом-клеткой. Значит, карантин отсюда весьма далеко, и нас туда повезут. Хорошо это или плохо — одному дьяволу известно. Нам сняли скотч со рта.

— Ты! Да, ты, сука белобрысая, забыла, как кивать?

Хен сделал к ней шаг…

— Слышишь меня, или ты глухая?

Лиса упрямо молчала, а я стиснула челюсти. Вот же дура. Зачем нарывается?

Хен схватил ее за волосы и дернул к себе.

— Бабы здесь вообще никто. Без права слова и без права действия. Вы здесь для того, чтобы удовлетворять наши прихоти. Поняла? Кивай, тварь.

— Да пошел ты! Я не баба — я солдат! Игрок!

Я вздрогнула, когда она его послала. Что ж ты творишь, идиотка? Ты что, не уяснила ничего? Я поняла еще после смерти наркомана. Им плевать, если мы сдохнем. Мы все смертники.

— Парни, покажите этой шлюхе, зачем она здесь и каково ее предназначение. По-быстрому. У вас десять минут. Выполнять! Включить трансляцию. Пусть все видят, что бывает за пререкания со мной!

Когда они подошли к Лисе, она боднула одного из них в живот головой. Яростно сопротивлялась, но ее все же поставили на четвереньки, содрали штаны до колен.

Капитан Фрай бросил взгляд на меня, остановился напротив, осматривая с ног до головы. Солдаты не стеснялись. Они насиловали и били Лису прямо при нас.

— Открой рот, тварь. Ах ты ж сука.

Послышался звук удара и хруст.

— Некоторым надо сразу выбивать зубы.

— Раздвинь ноги, соска. А она узкая. Не раздолбанная. Люблю новеньких. Они такие вкусные.

— М-м-мм, — вторил ему второй. — Солдат, блядь. Солдатская подстилка — вот ты кто. Рот пошире, сука. Хочешь быть игроком? Поиграем. В карму и в рейтинг плюс один за хороший отсос.

Остальные расхохотались. Я видела боковым зрением, как двигаются белые ягодицы одного из насильников. Скоты. Могли бы и не при всех. Твари конченые.

Она не кричала и даже не стонала. Не издала ни звука.

«Только не сломайся сейчас. Еще не время. Ты мне еще нужна».

Когда все закончилось, на нее натянули штаны, перебрасываясь грязными комментариями, шлепая по щекам, хватая за грудь и дергая за волосы. Затем толкнули обратно в шеренгу. Я продолжала смотреть Хену в глаза. Главный, значит. Любит подчинение, унижение и не брезгует ничем. Когда-нибудь это будет стоить ему головы. Свои же и загрызут.

Он так же пристально смотрел на меня, и я с дрожью омерзения поняла, что он одноглазый. Уродливый шрам как раз проходил по правому глазу. Зрачок на нем не двигался, тогда как левый слегка расширился в каком-то лихорадочном возбуждении. Похоть. Ее видно за версту. Она просачивается в каждую пору, вызывая во мне мурашки брезгливости.

Он повернулся к одному из парней.

— Эту не трогать и пальцем до моего распоряжения. Всех в машину.

Я выдохнула и посмотрела на Лису — на лице застыло выражение яростной ненависти. Глаз слегка заплыл от удара, и под носом запеклась кровь, губы опухли от побоев. Она посмотрела на меня исподлобья. Вспомнила, наверное, что я говорила ей в шатле. Только я так и не поняла, зачем она перечила Хену, зачем нарвалась. Я вообще теперь мало что понимала.

Мы ехали в клетке по ухабистым дорогам острова, петляя через джунгли, в которых встречались обломки вывесок, телефонных будок, разрушенные автобусные остановки. Сломанные телеграфные столбы торчали рядом с деревьями, увитые плющом с острыми шипами. И мне казалось, у меня дежавю — этот остров был настолько похож на тот другой, где я выросла… Тот, откуда меня забрал отец. Лиса сидела тихо, казалось, что она спит… но я видела, как из-под закрытых век скатились слезы. Отвернулась — ей не нужна моя жалость. Она прекрасно понимала, чем грозит неповиновение, и все же пошла на это.

Начался дождь, и небо рассекали молнии. Как ослепительные рваные шрамы, они вспыхивали на черном небе неоновыми вспышками. Срывались первые капли, пока он вдруг не полил, как из ведра. Ледяной, мерзкий, колючий.

— Сворачивайте, — послышался голос Хена Фрайя. — Держитесь южнее, мать вашу.

— Дорога завалена. Можно попробовать через лес.

— Бред. Мы ехали по ней. Не останавливайся. Объезжай сбоку. Это может быть засада.

— Не проедем. Надо лесом. Какая засада, капитан? Молния скорей всего. Не усложняй, Хен. Птички притихли, мы им нехило перья пообщипывали в прошлый раз.

— Никогда не расслабляй булки. Неон просто так не отступится. Он отомстит.

— Тормозите! Мать вашу, здесь та же херня!

Я впилась взглядом в окружающий мрак. Грузовик остановился. Мгновения тишины с шумом падающих капель и раскатами грома.

— Выйди посмотри, что там. Уберите дерево. Без паники. В бурю часто ломает деревья.

Тишина бывает разной. С самыми разными оттенками. И я чувствовала, как воздух насыщается опасностью, тревогой. Завоняло потом и страхом. Напряжение начало потрескивать разрядами электричества. Всматривалась в темноту…, все словно замерло в ожидании. Отворилась дверца кабины. Кто-то из солдат спрыгнул на асфальт. Тяжелые шаги с бряцаньем железной набойки на подошве.

— Это не молния. Дерево спилили… Уходим! Назад! Это…

Голос оборвался, послышался сдавленный крик, и я стиснула челюсти. Началось! Адреналин тут же взорвал нервы. Дернула скованными руками. Твари. Мы как в консервной банке.

— Заблокировать клетку! Держать оборону. Стрелять без предупреждения.

— На пол! — крикнула я, услышав свист пуль.

— Это Неон, — послышался хриплый голос Лисы.

Я медленно обернулась к белобрысой, она усмехалась разбитыми губами.

— Сейчас начнется месиво. Он пришел.

А потом тихо добавила.

— За мной.

У нее были синие глаза. Не голубые, не серые, а именно синие. Как у отца. И я возненавидел ее еще до того, как Эльран привез это существо в наш дом. Она все изменила. Перевернула нашу жизнь с ног на голову. Я слышал, как мама плакала, видел, как переехала в другую половину дома. Никто не хотел, чтоб Гусеница приезжала и жила с нами. Никто, кроме отца. Его я тоже ненавидел.

Привез свое отродье. Как будто так и надо. Как будто это в порядке вещей — навязать нам свои ошибки и грязные преступления. Да, я считал преступлением его измену матери. В детстве все кажется черным или белым. Нет полутонов. Тогда я и сам не мог предположить, куда может затянуть страсть. В какое вонючее болото, на какое низкое дно… и это дно будет казаться самым прекрасным раем на земле. Вот оно — мое болото… мое личное проклятие с синими глазами. Самое отвратительное дно, куда может пасть человек. Порок в облике тогда еще семилетнего ребенка… Наверное, я сразу понял, куда нас всех заведет ее приезд. Что это начало апокалипсиса меня как личности.

Я смотрел на невероятно красивую девчонку, которая крепко сжимала пальцы отца и пряталась за его ноги. Она казалась ненастоящей. Игрушечной. У нее все было какое-то маленькое. Маленькое личико, маленький рот, курносый нос, крошечные уши и тонкие кольца каштановых волос.

Все маленькое, кроме глаз. Они сияли на белом лице, как прямое доказательство того, что отец посмел изменить моей матери, а потом привезти эту нагулянную маленькую дрянь в наш дом и утвердить ее в правах наравне со мной и с мамой. Я слышал их скандал в день его отъезда. Слышал, что мать ему говорила и что он отвечал. Да, мне было всего десять, но я многое понимал. Дети всегда понимают то, что взрослые считают слишком сложным для их ума.

— Дочь своей шлюхи? В мой дом? К нашему сыну? Да как ты смел вообще рассказать мне об этом?

— Так случилось, Лиона. Ты должна принять ее. Она МОЯ дочь прежде всего!

— А я?! Обо мне ты подумал? Как я людям в глаза смотреть буду? Как наш сын будет жить дальше? Как я могу вообще простить тебя? Убирайся! Видеть тебя не хочу! Я к ней не приближусь! Сам ею занимайся. Сам воспитывай!

— Хорошо, я сам. Все сам. Да пойми ты. Это давно. Это было ошибкой. Это было мимолетно и незначительно. Я забыл о ней, как только уехал!

— Для тебя незначительно! А меня ты этим убил! У преступлений нет срока давности, Эльран! Мы уедем с Маданом отсюда. Ноги моей здесь не будет, если ты ее привезешь!

— Не уедете. Ты моя жена. Жена адмирала Райса. В этом году мне обещали повышение. И ты будешь соблюдать все приличия. И ты — ДА— ее примешь. Я так сказал, и разговор окончен. Иначе отсюда уедешь ты. Сама. Без Мадана. В свою сраную резервацию, из которой я привез тебя много лет назад. С коровами и овцами жить будешь. Забыла, где я тебя нашел?

— Как забыть? Ты напомнил!

— Вот и хорошо. Помни об этом всегда!

Я тогда решил, что превращу жизнь этой девчонки в ад, и она исчезнет. Сама сбежит, уйдет, испарится. Ее не должно быть с нами. Это неправильно. Она — никто и останется для нас никем. Мы никогда не примем ее в нашу семью.

И я делал все, чтобы усложнить ей жизнь: пачкал школьные тетради, лепил жвачку в волосы, подбрасывал червяков и тараканов в ящик с вещами, унижал перед сверстниками, которые в первый же день принялись охать, какая красивая у меня сестра. Я заставил всех называть ее Гусеницей и никогда не говорить при мне, что она красивая. Гусеницы отвратительны и красивыми не бывают.

И я упорно не называл ее по имени. Самое интересное, сестра никогда на меня не жаловалась. Ни разу. И за это я ненавидел ее еще больше. Мы не любим тех, кто пробуждает в нас чувство вины. Мы ненавидим жертв, и мы же их боготворим, потому что так мы самоутверждаемся и показываем нашу власть над кем-то. Мне хотелось уколоть ее побольнее, обидеть так, чтобы она рыдала, чтобы размазывала при всех слезы и выглядела жалкой слабачкой, а не красавицей Найсой с каштановыми локонами, как у фарфоровой куклы. Чтобы плакала, как плакала моя мать, когда узнала о ней. Но Гусеница не рыдала, а я смотрел в ее синие глаза и видел в них нечто, что не поддавалось определению, то, чего там не должно было быть, и за это мне всегда хотелось ее ударить. Сильно ударить. Потому что я считал, что там плещется ненависть, что она так же, как и я, хочет, чтобы меня не было.

И я бил. Нет, не физически. Я бил ее морально. Настолько безжалостно, насколько может это делать ребенок и подросток, когда еще не умеет контролировать свою ярость и презрение. Я наказывал ее за измену отца, за то, что он любил ее нежнее и сильнее, чем меня. За то, что называл «моя маленькая куколка», за то, что могла взобраться к нему на колени или повиснуть на шее. Ей удалось даже со временем завоевать любовь моей матери. И этого я не мог простить. Увидел как-то их вместе, как Лиона заплетает ей волосы, разглаживает оборки на платье, целует в щеку, а меня током по нервам: «ЭТО МОЯ СЕМЬЯ! Моя мать! Мой отец! Что ты здесь делаешь, сучка облезлая?».

— Ты ведешь себя отвратительно, Мадан. Так нельзя. Найса твоя сестра, и она очень одинока. Я разочарована в тебе!

— Ты не мужчина, Мадан! Ты не можешь принять маленькую девочку и относиться к ней, как брат. Ты постоянно ее обижаешь! Что ты возомнил о себе?! Я разочарован в тебе!.

Разочарованы? А я как разочарован! Вы привели в дом чужого ребенка. Вы все вдруг ее полюбили. Пусть вы и помирились спустя время, и мать снова вернулась в спальню к отцу, но я не забыл. Я знал, откуда она взялась в нашем доме. Понимал, каким образом появилась на свет. И не только я. Все понимали вокруг и шептались за нашими спинами.

— Найса такая хорошенькая. Она, наверное, на свою маму похожа?

Куда деть мое разочарование, если отец возится с ней, как с писаной торбой, а мать считает полноценным членом нашей семьи?! Эту! С острова с мутантами! Дочь какой-то грязной потаскухи!

А еще я ненавидел ее за то, что мог часами смотреть, как она возится сама во дворе со своими куклами, как сажает их на качели, как поет им песни. Как таскает всюду за собой страшного коричневого зайца.

Я прилипал к окну и наблюдал, как Гусеница поправляет длинные волосы, как ветер играется с красными лентами в них, как она смеется сама себе, морщит курносый нос, и на щеках появляются ямочки. Пирс, мой друг детства, сказал мне, что она очень красивая, а когда улыбается, у него дух захватывает. Оказывается, он приходил, чтобы поиграть с ней, когда я ездил с отцом на военный парад, а Гусеница заболела. Приходил К НЕЙ! Я его поколотил и выгнал из нашего дома. Мы неделю не разговаривали. Это моя Гусеница, и никто не имеет права приходить к ней, когда меня нет дома.

Мне она не улыбалась никогда. Смотрела в глаза. Долго и пристально. Так что я сам себе становился противен, и мне хотелось, чтобы она исчезла. Тогда я залепил ей в волосы жвачку, и мама остригла ее локоны по плечи. Она так и не сказала, что это сделал я. Стояла и смотрела в зеркало, как щелкают над ее волосами ножницы. В школе я сообщил, что Гусеница такая грязная и нечистоплотная, что подцепила вши, и с нее смеялись больше месяца, тыкали пальцами, обходили десятой дорогой, и Пирс в том числе.

Я все ждал, когда она заплачет, а она упорно не ревела. Даже когда я подарил ей на День Рождения коробку с дохлой крысой, она пошла и похоронила ее во дворе. Просто похоронила. Не верещала, не орала, как положено девчонкам. Что ж она за тварь непонятная? Когда наконец-то уйдет от нас?

Каждый день, когда нас забирали обоих из школы, мы проезжали возле невысокого мыса с пещерой. Во время дождей его окружал ров с водой, и иначе, как на вертолете, туда было не добраться. На самом верху виднелось дерево. Осенью оно цвело синими цветами. И Гусеница как-то спросила:

— Пап, а что это за дерево там наверху?

Меня всегда передергивало, когда она называла его «папа», а от «папочка» вообще сводило скулы.

— Это Раон, Найса. Оно единственное на материке. Дерево с синими цветами в виде сердца. Моя мама рассказывала мне легенду в детстве, что если сорвать цветок Раона и засушить, то тот, кому ты подаришь эти цветы, будет всегда носить с собой твое сердце и полюбит тебя в ответ. А в пещере все страждущие обретают покой.

— Почему никто не срывает эти цветы и не ходит в пещеру?

— Потому что очень опасно взбираться на мыс. Все дороги к нему перекрыты из-за обвалов и оползней.

— Я хотела бы залезть туда однажды и жить в этой пещере, а по утрам взбираться на дерево и вдыхать аромат раона. Я бы засушила эти цветы и подарила тебе, папа.

— Но ведь я и так люблю тебя, маленькая.

— Я хочу подарить тебе мое сердце.

— Летом я отведу тебя туда, и ты обязательно его мне подаришь.

— Правда? — ее глаза широко распахнулись, а я нахмурился, глядя на эту приторно-сладкую идиллию.

— Да. Обещаю.

— Ты даже можешь там остаться навсегда, — добавил я и усмехнулся, а потом встретился взглядом с отцом и опустил глаза. Иногда я не понимал, что меня бесит больше то, что он ее любит, или то, что она любит его, а меня нет.

Казалось, эта маленькая, мерзкая Гусеница специально не поддается на провокации, чтобы всегда наказывали только меня. Чтобы отец видел, какой я засранец, и хвалил только ее, чтобы увозил свою дочь в город, а меня оставлял дома.

Не знаю, когда все начало меняться. Я сейчас и не вспомню… мне кажется, это случилось как-то неожиданно. Совершенно неожиданно для нас обоих. В школе ее ударил один из моих приятелей. На лице синяк остался. Огромный синяк на треугольном кукольном личике. Она всю дорогу его прятала от отца, прикрывая волосами. А я смотрел и чувствовал, как пальцы в кулаки сжимаются. Кто посмел? Это МОЯ Гусеница!

Я поймал ее в коридоре, после ужина, на который она не пришла, и заставил сказать, кто это сделал. Она сказала не сразу, только когда я пригрозил спалить ее мерзкого зайца. Это сделал Дари. Мой друг… впрочем, он перестал им быть именно с этой минуты.

Дари я тогда выманил на пустырь за школой, выбил ему зуб и сломал все пальцы на правой руке.

— Ты совсем свихнулся, Мад! Ты же ее ненавидишь! Она Гусеница! Гу-се-ни-ца! И она мне огрызалась!

— Она МОЯ Гусеница, и никто не будет ее бить и обижать! Никто, кроме меня, понял, урод?! — с наслаждением услышал, как громко хрустнули его пальцы под моими ногами.

— Ты просто в нее влюбился. В свою сестру. Все в вашей семейке извращенцы и прелюбодеи! Я видел в твоем рюкзаке ее фотку. — А теперь треснул и сломался его передний зуб о костяшки моих пальцев.

Меня выгнали из школы на неделю. Но отец, как ни странно, не наказал. Он даже слова мне не сказал и не спросил, из-за чего произошла драка. Я только слышал, как он говорил матери, если я кого-то ударил, значит, было за что.

«Мадан просто так не полезет в драку». Ха! Черта с два. Сколько раз я потом буду из-за нее лезть в драки, ломать носы и руки только за то, что на нее не так посмотрели. Потом я буду за нее убивать… Но этого тогда еще не знал никто.

С каждым днем внутри меня нарастал какой-то ураган. Комок вселенской ненависти ко всем. А к сестре особенно. Не замечает меня. Радуется жизни. Живет в свое удовольствие. Прихорашивается у зеркала и играет в куклы.

И я продолжал над ней издеваться все изощренней и изощренней. Я даже не задумывался, почему она всегда одна… почему у нее нет друзей, как у меня. Я считал, что это она слишком высокомерна, чтобы с кем-то дружить.

— Хочешь поиграть с нами, Гусеница?

В тот день я сам пришел к ней в комнату и даже постучал в дверь. Помню ее удивленный взгляд и приоткрывшийся пухлый рот.

— Что уставилась? Хочешь или нет? Два раза предлагать не буду!

— Да. Очень хочу, Мадан.

Вздрогнул от того, как она назвала меня по имени. У нее это получалось как-то особенно, с каким-то акцентом на первый слог. И я никогда не понимал — меня это бесит или мне нравится.

— Отлично. Мы ставим спектакль и дадим тебе главную роль. Надень то платье, что отец привез тебе вчера.

Гусеница спустилась со мной во двор, в красивом розовом платье с кружевами и оборками. Красивое платье. Очень красивое. И она в нем красивая. На бабочку похожа. Отец привез его из города в белой коробке, повязанной бантами, и подарил ей. Оказывается, Гусеница увидела платье в журнале и мечтала о нем уже давно. А он любил исполнять ее желания и мечты. Я же хотел разрушить все, что доставляло ей радость.

Нам с друзьями стало скучно, и я пообещал, что развлеку всех, когда приведу сестру. Пирсу эта идея не понравилась, а мне было наплевать, что он об этом думает. Если не хочет участвовать, он может валить домой и больше никогда к нам не приходить. Он мой друг, а не этой…

— Роль?

— Ну да. Будешь актрисой.

— Актрисой?

— Ты всегда все переспрашиваешь? Для начала мы должны утвердить тебя в роли. Пошли, я помогу тебе перевоплотиться.

Мальчишки и девчонки с трудом сдерживали смех, а она смотрела на меня своими огромными глазами и согласно кивала. Я увел ее на задний двор и толкнул в конский навоз. После дождя он размяк в вонючую грязную жижу и теперь стекал с нее ручейками. Она вся была в нем. С ног до головы. Даже ее локоны и ленты в волосах. Некрасивая. Грязная. Мерзкая. Мы стояли над ней, валяющейся в навозе, и заливались смехом:

— Это будет очень сложная роль. Ты будешь играть кучку дерьма. Мы будем проходить мимо и, закрыв носы, говорить «фу-у-у».

Она не заплакала, как ждали все мы, а особенно я. Просто ушла в дом, а уже через несколько минут мать позвала меня. Мне тогда ужасно влетело. Лиона прекрасно знала своего сына. Знала, что я виноват. Меня закрыли в дальней комнате на подвальном этаже, оставили без обеда и ужина. Отец отказался со мной разговаривать и запретил видеться с друзьями на все время каникул.

Они с матерью тогда уехали на важный прием, а нас оставили с няньками и слугами. Я же должен был думать о своем поведении до утра. Ни о чем я не думал… кроме как о Гусенице, из-за которой опять наказан, из-за которой отец меня ненавидит, а мать все чаще и чаще разочарованно отводит взгляд. Почему я должен ее любить? Какого черта должен принимать и делиться с ней тем, что принадлежит мне?

Я задремал на узком диване, как вдруг услышал, как кто-то стучит в окно. Поднял голову и увидел Гусеницу с тарелкой в руках и зайцем под мышкой. Кажется, я даже застонал от досады.

— Открой, Мадан. Я тебе кекс принесла.

Да неужели? Принесла мне? Она издевается? Я подошел к окну и открыл его, глядя на девчонку, стоящую на коленях с тарелкой в руках.

— Дика дала мне, а я тебе половину принесла. С клубникой.

Я забрал тарелку, несколько секунд смотрел на аппетитный кекс и боролся с урчанием в голодном желудке, а потом поставил его на подоконник.

— Зачем ты его принесла, м? Чтоб все думали, какая ты хорошая? Добрая?

— Нет. Потому что ты остался голодный из-за меня.

— Из-за тебя? — я рассмеялся. — Ну да. Ты ж сама в навоз прыгнула. Зачем ты это делаешь, Гусеница?

Наверное, тогда я и сам не знал ответ на этот вопрос… и она не знала, потому что нахмурила тонкие брови и несколько секунд думала, а потом ответила:

— Ты мой брат, и я люблю тебя.

— Любишь? — я продолжал смеяться, а внутри что-то мерзко засаднило, заскребло где-то в районе сердца. — Сильно любишь?

Она кивнула.

— А зайца мне своего дашь поиграть?

Она перевела взгляд на игрушку, потом на меня и протянула мне длинноухое, потертое и затасканное существо.

— Ты дура, да, Гусеница? Ты правда думаешь, что мне нужны от тебя все эти кексы, терпение, подхалимаж? Да мне просто нужно, чтоб ты исчезла. Растворилась. Сдохла! Понимаешь? Вот что мне нужно.

Я выдернул из ее рук зайца и оторвал ему ухо.

— Не надо! — тихо сказала она. — Это мне отец прислал!

— Отец?! Да это гуманитарная помощь вам, оборванцам с острова, вечно побирающимся и живущим на наши деньги. Их сотни таких отправили на остров. Об этом в каждой газете писали.

Я оторвал зайцу голову и отшвырнул в сторону, с наслаждением глядя, как глаза Гусеницы наполняются слезами. Первые слезы за два года. От них ее глаза стали темно-синими, как ночное небо, с которого срывались первые капли дождя. Красивые глаза. Безумно красивые. Я отражался в них чудовищной карикатурой и был омерзителен сам себе.

— Он забыл, что ты вообще существуешь, — оторвал одну лапу, затем другую, — знать тебя не знал, пока мать твоя не сдохла, и ему не пришлось везти тебя к нам, — разодрал зайцу брюхо и раскидал по комнате наполнитель, — он даже не помнил, как тебя зовут! Убирайся из нашего дома! Исчезни! Никто даже не станет тебя искать! Потому что нет тебя и не было никогда!

По ее щекам потекли слезы, она попятилась назад, споткнулась, упала на сухую траву, поднялась и побежала в сторону забора.

— Беги, Гусеница! Беги! Быстрее беги!

Я пнул расчлененного зайца ногой и смахнул тарелку с кексом с подоконника. На улице разыгрался ураган. Ветер выл и гудел в проводах, хлопал ставнями, а я сидел на полу и смотрел на оторванные лапы игрушки, а перед глазами заплаканное лицо Гусеницы. Это удивление в глазах, как будто я живьем сжег ее. Как будто она не ожидала, что я так поступлю…

«Ты мой брат и я люблю тебя».

Да я и сам не ожидал. И как слезы увидел, внутри все сжалось и уже не разжималось. Больно сжалось, нестерпимо. Я даже вздохнуть не мог. Это, оказывается, невыносимо — бить того, кто тебе доверяет… она мне доверяла. Только почему — я не мог понять. Я же не заслужил. Я же ее обижал… я…

И вдруг мне стало все ясно. Настолько прозрачно и понятно, что у меня мурашки пошли по коже — Найса считала, что ОНА заслужила. Это она все время чувствовала себя виноватой, лишней, ненужной. Вот почему всегда молчала и терпела. Я быстро собрал куски зайца с пола и сунул в пакет. У отца на базе должны были остаться такие. Я видел в газетах контейнеры, которые вернулись обратно… потому что помощь уже было некому раздавать.

Сам не знаю, как вылез из окна и в дом зашел… по ступеням к ней в комнату поднялся. Дверь толкнул… только Гусеницы в спальне не оказалось. Вместо нее под одеялом валик из полотенец. Не оказалось ее нигде в доме. И мне стало страшно. Впервые по-настоящему страшно.

Я сразу понял, что она ушла. Не знаю как. Оказывается, я всегда остро чувствовал ее присутствие в доме. С самого первого дня, как она появилась. Она действительно здесь все изменила… и меня прежде всего.

Многие вещи открываются нам именно тогда, когда уже слишком поздно что-то исправлять.

Я побежал во двор и на конюшню. Нет ее нигде. Как сквозь землю провалилась. Осматривался по сторонам и в блике молнии увидел красную ленточку на голом кустарнике у ограды и мыс, который осветило так ярко, что у меня мурашки пошли по коже.

— Нет! Гусеница, нет! Сумасшедшая идиотка!

Не помню, как я взбирался на этот проклятый мыс, как спотыкался и падал. Орал, перекрикивая ветер, и звал ее. Мне было страшно, что грязь с мыса обвалится и похоронит Гусеницу заживо. А она ведь такая маленькая. Сколько ей надо, чтоб задохнуться? Мне мерещились ее руки, выглядывающие из-под земли, и слышался ее голос. Мне чудилось, что она плачет.

«Ты мой брат, и я люблю тебя».

Заметил красное платье, оно бросилось в глаза, как кровавое пятно в очередной вспышке молнии. Она повисла над самым рвом, вцепилась в кустарники и висела над пропастью.

— Найса-а-а!!!!

Я тащил ее наверх изо всех сил, а ветер вырывал ее из моих рук, и я дико боялся разжать пальцы и уронить… бабочку. Такую хрупкую нежную бабочку.

Когда вытащил, она заплакала навзрыд, обнимая меня за шею. Сам не понимаю, как прижал ее к себе, как стащил через голову свитер и закутал в него девчонку.

— Дура, Гусеница, какая же ты дура! Пошли отсюда. Быстрее, а то дождь польет, и мы не выберемся.

— Не могу-у-у, — простонала она, — я ногу подвернула.

И в ту же секунду хлынул ливень. Ледяной, колючий, вместе с градом. Я с ужасом посмотрел вниз, на то, как ров стремительно наполняется водой. Поднял сестру и на спине потащил к пещере. Внутри было сыро и так же холодно, как и снаружи. Пещера оказалась катастрофически маленькой и заваленной сухими листьями.

— Уходи, Мадан. Позови на помощь. Ты еще можешь успеть вернуться.

А мне было страшно уйти и оставить ее здесь одну. Такую крошечную в моем свитере, утопающую в листьях и дрожащую от холода. Не знаю, что там говорилось в этой легенде, но именно тут, прижимая ее к себе, я вдруг понял, что больше никогда не смогу ее ненавидеть и что я не хочу, чтоб она исчезла. Она моя Гусеница, и я ее никому не отдам.

— Мне холодно, — плакала Найса, а я, стиснув зубы, растирал ей плечи, разговаривал с ней. Только пусть не спит. Отец говорил, что если очень холодно, нельзя спать.

— Я наврал про зайца, Най… это отец его для тебя выбрал и отправил тебе. Я все наврал. И что хочу, чтоб ты исчезла, тоже… наврал.

— Правда?

— Правда. Ты только не плачь, Бабочка. Нас обязательно утром найдут. Отец догадается, где мы.

Она смотрела на меня огромными глазищами и кивала, губы кривились от слез, и мне казалось, что меня продолжает жечь раскаленным железом от каждой мокрой дорожки на ее щеках. Так будет всегда. Я не смогу видеть ее слезы.

— Смотри, что я нашла.

Она вдруг схватила меня за руку и вложила что-то в ладонь. Я посмотрел потом, когда она все же уснула у меня на груди, а я думал о том, что нас здесь все же могут не найти, что мы замерзнем насмерть в этой проклятой пещере. И все из-за меня. Это я виноват, что она сбежала. Я ее мучил и издевался над ней все это время… а она… она меня любила и прощала.

Когда разжал пальцы, увидел на ладони потрепанный цветок в виде сердца. Темно-синий, как ее глаза.

Нас действительно нашли на рассвете. Разбудили грохотом лопастей вертолета и лучами фонарей.

— Вижу! Они в пещере, Эльран! Будем снижаться!

После того как мы вернулись, я больше никогда не называл ее Гусеницей. Только Бабочкой. Моей Бабочкой.

— Неон!

Резко поднял голову, пряча засохшие лепестки раона в ладони.

— На остров новеньких привезли. Шатл приземлился недалеко от стены.

— Да ну на хрен!

— Я серьезно. Хен врубил прямую трансляцию. Инициацию, сука, проводит. Они продовольствие привезли и пятерых желторотых. Одну трахают прямо у шатла. Воспитывает, мразь.

Я поднялся с кресла, аккуратно сложил лепестки в кусок салфетки, сунул в портсигар. Новеньких не привозили уже больше полугода. Игра давно вышла из-под контроля Корпорации. Им не было смысла тянуть сюда свежее мясо. Хотя у императора свои интересы. Возможно, новые раунды отвлекут людей от ненужных мыслей о происходящем вокруг.

— Ну пошли, посмотрим.

Несколько камер выхватывали в сумерках то лица новеньких, то по животному совокупляющихся солдат. К картинам насилия я привык. Они меня не смущали, но и интереса не вызывали. Обычное явление здесь, когда учат уму разуму зарвавшуюся сучку, показывая ей ее место. У женщин тут свое предназначение… даже у тех, которые ушли вместе с нами.

Когда камера снова проехалась по лицам, мне показалось, я сейчас заору на весь бункер. Вцепился в спинку стула, подаваясь вперед.

— Останови картинку! Останови, мать твою!

— Ты чего орешь! Порнуху давно не видел? Или белобрысая понравилась?

— Да какая порнуха. Я не люблю блондинок. На остальных останови. Прокрути. Медленно.

Твою ж мать! Я не мог ошибиться… грудную клетку разорвало от бешеного биения сердца еще раньше, чем я осознал, что это действительно она… Там, недалеко от северной стены, на проклятом гребаном острове та, кого никогда не должно было здесь быть… Я все для этого сделал. Все для того, чтобы купить ей новую жизнь и новое имя! Что же ты натворила, Най? Они же тебя… Сука! Маленькая, тупая сука! Куда ты влезла?! И нет времени думать! Нет ни секунды!

— Будем брать грузовик! — процедил я, сжимая до хруста кулаки.

— С ума сошел?! Они вооружены до зубов, а у нас ножи и две винтовки.

— Вот как раз и пришло время пополнить арсенал!

— Да они нас всех…

— Я сказал, мы берем грузовик. Сейчас. Двое за мной — остальные остаются на месте.

— Ты рехнулся, Неон! Ты совсем чокнулся! У них преимущество. Тачка, оружие и люди! Тебе мало прошлого раза, когда мы своих потеряли? Они нас как котят! Кого ты там увидел? Телок? Пусть забирают.

Я посмотрел на Рика и отчеканил:

— Это наш шанс отбить оружие и продовольствие. Какие, нахрен, телки?

— Лжешь. Мне ты можешь не лгать. Я слишком давно тебя знаю!

— Какая сейчас разница, Рик? Ты со мной? Оторвем Хену яйца?

Усмехнулся мне и подбросил нож, поймав за лезвие.

— С тобой, мать твою, больной ублюдок! Давно не жрал деликатесы с материка.

Не знаю, когда у меня от нее сорвало все планки. Может, кто-то помнит точно этот момент собственного превращения из обычного человека в повернутого на ком-то психа, а я не помнил. Иногда мне кажется, я всегда был помешан на этой маленькой ведьме с синими глазами. Я просто достаточно долго отрицал свои чувства к ней и искренне надеялся, что они братские, искренние и платонические. Да я молился и богу, и черту, чтобы все вот это дерьмо оказалось обычной братской любовью, и прекрасно понимал, что ни хрена она не братская! И с каждым годом осознавал все больше. Часами мог смотреть на нее из окна или затаившись за дверью. В ней все было какое-то ослепительно идеальное. Красота яркая, броская, экзотическая. И чем старше она становилась, тем сильнее была моя одержимость ею. Я о ней грезил, я о ней фантазировал и видел грязные, пошлые сны. Просыпался с каменным стояком и сбивал руки о стены, а потом пытался не думать и не вспоминать о них. Будь оно все проклято. Это родство. Этот запрет. Вечный и ничем и никогда неисправимый.

Осознание пришло постепенно с приступами едкого неприятия, отрицания и ненависти к нам обоим. К ней — за то, что появилась в нашей семье, а к себе — за то, что я паршивый извращенец. Какое-то время держался от нее на расстоянии. Настолько на расстоянии, что мы могли почти не сталкиваться друг с другом в одном доме. Я трахал все, что попадало мне в руки женского пола, и старался выбросить из головы мысли о Бабочке.

Но самое страшное, что сводило с ума, — ревность. Мрачная, ядовитая. Ничего более дикого я в своей жизни не испытывал. Видел ее с кем-то, и у меня внутри все становилось черного цвета, а сердце раздирало на части. Сам не понимал, как гнал каждого, кто приближался к ней слишком близко. Мог бы — убивал бы. Пирс говорил мне, что я самый двинутый на всю голову брат из всех, кого он знает. Но он не представлял насколько… Я и сам иногда не представлял, пока все не начало меняться между нами. Пока не дошло до точки невозврата.

Ей тогда было пятнадцать, а мне семнадцать. В основном мои мысли занимали крутые компьютерные игры, ультра новые тачки, футбол и девчонки. Последних я менял каждый месяц, каждую неделю, некоторых забывал на следующий день. В свои семнадцать я столько всего перепробовал и познал, что, пожалуй, мог проводить мастер-классы по пикапу. Они сами вешались на меня. Пачками. Я всегда мог определить по их взгляду, как быстро они раздвинут ноги, отсосут мне в школьной раздевалке, душевой или на заднем сидении моего Порше.

Найсу я считал малолеткой, липучкой и редкостной сучкой. Красивой, маленькой, вредной сучкой, которая вечно совала свой курносый кукольный нос, куда ей не следовало, и мешала мне жить своей жизнью подальше от нее. Наша вражда чередовалась с приступами едкой привязанности и снова перерастала во войну. Я раздражал ее, а она невыносимо бесила меня. Полная взаимность. Она нас обоих более чем устраивала. Она держала ее на расстоянии. И так было правильно.

Но в школе все давно усвоили, что при мне о ней нельзя говорить плохо: я начинаю нервничать, а когда я нервничаю, то плохо становится всем остальным. Притом плохо в самом прямом смысле этого слова — вывернутые челюсти и сломанные ребра никогда не расценивались как «хорошо». Она, кстати, об этом прекрасно знала и довольно часто этим пользовалась, за что я и называл ее сучкой. Впрочем, Най и сама могла за себя постоять. У нее были эти странные срывы, когда она вообще мало походила на себя саму, словно дьявол в нее вселялся. В синих глазах зарождалось нечто темное, яростное, неподвластное ей самой, и я любил вот эту тьму. Мне хотелось в нее окунуться, смешать со своей собственной и посмотреть, как рванет этот ядерный микс нашего общего адского мрака. Мне кажется, в этом мы с ней были похожи. Но и она, и я знали, кто сильнее. Иногда я уступал… она это понимала. Но не из жалости. Жалость — это последнее, что я к ней испытывал. И не потому, что она девчонка. А потому что она была МОЕЙ, и я решал, когда нужно остановиться в нашей вражде, чтобы не поубивать друг друга. Я не хотел убивать мою бабочку. Я слишком ее любил. Я слишком ее ненавидел. Она составляла смысл моей жизни, и она же ее отравляла с каждым днем все больше и больше. Тогда я этого еще не понимал.

Помню в тот день разругался в очередной раз с отцом и сидел у себя в комнате, прикидывая, как скоро я смогу свалить из дома и куда. Отец же мечтал о светлом будущем для меня. Родители часто навязывают нам свою волю, дабы мы в себе воплотили все то, чего они сами не достигли в свое время. И если мы отказываемся, то воспринимают наш отказ как личное оскорбление.

— Я всю жизнь положил на то, чтобы ты ни в чем не нуждался, чтобы сделал политическую карьеру, а ты бросить учебу собрался. Назло мне?!

— Я в армию пойду, отец.

— В казармах жить?!

— Да где угодно, лишь бы не здесь!

— И чем это тебе здесь не угодили?

— Всем. Я — личность. Не твой пластилин. Лепи из Найсы что хочешь, а меня не трогай.

— Ты пока что не просто пластилин, а холст с набросками. Я хочу, чтобы ты стал шедевром. Я хочу тобой гордиться!

— Классическим шедевром, папа. А я предпочитаю сюрреализм и абстракцию. Наши вкусы слишком разные. Проблема в том, что я не критикую твои, а ты считаешь их единственно верными. Ты будешь гордиться мной, только если я буду похож на тебя… но Я — это Я!

— Потому что я видел и знаю в этой жизни больше, чем ты.

— В какой ее области ты такой дока?

— В любой! В силу опыта! Хочешь свалить из дома? Пожалуйста. Давай. Двери открыты, и никто тебя не держит. Воплоти свои розовые мечты, и, когда наглотаешься дерьма, я приму тебя обратно. Только на загаженном холсте что-то дорисовывать гораздо сложнее.

— Лучше быть холстом, исписанным дерьмовыми рисунками, чем неумелой копией чьей-то мазни. На этой фразе я получил оплеуху и, в ярости шваркнув дверью кухни, поднялся к себе. Иногда мне казалось, что я способен дать ему сдачи… я боялся себя в эти моменты. Потом они с матерью уехали в центр на очередное собрание Комитета. И я был рад, что несколько дней не буду видеть их обоих… они не смогут мешать мне принимать решения. Но мне помешали не они…

Пиликнул смартфон, и я тихо ответил Пирсу, оглядываясь на дверь:

— Ты где?

— Скоро буду. Ты распечатал?

— Да. Давно. Давай. До утра успеем.

В трубке слышались убойные басы и крики. Вот урод. Где-то его носит, пока я тут обдумываю грандиозные планы на наше будущее.

— Ты где шляешься?

— Заскочил на вечеринку к Бегемоту. Вэн меня позвал. Передал флешку от Лойда. Оба-на! Ничего себе!

— Что там?!

— Да тут твоя сестрица.

— Найса?

— У тебя есть еще одна?

— Она спит дома. Не гони.

Я вспомнил, как Най поднялась к себе. Я слышал шаги по лестнице и как захлопнулась дверь ее спальни. Больше она не открывалась. Я бы не пропустил.

— Ну, значит, это ее двойник скачет по столу в мини-юбке с бутылкой пива и сигаретой в зубах.

— Твою ж мать. Как она там оказалась? Я Бегемоту все зубы повыдергиваю без наркоза.

— Телепортировалась, бля. Откуда я знаю. Говорю тебе, она здесь с какими-то лохами, и Бегемот вокруг нее вертится. Как озабоченный кобель. Могу вытащить, если скажешь.

— Флэшку вези Тайрону. Я сам с ней разберусь.

— Сильно не буйствуй — отец Бегемота… сам знаешь.

— Мне по хрен. Хоть император.

Родители Бегемота часто уезжали по разным семинарам Комитета, как и мои, а буйное чадо устраивало у себя дома угарные вечеринки. Я мог иногда оттянуться у него дома, особенно в то время, когда трахал его старшую сестру Рону, но сейчас мне не хотелось, у меня были иные цели. Я ввязался в серьезную политическую игру, где и видел свое будущее, как, впрочем, и будущее материка. В игру, за которую отец пристрелил бы меня лично, не раздумывая. Но после слов Пирса мною овладела тихая ярость. Я ему не поверил… Хотя Найса еще тот дьявол в юбке, но я не думал, что она посмеет сбежать из дома на вечеринку. Мне она тогда все еще казалась ребенком, не способным на такие выходки. Казалась… мать ее, потому что когда я увидел эту сучку, прыгающую по столу в короткой юбке, едва прикрывающей зад, высоких сапогах и майке на голое тело… то вспомнил, как недавно застал в душевой… за прозрачной шторкой… И несколько дней не мог забыть этот силуэт со вздернутой упругой грудью, твердыми, торчащими сосками и каплями воды на молочной коже. Даже сейчас видел, как колыхается ее грудь под тонким трикотажем, и яйца болели от напряжения. Как гребаное наваждение без конца и без края.

Смотрел на нее и понимал, что зверею только от одного вида ее стройных голых ног в сапогах. Но еще больше я зверею от того, что Бегемот хватает ее за лодыжки, трясет лысой башкой в такт музыке, а эта сучка присаживается на корточки и манит его пальцем к себе. Парочка явно в полной нирване. Не видят никого вокруг.

Парочка! Внутри поднялось то самое смертельно-ядовитое желание убивать. Проломить лысый череп Бегемота и выпотрошить его мозги на стеклянную поверхность стола. Так, чтоб забрызгало сапоги сестры. Чтоб все орали от ужаса и она в том числе. Чтоб знала, каково это — позволять.

Меня всегда раздирало на части, когда к ней кто-то прикасался… Да просто даже смотрел не так. Это было чистым безумием, и я почувствовал, как наливаются кровью глаза.

Она красиво танцевала. Невероятно двигалась. Отец отдал ее на танцы, когда ей исполнилось десять, потому что она так захотела. Я никогда не видел ни ее выступлений, ни тренировок и репетиций, мне это было неинтересно, а сейчас стоял, как идиот с отвисшей челюстью, пока она извивалась на столе перед Бегемотом и другими лохами, истекающими слюной… Помню, как сдернул ее со столешницы, как врезал парочке недомерков, которые попытались мне помешать, а напоследок и самому Бегемоту за то, что позволил ей вообще войти в дом. Он отлетел на несколько метров к барной стойке. Кто-то швырнул ему бейсбольную биту, и он двинулся на меня, выпучив светлые глаза навыкате. Биту я выхватил из его рук, едва он ею замахнулся, а затем съездил ею ему по челюсти. Так что несколько зубов он выплюнул моментально. Толпа тут же начала рассасываться.

Я разнес несколько до чертей дорогих стеклянных шкафов в зале и пошел на него снова, подбрасывая биту в руках, глядя, как быстро бегают его глазки в поисках поддержки. Но никто не заступится. Никто не захочет со мной связываться в таком состоянии.

— Ты совсем охренел, Мад? Ты что творишь? — визжал он, пятясь назад, пока я крошил стеклянные столы. — Хватит. Мне предки голову снесут.

— Особой разницы заметно не будет. — Я запустил вазой в широкую витрину, которая брызгами осколков осыпалась на пол. Заверещали разукрашенные, как клоуны, девки, а дружки Бегемота поутихли. — У тебя и так ее нет. Молись, чтобы я не отбил тебе яйца.

— Да откуда я знал, что она здесь. Вечеринка открытая. Толпа. Я ее не видел.

— Не видел? А когда лапал ее за ноги тоже не видел? Ты у нас ущербный?

— Что ты бесишься, Мад?! Когда трахал Рону, я не лез. Она сама… Сестра твоя. Сама на мне висла, сучка.

— Твою Рону полрайона трахало. А мою сестру не тронь. Не смотри на нее даже. Не дыши, сука, в ее сторону, иначе я тебя прикончу.

— Так присматривал бы за ней. Яблоко от яблоньки недалеко падает. Такая же, как и мать, шл…

Он не договорил, да и разговаривать в ближайшие несколько дней уже явно не смог бы.

— Что смотришь?! Давай! Пошла! — повернулся к сестре, которая расширенными глазами смотрела, как ползает по полу Бегемот, размазывая кровь по круглому лицу.

— Не хочу. Мне здесь нравится.

— Нравится, когда он тебя лапает, а все остальные смотрят? — зашипел ей на ухо.

— О да-а-а. Нравится, когда ты на это смотришь! Ты же долго смотрел…

Она засмеялась мне в лицо. Замахнулся отвесить пощечину, а эта сука вздернула подбородок.

— Давай! Ударь и меня тоже! Это я захотела сюда прийти.

Сжал пальцы в кулаки… Не смог. Ее не смог. А хотел так, что скулы сводило.

— Ударю. Еще раз увижу среди этих уродов и ударю.

— М-м-м, какой грозный старший братик.

Она захлебывалась пьяным смехом, пока я тащил ее к машине, запихивал на сидение. А потом вдруг резко перестала смеяться и повернула ко мне раскрасневшееся лицо.

— Какого хрена ты приехал, Мад?

— Какого хрена ты туда поехала?

— Скучно было. — Вытянула из пачки сигарету.

— А сейчас весело? — я отнял и смял в пальцах.

— Нет. Ты все испортил. — Снова достала сигарету и закурила, но я отобрал и эту. Затянулся посильнее, чувствуя, как никотин утихомиривает лопающиеся нервы.

— Надо же, какой я негодяй и подлец.

— Не льсти себе. Просто самоуверенный эгоистичный ублюдок. Не больше. Крутой, да? Решил показать братскую любовь? Позаботиться о сестренке?

— Нет, не хочу завтра слышать в школе, как ты там выплясывала, словно какая-то дешевая шлюха. Не хочу слышать, что тебя Бегемот трахает. О тебе и так слишком много говорят.

— Ну так будет, о чем поговорить, а то ведь обидно! Заодно и ты позлорадствуешь. Разве не ты приучил их меня ненавидеть?

Я бросил на нее яростный взгляд — пьяная. Все еще держит в руках бутылку. Резко отобрал и швырнул в окно.

— Да пусть говорят. Не будь ты моей сестрой, пусть хоть всем коллективом дружно отымели. Но ты носишь одну фамилию со мной, и я не потерплю, чтобы ее трепали и склоняли.

— Ай-яй-яй, какие мы. Само благородство. А мне по фиг, что ты там думаешь и чего хочешь. Захочу — сама дам всему коллективу. Одновременно.

— Да я и не сомневаюсь. Генетика у тебя такая — блядская.

— Да уж какая есть. Не такая правильная, как у тебя. Да пошел ты, аристократ хренов.

— Еще раз возле Бегемота увижу — голову откручу.

— А не возле Бегемота? М-м-м? А возле кого-то еще не открутишь? Ты всех бьешь. Всех, кто ко мне приближается.

Она вдруг на полном ходу распахнула дверцу машины, и я, схватив ее за майку, дернул к себе, едва справляясь с управлением.

— Отпусти, урод! Никуда я не поеду! Отвали!

Найса била меня и царапалась, как дикая кошка. Машину занесло в кювет, и она завалилась на бок, с надсадным скрипом царапая бочиной по асфальту, высекая искры.

— Найса-а-а! — дернулся к ней, развернул к себе, леденея от ужаса, что пострадала.

А она улыбается, дрянь, размазывает кровь по подбородку и улыбается. Чокнутая. Синие глаза лихорадочно блестят. Темные, глубокие. Вытер пальцами кровь с ее подбородка.

— Цела, Бабочка? — с облегчением, тяжело дыша.

Кивает, трогая языком разбитую губу. А меня колотит от мысли, что могла покалечиться. Пока машина переворачивалась на ее сторону, я за секунду чуть не обезумел.

— Нигде не болит?

— Тебе какая разница? — полезла назад, чтобы выбраться через заднюю дверь, а я стиснул челюсти, глядя на обтянутые узкой юбкой ягодицы и стройные ноги без колготок.

Пока сам вылезал из кабины, понял, что эта сучка давно уже вылезла и рванула к дороге ловить попутки. Смотрел, как идет вдоль трассы, виляя бедрами, затянутыми в черную кожу, и скрежетал зубами. Потому что мне хотелось завернуть ее в свою куртку с головой, чтоб ни одна тварь не смотрела на нее в таком виде. Не смела своей похотью пачкать МОЮ бабочку. Только Бабочка… все же не моя. И мне за это хочется ее убить. От мысли, что рано или поздно она все же будет с кем-то другим, мне хотелось волком выть.

Небо рассекла молния, и сорвались первые капли дождя. Я ускорил шаг, не пытаясь догнать, но приближаясь настолько, чтобы различать запах ее волос в раскаленном перед грозой воздухе. Озон и ядовитый аромат магнолий, у меня мозги плавятся от этого сочетания.

А она вдруг остановилась, как вкопанная, и я вместе с ней.

— Мад… ты видишь это? — спросила вдруг, хватая меня за руку и сплетая пальцы с моими… словно пару минут назад мы не перевернулись в моей тачке, и она не посылала меня к такой-то матери.

Проследил за ее взглядом и увидел раон с ярко-синими цветами на верхушке мыса, его ярко освещал огромный желтый диск полной луны.

— Он не цвел несколько лет. О Боже-е-е, как это красиво.

Найса неожиданно прижалась ко мне всем телом.

— Хочу туда. Немедленно! Идем! — умоляюще заглядывает в глаза.

— С ума сошла? Сейчас дождь польет. Мы там застрянем!

— Боишься? Так и знала, что ты трус.

А сама вырвала руку и понеслась через полев сторону мыса.

— Найса! Твою ж мать! Стой!

Какое там. Бежит, рассекая тонкими руками высокие стебли дикой пшеницы. Только волосы колышутся за спиной шоколадным водопадом. Красивые, густые… их трогать хочется, гладить, запускать в них пальцы. Когда-то в детстве я трогал… точнее, дергал. Так, чтоб слезы из ее глаз брызгали. Потому что нравились они мне… за это я жаждал сделать ей больно. Мне же больно. Пусть и ей будет так же.

— Мадан — тру-у-ус! Боится дождя, грозы и высоты! — ее голос доносится до меня обрывками, и я снова зверею от ярости, а дождь усиливается и уже срывается частыми крупными каплями, падает за воротник на воспаленную кожу.

— Гусеница! Догоню — придушу!

— А ты догони!

Черт бы ее подрал. Я, оказывается, нехило ударился ребрами о руль, и сейчас меня простреливало болью, мешая догнать эту ненормальную. Я видел, как ярким синим пятном сверкает ее майка. Как она взбирается наверх, прыгая через ухабы. Сделал рывок, догоняя, и повалил ее на землю, подминая под себя.

— Сучка! Ненормальная, чокнутая сучка!

Смеется, заливается, глядя мне в глаза… и я чувствую, как меня заражает ее весельем, адски неуместной беззаботностью, отчего ярость становится еще сильнее. А пальцы уже ее волосы с лица убирают, гладят скулы, касаются израненной губы. От мысли, что ей больно, все скручивает внутри. Целовать хочется ранку эту и до хруста ведьму прижимать к себе.

— Помнишь, как мы здесь были в последний раз? — задыхается и в глаза смотрит своими, дьявольскими.

Не помню… ни черта я не помню, потому что дышать становится все труднее от понимания, что она подо мной, и что ее грудь упирается в мою, а ноги раскинуты в стороны, и я лежу между ними, упираясь мгновенно восставшей плотью в ее живот. Кровь бросается в мозг. Всплеском. Бешеным выбросом адреналина и возбуждения. Ее зрачки расширяются, а глаза темнеют… Она чувствует мое состояние, и пальцы впиваются мне в плечи сильнее. Вижу по взгляду, что все поняла… Воздух становится кипятком, и я не могу вдохнуть, чтобы не обжечься. Когда она рядом — всегда так. Между нами потрескивает электричество, а от статики болит кожа.

— Не помню, — перекатываясь на спину и стискивая кулаки до хруста. В мозгах пульсация ненависти к себе за то, что в паху жжет, как раскаленным железом. Не просто хочу ее… у меня мозги отказывают. Надо домой. Немедленно. Просто подняться и бежать от этой ведьмы мелкой… потому что мне кажется, что она специально сводит меня с ума. Тянет в пекло. Нарочно.

Дождь вдруг хлынул вдруг с такой силой, что Найса взвизгнула, а я тут же вскочил с земли, оглядываясь по сторонам в поисках укрытия, но она уже взбиралась наверх к пещере.

— Куда… твою ж…

— Быстрее. Туда ближе, чем вниз. Промокнем. Предков все равно нет. Вернемся завтра. Дава-а-ай, Мааад. Не трусь.

Я развел костер, побросал сухие листья, ветки, куски коры роана и ковырялся там палкой, раздувая пламя, пока она позади меня развешивала свои мокрые вещи на выступающих камнях.

Села рядом, завернутая в мою кожаную куртку, которая успела обсохнуть у огня. А я старался не думать о том, что на Найсе ничего, кроме нее, нет. Смотрел на языки пламени и понимал, что никуда она меня не тянет. Я уже в пекле. Надо уходить. Иначе меня снесет в пропасть. Вот сейчас сломя голову валить отсюда… иначе мы вернемся другими.

— Злишься?

Тронула мои волосы, а я дернулся, избегая прикосновения.

— Да нет. Я просто счастлив, что остался без тачки и что до завтра не попаду домой.

— Конечно, листовки не успел раскидать и шлюхе своей очередной не позвонил. Думаешь, я ничего не знаю?

Резко повернулся к ней, дергая к себе за воротник куртки.

— Лазила в моей комнате, пока меня не было?

— Ты же лазишь в моей… даже когда я там есть. — Глаза блестят и манят. Сильно манят. Так сильно, что мне кажется, я поджариваюсь на своем персональном костре из запретов и понимания насколько, блядь, это неправильно.

— Спать ложись. Ты пьяная.

— Да-а-а. Пьяная. Пиво после текилы пробирает по полной.

— Ты этим гордишься?

Перевел взгляд на ее пухлые губы и снова посмотрел в глаза.

— А ты? Разве не ты хотел, чтобы меня все ненавидели и презирали? Теперь у них появится повод. Гордись, Мадан!

Хотел? Я сам не знаю, чего я хотел. Хотел, чтоб она исчезла, и сдох бы, если бы не чувствовал ее присутствия в доме. Вначале хотел, чтоб ее ненавидели, и в тот же момент мог убить за плохое слово в ее адрес. Чего я хотел потом, когда немного подрос? Ее хотел с того момента, как у меня впервые встал. На нее! Она была первой девчонкой от вида которой начали беситься мои гормоны. Моими первыми фантазиями по ночам, моим первым оргазмом, когда представил ее едва округлившуюся грудь в своей ладони. Всегда хотел. До трясучки и полного безумия. Вот чего я хотел.

— Спать ложись.

Оттолкнул от себя и повернулся к костру, закрывая глаза и медленно выдыхая кипящий кислород.

— Мне холодно здесь. — И голос, совсем как тогда… много лет назад. — Я так не усну.

Обернулся на нее, сидящую у стены в моей куртке. Дрожит. Зуб на зуб не попадает, ноги под себя поджала, влажные волосы блестят от бликов костра, а глаза, как заводь. В них отражается мое персональное пекло.

Примостился рядом, прижимая ее к себе, чувствуя запах волос так близко и невольно зарываясь в них лицом. Она уснула сразу… я по дыханию слышал и видел по ресницам, слегка дрожащим и бросающим тени на щеки. Иногда она приходила ко мне в спальню, когда ей снились кошмары, и ложилась на край моей постели, я делал вид, что сплю… Она уходила рано утром, а я зарывался лицом в ее подушку и яростно онанировал на ее запах.

Сейчас не мог заснуть… Всегда есть предел контролю. Это был мой личный предел. То к костру отворачивался, то снова на нее смотрел, стараясь не глянуть в распахнутый ворот куртки, на скрещенные длинные ноги… и не мог. Взгляд сам возвращался к ее груди и плоскому животу. Повернулась во сне на моей куртке, и я беззвучно застонал, увидев розовый сосок. Член болезненно дернулся в штанах, заставляя заскрежетать зубами.

Вскочил с пола, вышел наружу, прижимаясь спиной к стене и запрокидывая голову, подставляя лицо под капли дождя. А мне кажется, что я слышу, как они шипят на моей коже и дымятся. Перед глазами ее тело в бликах костра и этот сосок, слегка напряженный от прохлады, а главное — запах… у меня вставал от одного ее запаха. Всегда. Скулы свело от бешеного желания обхватить сосок губами и почувствовать, как он твердеет во рту. Ласкать ее до изнеможения. Видеть, как темнеют синие глаза, слышать, как стонет. Блядь, просто любить ее по-настоящему. От похоти и безумия дрожало все тело.

Сам не понял, как лихорадочно расстегнул штаны, обхватывая ладонью напряженный член, а из горла вырвался стон. Бля-а-адь… я с ума сойду до утра рядом с ней.

Внезапно почувствовал, как вместе с моей рукой вокруг плоти сомкнулась чужая ладонь. Распахнул глаза и выдохнул со свистом, встретившись с взглядом темно-синих глаз Найсы. Охренеть! Что она творит!

— С ума сошла! Уходи-и-и! — а сам щекой к ее щеке, потираясь и закрывая глаза от наслаждения касаться кожей ее кожи.

— Что плохого в том… что я притронусь к тебе… Вот так. Просто притронусь. Мне плохо, Ма-а-ад. Я так не могу больше. Не могу притворяться…

— Нет!

Перехватил руку за тонкое запястье, но она все равно провела вниз-вверх по стволу ноющего до боли члена, и я зарычал, запрокидывая голову, чувствуя, как от невыносимого удовольствия лопаются нервы, натянутые до предела. Посмотрел ей в глаза и понял, что это конец. Не могу терпеть, привлек к себе за затылок, позволяя ласкать, срываясь на стоны. Резко развернулся вместе с ней и придавил к стене, глядя, как дождь стекает по ее лицу и шее, по голой маленькой груди с напряженными сосками.

— Нельзя, — рычу ей в губы, не целуя, скользя ладонью по ее телу, сжимая грудь, касаясь сосков пальцами, потирая их и пьянея от этого запретного кайфа. Я как под наркотиками, меня уносит. Голодно спускаюсь вниз, к скрещенным ногам, раздвигая их коленом.

— Можно-о-о, — тоже мне в губы, — если мы так хотим — можно… никто не узнает. Прикоснись ко мне, Ма-а-ад. Я с ума схожу. Пожалуйста. Только руки… это ничего не значит. Это можно… я точно…

Проник в нее пальцем, не давая договорить, и взвыл, когда она сама запрокинула голову, закатывая глаза и кусая губы, тесно обхватывая мой палец изнутри. Такая мягкая и влажная. Горячая, как кипяток. Двигает ладонью по моему члену, пока я вонзаюсь в нее и зверею от желания терзать ее рот губами. Но этого точно нельзя… это, как если бы мы были любовниками. Жалкие мысленные барьеры, рамки, в пределах которых мы вроде бы ничего не нарушаем. Грязная ложь собственной совести.

Бля-а-адь. Схватился за стену, содрогаясь в преддверии оргазма, жадно впитывая в себя ее стоны и этот образ с дрожащими губами, с пьяным, голодным взглядом.

— Я люблю тебя, Ма-а-ад… я люблю тебя, — задыхается, хаотично лаская мой член и содрогаясь под толчками моих пальцев. Закричала в тот момент, когда я дернулся в ее ладони с громким стоном. В миллиметре от губ Найсы. И меня пронизывает острыми волнами запретного, дичайшего наслаждения, от которого пот вместе с каплями дождя катится по спине и по лицу. От оргазма сводит судорогами все тело.

А потом яростными ударами кулака возле ее головы, до хруста костяшек пальцев, глядя, как она вздрагивает, и по щекам вместе с дождем катятся слезы.

— Да будь все проклято! — заорал я и врезал еще раз по камням, не чувствуя боли, но ощущая, как кровь заливает запястье.

— Мы и так прокляты, — прошептала она и, перехватив мою руку, поднесла к губам, целуя раны, пачкаясь и глядя мне в глаза… — Ты этого еще не понял?

Да, она была права — мы и так прокляты… внутри вместе с ядовитой горечью плескалось безумно-радостное понимание, что это взаимно. Только вряд ли кому-то из нас от этого станет легче. Мы оба знали — это только начало. Мы падаем… и будем падать все ниже. Однажды мы разобьемся.

Перестрелка, которая длилась несколько изнуряющих минут, стихла, и я приподняла голову, стараясь рассмотреть в кромешной тьме, кто нас окружил и сколько солдат Фрайя охраняют машину. Под пальцами растекалось что-то липкое, и я знала, что именно. Металлический запах крови вбивался в горло с каждым вздохом, доказывая мою правоту. Кого-то из игроков подстрелили или убили.

Если на нас напали мятежники, то, возможно, я приближусь к своей цели намного быстрее, чем думала. Впрочем, Советник мог устроить любой спектакль с этой же целью. Но что-то мне подсказывало, что Советник здесь ни при чем. А спектакль устроил далеко не он, а моя белобрысая новоиспеченная подружка.

— Все целы? — спросила тихо.

— Нет, кажется, очкастую зацепило. Не шевелится, — голос Лисы почти сливался с тишиной, настолько тихо ответила, и я знала, что она прислушивалась так же, как и я, к тому, что происходит вокруг. Потом дернула решетку, несколько раз коснулась браслетом железа и посмотрела на меня:

— Магнит забыли включить. Здесь должен работать магнит, не только блок.

Мятежники все еще не напали на грузовик, но основательно проредили конвой. Я видела головы солдат, тесно прижимающихся спиной к высокому кузову грузовика. Они, как и мы, беспокойно озирались по сторонам в поисках потенциальной угрозы. А я эту угрозу ощущала каждым нервом.

— Ты видишь кого-то? — голос одного из конвоиров послышался где-то слева.

— Нет.

— Не стрелять без моей команды — пусть эти твари повылазят из кустов. Мы и так до хрена патронов истратили.

Я бросила взгляд на Лису и приподняла закованные руки, кивнула в сторону солдата, стоявшего ближе всех к решетке — у него за поясом виднелся ствол помимо винтовки в руках. Я могла бы просунуть руки и зажать ему горло… но это могло сработать, если бы кто-то из нас оказался снаружи.

— Нет. Не выйдет, — сказала Лиса и отвернулась, всматриваясь в темноту. Затишье. Временная передышка перед новой волной. Я это понимала. Знала, что означает вот такой перерыв — противник собирается с силами или готовит ловушку. Хорошо это или плохо — одному дьяволу известно.

— Сколько нас?

— Пятнадцать, не считая Хена и водилы. Троих потеряли.

— Так и будем стоять? Может, они уже ушли.

— Черта с два. Затаились. Неон хитрая мразь. Если напал, значит, пойдет до конца.

— Думаешь, ему нужен грузовик?

— Нет, думаю, ему нужно то, что в грузовике.

— Так он не знает, что мы перевозим.

— Если только не увидел трансляцию. Мы не исключаем, что ублюдок уже давно захватил пункт управления у северной стены. Слишком часто оказывается там, где не должен.

— Либо кто-то из наших стучит.

— Тоже верно. Надо проверить, может, и правда свалили. Недавно мы хорошо их потрепали. У Нео так уж много людей сейчас. Он не станет рисковать своими солдатами, они могли понять, что им нас не осилить, и уйти.

— Как, блядь, проверить?

— Эй, Свифт, иди к кабине и доложи Хену обстановку. Скажи, что мы думаем — мятежники ушли.

— Ну ты и…

— Заткнись. Пусть проверит. Не то до утра торчать тут будем, а я жрать хочу и трахаться. Хен обещал всем скормить сегодня на пробу очкастую и синеглазую. Белобрысая так себе. Худая слишком и сиськи с дулю. У меня даже не встал, не люблю со всеми.

— Привередливый какой. А мне б любую, и по хрен с кем, лишь бы дырки все на месте имелись, и мне одна свободная досталась.

— Я свой не на помойке нашел, чтоб в каждую шлюху им тыкать. А вот синеглазая мне в самый раз… я б ее.

— Хен сам на нее глаз положил. Наиграется и тогда нам отдаст. Решим, кому это мясцо достанется. Разыграем, как и всегда. Ты мне, кстати, задолжал, если помнишь.

Снова шаги и голоса возле кузова. А я ощущаю в тишине все то же напряжение. Не ушел Неон. Я это кожей чувствую. Выжидает он. Нападет, когда меньше всего ожидать будут.

— Чисто. Никого нет, — донесся чей-то голос.

— По местам. Трогаемся дальше. Кажется, твари отступили.

Я усмехнулась уголком рта. Он бы не отступил никогда. Если только это не была его стратегия. Обернулась на девушку в очках и мысленно выругалась, она была мертва. Осколки разбитых очков торчали из ее левого глаза, а лицо залило кровью. Выдернула осколок из тела, повертела в пальцах, разглядывая его и чувствуя, как пульсирует в мозгу сумасбродная идея. Посмотрела на Штыря и на Молчуна, прищурилась и приложила окровавленный палец к губам. Штырь тут же отвернулся. Кажется он сдулся насчет того, чтобы стать моим покровителем.

— У нас здесь труп, — крикнула я и, бросив взгляд на Лису, кивнула на конвой. Подняла два пальца и потом жестом показала на себя, а потом на нее и изобразила пистолет, бросила ей стекло. — Уберите его отсюда.

— Да! Мы не будем ехать с мертвецом, здесь все в крови.

— Заткнитесь, суки.

— Она по всему кузову катается, пачкает пол мозгами. Убери-и-ите ее, — Лиса завизжала, а я вместе с ней. — Я трупов бою-у-усь.

— Вот твари. Свифт, Бари, гляньте, что там у них по полу катается…

Лязгнул замок на клетке, и двое конвоиров залезли в кузов, склонились над трупом.

— Хен, они не врут, одну пуля задела. Дохлая. Дохлее не бывает. Что с ней делать?

— Выбросьте на дорогу и поехали.

Едва они приподняли труп девушки, как мы с Лисой набросились им на спины. Я перекинула скованные руки через голову конвоира и зажала ему горло. Началась возня, он судорожно дергал ногами, пытаясь освободиться, а я, вжимаясь спиной в решетку, давила все сильнее. От напряжения болел каждый мускул. Я зажмурилась и стиснула челюсти, слыша, как хрипит ублюдок, судорожно вскидывается от последних конвульсий мучительной агонии. Открыла глаза и увидела, как Лиса полосует горло второго ублюдка осколком от очков, так же глядя на меня. Тот хрипел и захлебывался кровью, а Штыря выворачивало на пол всем, что он съел вчера, а может и позавчера.

— Что вы там возитесь? Выбросили труп? Или вы его там трахаете?

Я перевернула одного из конвоиров, ощупывая его карманы в поисках ключа-магнита и оружия. Пусто. Чтоб его. Пусто! Отрицательно качнула головой и Лиса, обыскав «своего». Внезапно снова раздались выстрелы, грузовик дернулся с места, быстро набирая скорость.

— Прыгайте! — крикнула я, отталкивая конвоира ногами и пробираясь к открытой решетке. Пули свистели так близко, и от каждого звука в голове отщелкивала секундная стрелка. Потому что, как известно, пуля-дура. Она не выбирает никогда. У нее своя четкая траектория.

Я видела, как соскочил с кузова Молчун и покатился к обочине. Умный засранец. Быстрее всех понял, что к чему.

— Включить магнит! Выдвинуть шипы! Полная скорость! — голос Фрайя перекрывал рокот двигателя и звуки выстрелов. В ту же секунду я почувствовала, как меня придавило к решетке, выкручивая руки с такой силой, что от резкой боли я закричала. Твари-и-и! На глазах непроизвольно выступили слезы. Грузовик подскакивал на ухабах, накренялся в стороны, и я видела, как трупы конвоиров скатились назад и выпали на дорогу. Мертвую девушку прижало к решеткам так же, как и нас. Жуткое зрелище, от которого Штырь продолжал судорожно блевать.

— Сворачивайте к стене и оттуда на мост, — донесся голос Фрая с кабинки.

— Он ненадежный, может не выдержать. Грузовик тяжелый. Мы и груз. Риск.

— Вперед, я сказал. Твари преследуют нас. Загоняют в тупик у стены. Здесь только две дороги. Через мост проскочим, еще час, и включится барьер. Они нашего возвращения ждать не будут. После четырех комендантский для всех.

Морщась от боли, я всматривалась вперед: несколько мотоциклов гнались за грузовиком, пули впивались в днище кузова, свистели где-то внизу — стреляют по колесам. Грузовик выскочил на узкий мост над бешено бурлящей рекой, и я беспомощно дернула руками. Если грузовик перевернется в воду с моста — мы обречены.

— Вызывай подмогу, пусть дают вертолет. Нас мало, мы не продержимся.

Сцепив зубы, я снова и снова пыталась оторвать руки от решетки, но от усилий казалось, в глазах лопаются сосуды. Грузовик накренило в сторону, а потом резко в другую, и я дернулась, почувствовав, как в предплечье впилась пуля. Твою ж мать. Посмотрела на Лису, но та зажмурилась и снова что-то шептала. Молится, что ли. Вовремя-то как. Тоже мне, монашка.

Штырь, кажется, вырубился. Постаралась рассмотреть рану у себя на плече, но не могла. Если не задело артерию, буду жить. Судя по тому, как медленно расползается кровь — не задело.

— Завал впереди! Су-у-уки! Они нас загнали в ловушку! Знали, что по мосту поедем. Твою ж мать!

Конечно, знал. Я ухмыльнулась. Он каждый ваш вздох наперед просчитал, ублюдки.

— Сворачивай в лес. Сейчас!

Грузовик выскочил с дороги и понесся по узкой тропинке, ломая деревья. Внезапно он резко остановился, и нас швырнуло на пол. Видимо, магнит перестал работать, скорей всего, пробило двигатель, и начался сбой в электронике. В ту же секунду в кузов запрыгнули солдаты и выволокли нас наружу, швыряя на землю.

— Мордами вниз, мрази, не шевелиться! Вы все трупы. Когда выберемся отсюда и я узнаю, кто из вас убил солдат — сниму шкуру живьем.

Пнул ногой Штыря в живот, и тот глухо застонал.

— Что пищишь? Мясом хочешь стать? Так мы тебе это организуем!

Я слышала, как Фрай что-то говорит по рации. Потом бросил взгляд на нас и снова на своих:

— Уводите этих в лес к плато у стены. Нас подберут прямо оттуда. Грузовик взорвать.

Раздался рокот приближающихся мотоциклов. Притом со всех сторон. Адреналин снова взорвался в венах. Теперь я уже точно знала, кто нас преследует. Это его почерк однозначно. Продумал все до мелочей.

— Поздно, Хен. Они нас окружают.

— Гребаный ублюдок все просчитал. Нам отсюда только пешком до стены и к четырем вряд ли успеем с этими, — кивнул на нас.

— Врубайте камеры, — заорал Фрай в рацию. — По всему периметру. Онлайн трансляция. Ждем вертолет.

— Командор сказал держаться без вертушки. Риск большой.

— Передай, что мы без грузовика остались, теряем своих. Если увяжется погоня, не уйдем. Груз может к мятежникам попасть. Отбой!

Он сделал несколько выстрелов в воздух.

— Эй! Неон! Поиграем? Новый раунд. Пусть на материке видят, как ты нарушаешь законы острова. Как думаешь, насколько снизится твой рейтинг и какую цену назначат за твою голову?

— А мне по хрен. Отпусти пленных и отдай продовольствие с оружием, и, может быть, сегодня тебе не отстрелят яйца.

Я зажмурилась, услышав его голос, стиснула челюсти. По телу прошла волна дрожи, и сердце забилось в горле. Говори! Говори еще, черт тебя раздери, я столько лет не слышала тебя. За каждое слово можно сдохнуть раз десять и снова воскреснуть… пока я сама не убью тебя. Хочу слышать твой голос, сукин ты сын.

— Игроков, Нео, игроков. На острове нет пленных. Есть игроки и преступники. Ты относишься к числу последних. Отступай! Здесь сейчас будет вертолет, и вас размажут, как мешки с дерьмом.

— Блеф, Фрай. Не размажут. Вертолетом рисковать не станут. Командар лучше подставит твою задницу. Отдай нам мясо, еду и оружие. Мы отступим.

— Подойди и возьми, ублюдок. Я подожгу грузовик и уйду в лес. Останешься ни с чем.

— Давай поиграем, Фрай. Один на один. Ты и я. Честный бой. Или зассал?! Если замочу тебя, уведу всех и жратву заберу, а если ты — то ничего не потеряешь. Что тебе будет за потерю отряда, игроков и мяса, а, Хен? Вазелин заказал с материка?

Я приподняла голову, силясь рассмотреть Неона. Он явно где-то близко. Но конвоир вдавил меня ботинком в землю и ударил прикладом между лопаток.

— Не дергайся, шлюха. Башку отстрелю.

— Честный бой с тобой? Ты раб, Неон. Восставший против хозяев пес. Таких, как ты, казнят без суда и следствия. Ты никто, чтоб я с тобой, мразью, дрался.

— Сначала поймай, потом будешь мечтать. А пока что можешь дрочить на эту идею по ночам. Ну так что, Фрай? Или боишься, что я тебя раздеру голыми руками?

— Ты мертвец, Неон! Дохлятиной от тебя за версту прет! — повернулся к нам: — Все! Уходим! Врассыпную. Встретимся у плато.

Нас за шиворот подняли с земли, толкая прикладами в спины в сторону деревьев. Опять заморосил дождь, и где-то сверкнула молния. Теперь я отчетливо видела силуэты за деревьями. Нас окружили почти со всех сторон. Оставалось только отступать назад, за грузовик. Он мог послужить своеобразным щитом от стрел мятежников. Я пока что совершенно не понимала, что здесь происходит. Кого они называют мясом и почему. Что именно давала трансляция Хену, я еще могла понять, но зачем он решил сжечь грузовик? Это потеря ценного груза… или они перевозили что-то более мелкое и ценное? А мы и продовольствие лишь прикрытие? Похоже на правду. Иначе Хен не бросил бы грузовик.

Один из конвоиров полил машину бензином. И в это момент я увидела, как из-за деревьев высыпались люди в полумасках на лицах. Солдаты тут же открыли огонь, но это не останавливало мятежников. Они бежали на нас. В нескольких солдат Фрайя впились стрелы, и они с хрипами заваливались в грязь. Я в очередной раз усмехнулась — значит, все же лук и стрелы круче ствола, да, Мад? Дешево, надежно и сердито. Притом всегда доступно. А ты мне не верил. Кичился своей пушкой.

— Твою мать! Их до хрена!

— Поджигайте грузовик. Не дайте им продовольствие, оружие, все что можете — унести на себе, остальное в топку. Вырубайте камеры, мать вашу! Мясо и игрока с собой. Пошли, суки.

Один из конвоиров толкнул меня в спину, схватил за затылок… и только сейчас я поняла, кого они называли мясом — нас. Они называли мясом женщин. Это мне забыли сообщить на материке. Чего я еще не знаю? Получается, женщины здесь не игроки, а нечто сродни продовольствию?

— Мы никуда не пойдем, — зашипела я.

Извернулась и лягнула его в живот коленом, с силой ударила сцепленными руками по затылку. В воздухе свистели стрелы, и слышались выстрелы. Солдаты Хена отстреливались, прячась за деревьями. Конвоир ударил меня кулаком в раненое плечо, и я со стоном упала на колени. Схватил за волосы, пытаясь поднять с земли, но я впилась зубами в его ляжку через штаны, вмазал по лицу, за горло поднял с земли и сильно тряхнул, а у меня от боли все тело свело.

— Сука конченая! Думаешь, они тебя освободят? Черта с два. Неон животное. Похлеще командора. Мясо у него в расход идет в первый же день. Сапоги ему лизать бу…

Он не договорил, а я дернулась, когда мне на лицо брызнула его кровь, а между глаз ублюдка слегка завибрировала рукоять кинжала. Он вошел точно в переносицу. Солдат медленно завалился на спину, глядя в небо застывшим взглядом.

Я сплюнула и вытерла лоб и щеки руками.

Тяжело дыша, осмотрелась по сторонам. Все усеяно трупами солдат и нескольких мятежников. Некоторые сцепились в рукопашной. Дикие крики и возня, хрипы и стоны. Завоняло смертью. Я этот запах всегда остро чувствую. Он забивается в легкие и потом еще долго отдает металлическим послевкусием.

Поискала взглядом Лису со Штырем и не увидела. Их могли увести в лес, а может, мятежники уже схватили других игроков. Я видела, в чью сторону был перевес. Слишком много мертвых тел в камуфляже вокруг. Люди в полумасках дерутся с теми, кто не успел уйти за Хеном. Жестокая драка. Мясорубка. Настоящая резня. Мятежники орудуют ножами и лесками.

Перед глазами расходились разноцветные круги, и слегка подташнивало от слабости. Я совсем забыла про рану в предплечье. Вспомнила лишь тогда, когда поняла, что и сама падаю в грязь рядом с убитым конвоиром. Слегка прикрыла глаза и вдруг почувствовала, как кто-то перевернул меня на спину.

— Нашел еще одну, Неон. Вроде живая. Вставай, сучка! Чего разлеглась? Валяться будешь, когда тебе скажут.

Поднял за шиворот, удерживая одной рукой и осматривая с ног до головы. Над полумаской сверкают масляно-голубые глаза. Знакомый блеск похоти и жажды крови. Он шарил по моему телу рукой и в предвкушении причмокивал губами. Я видела, как они шевелятся под шерстяной материей.

— Себе заберу. Воспитаю слегка и буду пользовать. Красивое мясцо. Сочненькое. Вкусное.

— Руки убрал! Не здесь и не сейчас. Нео решает, кому мясо достанется.

— Отвали, Шан. Это теперь мое мясо. Я нашел. У меня давно своего мяса не было.

— Что там у вас? — и снова от звука голоса по телу волны электричества, и кровь закипает в венах, мешая сделать вздох. Не думала, что спустя столько лет буду реагировать на него так же… Острым отчаянным восторгом влюбленной до безумия идиотки.

— Шан бабу нашел. Себе забрать хочет.

Я сцепила зубы, видя, как к нам приближается мужчина, и каждый его шаг пульсирует в висках глухой болью. Уплывающее сознание лишь слегка смягчает эту невыносимую пытку, я кусаю губы, чтобы не заорать, когда он подходит еще ближе, и я вижу ярко-зеленые неоновые глаза, которые впиваются в меня, как тысячи острых иголок, пронизывая насквозь, заставляя начать дрожать.

— Отпустил. Мясо братства, Одноухий. Не твое.

Тот, кого назвали Одноухим, сильнее сжал пальцы па моем горле и прижал за шею к себе.

— Мое. Я выкуп отдам.

— Я сказал отпустить. Потом уладим чье. Ты знаешь, как это решается.

Смотрю на него и слышу, как учащается собственное дыхание, а из груди рвется вопль. Контроль дрожит в яростном, нечеловеческом напряжении, дергает цепи, раздирает терпение и силу воли. Зеленые глаза смотрят на меня. Ни одной эмоции. Неоновый холод. Словно не узнал. И я кусаю губы сильнее, до крови, чтобы не издать ни звука.

— Эй, Нео! Мы троих в плен взяли. Грузовик на ходу. Бензобак запаяем, и можно двигать к нашим.

Перевел взгляд с меня на здоровенного мужика, который кричал ему издалека, удерживая двоих пленных солдат за шкирки, как котят. Казалось он ростом со скалу, и один его огромный кулак был размером с мужскую голову.

— Или порешим их? На хер нам лишние рты.

— Нет, Глыба! Отгружай в грузовик. Нам нужна информация. Мясо везите с ними. Всех, кроме, — повернулся опять ко мне, прищурился, рассматривая, но все так же отстраненно, как и несколько минут назад, — кроме белобрысой — она моя. Я ее ждал. А эту…, — помедлил ровно несколько ударов моего сердца, — эту тоже в грузовик.

Закрыла глаза, медленно выдыхая. Значит, все же за ней. Сучка оказалась права. Остро лезвием по сердцу, вскрывая старые шрамы до мяса.

В тот же момент тот, кого назвали Одноухим, развернул меня к себе, пристально разглядывая масляными глазками с красными прожилками на белках, голову на бок склонил.

— Мое мясо. Запомни, ты — мое мясо, и сегодня я буду тебя, — принюхался к моим волосам, — жа-а-арить.

Положил ладонь ко мне на грудь, ущипнул за сосок, а я дернулась, оскалившись, как зверь. Если б могла — впилась бы зубами ему в лицо и грызла до кости. Но в тот же момент увидела, как в горло Одноухого уперлось длинное лезвие кинжала.

— Я сказал руки убрал. Здесь нет ничего твоего, пока я так не решил.

— У тебя есть много мяса, Нео! Ты еще одну себе нашел. А мы месяцами без телок. Я трахаться хочу. Она вкусная… от нее пахнет чистой, белой сучкой. Она наверняка розовая между ног, как ракушка с материка.

Провел языком по моей щеке, в ту же секунду его пальцы разжались, и я снова рухнула на колени, глядя затуманенным взглядом на то, как Неон удерживает Одноухого за язык, поигрывая сбоку лезвием кинжала, слегка царапая его с обеих сторон, пуская кровь.

— Зачем тебе язык, верно, Шан? В нашем деле он совершенно лишний. Руки есть, глаза и ноги. Даже член. Зачем тебе язык, м? Он тебе надоел, правда?

— М-м-м-м-м-м, — мычит Одноухий и дергает головой из стороны в сторону.

— Я сказал, чтоб не трогал ее?

Тот слегка кивал и мычал.

— Сколько раз сказал? ТРИ! Мать твою. ТРИ РАЗА!

— Нео! Уходим. Вертолет приближается. Все. Сваливаем.

Брат отпустил Одноухого и вытер кинжал и пальцы о его куртку.

— Живи пока с языком. Позже решим, чья она. Грузовик поведешь, понял? Пошел!

Одноухий быстро закивал и бросился к машине, а я увидела, как Неон медленно повернулся ко мне.

— Встать!

Я попыталась, но ничего не вышло. Слишком ослабла. Только пошатнулась и упала обратно. Он склонился ко мне и рывком поднял с земли, удерживая под руками. Встретилась с ним взглядом и вздрогнула, чувствуя, как саднит в груди и наворачиваются слезы. Так близко… Боже, как близко. Через столько лет. Всхлипываю, задыхаясь, а он смотрит на мою майку, по которой расползлось кровавое пятно. Обхватил пятерней мой затылок и снова в глаза… а мне кажется, в душу, в сердце. Туда, под вскрытые шрамы, солью. Так, что от боли скулы сводит, и перед глазами темнеет.

— Ма…

— Заткнись. Просто заткнись, — а пальцы грязь со щек моих вытирают, и лицо его исказилось, как от боли, сильнее волосы на затылке сжимает, и ноздри раздуваются сильно и быстро, а потом хрипло, сквозь стиснутые зубы:

— Мать твою… Бабочка-а-а!

Обмякла, оседая, погружаясь в ослепительный неоновый цвет его глаз, и почувствовала, как тут же подхватил на руки, прижимая к себе.

После той ночи на мысе мы не просто отдалились, а стали чужими, насколько вообще могут быть чужими люди, живущие в одном доме. Я почти не видела Мадана. Он бывал где угодно, но только не под одной крышей со мной. Мне казалось, что он меня возненавидел еще сильнее, чем раньше. Я эту ненависть ощущала кожей, каждой своей клеточкой, если встречалась с ним взглядом или ловила этот взгляд на себе. Его ярко-зеленые глаза темнели и напоминали грязную заводь с разводами электрических линий. Я дерзко отвечала ему вздернутым подбородком и надменной улыбкой, он щурился и отводил глаза в сторону. Я ни о чем не жалела, а он жалел. Меня это убивало. Каждую секунду день за днем это раздирало мне нервы. Адская пытка под названием семейные ужины и праздники, когда брат отчужденно молчал и со скучающим видом ожидал окончания застолья, чтобы уйти из дома с друзьями. Брат! Я ненавидела даже это слово. Как приговор к высшей мере. Вечная пытка запретом и совестью.

Я знала — себя он тоже презирал за слабость, за то, что позволил тогда сорваться. Если мы и пересекались в доме, Мад просто молча проходил мимо, иногда даже не здороваясь. Словно это я во всем виновата. Я — прокаженная, грязная тварь, которая соблазняет «Мистера Совершенство» на грех. Каждый день превращался в пытку… а я уже не могла не думать о нем. Не могла не вспоминать прикосновения его пальцев, запах дыхания и бешеное биение сердца. Взгляд его обезумевший, вместо тысячи слов.

Как же это невыносимо больно — скрывать то, что чувствуешь, ненавидеть за это себя, нас обоих, обстоятельства. И стараться не думать. Искренне стараться. Он был сильнее меня намного, по крайней мере тогда. Ему это удавалось лучше, и за это я его тоже ненавидела. За то, что живет с этим дальше, встречается с девушками, ходит на свидания, отрывается с друзьями и притворяется, что ничего не произошло… винит в этом меня, избегает.

Иногда мне хотелось взобраться на самый верх мыса и броситься вниз головой, чтоб все это прекратилось, а иногда мне хотелось, чтобы он сорвался опять, и пусть весь мир сгорит ко всем чертям. И я провоцировала, убеждаясь снова и снова, что ему не все равно. Женщины коварны по своей натуре. Коварны с самого детства. Мы всегда чувствуем, если мужчина нас хочет, на уровне подсознания, каким-то первобытным инстинктом. А еще мы умеем это желание пробуждать, дразнить, поджигать угли и подливать бензина, чтоб запылало так… чтобы мы в этом костре сами сгорали до костей. И я горела. Каждый проклятый день горела, и мне хотелось утянуть его за собой.

Я видела, как он на меня смотрит, когда лежу в купальнике возле бассейна, как провожает взглядом, если надела короткую юбку. Тем самым тяжелым, свинцовым, от которого дрожит каждый нерв, и сердце трепыхается от триумфа и адреналина. С ним я превращалась в невменяемую стерву, в психопатку неадекватную, готовую на все, лишь бы покачнуть его равновесие. Понимала, что толкаю нас в бездну, и не могла остановиться. И чем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее я сходила с ума и сводила с ума его. В какой-то мере это было местью за все те унижения, которым он подвергал меня в детстве, за все оскорбления и грязные словечки, которые кидал в мой адрес сейчас. Я хотела его падения… пусть и понимала, что падать мы будем вместе, а возможно, падать буду я сама.

Отношения Мадана с отцом становились хуже день ото дня. Я иногда слышала обрывки их ссор, видела, как мачеха рыдает у себя в комнате после того, как брат, в очередной раз хлопнув дверью, уходит куда-то, а отец кричит ему вдогонку, что он может больше не возвращаться. Потом ураган стихал, и вроде наступал штиль. Обманчивое затишье, в котором тикали часы, отсчитывая последние секунды до взрыва.

Все начало портиться после того, как застрелили адмирала Ранди во время церемонии вручения награждения офицеров подразделения Свободной Независимой Армии Республики — СНАР. К нам нагрянула полиция с обыском. Отца увезли в Капитолий для допроса. Я мало в этом разбиралась. Но как только порог нашего дома переступили люди в черном камуфляже, я бросилась в комнату Мадана и, забрав все листовки, засунула их в свой школьный рюкзак. Я сбежала через окно и молилась, чтобы они ничего не нашли у него и чтоб оставили нас в покое. Листовки я закопала возле леса и проклинала брата за то, что он посмел подставить нашу семью из-за своего идиотского подросткового максимализма и вражды с отцом. Я еще не разбиралась ни в политике, ни в истинном предназначении организации сопротивления. В тот момент я была просто влюбленной девчонкой. Влюбленной в своего собственного брата.

Самого Мадана я тогда нашла у своей одноклассницы. Пирс сказал мне, где он, когда я обзванивала всех его друзей и, наконец, дозвонилась до Ломдарти, который тоже ответил мне далеко не на первый звонок. Просто Пирс был ко мне неравнодушен, и когда я вытрясла из него правду, то побежала к дому этой сучки Мардж.

Мадан и правда оказался там, наверняка благополучно трахал ее всю ночь, пока у нас шел обыск и допрашивали отца с мачехой.

Родители Мардж уехали в командировку, и, увидев несколько знакомых спортивных автомобилей, я поняла, что ночью здесь была очередная гламурная вечеринка.

Правительственный городок, как вертеп грехов и тайных пороков, где каждый притворялся праведником, ходил по воскресениям в церковь, а на самом деле хранил свои постыдные скелеты в шкафу. Лицемеры, прикрывающиеся религиозностью и готовые осудить каждого за малейший проступок, даже не подозревали, что творят их собственные дети.

Пока родители решали проблемы глобального масштаба, отпрыски, предоставленные сами себе, устраивали апокалипсис местного разлива. С наркотиками, групповушкой и алкоголем.

— Найса! Убирайся отсюда! Тебя не приглашали! — Мардж округлила и без того круглые, чуть на выкате, карие глаза, когда я оттолкнула ее в сторону и ворвалась в дом. Повсюду царил хаос. Голые парни и девушки спали прямо на полу и на диванах. Пустые бутылки валялись под ногами, дорожки наркоты белели на столах, и в доме плотно повисла завеса табачного дыма.

— Мад! Я знаю, что ты здесь. Выходи, мать твою! — крикнула я, сжимая руки в кулаки.

— Убирайся из моего дома, ведьма! — шипела Мардж, но я не обращала на нее внимания.

— Мад!

Он вышел откудова-то сверху, спустился по лестнице, в одних джинсах и босиком, выволок меня из дома за шиворот и грубо толкнул в плечо:

— Ты следишь за мной, Гусеница? Всех друзей обзвонила? Что тебе надо, м-м-м? Отвали от меня!

— Не льсти себе. Ничего мне от тебя не надо. Отца увезли на допрос.

Мадан прищурился и презрительно ухмыльнулся. От него разило алкоголем, и глаза все еще были подернуты пьяной дымкой. Я никогда не видела его таким раньше.

— Меня не волнуют его проблемы. Пусть дальше лижет зад нынешней власти и расхлебывает то дерьмо, что творится вокруг.

Я бросила взгляд на Мардж — говорит при ней, значит, они заодно. Снова кольнуло больно в груди. Со мной он никогда не был откровенен. Родной и до безумия чужой. Настолько чужой, что от одной мысли об этом меня накрывало волной чудовищной боли.

— Он твое дерьмо расхлебывает! Твое! Может, вернешься и мать свою успокоишь? У нас весь дом вверх дном перевернули.

— А зачем ей я? У них у всех есть ты. Любимая доченька. Иди подотри ей сопли. Притворись, что любишь ее, лицемерка.

Я его ударила. Да так сильно, что ладонь вспыхнула болью. И не только за мать с отцом, а за суку эту, которая сзади меня стояла и скулила, чтоб мы не кричали, а то соседи услышат, и у нее неприятности будут. Так и хотелось шваркнуть ее об стенку, чтоб заткнулась. От одной мысли, что только что он ее имел, мне хотелось заорать до боли в горле и убить их обоих.

— Какой же ты урод! Самовлюбленный ублюдок, который корчится от зависти. Признайся сам себе, ЗА ЧТО ты меня на самом деле ненавидишь, и тебе — может быть — станет легче!

Он ударил в ответ. Ударил сильно, так что голова склонилась к плечу, и я пошатнулась, почувствовала, как по подбородку потекла кровь из разбитой губы. Это был первый раз, когда он поднял на меня руку. Но самое страшное — я не увидела в его глазах ненависти… он смотрел на меня с какой-то саднящей болью, и мне вдруг показалось, что это какой-то отвратительный спектакль. Для меня лично. Чудовищное представление, где Мадан и режиссер, и актер в одном лице, а зрители, которые должны поверить в реальность происходящего — это я и Мардж. И это отвратительней, чем если бы он был искренен в своей ярости.

— Ты мне никто, поняла? Ни-кто! И звать тебя ни-как! Не знаю, на какой помойке тебя вообще родили. Пошла вон! Больше никогда не следи за мной! Никогда не приближайся ко мне!

Я пятилась от него назад, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Не помню, как бежала прочь, вытирая слезы, захлебываясь обидой и отчаянным желанием сдохнуть. Я тогда спряталась на мысе и просидела там до самого вечера. Он не пришел за мной, как раньше, а я облизывала израненную губу и понимала, что уже и сама схожу с ума, срываюсь с какой-то грани, откуда нет пути назад. Но я там одна. Мадан не хочет быть там со мной. Он не изменился. Ничего не изменилось. Он все так же меня ненавидит. Я должна смириться… Смириться? Это слово было не про меня. Я не умела.

Мадан вернулся домой почти под утро, а мне не спалось… я его ждала. Я хотела раз и навсегда получить ответы на свои вопросы. Он зашел с черного хода, стараясь не шуметь, а у меня сердце в горле забилось, когда увидела силуэт в проеме кухни. Щелкнула выключателем, давая понять, что я здесь. Но он окинул меня отрешенным взглядом и прошел мимо к холодильнику.

— И тебе доброй ночи, Мадан.

Не ответил, доставая ледяную минералку и кусок ветчины. У меня в горле снова запершило от обиды и злости. Смотрела на него, и ярость волнами перекатывалась по телу вместе с отчаянным желанием раскрошить его ледяное спокойствие. Волосы взъерошенные, пару пуговиц на рубашке нет, все так же воняет алкоголем. С ней до утра развлекался. С сучкой этой, из-за которой меня ударил.

Села на краешек стола, глядя, как он достал нож и бросил взгляд на мои голые ноги. Заметила, что его левая рука забинтована, и бинт пропитался кровью. Опять подрался с кем-то.

— Родителей нет дома, — тихо сказала я. — Может, поговорим?

Никакой реакции. Он молча нарезал ветчину на бутерброд, стараясь не смотреть на меня, а я сидела рядом на столе и просто наблюдала, как скользит нож и как сильно сжимают его пальцы рукоять.

— Тебе не обязательно меня избегать, Мадан. Что сделано — то сделано. Наверное, давно хотел, да?

— А я и не избегаю, — ответил мрачно и налил минералку в стакан. Выложил на поднос два бутерброда, стараясь не смотреть на мои ноги и все же цепляясь за них взглядом. — И да, хотел.

— Чувствуешь себя победителем?

— Конечно. — И прошел мимо меня обратно к холодильнику, вернул остатки ветчины и бутылку на место.

— Тебе нравится притворяться, что ничего не происходит? Говорить мне, что я никто? Унижать перед своими?

— А ничего и не происходит, — ответил он и направился к двери с подносом. Но я догнала и преградила дорогу. — И да, мне все это нравится. Я подонок, Найса. Ты разве не знала? Осознай и смирись. Дай пройти.

— Ты шарахаешься от меня, как от прокаженной, как от черта. Боишься меня, да? Страшно смотреть своим демонам в глаза?

Усмехнулся уголком рта и посмотрел на меня наконец-то.

— Это кто демон? Ты, что ли? Отойди. Я устал и хочу спать. Не знаю, что ты там себе вбила в голову, но мне не о чем с тобой говорить. Ничего не было. И перестань ходить за мной. Это унизительно.

— Конечно устал. Трахал свою шлюху.

Выбила поднос из его рук и вцепилась в воротник рубашки.

— Я думаю о тебе…, — прохрипела, глядя ему в глаза. — Ты понимаешь, я каждый день думаю о тебе!

— А я о тебе не думаю. — Сбросил мои руки. — И тебе не советую. Держись от меня подальше, Гусеница. Мы доживем в этом доме, сколько положено, и разбежимся в разные стороны.

Я толкнула его в плечо.

— Лжешь! Посмотри мне в глаза и скажи, что не вспоминаешь, как я к тебе…

Резко закрыл мне рот ладонью и поднял на меня тяжелый взгляд.

— Чего ты хочешь, Гусеница? М-м-м? Чего ты добиваешься? Чтоб нас услышали? Застали? Зачем с ума сводишь? Я на грани… я скоро сорвусь. Понимаешь? Не толкай меня туда!

Тряхнул сильно за плечи.

— Хватит!

— Это же когда-нибудь закончится, Мад?

— Закончится. Перестань об этом думать, и закончится!

— А ты перестал?

Взгляд на его губы перевела, и дышать стало опять трудно. Руку его себе на шею положила и повела ладонью вниз по груди. Но он оттолкнул меня.

— Не смотри на меня так!

— Как так?!

— Вот так, как сейчас. Вообще не смотри на меня, Найса. Уйди. Не подходи ко мне.

— Это ты не смотри! Не заходи ко мне по утрам, не подглядывай за мной в душе, не отгоняй от меня парней. Сможешь?! Или будешь вечно притворяться? А я не могу. На шлюх твоих смотреть, знать, что ты там с ними… и я никто тебе. Да, никто. Я ТАК НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!

— А я могу! Да, я, черт тебя раздери, могу! Если ты не будешь мешать. Если исчезнешь с глаз, растворишься, перестанешь манить меня, соблазнять. Хватит, Найса-а! Я скоро убью нахрен кого-то. Ты не понимаешь, что я не железный?

— Меня, да?

— Мог бы — убил бы. — И я впервые увидела этот загнанный взгляд безумца, который от отчаяния готов на что угодно. Возможно, тогда я даже не представляла, до какой степени и на что именно мог быть готов Мадан. Я все же думала, что знаю его.

Оттолкнув меня к стене, он взбежал по лестнице к себе в комнату и хлопнул дверью. Вытирая слезы, я пошла в ванную. Из комнаты брата доносилась музыка. Орала так громко, что мне хотелось зажать уши руками, чтобы не слышать. Веселье посреди моего полного поражения. Открыла воду и стала под душ в одежде, закрывая глаза и чувствуя, как печет в горле от рыданий.

Дверь открылась неожиданно, и я увидела его. Бледного, с горящими глазами. Дышит так тяжело, что грудь под свитером бурно вздымается, и ноздри раздуваются. Щелкнул задвижкой. Сквозь шум воды все еще были слышны аккорды из его комнаты. Орали басами, сотрясая весь дом. Я облокотилась о кафель, с вызовом глядя ему в глаза, а он заскользил взглядом по мокрой блузке, вниз по ногам.

— Убирайся! К шлюхе своей иди. Трахни ее, — прошипела, глядя в глаза.

— Она не моя, и я ее не трахал. О тебе хотел забыть… и не могу, блядь… не могу!

Облокотился о стену, продолжая смотреть, как вода стекает по моим волосам, по телу, вниз к ногам.

— Ты такая красивая, Бабочка… Я хочу посмотреть на тебя… — хрипло, срывающимся голосом. — С той ночи… у меня скулы сводит от желания увидеть твое тело еще раз. Я превратился в невменяемого психа. Покажи мне… себя. Всю. Сейчас.

Сердце забилось где-то в горле, оно подпрыгнуло, ударяясь о ребра, и заколотилось так яростно, что мне стало больно дышать. Дрожащими пальцами расстегнула блузку, глядя, как дернулся его кадык, когда он посмотрел на мою грудь под тонким кружевом. Стянула юбку, лифчик, трусики. Вода бьет по воспаленной коже, а я смотрю в его темно-зеленые глаза, и меня лихорадит от возбуждения, все тело покрывается мурашками, ноют возбужденные соски, и пульсирует между ног. Под его взглядом голодно-сумасшедшим. Мне кажется, я его дыхание сквозь шум воды и ор музыки слышу.

— Трогай себя… Ты же делаешь это, Найса? Я знаю, что делаешь… Я хочу смотреть. Сделай это.

Переступила через бортик ванной, но Мадан предостерегающе поднял руку.

— Нет. Не подходи. Оставайся там.

Я провела руками по груди, задевая большими пальцами соски, сжимая их, и он с шипением выдохнул сквозь стиснутые челюсти.

— Сильнее.

Всхлипнула, когда от легкой боли тело пронзило электричеством дикого возбуждения, в изнеможении закрылись глаза.

— Ты… ты тоже… Я хочу смотреть.

Облизала пересохшие губы, наблюдая, как он дернул ремень, расстегнул молнию джинсов. Застонала, увидев его вздыбленную плоть, и скользнула пальцами между ног. Это был самый эротичный момент в моей жизни. Будет множество других, но я всегда буду помнить именно этот, когда мы бешено мастурбировали на глазах друг у друга, стонали и смотрели со звериным голодом на наши руки, представляя, как жадно любим друг друга по-настоящему. У меня драло в горле от дикого желания касаться его, но я касалась себя, запрокинув голову, поставив ногу на бортик ванной, кусая губы, чтобы не закричать.

— Быстрее, Бабочка… быстрее, — шептал он, наблюдая пьяным взглядом, как я яростно растираю себя пальцами, и с таким же остервенением двигая ладонью по члену. — Я бы не жалел тебя. Я бы трахал… о-о-о, если бы мог, я бы драл тебя прямо здесь.

Он останавливался и сводил меня с ума своим голодным взглядом, пока я не запрокинула голову, закатывая глаза и содрогаясь в оргазме. А потом, сжав собственную руку коленями, смотрела, как кончает он, как раскрывается в немом вопле его рот, как напрягается сильная шея, как вздуваются вены на руке, которая все еще двигается в такт его конвульсиям наслаждения. Вылезла из ванной и подошла к нему, он рывком прижал меня к себе. Мокрую, дрожащую, поглаживая по волосам. Я плакала, а он вздрагивал от каждого моего всхлипа.

— Нельзя-а-а, понимаешь? — спрашивал он, заглядывая мне в глаза. — Нельзя, Бабочка. Это будет конец всему. Они нас проклянут…

Я кивала и плакала, глядя на его красивое лицо, на больной взгляд исподлобья и на эту агонию в расширенных зрачках. Он покрывал поцелуями мое лицо, мои губы. Быстро, хаотично. А потом я снова заметила окровавленные бинты на его левой руке.

— Что это? — спросила, прикасаясь к запястью.

— Я ударил тебя, — ответил хрипло, отворачиваясь и сжимая челюсти.

Перевернула руку ладонью вверх и стянула бинт. Вдоль ладони тянулись глубокие порезы. Ненормальный. Никогда не понятный мне сумасшедший сукин сын… но сердце сжалось с такой силой, что застонала и потянулась к его губам, но он резко дернул головой, избегая поцелуя.

— Нет!

— Зачем?

Обхватил мое лицо ладонями, лаская скулы, шею, перебирая волосы. Глаза блестят лихорадочно, режут лезвиями нежности. Такой редкой между нами.

— Я причинил тебе боль и хотел ее почувствовать сам.

— Сумасшедший.

— Ты даже не представляешь насколько, Бабочка.

— Найса, — мы оба вздрогнули от голоса моей мачехи. — Найса-а-а, ты в душе? Мы вернулись. Ты не видела Мадана?

Тяжело дыша, смотрела ему в глаза, и по спине катились капельки пота.

— Нет, не видела, — крикнула я, лихорадочно вытираясь полотенцем, заворачиваясь в него и заталкивая мокрую одежду в корзину для грязного белья.

— Я отвлеку ее, а ты попробуй проскочить в библиотеку.

Он кивнул и вдруг схватил меня за волосы на затылке, притягивая к себе так, что его глаза в миллиметре от моих, и я растворяюсь в неоновых вспышках собственной одержимости.

— Теперь понимаешь? — зашипел мне в губы.

— Нет, — так же тихо ответила я.

— Если они узнают, ты меня возненавидишь.

— Или ты меня?

Провел большим пальцем по моей разбитой губе.

— Если бы я мог…

— Найса, спускайся вниз. Нам нужно серьезно поговорить, или я сейчас поднимусь к тебе.

— Уже иду-у-у.

Когда я смотрела ей в глаза, меня все еще трясло от бешеного адреналина и чувства расслабленности во всем теле. Пока она говорила мне о том, что ее вызвали снова в школу из-за моих проблем, я думала, что мне безумно хочется сказать ей в лицо как мы с Маданом любим друг друга… Не знаю почему, но мне до боли хотелось это сделать. Увидеть, как вытянется ее лицо, как округлятся от шока глаза.

— Найса, так не может продолжаться. Ты должна взяться за ум. В этот раз директор не ограничилась только моим присутствием. Отец теперь во всем обвиняет твоего брата. Говорит, что это он плохо влияет на тебя, что это он втягивает тебя в свои авантюры.

Мачеха смывала макияж с лица и смотрела на меня через зеркало своей спальни.

— Ты же говорила, что у тебя все хорошо в школе. Почему ты меня обманула?

Да, все было почти хорошо. Привычные насмешки сменились тихими перешептываниями за спиной, а потом и вовсе начали утихать. Людям надоедает мусолить одно и то же, им нужны новые жертвы, новые впечатления. Притом на жертву я мало походила: за каждое обидное слово могла дать сдачи, иногда и физически. Мачеху не так давно вызвали в школу после очередной драки, а я сидела в кабинете директора и молчала, пока та описывала «все зверства, которые учинила ваша дочь по отношению к невинной девочке». Конечно, они забывали упомянуть, что невинная девочка уже сделала парочку абортов и курила травку. Но Мардж Фостер была дочерью двоюродного брата вице-канцлера. Поэтому на все ее выходки закрывали глаза. Когда мы вышли из кабинета директора, Мардж прошипела мне в лицо:

— Бесишься, да? Ревнуешь? Извращенка проклятая, — а потом расхохоталась: — да все знают, что ты в него влюблена. А он меня любит. Меня-а-а. Поняла?

— У него таких, как ты…

— Завистливая шлюха, и мать твоя — шлюха, — зашипела она.

Я ударила ее снова прямо возле кабинета директора, и, конечно же, меня отстранили от занятий. Но зачем мачеху вызывали в школу еще раз, я уже не знала.

— Их отношения и так оставляют желать лучшего, Най. Скажи мне правду — ты специально так поступаешь?

Голос Лионы отвлек от мыслей, и я нахмурилась, глядя в ее карие глаза, в которых сейчас не отражалось тепла, они горели колючим блеском ярости… затаенной глухой злости.

— Как так? — переспросила я.

— Подставляешь его, чтоб отец злился и в конце концов выгнал его из дома.

— Я никогда не подставляла Мадана.

Мачеха резко повернулась ко мне и сжала мои плечи.

— Тебе чего-то не хватает, Най? Мы мало тебя любим? Мы даем Мадану больше, чем тебе? Ты просто скажи, и мы исправимся. Мы постараемся быть для тебя лучшими родителями. Только не поступай как… как…

Она хотела сказать какое-то слово и не могла, теперь в ее глазах плескалась ненависть, хотя она и пыталась держать себя в руках.

— Нет… вы всегда любили меня достаточно, — ответила я, чувствуя непреодолимое желание скинуть ее руки и броситься прочь из спальни и вообще из дома.

— Вот именно. Тогда зачем ты хранишь у себя вот это?

Она резко наклонилась и достала из ящика комода листовку, ткнула мне в лицо, отшвырнула в сторону и снова сжала тонкими, ледяными пальцами мое плечо.

— Это нашли в школе в твоем рюкзаке. — Она таки сорвалась на крик, — Сегодня нас с отцом вызывали к директору, а потом и в Комитет. Мы провели там весь вечер. У твоего отца могут быть большие неприятности. Он и так вчера был на допросе по другому делу. Ты понимаешь, что ты творишь? И такую же листовку я нашла вечером у Мадана. Это ты ему подбросила? Мой сын не способен на предательство Родины. Он мечтает служить в армии.

Я дернулась, как от удара, но она продолжала сжимать мои плечи так сильно, что я морщилась от боли. Мачеха никогда раньше не была грубой со мной. Мне даже начало со временем казаться, что она меня любит… но, видимо, я заблуждалась. Мы никогда не знаем людей до конца. Даже когда они близки нам и вроде бы откровенны.

— А я, значит, способна?! — и почувствовала, как снова на глаза наворачиваются слезы.

— У тебя есть причины… твоя мама и остров, и… — она замялась, понимая, что заходит слишком далеко. — Я всего лишь хочу знать правду и рассказать ее отцу, чтобы защитить твоего брата. Сознайся, и он не выгонит Мадана из дома. Не будь неблагодарной, Найса. Я приняла тебя, как дочь… несмотря на то, что должна была вышвырнуть на улицу.

— Да. Это мои листовки, и это я подбросила их ему. Вы это хотели услышать? В чем еще мне признаться, чтобы выгородить вашего сына? — выпалила я и все же сбросила ее руки со своих плеч.

— Дрянь! — крикнула мне в лицо и замахнулась.

В этот момент дверь в спальню распахнулась, и я увидела Мадана. Он медленно поднял листовку с пола и повернулся к матери:

— Нет. Она не виновата. Это я распространял листовки. Ты можешь сказать об этом отцу. Мне все равно. А теперь отпусти ее, мама, и извинись. Никогда больше не кричи на нее и не поднимай руку. Никогда!

Я оглядывалась по сторонам и не могла понять, где нахожусь. Наверное, потеряла сознание. На секунду показалось, что мне все это приснилось. Что я вообще у себя дома, в своей маленькой квартирке, обставленной свечами, проснулась после очередного задания.

А потом резкой вспышкой осознание — кто я и где.

Под потолком шипит тусклая лампочка, окруженная мошкарой, и я понимаю, что мои руки связаны за спинкой стула. Дернула несколько раз, чтобы осознать: на мне наручники или веревка? Веревка. Видать, наручниками мятежники не разжились. Если мне дадут пару часов, я от нее избавлюсь. Во рту привкус алкоголя и легкий туман перед глазами. Помещение на бункер похоже — без окон, потолок низкий и дверь железная. Последние воспоминания — это сильные руки Мадана и его сумасшедший запах, от которого даже боль притупилась. И голос… Боже! Как же я соскучилась по его голосу.

«Бабочка-а-а», и у меня в животе взметнулся целый вихрь бабочек ему навстречу, откликаясь и сходя с ума от счастья. Любовь не волнует, какие у меня планы, ей плевать на ненависть, она ведь сильнее, она чудовищно сильная. Она мой личный монстр, пожирающий меня изнутри и не дающий ни малейшего шанса на выживание. Эти веревки крепче любой стали, и если я позволю им захлестнуться у меня на сердце, то я пропала.

В ту же секунду дверь отворилась, и в бункер зашел невысокий, горбатый мужчина в медицинских перчатках с подносом в руках. Я инстинктивно напряглась, шевеля затекшими запястьями и пытаясь освободиться, глядя на него из-под нависшей челки. Рассмотрела на подносе медицинские инструменты и внутренне сжалась.

Про пытки на острове наслышана от Советника. Не факт, что мятежники не пытают своих пленников. В гуманность я не верила уже давно, вообще забыла, что это за слово. В нашем мире, где люди истребляли животных и себе подобных с такой же легкостью, как тушили горящую спичку, ни о какой гуманности и речи быть не могло. Здесь убивали даже за воздух. На материке снова ввели смертную казнь, когда я была ребенком, а потом узаконили и самосуд, если на нем присутствует более десяти человек, и все зафиксировано на бумаге с подписями… Вспомнилось, как отлавливали и казнили людей на улицах за любую провинность или «тяжкий» грех. Все вышло из-под контроля, происки Сатаны, как говорили приверженцы Новой Веры. Мы словно вернулись в средневековье, где церковь диктует свои правила и законы. Где человека могут сжечь на улице за пособничество Сатане, а женщину закидать камнями за прелюбодеяние. Мы оба знали, что будет с нами, если кто-то узнает о нас. Мы погрязли в самом страшном из грехов и нарушили все заповеди. Прелюбодеяние, инцест, предательство Родины. С нас кожу сняли бы живьем или четвертуют на площади перед Капитолием.

Дунула на челку, пытаясь убрать с глаз, чтобы лучше видеть ублюдка, который все еще не торопился ко мне подойти. Правильно, урод. Я опасная. Ты не зря боишься.

— Не дергайся, я только пулю достану, заштопаю. Будешь как новенькая. Завтра уже работать сможешь.

Но я слишком хорошо знала мужские взгляды, а его блестящие круглые глазки, которыми он шарил по моему телу, говорили о том, что за операцию он захочет особую плату. А точнее, он возьмет ее сам, если я позволю ему меня вырубить или вырублюсь сама. От одной мысли о том, что этот мерзкий горбун прикоснется ко мне своими короткими, толстыми пальцами, меня затошнило. Я внимательно следила за каждым его шагом, готовая в любой момент вгрызться ему в горло. Пусть только наклонится ко мне, и я выжру ему кадык, как бешеная бойцовская собака. Джен научил меня этому, и да, я уже делала это на практике. Он называл меня Черной Гадюкой именно за это. Я не брезговала убивать одним из самых жутких методов, которые могли применить далеко не все воины братства. Но я, с тех пор, как попала к Джену, жила по одному правилу: либо ты — либо тебя. Третьего не дано. Особенно если связаны руки, а противник настолько наивен, что приближается на расстояние укуса.

«Работать?». Интересно, что он имеет в виду под этим словом. Как они здесь работают? И где это здесь? Куда они меня привезли? Меня и остальных пленников. Я лихорадочно пыталась вспомнить, что по этому поводу говорил Хен, и не могла. У меня голова раскалывалась, и беспощадно тошнило от слабости.

Горбун был мужчиной неопределенного возраста. Я не могла понять ни сколько ему лет, ни какого цвета его круглые, маленькие свинячьи глаза. Он вообще расплывался и слегка двоился. Только когда скальпель увидела, дернулась еще раз. Слабость еще сильнее расползалась по телу паутиной, и горбатый приблизился ко мне с флягой. Я резко отвернулась. К дьяволу их адское пойло, хочу понимать, что происходит. Он схватил меня за волосы, вынуждая запрокинуть голову, поднес к губам флягу, но я так сильно вертела головой, что он не смог заставить меня сделать даже глоток. В тот же момент ударил по лицу с такой яростью, что в глазах потемнело, и горбун тут же влил мне в глотку обжигающую, вонючую дрянь, зажав скулы и нос.

— Наркоза нет, сучка. Глотай. Неон мне яйца оторвет, если ты орать будешь, как резаная.

Я сама оторву тебе яйца, когда ты освободишь мне руки. Боль пронизывает плечо, а я смотрю на скальпель в руке этого мясника в перчатках и фартуке, как на скотобойне, и понимаю, что рано или поздно он со мной справится. Меня сейчас развезет от той дряни, что он мне влил, и я буду в его власти. Одному дьяволу известно, что эта похотливая скотина со мной сделает. Попытался стянуть с меня окровавленную майку, но я дернулась, не давая к себе прикоснуться. Застонала от боли. Увидела, как он схватился за член, глядя на мою колыхающуюся под майкой грудь.

— Я тебе горло зубами перегрызу, — прошипела, глядя в маленькие глазки Горбуна, — только тронь.

— Не надо бояться, куколка, я и не такое видел на своем веку. Мне твои сиськи на хрен не нужны, у тебя пуля застряла под ключицей — не вытащу, заражение начнется. Сдохнешь. Хочешь сдохнуть?

Постепенно алкоголь потек по венам, и я уже слышала его голос раздвоенным, словно с эхом или акустикой, как в огромной концертной зале, и перед глазами все то плыло, то объединялось в цельную картинку.

— Плевать… не трогай меня. У тебя скальпель грязный.

Но он меня уже не слушал, разодрал майку, и я зарычала, извиваясь, не давая себя полоснуть.

— А сиськи и правда классные. Красивое мясо. Сочное, — причмокнул губами и вылил на острие свое пойло. Протянул руку, и мне удалось перехватить его запястье зубами, впиться в него с такой силой, что у самой челюсти судорогой свело.

— Ах ты ж сука! — ударил меня снова по лицу. — Я ж все равно свое получу. Я тебя вырублю, тварь, и трахать во все дыры буду. Ты никто. Ты — мясо. И я свой кусок еще до ринга поимею. Привыкай, шлюха, быть покорной, не то сдохнешь. Здесь и не таких ломают.

Я плюнула ему в лицо кровью, и он снова замахнулся. В тот же момент железная дверь со скрипом распахнулась.

— Какого дьявола ты делаешь, Горбун?! Кто тебе разрешал ее трогать?!

Я слышала звук ударов, скулеж Горбуна и голос Неона:

— Проваливай, я сам. Кто тебя прислал, м? Кто сказал прийти сюда? Я не отправлял к ней врача, а если бы решил — это точно был бы не ты!

— Сказали новенькой пулю вытащить… А я посмотреть хотел, попробовать. Ставки на нее сделали, кому достанется. Я ж могу немножко, пока никто не знает, — скулил он.

— Она — ценное мясо, понял? Очень ценное! Тронешь еще раз — я тебе этим скальпелем брюхо вспорю и кишки жрать заставлю. Вон пошел!

Брат задвинул тяжелый засов на двери и сделал шаг ко мне. Размазала кровь с разбитой губы по подбородку, вытираясь о плечо и вижу, как Мадан на колени опустился, сам меня вытирает пальцами, волосы мои хаотично убирает с лица.

Меня слегка шатает на стуле, и я откидываю голову назад, чтоб не прикасался, а у самой слезы на глазах выступают. Так близко… как же он близко ко мне. Ищу лицо его плывущим взглядом. Бледный, заросший и такой… Боже, какой же он красивый. Так не бывает. Время совершенно его не изменило, только к юношеским, мягким чертам добавились зрелость и мрачность. Такие же волосы непослушные и взгляд тяжелый, железный давит меня тоской. Невыносимой тоской, от которой я замерзала все это время, покрывалась слоем льда, превращалась в живой труп, не умеющий испытывать ни одной эмоции.

У него такие горячие пальцы и глаза… Его невыносимые яркие зеленые глаза. Дьявольский цвет. Несуществующий в природе человеческой. Ни у кого таких глаз никогда не видела. Как же я истосковалась — до боли, до агонии. Меня ломает от его запаха, меня раздирает на части от счастья видеть его. Просто видеть. Пожирать каждую черточку на его лице, каждую линию. В изнеможении прислоняясь щекой к его щеке, закрыв глаза, и он трется о мою щеку не прикасается, только скольжение кожи к коже и лицом по волосам, зарываясь в них с тяжелым, низким стоном в такой же агонии. И меня от его реакции начинает лихорадить. Сама не понимаю, как слезы текут по щекам. Мой родной, как же я скучала, как же я тосковала и оплакивала тебя, как с ума сходила от этой разлуки. Мне казалось, я умираю от этого кайфа просто ощущать его рядом через столько лет.

Молчит, и я молчу. Зачем нам что-то говорить. Мы с ним умели молчать. Нам не нужно ни одного слова, чтобы говорить друг с другом. Хватает и взгляда с прикосновениями. Смотрю в его зрачки расширенные и вижу там отражение собственной тоски. Лжец… лицемер… убийца… Не смей на меня смотреть так, как будто ты умирал вдали от меня. Не смей смотреть так, как я смотрю на тебя. Я хочу продолжать тебя ненавидеть. Я обязана… Но не сейчас. Не в эту секунду, когда у меня от болевого шока дрожит все тело. Нет, не от физического, а от боли снова прикасаться к нему. Это адская пытка. У меня горит каждая пора на теле от счастья. Да, счастье бывает болезненным и может убивать и истязать похлеще, чем любое горе и потеря. Счастье, которого на самом деле у нас никогда не было. Моя дикая иллюзия, мой единственный мужчина, мой брат, мой любовник, моя жизнь. Когда я буду убивать тебя, я запомню минуту твоей смерти, и когда-нибудь я уйду за тобой в то же время. Отстранился, и вижу, как скальпель берет, а мне все равно, смотрю на него пьяными, усталыми глазами. Все еще верю. После всей боли, что он причинил мне, я ему верю… Или мне хочется умереть от его рук, чтобы потом не пережить мгновения его смерти.

Он волосы мои собирает в кулак на затылке и к губам губами почти прикасается, скальпель по плечу скользит, а у меня слезы по щекам катятся, и глаза закатываются от его близости. Проклятое пойло, не могу себя контролировать. Со стоном впивается в мой рот вместе с лезвием, вспарывающим плоть. Целует жадно, разрезая кожу, не давая увернуться, сплетая язык с моим языком, и уже от физической боли перед глазами темнеет, но его губы выдирают из мрака, а пальцы в ране пулю нащупывают. Меня вырубает на доли секунды, и снова выныриваю в поцелуе, а потом облегчение и звон железа о блюдце, а он все еще целует и гладит волосы, ладонь по голой груди скользит, размазывая кровь. Самая сильная анестезия, чистейший опиум, уносит от прикосновений его, а он грудь мою ласкает и жадно пожирает дыхание. Да, мы с ним всегда были ненормальными. Не такими, как другие. Нас могло возбуждать друг в друге все то, что нормальных не возбудит. Когда-то, когда мы первый раз клялись друг другу в любви, я вырезала на его груди свое имя, а он на моей спине — свое, и потом мы — окровавленные — занимались любовью, как обезумевшие, дикие звери, слизывая кровь друг друга и пьянея от нашей одержимости.

«Моя кровь — твоя кровь. Моя боль — твоя боль. Моя смерть — твоя смерть»

Мы не знаем, кто мы.

Сможем ли мы пересечь черту, милая, как далеко мы зайдем?

Мы словами сжигаем свои бессмертные души.

Не знаем, для чего мы нужны.

Живем без богов в сказочном прошлом.

Мы разбиваемся на части, разбивая сердца друг друга.

(с) Oleg Chubykin feat. Mike Glebow — Words Are Silent

Оторвался на секунду, а я подыхаю от разлуки, у меня сердце замирает. Верни мне дыхание, Мадан. Еще немножко. Еще несколько вздохов, прежде чем я оттолкну тебя сама.

— Ублюдок, — всхлипом в проклятые родные губы, — ненавижу, гребаный ублюдок.

И сама к его губам, дергая связанными руками, кусая, сплетая язык с его языком, мне горчит на губах, и я отрываюсь от него сама, чтобы с отчаянием увидеть слезы и у него на щеках и снова с рыданием впиться в его рот. Развязывает мне руки, и я хочу впиться ему в волосы, а вместо этого сжимаю руки у него на шее, притягивая к себе и уплывая в небытие, чувствуя, как поднимает со стула и переносит на кушетку, разжимает объятия, а я вцепилась ему в затылок и не даю оторваться от себя.

— Не уходи… не хочу просыпаться, — рыданием в мягкие губы и сцеловать его легкую улыбку.

— Ты не спишь, — укладывает на спину, — пока не спишь, но сейчас уснешь.

— Кто ты? Кем ты стал здесь, Мад?

— Какая разница, если я с тобой? За мной пришла?

— Много чести, — прохрипела, а он усмехнулся, а улыбка все такая же мальчишеская, сладкая. Не вяжется с угрюмым взглядом исподлобья и резкими идеальными чертами лица. Мне почему-то показалось, что это его первая улыбка за много лет. Бред, конечно… но я тоже его хорошо знала… а может, и не знала вовсе. Но разве можно лицемерить поцелуями, прикосновениями, лгать болью в зрачках… И сама себе в ответ — можно. Я ведь тоже лгу нам обоим. Слезами, рыданиями, объятиями. Я лгу ему правдой, и это самая страшная ложь из всей, на что способен человек.

— Скорее убить меня пришла, да, Бабочка?

Угадал… или тоже неплохо меня знаешь, но мне нельзя, чтоб ты в это поверил. Иначе у меня не получится, а я клятву дала. Клятвы нельзя нарушать. Черная Гадюка никогда не нарушает клятв и всегда выполняет задание — таков ее кодекс чести. А Найса… Найсу ты убил, Мадан. Но я дам этой слабовольной и жалкой гусенице воскреснуть и недолго насладиться тобой.

— Ненавижу…

— Знаю. Спи. О нас никому. Поняла? Не знакомы. Не виделись. Ничего. Запомни, как очнешься, меня рядом не будет, за тобой придут. Тебе тут пока не место.

— Почему? — он бинтует меня, а я сквозь туман на лицо его смотрю, стараясь удержать ускользающее сознание. В алкоголь подмешано что-то еще, иначе я бы выдержала. Я и не такое выдерживала.

— Не знаешь меня и не знала. Опасно это. Просто ничего не говори и ничего не делай. Я сам разберусь. Все хорошо будет, Бабочка. Доверься мне.

Глаза закатились от борьбы со сном, но я все же приоткрыла тяжелые веки, чувствуя, как он одевает на меня какой-то свитер и укрывает одеялом.

— Неон… тебе подходит.

— Еще бы. Только означает это не то, что ты думаешь.

— А что?

— Как-нибудь узнаешь. Спи. Перестань бороться со сном. Тебе надо поспать, лекарство восстановит тебя за ночь, и утром будешь в полном порядке. Тебя никто не тронет — за бункером присмотрит мой человек.

Я удержала его за руку, притягивая к себе.

— Расскажи мне сказку… ту, страшную, помнишь?

Сел рядом и ладонь мою к лицу прижал, целуя каждый палец, а у меня сердце дергается от каждого поцелуя, и истома по всему телу онемением.

— Про маленькую девочку, которую утащил страшный колдун в лес и закрыл в глубокой яме, а ее брата заставил убивать своих близких, чтобы собрать для него тринадцать сердец и освободить сестру?

Я кивнула, уже не открывая глаз, и прошептала:

— Тринадцатое сердце он должен был вырвать у себя.

— Ты не будешь визжать и кричать, чтоб я заткнулся?

— Не буду.

Улыбнулась невольно, вспоминая, как верещала и требовала прекратить. Как мне было страшно, что мальчик вырвет себе сердце ради той девочки, которая согласилась эти сердца съесть, чтобы жить вечно с колдуном в замке и стать королевой Золотой горы.

— Клянешься?

— Клянусь.

Сплела пальцы с его пальцами и, пока он рассказывал, думала о том, что чуть позже я буду ненавидеть его опять и кроваво мстить за все, что он со мной сделал, но сегодня у меня нет сил. Я слишком хотела всего этого, я слишком долго представляла нашу встречу, прокручивала ее в голове, мечтала о ней, а иногда боялась. Только увидев его, поняла, что она не похожа ни на одну из моих фантазий, потому что это Мадан. Он непредсказуем, как ветер, и сейчас он целует мне пальцы, а завтра может поставить на колени и приказать снять с меня кожу живьем, если заподозрит, что предала.

— Я никогда не рассказывал тебе конец сказки, Бабочка. А ведь он вырвал себе сердце, чтобы она была свободной… а она… она его съела и осталась с колдуном.

Не знаю, мне снится его голос, или я на самом деле слышу его.

Разве ты не знаешь,

Что слова немы,

Кроме слов любви.

У нас нет крыльев для полета,

И не можем расплакаться.

Как можем мы тратить дни на бесполезные игры?

Мы не помним слов

Песен наших матерей и отцов.

Мы стоим под дождем

И плачем от боли.

Разве ты не знаешь,

Что слова немы,

Кроме слов любви.

Мы не знаем, кто мы.

Сможем ли мы пересечь черту, милая, как далеко мы зайдем?

Мы словами сжигаем свои бессмертные души.

(с) Oleg Chubykin feat. Mike Glebow — Words Are Silent

Я попал в армию совсем не так, как предполагал. Не сбежал из дома, не подал документы назло отцу. Он сам меня туда отправил. Да и выбора у него особо не было. Я сильно накосячил. Тогда мои косяки были связаны только с женщинами, по-крупному еще не умел.

У моего косяка были длинные светлые волосы, роскошное тело, упругая грудь и очень рабочие губы. Они-то меня и привлекли с самого начала. Не помню, сколько я выпил, когда впервые трахал ее на заднем сидении автомобиля после того, как она качественно мне отсосала. Мардж. И она племянница вице-канцлера. Да, она была девственницей, когда я взял ее первый раз после какой-то школьной вечеринки. На хрена мне нужно было об этом задумываться, если девчонка сама влезла ко мне в штаны, когда я в невменяемом состоянии допивал еще одну порцию текилы и высматривал, с кем уехать оттуда, да так, чтоб не домой, иначе мог натворить того, о чем жалел бы всю жизнь.

Мардж подошла и попросила угостить ее шампанским. О том, что она одноклассница Найсы, я узнаю немного позже. Я угостил, потом она каким-то образом опьянела похлеще, чем я, и утянула меня в машину.

Она великолепно делала минет, несмотря на свою девственность. Иногда эта физическая невинность ни черта не значит. Так, формальность. У женщин не одно отверстие в теле, и кровь на простынях совершенно ни о чем не говорит. Я мог побиться об заклад, что эта крошка до меня отсосала у всего города — такой опыт она имела.

Мне Мардж помогала забыться. Не сходить с ума. Соблюдать видимость нормальной жизни обыкновенного подростка, который гуляет на вечеринках, трахает девчонок, слушает музыку. А не извращенца, влюбленного в родную сестру и мастурбирующего на ее образ почти каждый день. Чуть позже Мардж стала мне нужна уже и для иных целей, ведь я стал вхож в их дом и получил доступ к ноутбуку ее отца. Организация поручила мне вскрыть систему безопасности и выудить некоторую информацию. Тогда для меня все это еще было игрой. Методом противостоять отцу и показать свою независимость. Я даже не представлял, как далеко все может зайти и что именно я узнаю.

В ту ночь я все спустил на тормозах. После срыва с Найсой ушел в дикий загул. Я трахал Мардж до рассвета без резинки, потому что чертовая сучка уверила меня, что приняла таблетку. Видимо, я был слишком пьян, чтобы соображать хотя бы что-то. Она утверждала, что любит меня. Безумно сильно, до сумасшествия, и мечтала обо мне несколько лет, и что я единственный и неповторимый. Мне было плевать. Я хотел секса. Забыться, увлечься кем-то, загнать свой член в очередную девку и не думать о той, о ком думать нельзя.

Мардж так сильно любила меня, что спустя несколько недель заявилась ко мне и объявила о том, что она беременна. Счастью моему не было предела. Я был настолько счастлив, что раздобыл денег на аборт и посоветовал ей исчезнуть с глаз моих, так как ни она, ни ее беременность не входили в мои планы совершенно. Судя по всему, ее этот ответ не устроил, раз сейчас я стоял напротив отца, и он готов отстрелить мне яйца.

Адмирал Райс нервно ходил по комнате, заложив руки за спину, и бросал на меня взгляды, полные ненависти. Молчал уже около получаса, с тех пор как позвал меня к себе. Потом вдруг подошел ко мне и остановился напротив.

— Ты женишься на ней.

Я насторожился, не понимая, насколько он серьезно это сказал. Родители часто в ярости угрожают детям самыми немыслимыми наказаниями, которые в принципе даже не пришли бы им в голову в нормальном состоянии и не придут, когда они успокоятся.

— На ком? — с деланым удивлением спросил я, скрестив руки на груди и дерзко выдержав его взгляд.

— А их было так много, что ты сам не понимаешь, на ком следует жениться после того, что ты сделал?

— А что я такого сделал?

— Не смог удержать свой член в штанах.

— Я должен жениться на каждой, кто раздвинула передо мной ноги?

Правый глаз отца дернулся, и он, сжав кулак, поднял руку и тут же опустил, потому что встретил мой взгляд, полный яростной решимости дать сдачи в этот раз. Хотя я не думаю, что его остановило именно это, скорей всего, после последней нашей ссоры мать круто вмешалась в наши проблемные отношения.

— Молокосос. Она дочь Фостера. Ты представляешь, что будет, если он обратится в комитет и заявит об изнасиловании?

Я усмехнулся.

— Ничего себе изнасилование. Да эта шлюха…

— Молчать. Это теперь не имеет никакого значения. Она пришла ко мне сегодня. Прямо в кабинет. Заявилась вместе со своей мамочкой и сообщила радостную новость.

— Я дал ей денег.

— У нее у самой столько денег, что она может купить с десяток таких, как ты.

— Тогда чего она хочет?

— Тебя. Она хочет, чтобы ты на ней женился.

— Она может хотеть.

Отец яростно ударил кулаком по столу.

— Это может стоить мне карьеры, ты понимаешь?

— Понимаю. И поэтому это должно стоить мне свободы?

Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза, и я на какое-то мгновение задумался, почему я так его ненавижу. Когда это началось? С какого момента меня начало раздражать каждое сказанное им слово? И не мог понять… Точнее, я знал. С того момента, как он привез в дом свою дочь и разрушил мою жизнь в полном смысле этого слова. Мои чувства к Найсе тоже его вина. Не будь ее здесь, я был бы самым нормальным подростком, а не ублюдком-извращенцем.

— Ты должен был думать об этом до того, как взобрался на нее и обрюхатил.

— А ты чем думал, когда взобрался на мать Найсы и обрюхатил ее?

Я ожидал, что он сейчас взорвется и все же ударит меня, но отец сдержался, он лишь смотрел мне в глаза, и я слышал, как секундная стрелка отсчитывает пульсацию адреналина у меня в крови.

— Если они обставят это как изнасилование, мы лишимся всего, — прошипел отец мне в лицо. — У меня и так много неприятностей последнее время из-за тебя, твоих листовок. И всем этим занимается Англан Фостер. Вице-канцлер и приближенный к императорской семье. Ты представляешь, ЧТО он сделает с нами, если его племянница обвинит тебя в изнасиловании?

— Не лишимся. Ее дядя и отец не так уж чисты, как все думают. У меня кое-что на них обоих есть.

Я сам не понял, как сболтнул эту глупость, и тут же прикусил язык, но уже было поздно.

— Что ты несешь? Что у тебя может быть на вице-канцлера и командора Фостера, щенок?

— Он замешан в покушении, отец. Он давал наводку. Я кое-что нашел в его компьютере, когда оставался у Мардж.

— Зачем ты рылся в его компьютере?

— Это не имеет значение. Он хотел занять место генерала. Покушение было устроено его людьми. Он проплатил, потому что тот узнал, чем он занимается. Вице-канцлер состоит в некой организации, занимающейся незаконной торговлей на территориях за стеной. Торговлей органами, папа.

— Откуда ты все это знаешь?

— Знаю. Я видел его переписку собственными глазами. Я скачал все документы с его компьютера на флешку.

Отец нахмурился и отошел к окну. Я видел, как он отщелкивает кончиками пальцев по подоконнику. Обдумывает сказанное мной.

— На территориях нет живых людей. — Как-то невнятно это прозвучало, отец продолжал смотреть в окно и барабанить теперь уже по стеклу.

— Ты уверен, папа? Уверен, что там никого не осталось?

Он резко повернулся ко мне.

— Уверен. Я лично отдавал приказ о консервации территорий, о возведении стен по периметру. Мне докладывают с каждого КПП об обстановке. Мы эвакуировали тысячи. Они живут в резервациях.

— Значит, плохо докладывают. Они закрыли там сотни людей.

— Там нет людей, сын… Там… там никого нет.

Он не назвал… Никто не называл этого вслух, потому что никто не видел. Слышали, предполагали, видели жертв, но никогда не видели ИХ самих. Правительство запретило говорить о них, так как полностью отрицало существование метов. Они типа страшилок — вампиров, оборотней и так далее. По официальной версии люди погибали от вируса, и на территориях остались лишь мертвые тела.

— Я видел списки. Я видел имена заказчиков. За стенами остались живые, здоровые люди, и они готовы вырезать себе почку, печень, легкое за продовольствие, воду и медикаменты.

— Бред! Ты несешь бред! Я сам отдавал приказы. Мы обследовали местность. Мы уничтожали целые города, Мадан. Ты понимаешь, что не было никаких шансов на выживание?!

Я снял с ключей флешку и бросил ее на стол.

— Посмотри сам. Может, я ошибаюсь, но в любом случае эта информация закроет рот вице-канцлеру и командору.

— Я посмотрю. Это вторично. А что будешь делать с этой девчонкой?

— Ничего, пусть на аборт ложится. Я не собираюсь ни на ком жениться. Я в армию хочу, отец. Это самое время избавиться от меня и от проблем, которые я доставляю. Я хочу попасть на территории. Я хочу лично увидеть, что там происходит.

Отец вдруг резко схватил меня за шиворот.

— А я не хочу этого! Не хочу, понимаешь?! Не хочу лишиться сына из-за его дурацкого юношеского максимализма и упрямства!

Я перехватил его запястья и тихо спросил:

— Потому что знаешь, ЧТО там происходит, да?

Он сбросил мои руки и подошел к бару, открыл шкафчик с коллекционными алкогольными напитками. Открыл новенькую бутылку конька и, плеснув себе в бокал, осушил залпом до дна, продолжая смотреть на флешку и прокручивать ее в пальцах.

— Хорошо. Твоя взяла. Пойдешь в армию.

— В подразделение «Черный орел».

Метнул на меня быстрый взгляд.

— Посмотрим. Это элитное подразделение, туда еще нужно заслужить попасть.

— Разве у адмирала Райса нет связей?

— У адмирала Райса предостаточно связей, но я не стану их использовать, Мадан.

— Это моя мечта, отец. Хотя бы раз в жизни ты можешь исполнить МОЮ, а не свою или мамину… или Найсы.

— Да и после твоих выходок с листовками это будет проблематично.

— Выходка самих Фостеров намного круче. Если император узнает о его деятельности, не думаю, что он по-прежнему останется на своей должности.

— Я подумаю. Иди к себе.

Он сжал пальцами флешку и шумно выдохнул. Когда я вышел за дверь, то впервые услышал, как отец грязно выругался.

Я никогда до этого не знал, что означает слово «Ад». Слишком высокопарное название, слишком идеализированное. Я понятия не имел, что это место существует настолько близко к нам, что, если всего лишь преодолеть очередное КПП и проникнуть за стену, ты окажешься в этом самом Аду с тварями, которые в нем обитают. На тот момент я прослужил в подразделении почти год. Без отпусков и выходных. Только так я мог держать себя в руках, только так я был уверен, что мы с Найсой не сорвемся. Она писала мне письма, как и Пирс, который иногда приезжал на встречи и привозил мне деликатесы, переданные моей матерью.

Сестре я не отвечал. Я не хотел знать, что происходит в ее жизни, чтобы не взорваться, чтобы не сдуреть от ревности, если вдруг у нее появится парень. Так было лучше для всех. Она училась последний год в школе, а дальше должна была уехать поступать в высшее учебное заведение. Я искренне надеялся, что мы с ней увидимся не так скоро, и за это время я окончательно излечусь от этого безумия. Надежда дохнет последней… Моя сдохла намного быстрее, чем я думал. Все пошло не так, как я предполагал и хотел.

Я получил задание устроить зачистку контрабандистов на территориях. У самой стены на острове «С». Том самом, где родилась Найса. Все шло по плану. Мы выжидали в засаде, когда очередной джип под видом гуманитарной помощи ввезет на территорию резервации оружие. Не знаю, что именно пошло не так или в какой момент мы утратили контроль над происходящим. Один из джипов попытался прорваться через КПП, и мы открыли по нему огонь, он взорвался у пункта управления, и вмиг погасло все электричество. Второй джип с контрабандистами несся прямо к стене, он выскочил в нейтральную зону, снес ограждения с колючей проволокой и скрылся за деревьями. Мы ввязались в погоню, но в кромешной тьме, с фонариками, это было практически невыполнимой задачей.

Спустя час поисков мы обнаружили машину пустой, все преступники скрылись. Оставалось прочесывать местность. Мы шли наощупь, пробираясь все ближе и ближе к запретной зоне. Контрабандисты как сквозь землю провалились. Хотя мы однозначно подстрелили кого-то из них. От машины тянулся кровавый след. Мы пошли по нему, оглядываясь по сторонам и прикрутив звук на рациях. Впервые в жизни у меня появилось странное ощущение тревоги, совершенно несвойственное мне.

Ворота стены оказались приподняты, и солдаты по инструкции надели противогазы. Я на пальцах показал солдатам разделиться и осматривать кусты по обе стороны от приподнятых железных ворот. С нашей же все оказалось чисто. Мы с ребятами исследовали каждую корягу. Никаких следов не нашли.

— Твою ж мать! Всем сюда!

Голос Регана, старшего офицера, заставил всех опустить автоматы и броситься к нему. То, что предстало перед нашими глазами, выходило за рамки человеческого понимания. Мы нашли мертвых контрабандистов… точнее то, что от них осталось. Некоторых вывернуло наизнанку при виде кусков мяса и оторванных конечностей. От трупов тянулись кровавые следы за ворота стены. Такое впечатление, что остальные куски тел туда кто-то тащил по земле.

— Что за… что за хрень?! У нас нет информации о том, что здесь водятся дикие звери.

Голос моего помощника Шарни дрожал, он светил фонариком на останки.

— Не знаю. Всем занять оборону. Мы здесь явно не одни. Растянуться по периметру стены. Я вызываю подмогу. Офицер Реган, Бодан, Шарни, вы втроем со мной. Остальным охранять ворота. Никого не впускать и не выпускать.

Когда мы вошли за стену, я почувствовал этот запах — вонь разложившихся тел и формалина. Его не спутать ни с чем. Тот, кто хотя бы пару месяцев отслужил в подразделении, был прекрасно знаком с этим запахом. Нам приходилось расчищать территории военных действий за мертвой зоной. Секретные спецоперации. Тогда я понял, что означало слово «зачистка» в полном смысле. Сколько человек были убиты при попытке бегства за периметр при эвакуации. Все те, кто пытались минуть ограждения и карантин. Их жестоко расстреливали. Я был рад, что служу в подразделении, а не в отряде «сдерживателей». Мы их называли палачами. Контрактники, готовые за деньги расстреливать невинных только потому, что те пытались спасти жизнь себе или своим близким.

За стеной начинался тот самый ад, который нам лишь частично показывали по телевизору. Полусгоревшие дома, брошенные машины, поваленные телеграфные столбы, изрешеченные пулями стены, приподнятые и вывернутые взрывами тротуары. И запах. Самое жуткое — вот этот запах смерти.

Кровавый след тянулся за белое здание с трещиной по самому центру и разбитыми окнами, заколоченными досками. Мы с офицером Реганом переглянулись, я показал на пальцах разделиться и указал Бодану на одну сторону здания, кивнул Регану следовать за мной с другой стороны. Осторожно ступая массивными солдатскими ботинками с мягкой «тракторной» подошвой по дырявому асфальту, мы двигались на полусогнутых ногах к центральному входу больницы. Теперь я уже видел черные звезды на стенах и несколько карет скорой помощи, покрытых налетом копоти и ржавчиной. Тишина вокруг. Настолько тихо, что я слышу собственный пульс и дыхание Регана.

— Что там у вас, Бодан? — Тихо в рацию.

— Все чисто. Мы входим в здание с черного хода.

— Осторожней там.

— Это псины скорей всего, командир Райс. Ворота открылись, вот они и утянули добычу туда.

— Возможно. Все равно не рисковать и не подставляться.

Реган посмотрел на меня через толстые стекла военного противогаза и кивнул за угол. В ту же секунду мы оба замерли, потому что услышали странный звук. Он мне потом будет сниться в кошмарах. Чавканье. Как будто кто-то громко и довольно причмокивает. Я приложил палец к губам, и мы сделали несколько шагов вперед.

Вздрогнул, когда увидел человека. Он стоял на четвереньках возле тела одного из контрабандистов… рядом с ним валялся раскрытый рюкзак и банки с консервами, разбросанные по асфальту.

В темноте невозможно было разобрать, что он там делает. Я хотел было его окликнуть, но Реган отрицательно дернул головой. Спустя секунду, когда я понял, что там происходит, меня затошнило, и все поплыло перед глазами. Я сделал шаг назад и наступил на битое стекло.

Человек резко обернулся к нам, и Реган невольно направил на него фонарь. Мы оба вздрогнули, как от удара плетью. У меня сердце на хрен упало вниз и затрепыхалось от ужаса.

Оно смотрело на нас. Я не мог назвать ЭТО иначе. Окровавленное человеческое лицо и сверкающие неоновым фосфором Нечеловеческие глаза без всякого выражения. Не моргает. Только смотрит и поводит головой, словно принюхиваясь. Я судорожно сглотнул, и в тот же момент раздались дикие крики из здания. Реган выпустил по твари автоматную очередь, но она встала в полный рост и двинулась на нас. Походка как у робота, словно им кто-то или что-то управляет. Размеренные шаги. Тяжелые, но уверенные. Продолжает вести головой, склоняя ее то к одному плечу, то к другому. Фонарь выхватывает элементы одежды. Какое-то тряпье, оборванное и грязное, залитое кровью. От твари воняет падалью.

В рации взорвался звук, и тварь остановилась, а мы снова вздрогнули, продолжая держать ее на прицеле.

— Здесь ад, Боже, здесь преисподняя… уходите! — голос Бодана срывался на истерические нотки, он то орал, то шептал. — Уходите за стену и попытайтесь ее закрыть. С ума сойти, Райс. Они повсюду!

— Кто, мать твою?

— Меты! Их куча. Убирайтесь. Уносите свои задницы.

— Уходим к стене, ждем подмогу. Мы вытащим вас.

— Мы долго не продержимся. У нас не осталось патронов. Суки неубиваемы!!! А-а-а. Шарни! Беги, мать твою!

Я смотрел, как тварь идет к нам, и решетил ее автоматной очередью, но она лишь дергалась от входящих в плоть пуль и продолжала идти. Когда мы обернулись, то увидели еще с десяток таких. У всех светились глаза, и все они делали странные движения головами. Создавалось впечатление, что они идут на наш запах.

— Что за, мать твою, гребаная, блядская хрень?! — тихо выругался Реган. Меты отсекли нам отступы к стене. Нужно было миновать их через проходы между зданиями. Обойти с другой стороны. Времени на раздумья у нас не оставалось. Я поднес рацию к губам, вызывая командный пункт подразделения на материке.

— База, как слышите? Прием. Мы вошли в периметр стены. Здесь… Говард, здесь какая-то чертовщина. Твари с неоновыми глазами. Что за блядство, вы знали об этом?!

— Кто отдал приказ войти в периметр, Райс?!

— Мы преследовали контрабандистов.

— Кто. Дал. Вам. Приказ. Входить. В периметр?!

— Говард, какая, на хер, разница сейчас?! Твари неубиваемы. У нас открыты ворота, и двое ребят в засаде в здании больницы. Им нужна подмога.

— Держите стену, командир Райс. Держите ценой своей жизни. Никого не выпускать. Не дать тварям выйти за периметр. Стрелять по глазам или сжигать. Иначе вы их не убьете. Вы меня поняли?! К вам выслан вертолет. И еще… Райс, вы меня слышите?

— Слышу.

— Если какая-то из тварей зацепит и ранит кого-то из солдат — убить.

— Кого? Тварь?

— Нет. Солдата. Это важно. Запомните, Райс, не дать вынести вирус за стену. Ранен метом — значит, уже мертв. Вы меня поняли?

Мы с Реганом посмотрели друг другу в глаза, и я судорожно сглотнул, вдоль позвоночника покатились капли холодного пота. Вот они — последствия вируса ВАМЕТ. Теперь я точно знал, что это не слухи, не легенды и не страшилки. За стеной притаилось самое настоящее зло, порожденное самим человеком.

— Понял!

— Выполнять!

— Есть выполнять!

В ту же секунду я выстрелил твари в глаз, и она упала навзничь на землю, дергаясь в конвульсиях, и что самое омерзительное — на нее налетели другие, они принялись драть себе подобного на части.

От ужаса я онемел. Мне казалось, я попал в какой-то кошмар… Мне потом так и скажут, когда я приду в себя на больничной койке с ранением в бок. Осколочным ранением. Мне скажут, что это произошло, когда взорвался джип с боеприпасами. Что ничего не было, и мы не выходили за периметр, что старший офицер Реган, офицер Бодан и лейтенант Шарни погибли при исполнении. Взорвались. И именно поэтому их похоронят в закрытых гробах. А я знал почему — потому что гробы пусты. Потому что все они остались за стеной. Никто не вернулся, кроме меня.

Но тогда мы еще отступали спина к спине. Я вел нас обоих в обход, поглядывая на электронную карту, отдал приказ солдатам, оставшимся снаружи, держать ворота и стрелять на поражение. В любую движущуюся цель.

Мы видели тварей издалека по сверкающим глазам. Берегли патроны, потому что в панике спустили почти все обоймы и понимали, что у нас ничтожно мало шансов выбраться отсюда живыми. Твари нас окружали, отрезая от выхода.

— Есть шанс прорваться через продовольственный склад, там сквозной выход прямо к стене. За мной, офицер Реган.

Я храбрился, но по моему лицу градом стекал пот, от него запотели стекла противогаза. Рация затарахтела, и мы услышали дикие вопли наших ребят, оставшихся в здании больницы.

— Бодан! Что у вас там? Вы живы?

В ответ тишина. Зловещая, гробовая тишина.

На складе сработали генераторы, и его освещал тусклый свет мигающих длинных лампочек. Мы все так же шли спина к спине. Я вел, Реган замыкал. Нам оставалось совсем немного, когда мы вдруг услышали детский плач. Звук доносился из-за ящиков с гербами Корпорации. Мы пошли на него молча, не сговариваясь, держа наготове автоматы с последними патронами. Это было невероятно жутко — слышать детский плач в этой тишине. Слышать там, где этим звукам быть совершенно не положено.

Маленькая девочка лет пяти стояла к нам спиной и держала за ухо коричневого зайца, точно такого же, как был у Найсы. Гуманитарная помощь с материка. Она громко плакала, и ее голос эхом разносился по пустому складу.

— Эй, малышка, ты как тут оказалась?

Нам не ответили, девочка продолжала плакать. Ее длинные белокурые волосы с голубыми ленточками в растрепанных косичках вились по худенькой спине. Я смотрел на ее одежду, а по коже табунами мурашки идут — тоненькое шерстяное платье до колен и носочки, спущенные на такие же ярко-голубые туфельки. Что она может делать одна на заброшенном складе в мертвой зоне? За стеной?!

— Реган, двигай к выходу.

— Надо забрать ее отсюда.

— У нас приказ, Реган. Никого не выводить за пределы периметра!

— Да плевал я на приказы! У меня дочь ее возраста, молокосос! — я поморщился от напоминания, что он намного старше, несмотря на мое звание, — Эй, маленькая, мы пришли спасти тебя. Успокойся, теперь все будет хорошо. Иди ко мне. Я вынесу тебя отсюда.

Внутри меня расползалась паутина панического ужаса. Невыносимая тревога и отчаянный страх. Я медленно шел спиной к выходу и держал автомат наготове, чтобы прикрыть, если что, младшего офицера. Словно в замедленной кинопленке Реган склоняется к девочке, разворачивает к себе, и, прежде чем я успеваю закричать, вижу светящиеся глаза ребенка, а уже в следующую секунду она вгрызается широко раззявленным ртом в лицо Регана, и тот хрипло орет мне:

— Уходи-и-и, Райс! Пристрели и уходи! Уходи-и-и, мать твою! — Реган завалился на спину, а девочка нависла над ним, вгрызаясь ему в горло.

Я раздумывал ровно секунду, а потом выстрелил офицеру в голову и бросился к выходу со склада. Я уже ничего не видел, паника овладела мной настолько, что казалось, я с ума сойду. До меня начало доходить, что именно тут происходит. Не-е-ет — это не блядские роботы корпорации и не очередной военный эксперимент. Это те… те, кто остались в мертвой зоне… те, кто были раньше людьми. Вот почему нам отдали приказ убивать раненных метами. Они заразны.

— Командир Райс, где вы?! Ворота закрываются. Врубили электричество! Вы там скоро?!

Не могу ответить, у меня отнялся голос, я просто бегу к тем самым воротам, оглядываясь назад и видя, как медленно приближаются светящиеся точки из темноты. Я упал на землю, прокатился через проем внизу и увидел, что к нам бежит залитый кровью Шарни. Он что-то кричал и махал руками. Еще немного, и он так же, как и я, пролезет снизу. Я помню, что должен его остановить.

Сам не понял, как вскинул автомат и прошелся по нему очередью. Ворота стукнулись о землю, подняв клубок пыли, а я провалился в бездну.

Когда пришел в себя, оказалось, что выжил только я. ИЗ ВСЕХ. Погибли даже те, кто оставались снаружи. Меня же наградили за отвагу при выполнении спецзадания и временно отправили в отпуск домой. Подлечить нервы.

Я бы мог им поверить… мог бы решить, что меня контузило взрывом… но было одно «но». Мой сотовый исчез, а когда мне его вернули, он был полностью отформатирован, и записывающая рация оказалась безнадежно испорченной. Кто-то очень хотел, чтобы я решил, что это последствия ранения и видения из-за психологической травмы. Я потерял там всех своих людей. Я обрек их на верную смерть. Но меня нахваливали, кололи психотропными, кормили деликатесами и делали вид, что я самый настоящий герой.

У меня никогда в жизни не было кошмаров. До этого дня… Теперь они будут меня мучать каждую ночь.

Я шел по длинному коридору в пятый сектор. Секретная служба по расследованию внутренних служебных преступлений. СРВСП. От одного упоминания этой аббревиатуры нормального солдата тут же бросало в холодный пот. Даже если ты не совершил ничего криминального, работник СРВСП найдет к чему придраться и за что тебя посадить или казнить. Тайная разведка Корпорации вне ведомости императора. Самостоятельный карательный орган, работающий на Свободную республику и имеющий полномочия обезглавить даже членов императорской семьи и его самого, если будет доказана измена Родине.

Из стен пятого сектора многие не возвращались. Получить сюда вызов означало либо серьезное повышение, либо полное падение. Естественно, статистически второе намного превышало первое.

У меня отобрали табельное оружие, документы, сотовый телефон, ручку и даже ремень. Заставили вытащить шнурки из ботинок. Да, я солдат подразделения «Черный орел». Идеальный убийца. И моим оружием может стать что угодно: скрепка, запонка или расческа. Я могу убить вас спичкой, если мне это потребуется. Только черта с два я был сейчас способен об этом думать — у меня руки тряслись. Тремор не проходил уже неделю. Примерно столько же я нормально не спал. Стоило закрыть глаза, я ту девочку видел. Приспущенные голубые носочки и тонкие ножки, а потом и ее оскаленную пасть.

В кабинете меня ждала женщина. Красивая женщина. Будь это не сектор пять, я бы решил, что Корпорация занимается снятием стресса у своих сотрудников.

— Добрый день, офицер Райс. Присаживайтесь. Хотите вначале выпить кофе?

Мне не хотелось обмениваться любезностями. Мне хотелось поскорее все закончить и уехать домой. Я не поздоровался в ответ и не среагировал на любезное предложение.

— Насколько мне известно, проверку на детекторе лжи проводит капитан Нортон.

— Давайте приступим. Время дорого как вам, так и мне.

Офицер Линда Тревис — сероглазая рыжая и очень красивая молодая женщина лет под тридцать. Волосы затянуты в скромный узел на затылке, форма застегнута на все пуговицы, но сексуальность не спрячешь под бежевой гимнастеркой и напускной скромностью. Зачем ее подбросили мне? Расслабить? Или заставить говорить? У СРВСП свои методы развязывания языков: от утонченных и изысканных манипуляций до жестоких, нечеловеческих пыток, когда человек признается в чем угодно, даже в том, что он лично распространил вирус ВАМЕТА. Значит, у них на меня ничего нет, только подозрения или слухи.

У Линды были ледяные пальцы, и мне это ужасно не понравилось, вызывало какое-то отвращение, когда она цепляла на меня датчики и как бы случайно касалась моей кожи, мне хотелось отшвырнуть ее руку. В моих кошмарах меты (неживые) были такими же холодными, и, когда они тянули ко мне свои руки, я ощущал этот лед даже через одежду.

— Мы начинаем. На вопросы нужно отвечать только да или нет. Никаких диалогов или дискуссий. Четкие ответы. Это понятно?

— Да.

— Вот и отлично. Вас зовут Мадан Райс?

— Да.

— Офицер Райс, вы намерены отвечать только правду?

— Да.

— Совершали ли вы преступления, находясь на службе в подразделении?

— Нет.

Она задавала вопросы и облизывала губы кончиком языка, а ее глаза лихорадочно поблескивали. Тревис опускала взгляд на мой обнаженный торс, и ее дыхание при этом учащалось. Иногда она смотрела на детектор, на диаграмму, выводимую на бумаге, и снова на меня. Неподдельный интерес. Женский. Без примеси чего-либо еще. Хорошая игра. Я оценил. В иной ситуации я бы клюнул.

— Вы употребляли запрещенные препараты, находясь на службе в подразделении?

— Нет.

— Совершали ли вы хищения армейского имущества?

— Нет.

Перевел взгляд на ее бюст и снова посмотрел в глаза. Серые и холодные… вспомнились те, другие страшные, яркие, и в голове зазвучали голоса.

«— Как же привиделось? Вы мне давали указания! Вы говорили, как их убивать! Вы говорили мне застрелить раненых! Как привиделось, черт вас всех дери?! Я этими глазами видел, как они жрали людей! Я этими руками прострелил голову офицеру Регану и убил рядового Шарни!

— Офицер Райс, просто заткнитесь. Закройте рот и слушайте меня внимательно — вы, мать вашу, хотите жить? Так вот, вам все привиделось. Вас контузило при ранении, и вы ничего не помните. Если вы начнете много разговаривать и доказывать — вас просто пристрелят, вам ясно? И не только вас. Вы утянете за собой всю вашу семью.

— Почему… почему я остался в живых? Почему не…

— Мы получили приказ.

— Почему я?! Почему не Дуглас или…

— Потому что, Мадан. Не задавай вопросы, на которые не будет ответов.

— Командир, но…

— Просто забудь. Не было ничего. Понял? Не подписывай себе приговор!

— А если они… Если они оттуда когда-нибудь выберутся?! Вы представляете, ЧТО будет?!

— Я не знаю, о чем ты. Понятия не имею. И еще — запомни, Райс, тебя попытаются все же сбить с толку, заставить признаться. Не всем нужно, чтобы ты вернулся домой. Не всем было нужно, чтобы ты вообще остался в живых.

— Ни черта не соображаю. Вы сказали, что был отдан приказ.

— Был. Но ты ведь понимаешь, что всегда есть оборотная сторона медали? Тебя пытались устранить еще по дороге на Материк. Мы не знаем кто и не знаем почему. Миссия была секретной. Мы знаем только одно — этот кто-то очень могущественен. Это война на войне. Внутренняя война, Райс. Не ввязывайся в нее. Пусть поверят, что ты ничего не помнишь.

Я кивнул и стиснул челюсти.

— Я учил тебя всему, Мад. В том числе и обманывать самый охренительный и хитрый детектор лжи. Запомни, у тебя есть погрешность пять процентов. Ты имеешь право на одну ошибку. Я тебе приказываю пройти тест и отправиться домой! Понял?

— Есть домой!

— Выполнять!

— Есть выполнять!».

Тревис постукивала ручкой по столешнице и проводила двумя пальцами по ее корпусу вверх-вниз и все так же облизывала губы. Сигнал любому самцу, что его хотят соблазнить, а я умею читать такие сигналы. Да любой, с членом между ног, умеет.

— Позволяли ли вы себе неуставные связи на службе?

Я усмехнулся уголком рта, продолжая смотреть ей в глаза.

— Нет.

— Как интересно, офицер Райс непогрешимый? Неужели воздержание? Такой красавчик, как вы, наверняка имеет успех у женщин.

Я проигнорировал вопрос, так как прекрасно знал, что прибор не даст сбой, потому что я не лгал. До сегодняшнего дня я не трахал женщин-офицеров и женщин-рядовых. В увольнительной драл все, что движется — на службе ни одной. Внегласное правило солдата подразделения — думать только головой и никогда членом. На войне ты бесполое существо, как и все, кто тебя окружают — либо союзники, либо враги. Без возраста, пола и социального положения.

— Вы вступали в связь с движением сопротивления? С любыми иными группировками, представляющими опасность для Свободной Республики?

— Нет.

Она бросила быстрый взгляд на дергающиеся индикаторы, я же не сводил с нее взгляда.

— Является ли ваша преданность Свободной Республике и подразделению стопроцентной?

— Да.

— Во время беседы с психиатром вы говорили, что на задании на вас напали твари — это правда?

— Нет.

— Вы описывали их внешность доктору Гисби?

— Нет.

— Доктор Гисби лжет?

— Да.

— То есть никаких тварей за стеной вы не видели?

— Нет.

— Вы проникали за стену, офицер?

— Нет.

Она стиснула челюсти, и ее глаза сузились. Что такое, милая? У тебя иные сведения, ты знаешь, что я лгу, но твой хренов приборчик этого не показывает?

— Вам есть что скрывать, офицер Райс?

Резко подняла на меня взгляд, и я спокойно встретил его.

— Нет.

Когда мы закончили, она отложила в сторону ручку, подошла к двери, заперла ее на ключ, выдернула шпильки из рыжих волос, тряхнула ими, расстегивая первую пуговицу гимнастерки.

— А теперь вам будет что скрывать, Мадан.

Я сделал шаг к ней, внимательно наблюдая, как она расстегивает пуговицы. Я позволил Линде распахнуть полы гимнастерки. Неплохие сиськи. Но они явно не стоят того, чтобы за них отдать жизнь. Я схватил ее за горло и впечатал в стену, тихо прошептал ей на ухо.

— Мне не будет что скрывать ни теперь, ни когда-либо еще.

Улыбка с ее губ мгновенно пропала, и затрепетали ноздри. Тревис попыталась схватить меня за член, но я сдавил ее запястье с такой силой, что она поморщилась от боли и тут же поджала губы и вздернула подбородок:

— Неужели? А как же некоторые ответы… Я ведь могу…

— А мне по хрен, офицер Тревис. У меня есть погрешность 5 процентов. Я прошел тест.

Она вдруг ударила меня кулаком по груди, затем коленом в пах и оттолкнула от себя с такой силой, что я чуть не свалился на пол. Рана в боку заставила согнуться пополам, и перед глазами потемнело.

— Да что с тобой не так, черт тебя раздери?

Застегивает гимнастерку и смотрит на меня с дикой злостью, типичная женская обида, уже даже не ярость на собственный провал. Я наконец-то перевел дух и выпрямился. Опустил взгляд на повязку — сухо. Швы не разошлись.

— Просто не люблю рыжих.

На самом деле я был уверен — ее под меня подложили, чтобы заставить говорить. Эдакий план «Б», если я не завалю проверку.

Иначе бы точно нагнул ее над столом и хорошенько отодрал. Потому что сиськи у нее все же охеренные и задница тоже, а у меня женщины полгода не было.

Когда спокойно прикрыл за собой дверь, услышал ее тихие проклятия. Да, прокололась, и за это придется ответить.

В шатле я наконец-то расслабился. Закрыл глаза и позволил себе отпустить напряжение. Наверное, это чувствует каждый солдат, возвращаясь домой — спокойствие. Каких бы кошмаров не насмотрелся, каких бы жутких вещей не совершил, верится, что дома все забудется, как страшный сон. Я вдруг понял, как дико соскучился по всем. Как сильно хочу их всех увидеть не на фото, не картинками из воспоминаний, а вживую. Отец приезжал, когда меня держали в госпитале, но его ко мне не пустили. Карантин после пребывания в запретной зоне. Но мне доложили о его приезде, передали шоколадный кекс от мамы и записку от Найсы. И это была первая записка, которую я прочел. Я нуждался в этом тогда. Мне нужен был некий стимул не сломаться, держаться и дальше на допросах, играть по их правилам.

Но я и так знал о ней все. Мне Пирс писал, хотя я и не спрашивал, но он мне присылал мини отчеты обо всем, что происходит дома. Развернул записку дрожащими пальцами, отхлебнул минералку из фляги и усмехнулся, увидев, что она даже не поздоровалась. Как будто мы только вчера расстались, и она что-то не договорила.

«Я не скучаю по тебе, Мадан. Никогда не скучала. Разве можно скучать по отрубленной ноге или руке? Я просто чувствую себя инвалидом. Я страдаю от фантомных болей, не могу заменить тебя никем и ничем. Хочу ли я, чтобы ты вернулся? Не знаю. Ты ведь этого не хочешь. Ты не ответил ни на одно мое письмо. Я даже знаю, что ты их не читал. Где ты их спрятал, Мадан? В дорожной сумке на самом дне? Ты ведь не смог их выбросить. Хотел. Очень хотел и не смог.

Все еще лжешь сам себе и мне. А ты знаешь, мне хорошо без тебя. Ты правильно сделал, что уехал. Я радуюсь жизни, порхаю, как бабочка, и благодарю Бога за то, что ты настолько далеко от меня.

Видишь? Я тоже умею лгать. Только у меня не получается. Возвращайся домой, Мад. Ненадолго. Хотя бы на пару дней. Я хочу просто увидеть тебя, услышать твой голос. Пожалуйста. Я с ума скоро сойду.

Нет, не читай это. Забудь. Не возвращайся. Никогда не возвращайся. Ненавижу тебя, Мадан Райс».

И в этом вся она — одни противоречия, а я читаю и улыбаюсь, как идиот. В сумке запакован большой коричневый заяц. Да, я достал его для нее. Командир помог.

А еще маленькая ведьма совершенно права — я собрал все ее письма и спрятал на дно сумки. Их ровно двенадцать. С этой запиской — тринадцать.

Скучал ли я по ней? Нет, Бабочка, я по тебе никогда не скучал. Я просто, стиснув челюсти, пытался жить без тебя и не жил ни одного дня. Знаешь, что самое страшное в этом во всем? Что в отличии от тебя я прекрасно понимаю, что рядом с тобой будет еще хуже. А еще страшнее становится от мыслей, что однажды я не выдержу, и мы полетим с тобой прямиком в ад.

Шатл пошел на снижение, а я начал нервничать, как и любой человек перед встречей с близкими, которых не видел очень давно и с которыми расстался не при самых лучших обстоятельствах.

Отца я заметил сразу, еще когда печать ставили на пропуске, отмечая день прибытия и напоминая мне, когда последний срок возвращения на базу.

Он пошел ко мне очень быстрым шагом, а я набрал в легкие побольше воздуха. Я был готов к очередному сражению. Я даже репетировал, что скажу ему, а он вдруг просто рывком обнял меня и сильно прижал к себе.

— Сын! Как же я рад видеть тебя.

Я впервые услышал от него эти слова за много лет, и мне почему-то стало трудно дышать, даже в горле запершило. Почувствовал, как смертельно устал носить маску сильного и циничного типа. Он отстранился, сжал мою голову двумя руками, вглядываясь в мои глаза, и я увидел, как на его навернулись слезы.

Чуть позже, уже в машине, он закурил и глухо сказал:

— Боялся, что потерял тебя. Сообщили только мне и то под особой секретностью.

— Я живой.

— Вижу. Упрямец чертов.

Потрепал меня по затылку… и я вспомнил, как когда-то давно мы были с ним близки. Как проводили вместе очень много времени, и я им гордился.

— Давай, поехали домой. Там не знают, что ты возвращаешься. Мать в шоке будет.

— А Най?

— Най? — отец пожал плечами, — Она тебя увидит, наверное, только утром. У них сегодня выпускной. В клубе отмечают на набережной.

— Да ладно? Уже выпускной?

— Тебя не было полтора года, Мад. Твоя сестра стала взрослой и успела окончить школу. Поехали. Тебе б не мешало поспать. Под глазами круги, и дерганый ты какой-то.

Я чуть нахмурился, всматриваясь в до боли знакомую местность и в тот же момент видя изменения. Несколько домов показались мне заброшенными. Довольно странно, учитывая, что наш городок слыл одним из самых перспективных в округе.

— Дереки съехали?

Отец откашлялся и закурил еще одну сигарету, сворачивая на узкую трассу.

— Нет, сын, Дереков арестовали год назад по подозрению в пособничестве мятежникам. Их осудили и казнили на площади.

— А Лоуренсы? — насторожено спросил я.

— И их тоже.

— Ясно.

Несколько минут мы ехали молча, и я смотрел в лобовое стекло, думая о том, что сказал отец. Вот, значит, кто еще состоял в движении. Я знал, что есть кто-то из наших. Слишком серьезные сведения были у организации. Бросил взгляд на сверкающие вдалеке огни увеселительных заведений, внутри больно кольнуло. Бля! Начинается! Давно этого не было. Старался не думать, забыться. Но вот расстояние между нами сокращается, и меня опять начинает корежить по жуткому.

— С кем она пошла? С подругами?

— Нет, с Пирсом. Он заехал за ней на мотоцикле часов в девять сразу после торжественной части. Он теперь у нас частый гость.

— Кто? Пирс?

Я бросил взгляд на отца.

— Ну да. Пирс. Они встречаются где-то полгода уже. Он разве не писал тебе?

Пирс у нас каждый день появляется. Мать ужасно ему рада. Он на какое-то время заменил ей тебя.

— И не только ей, — глухо сказал я, чувствуя, как начинает пульсировать в висках и драть в горле.

«Они встречаются где-то полгода уже». Охренеть! Захотелось истерически расхохотаться, но вместо этого я не мог сделать вздох, у меня почему-то в легких образовался раскаленный щит — ни туда, ни сюда. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Резко открыл окно и хватанул воздух широко открытым ртом.

— Ты чего, Мад? Рана болит?

Не просто болит, пап, я сейчас заору.

— Отец, подбрось меня на побережье, хочу им сюрприз сделать.

— Уверен? Что-то ты бледный, как мертвец. Может, сначала домой? Поужинаешь, переоденешься.

— Да я и в форме неплохо выгляжу.

Отец усмехнулся и похлопал по плечу.

— Согласен — неплохо. Хорошо. Я подброшу. Ты потом их к нам зови. Мать пока ужин приготовит. Черт, она расстроится, что ты не сразу домой.

— Я ненадолго. Как клуб называется?

Только челюсть Пирсу сверну, мозги отстрелю, Гусенице в глаза лживые посмотрю и сразу домой. Рука нащупала автомат в ногах, и я сильнее сжал приклад.

— Веселый Роджер. Вечеринка закрытая, могут и не впустить.

— Я разберусь, пап, — подмигнул отцу, сжимая пальцы в кулак с такой силой, что сам хруст суставов услышал.

Едва вышел из машины перекинул автомат через плечо, провожая пикап отца взглядом. От ярости пнул камни у дороги носком ботинка и таки зарычал, сквозь стиснутые зубы.

Твари, оба! Оба, блядь! Он же писал мне, сука, каждый месяц! Каждый! И ни слова. И она… Скучала. Трахалась с моим лучшим другом и скучала.

Я двинул в сторону огней, думая о том, как посмотрю им обоим в глаза. Особенно ей!

Территорию клуба прямо на побережье обнесли веревкой, по периметру выставили охрану. Разожгли костры и вынесли столы на песок. Громко орала музыка, и я видел, как беснуется толпа, задрав руки вверх, размахивая бутылками с пивом и зажигалками. Ее заметил сразу: прыгает у самого огня в коротких шортах с распущенными волосами, в рубашке, завязанной узлом под грудью. Смеется. Мне кажется, я ее смех слышу среди других голосов. Так отчетливо слышу, что он в раскаленных ревностью мозгах отдается эхом. Языки пламени путаются в ее волосах, отбрасывают блики на загорелую кожу.

— Эй! Ты чего здесь делаешь?!

Резко обернулся и узнал Атки. Своего одноклассника.

— Ну ни хрена себе, Райс! Твою ж мать! Ты как здесь?

— В отпуске. Пропустишь?

Он бросил взгляд на мой автомат.

— С оружием не положено.

Я усмехнулся и ткнул ему под нос удостоверение «черного орла». Он тут же вытянулся и как-то весь внутренне сжался.

— Обалдеть, Райс. Реально, я в шоке.

— Ну так как?! Пустишь? Тут сестра моя с другом.

— Да-а-аа, знаю. Горячая парочка городка. Пирс и Найса. Кто бы мог подумать, да?

Стиснул челюсти до боли, ощущая, как начинает появляться перед глазами та самая красная пелена.

— Горячая, значит?

— А то. Глянь, как зажимаются.

Я повернулся лицом к танцующим и чуть не застонал вслух. Виски начало раздирать от нагнетания напряжения. Вот-вот рванет. Пирс привлек Найсу к себе за талию и что-то шептал ей на ухо. Его ладони скользили по ее пояснице, животу, а она извивалась всем телом, потряхивая длинными волосами, цепляясь за его шею и выгибаясь назад. Когда Пирс прихватил ее ногу под колено, обвивая ею свое бедро, у меня перегорели все предохранители и в голове что-то громко щелкнуло.

— Упс. Кажется, старший брат был не в курсе?

— Да нет. Нормально все. — Голос чужой. Не мой совсем.

— Ну да. Они вырастают.

— Кто?

— Младшие сестренки, кто ж еще?

Сам не понял, как медленно подошел к ним и положил руку на плечо Пирса, глядя в широко распахнувшиеся глаза Найсы, и словно сквозь вату услышал ее голос:

— Не надо… Мад, не надо-о-о!

Она сразу поняла. Я знал, что она поймет. Пирс медленно поворачивается, и мой кулак летит четко в переносицу лучшего друга… а я все равно продолжаю смотреть ей в глаза — а там языки пламени пляшут, цепляются друг за друга, в спирали скручиваются. Добро пожаловать обратно в ад, Мадан Райс.

Я не ожидала его увидеть. Это было равносильно тому, как если бы сейчас посреди июльского зноя выпал снег. Мгновенная бешеная радость тут же сменилась пониманием, что сейчас произойдет. Я слишком хорошо его знала. Видела по глазам, что он невменяем. Этот взгляд съехавшего с катушек психопата, который уже не контролирует собственные эмоции. Я закричала, но он меня не слышал. Оглушительный хруст, и Пирса отбросило назад в толпу.

— Твою мать, Мад!

— Пошли поговорим!

— И тебе здравствуй, друг. Пошли, если так надо.

Пирс все еще держал меня за руку, скорее инстинктивно, чем нарочно. Прятал меня за свою спину, а мне хотелось заорать ему, чтобы уходил, чтобы ничего сейчас не говорил. Я Мадану в глаза смотрела и не видела там ничего, кроме мрака.

Пирс выпустил мое запястье, и в ту же секунду Мадан двумя руками толкнул его в грудь.

— Давай! Шевелись!

— Не ори! Можно подумать, я телку у тебя отбил.

Мадан ударил быстро и неожиданно, даже я вскрикнула, когда из носа Пирса хлынула кровь на футболку.

— Не телку! За языком следи!

— Ты совсем охренел?! — Пирс схватился за переносицу. Он не понимает, что происходит. Потому что понимаю только я. Ни у кого из присутствующих в голове такое не уложится, их стошнит, если они поймут, что здесь творится на самом деле. Всех стошнит. И я за это их ненавижу. Потому что все они нормальные, а мы по их меркам — нет. Мы ублюдочные извращенцы, не имеющие права на существование. Каждый из них, называющийся нашим другом, бросит в нас комок грязи, если узнает, что я люблю Мадана не как сестра, что я сдохнуть готова только за один его взгляд и прикосновение губ.

Мадан замахнулся еще раз, но Пирс уклонился, не отвечая на удары. Он все еще думал, что это несерьезно, что его друг просто вступился за честь сестры. Все здесь так думают. Только я знаю, что это ревность. Черная, вязкая, как болото, и она затягивает его все глубже и глубже. Он с ума сходит от бессилия. И понять его могу тоже только я.

— Мад… все не так, мать твою! Остынь!

Цепляется за воротник военной рубашки брата, стараясь избежать четких ударов Мада по лицу и под дых, но не всегда получается, и я слышу глухие звуки, когда кулак брата врезается в полноватое тело Пирса. Вижу, как кривится его лицо в этот момент. Нет, не лицо Пирса, а лицо Мадана. Ему больно бить друга, но он бьет, потому что тот сделал нечто такое, что мой брат никогда не сможет ему простить — он тронул меня. Он тронул то, что Мад считает своим… и презирает себя за это. Презирает за то, что сейчас избивает Пирса.

— Я серьезно! Блядь! Ты меня слышишь? Я люблю ее! Да… не написал. Не мог. Хотел потом рассказать… да это ж не преступление. Черт тебя раздери. Да дай же мне сказать. Не так все с ней. Не так, как с другими. У меня от нее крышу рвет, Мад!

О Господи, только молчи, Пирс! Не говори ничего! Я пытаюсь их растащить, но Пирс отшвырнул меня в сторону и уже сам пошел на Мадана, сжимая кулаки.

— Она твоя сестра, а не собственность! Ей выбирать, твою мать! Ей, а не тебе! Она не маленькая!

Брат не сказал ни одного слова, он методично бил. Как заклинившая машина. Четко на одном телодвижении — в голову. Пирс уже только мог закрываться, он даже не всегда успевал теперь отвечать. Стонал от мощных хуков Мада, а тот даже не обращал внимания на разбитые губы, на лопнувшую кожу над глазом, только кровь рукавом смахнул и снова ударил уже снизу, прямо в челюсть, так сильно, что Пирс отлетел на метр назад, прямо в толпу.

Мадан наклонил голову и опять пошел на Пирса, который слегка пошатывался, пытаясь оправиться от ударов, выставляя руки ладонями вперед.

— Прекрати, Мад! Мы же друзья! Хватит!

— Ты не друг. Ты — мразь! Не подходи к ней! Никогда не смей к ней приближаться!

— А ты у нее узнавал?! Спроси, чего она хочет!

Мадан бросил на меня тяжелый взгляд исподлобья. И я шумно выдохнула. Мне показалось, что меня опалило его мрачной ненавистью так сильно, что задымилась кожа.

Нас обступили кругом. Кто-то скандировал имя Мадана, а кто-то Пирса. Я металась между ними, глядя то на одного, то на другого.

— Прекратите! Вы с ума посходили?! Не смейте драться из-за меня! — крикнула им обоим, но они меня не слышали, только смотрели друг на друга, сжав кулаки.

— Она не одна из твоих шлюх!

— Не одна! Какого дьявола с тобой происходит?! Я люблю ее, Мад! Ты вообще меня слышишь?! Мы с ней полгода уже…

Он не успел договорить, как Мадан ударил его со всей дури головой в лицо. Пирс упал, и брат набросился на него, как зверь. Я никогда не видела его таким. Он словно перестал быть сам собой. Сорвался с цепи. Остекленевший взгляд, налитые кровью глаза и это выражение лица, когда человек уже не понимает, что именно он делает. Я бросилась на него сзади, пытаясь оттащить от друга, но брат отшвырнул меня в сторону с такой силой, что я покатилась по траве и счесала коленку. Снова замахнулся, и я вдруг осознала, что он не остановится. Он убьет Пирса… он не просто в ярости… Мадан его убивает. Это поняли и остальные. Кто-то бросился звать полицию, и я снова кинулась Мадану на спину.

— Прекрати. Немедленно прекрати! У нас все серьезно! Ты слышишь меня?! Я и Пирс! Не лезь к нам! Убирайся к черту! Не трогай его! Не смей!

— Серьезно?! Насколько, мать вашу, у вас серьезно?! — не мне, Пирсу, схватив его за голову и ударяя о землю, пока тот судорожно пытался скинуть противника с себя.

— Спишь с ней?! Трахаешь ее?! Это теперь называется серьезно?!

— Да! Мать твою! Сплю!

О Боже! Заче-е-ем?! Пирс! Идиот! Заткнись, он же убьет тебя! Он тебя на куски раздерет голыми руками.

Мадан со всей силы ударил Пирса кулаком под ребра, и тот скрючился пополам, но все же сбросил Мадана с себя и ударил в ответ в челюсть

— Ты! Не! Имеешь! Права! Вмешиваться! Она захотела быть со мной!

— Мне по хрен, чего она хочет! Отвали от нее! Понял?! Просто отвали от нее и никогда не приближайся!

— Да пошел ты! Это ей решать! С кем быть, с кем трахаться! Ты нам свечку не держи. За собой смотри.

Еще один удар, и Мадан оттолкнул Пирса назад, выхватил автомат и дернул затвором.

Я сама не понимала, что именно кричу ему, но я хотела, чтобы это безумие прекратилось. Иначе он убьет Пирса. Я бросилась к парню и закрыла его собой.

— Не смей! Это мой выбор! Я! Я его выбрала! Я люблю его! Люблю, понимаешь? Уходи, Мадан! Не лезь к нам!

Мне показалось, что он на мгновение окаменел. Я никогда раньше никого не била, я никогда не причиняла никому боль, и мне показалось, что в этот момент меня саму ударило взрывной волной от этого взгляда. Словно я выстрелила ему в грудь, а он дернулся и в удивлении смотрел на ту, кто сделал подобное с ним. Он не ожидал такого услышать… Отклонился, продолжая смотреть мне в глаза, и несколько раз тряхнул головой, отполз назад, поднимаясь с земли, глядя расширенными глазами то на меня, то на друга, медленно опустил автомат и закинул обратно на плечо. А потом развернулся и пошел прочь. Никто не посмел его задержать. Все расступились в стороны, давая ему уйти. Тяжело дыша, я хаотично гладила Пирса по голове и смотрела вслед Мадану, чувствуя, как лечу в пропасть, как дерет в груди и все еще обжигает все тело той самой взрывной волной и как по щекам градом льются слезы. Да будь оно все проклято. Все, на что мы оба не имеем права. Прокляты мы, и он, и я. Наверное, лучше было бы мне и правда сдохнуть там, на том острове, вместе с мамой и никогда не приезжать сюда… Он бы был счастлив без меня.

Я заставила Пирса отправиться в больницу и поехала вместе с ним. Он ничего не рассказал ни врачам, ни полицейским. Отказался снимать побои и подавать заявление. Я зауважала его за это решение еще больше. Но разве из уважения вырастает нечто большее? Наоборот, чем больше я понимала, насколько хорош Пирс, тем сильнее любила своего психопата брата. Все время в больнице мы молчали. Он держал меня за руку, а я с трудом сдерживалась, чтобы не бросить его и не побежать за Маданом. Мне казалось, это не Пирс сейчас истекает кровью на белых подушках с перебинтованной головой и сломанным носом, а мой брат где-то один сходит с ума, сбивает костяшки о стены или воет на ночное небо в бессильной ярости.

— Най… он смирится. Успокоится. Я его знаю. Это первая реакция, потому что мы не сказали.

— О чем не сказали? Между нами ничего нет!

Я смотрела в одну точку, чувствуя, как саднит в груди и бешено колотится сердце. Сама не поняла, как по щекам потекли слезы. Не смирится. Это и будет конец всему. Мадан не простит. Не поверит мне. Не так я представляла эту встречу с ним через столько времени. Я хотела, чтоб все было совсем иначе. Я миллионы раз представляла, как он вернется домой, как обнимет меня и скажет, как сильно скучал. Только Мадан не умеет этого говорить. Он вообще немногословен.

— Най… ты что? Испугалась? Эй. Со мной все хорошо. Посмотри на меня.

Господи! Да не хочу я смотреть на тебя. Я вообще не знаю, что я тут с тобой делаю. Не знаю, зачем все это. Зачем мне ты вообще. Какого черта я сижу тут с тобой, когда он там… когда он там звереет от ревности и ненависти к нам обоим только потому, что я не хотела, чтобы он стал убийцей. Я сама не знаю, чего я хотела… Господи, да что это за безумие происходит с нами со всеми.

— Ты спасла меня, — Пирс поднес мою руку к губам, а я одернула ее и спрятала в карман. Нет. Я спасла Мадана. Если бы он выстрелил — его бы казнили за то, что применил табельное оружие и нарушил присягу. Он бы пошел под трибунал.

— Най, да ладно тебе. Он бы не убил меня.

И вот тут я усмехнулась. Убил бы. Он бы спустил курок. Я видела его взгляд. Бешеный, дикий взгляд убийцы. Слишком хорошо его знаю. Я видела там на дне его зрачков смерть… и потом увижу не раз.

— Ты… то, что ты сказала ему — это правда?

Я медленно повернулась к Пирсу и посмотрела в его темно-карие глаза. Да, он хороший. Он очень хороший. Может быть, сложись все иначе, я бы даже смогла и правда его полюбить. Только не в этой жизни.

— Нет. Я просто хотела, чтобы он оставил тебя в покое. Я хотела остановить это сумасшествие. Мад мог тебя застрелить.

Пирс тут же отвел взгляд в сторону.

— Могла бы и соврать.

— Зачем?! Я уже соврала один раз. Ему. Зачем мне врать еще и тебе? Послушай, Пирс… не выйдет ничего. Я говорила тебе об этом не раз и не два.

Он приподнялся на кровати и, застонав от боли, откинулся обратно на подушки.

— Почему? Из-за него? Но, бля, Найса, он твой брат. Он не может вечно опекать тебя. Рано или поздно ты встретишь парня и…

— Возможно, но это будешь не ты.

Я встала с кровати Пирса и заправила волосы за уши, отступая назад к двери.

— Ты прости меня… не будет ничего. Зря ты ходишь к нам. Забудь. Не ходи больше, пожалуйста. Очень прошу. Если любишь меня — не ходи.

В дверях я столкнулась с врачом, который зашел к Пирсу, пропустив меня в коридор. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза… стараясь выровнять дыхание.

— Я выпишу вас завтра утром. Мы думаем, у вас сломаны ребра…

Достала сотовый, который беспрерывно вибрировал в шортах, увидела номер отца и ответила.

— Да, пап.

— Мадан с тобой?

Значит, он не поехал домой. Я так и думала, что не поедет к матери. Ему сейчас хочется побыть одному. И я знаю, где он спрятался.

— Да. Он с Пирсом пиво пьет. Мы еще погуляем, хорошо, па? Передай Лионе, что с нами все в порядке.

— Точно? Голос у тебя странный.

— Точно. Все отлично.

— Ладно. Не напивайтесь там. Мад устал с дороги. Он после ранения, Най. Только перестал принимать антибиотик. Операцию тяжелую перенес. Присматривай за ним, хорошо?

Я опустила руку с сотовым… голос отца доносился словно издалека. Выключила звонок. А потом и сотовый.

Я знала, где его искать. Это единственное место, куда он мог пойти, если не домой. К мысу я приехала на такси, а там уже пошла пешком… а точнее — побежала. Раздвигая колосья дикой пшеницы, вспоминая, как мы вместе с Маданом были здесь всего лишь полтора года назад… Тогда, когда все началось, когда и он, и я потеряли контроль в первый раз. Я вспоминала об этом каждый день, пока ждала его обратно. О каждой нашей минуте, проведенной вместе, и о каждом слове и взгляде, растирала себя между ног, представляя его пальцы во мне и хриплый голос, посылающий нам обоим проклятия, и плакала, когда все тело пронизывало оргазмом. Плакала, потому что знала — это никогда больше не повторится.

Взобралась наверх, падая и спотыкаясь, сдирая ладони. В пещере виднелся слабый свет от костра и пахло дымом. Я тихо зашла внутрь и прислонилась спиной к камням, глядя на брата, который сидел на полу, закинув голову назад. Я знала, что он меня слышал, поняла по тому, как пальцы сжали приклад автомата. Только сейчас я могла наконец-то его рассмотреть. Жадно, голодно, пожирая взглядом и чувствуя, как начинает трясти от ненормальной радости видеть его снова спустя столько времени. Он так изменился там… повзрослел. И эта форма. Она ему идет. Такой большой уже. Совсем мужчина. И на скулах щетина.

Сделала шаг вперед и тут же остановилась, потому что его пальцы сжали автомат сильнее. От напряжения в воздухе шелестели электрические разряды, и мне показалось, я вижу эти искры. Они летают вокруг нас и оседают на воспаленную кожу.

— Уходи, — сипло сказал он и медленно повернулся ко мне.

Я сделала еще несколько шагов к нему и остановилась, глядя на влажный блеск в его глазах.

— Мад.

— Пошла вон!

— Я соврала.

Отвернулся, ломая в руках ветку, складывая ее в несколько раз, а потом вдруг резко повернулся снова, и я со свистом втянула воздух. Его щеки были мокрые от слез.

— Вон пошла, сука! Вон, я сказал! Давай! Вали к своему… что приперлась?!

Я подошла к нему и попыталась обнять за голову, но он оттолкнул меня.

Опустилась перед ним на колени, и в ту же секунду он меня ударил по щеке так сильно, что я чуть не упала назад, но он подхватил за талию, удерживая, сжимая очень крепко. Я всхлипнула.

— Сука, — его голос сорвался, — тварь… ненавижу.

— Не было ничего… я солгала тебе.

Попыталась высвободиться, но он сильнее сжал меня руками, а потом я сама нашла его губы. Он дернулся, как от удара, вцепился мне в волосы, пытаясь оторвать от себя.

— Не было ничего, Мад…

— Врешь, — а сам скривился, как от боли, и по губам моим пальцами водит, кровь размазывает.

— Проверь, — выдохнула ему в рот и рванула за затылок к себе, впиваясь в губы Мада под его хриплый стон и собственный всхлип…

Я целовала его сама, дико и исступленно, с каким-то отчаянным остервенением. Сминала губы своими, продолжая судорожно цепляться за волосы и чувствуя, как он так же держится за мои то в попытке отодрать от себя, то снова привлекая к себе, отнимая инициативу, и мы оба соленые — то ли от слез, то ли потому, что его и мои губы в крови. Я срывала с него гимнастерку, не прекращая целовать с животными стонами, касаясь воспаленной, горячей кожи, а он рычал мне в губы, лихорадочно развязывая рубашку, отрывая пуговицы. Опрокинул на спину прямо на теплые камни, нависая сверху, глядя мне в глаза обезумевшим взглядом, и я не дала опомниться, потянула на себя, обвивая ногами мужские бедра, чувствуя, как накрывает мою грудь дрожащими руками и вздрагивает всем телом, стягивает с меня шорты, а я путаюсь в кожаном ремне, не переставая целовать, запрокидывая голову, подставляя под его губы шею, плечи и захлебываясь стоном, когда жадный рот сомкнулся на моем соске. Я не помню, как мы оба оказались совершенно голые, но я помню это прикосновение кожи к коже и острый удар током по поверхности всего тела от осознания, что он касается меня, давит своим весом.

Он замер, как только я выгнулась под ним и напряглась так естественно и инстинктивно, закрывая глаза в ожидании.

— Посмотри на меня, Бабочка, — распахнула глаза, глядя на его ослепительно красивое лицо и судорожно вздыхая, когда почувствовала, как сильная ладонь скользит вниз по моему напряженному животу к судорожно сжатым коленям.

— Солгала? — как-то тихо и обреченно, и я киваю, чувствуя, как пылают щеки.

Хочет отстраниться, но я тяну его руку туда, где все пульсирует от нетерпения.

— Проверь.

— Я верю, — сжимает скулы, воюя с самим собой, а я уже не хочу отступать, я хочу кусок этого проклятого счастья.

— Я хочу, чтобы это был ты.

Отрицательно качает головой, касаясь моей дрожащей плоти, а по его лбу медленно катятся капли пота. Пальцы ласкают очень осторожно, едва дотрагиваясь, а у меня глаза закатываются от наслаждения и нетерпения.

— Никто? — спрашивает в самое ухо и гладит так умело, что я распахиваю ноги шире, цепляясь за его спину.

— Ты, — и запрокидываю голову, широко открыв рот, когда ощущаю, как он проникает в меня пальцем.

— Открой глаза, пожалуйста, — и я открываю, глядя затуманенным взглядом на него.

— Возьми меня, — притягивая к себе за шею. Но он уклоняется.

— Нет!

А сам весь трясется, а меня уносит от его прикосновений, от того, как умело дразнит и снова проникает внутрь. Я чувствую это приближение сумасшествия и ярости на него за то, что не сдается. Задыхаясь, извиваюсь под руками брата, продолжая смотреть в обезумевшие пьяные глаза и хрипло стону, когда довел до той самой точки невозврата, когда все тело выгнуло дугой, а глаза закатились в экстазе. Сокращаюсь вокруг его пальцев, впиваясь в волосы, царапая грудь, вздрагивая всем телом под его стоны. Мучительно рваные, потому что Мадана уже лихорадит от возбуждения.

— Ма-а-ад, — потянуть снова к себе, — если не ты… то кто-то другой. Не хочу, пожалуйста. Пусть мы никогда… но это наше. Твое и мое. Только наше.

Вижу, как дернулся кадык, как сжимает челюсти, напряжен до такой степени, что мне кажется, он сейчас заорет.

— Пожалуйста. Я так хочу тебя. Боже… Мад, я хочу тебя до сумасшествия.

Приподнялась и вцепилась двумя руками в его затылок.

— А если не солгала? Вдруг ты никогда этого не узнаешь? Или будешь ждать, пока это сделает кто-то другой, еще и еще?

— Твою мать!

И я широко распахнула глаза, когда он резко вошел в меня, вцепилась в его плечи. Мы оба замерли, он, сжимая скулы от напряжения, а я от боли.

— Теперь знаешь… — выдохнула, ища его губы, но он удержал за волосы, не двигаясь во мне, истекая потом, а я, тяжело дыша, пыталась привыкнуть к этому ощущению наполненности и режущей боли, от которой на глазах выступили слезы.

— Какая же ты сука, Найса… да, блядь, теперь знаю!

— Только ты, — прошептала ему в губы и увидела пьяную, мальчишескую улыбку. Он знал это. Почувствовал, когда ворвался в мое тело.

— Только я! Теперь только я, Бабочка.

Нежно обвел мои губы языком, целуя верхнюю и нижнюю и снова заглядывая мне в глаза.

— Всегда только ты.

Он сцеловывал слезы с моих щек очень нежно, гладя мои напряженные ноги, все еще не решаясь сделать первый толчок.

— Больно? — с мучительным выражением обезумевшей нежности и самой неприкрытой юношеской похоти.

— Нет… мало. Хочу больнее… хочу тебя чувствовать сильнее.

И он сломался. Я почувствовала этот хруст на себе. Словно мы с ним вместе упали и раскололись на осколки одержимости на дне нашей персональной бездны. Набросился на мои губы с такой бешеной дикостью, что я задохнулась от этой страсти, придавленная его мощным телом, он целовал меня даже тогда, когда я инстинктивно пыталась его оттолкнуть. Застонал мне в рот, делая первый толчок, но не перестал терзать мои губы ни на секунду, вытирая мне слезы большими пальцами, сплетая язык с моим языком. Сделал еще один толчок и с гортанным стоном задрожал всем телом. Выдыхая мне в губы и закатывая глаза, скрипел зубами, сдерживаясь. Я гладила его мокрую спину, пожирая взглядом лицо с широко открытым ртом. Боль все еще перекатывалась по телу резкими волнами, но я наслаждалась тем, что он во мне, и тем, что сорвался так быстро. Мой. Настолько мой, что теперь я стала частью его самого.

Подхватил меня под поясницу, заставляя прогнуться себе навстречу, целуя мои соски, лаская их языком, сжимая грудь ладонями, впиваясь голодным ртом в шею, скулы и снова набрасываясь на мой рот.

На дне нашей бездны оказался дикий рай, тот, который станет для нас и персональным адом, потому что нам уже оттуда не выбраться. Мы попробовали, что это значит — брать друг друга. Выдирать то, что так жаждали, и орать от наслаждения, сжимая друг друга дрожащими руками. Мадан двигался во мне все быстрее и быстрее, пока мои ладони скользили по его спине, ягодицам, оставляли отметины на его коже, а соски терлись о его грудь, и я закатывала глаза с каждым его толчком. Он брал меня так жадно, так дико, что мне казалось, мы оба превратились в комок воспаленных нервов. Я сжимала его бедра ногами, двигаясь навстречу каждому толчку, принимая его в себе, ища его рот, пожирая его стоны с той же жадностью, с которой он пожирал мои. Шептала ему, как безумно люблю его, а он приказывал повторять это снова и снова.

Потом мы оба мылись во рву под мысом. Голые и обезумевшие от вседозволенности. Мадан терзал меня с какой-то голодной одержимостью. Я никогда не думала, что это может быть именно так. У меня не хватало опыта, чтобы знать, что он может мне дать. И когда его язык жадно вылизывал мое тело и мою плоть, я рыдала от наслаждения, впиваясь ногтями ему в голову и кончая от его ласк с гортанными стонами и криками.

Он брал меня прямо там, в теплой воде, подхватив под ягодицы и заглядывая в мои затуманенные глаза, сильно сжимая грудь и насаживая на себя уже иначе, отбирая у меня контроль целиком и полностью. Он больше не щадил меня. Как будто боялся отпустить или отдалиться хотя бы на секунду. Это было лучше, чем я себе представляла. Это было так, словно ничего более правильного я в своей жизни никогда не испытывала, и его страсть сводила с ума, отключала рассудок. Никакого стыда или угрызений совести. Отдавалась ему, чувствуя его руки, губы, член, и выла от наслаждения, мычала ему в рот, орала его имя. Весь мир исчез. Он больше не существовал для нас. Мы послали его к дьяволу.

Я уснула на Мадане обессилевшая и охрипшая. Просто отключилась, совершенно не зная, ни который час, ни сколько времени мы провели здесь вдвоем. Меня разбудил телефонный звонок и слегка севший голос Мадана, который закрыл мне рот ладонью и уложил обратно к себе на грудь, отвечая Лионе по телефону. Мне вдруг стало страшно, что когда он положит трубку, то сразу начнет одеваться. Я мучительно боялась именно этого момента. Момента осознания и сожалений. Никто из нас уже ни о чем не сожалел.

Он отшвырнул сотовый и жадно прижался губами к моим опухшим и болезненным губам.

— Моя Бабочка. Моя. Моя. Только моя. Увезу тебя, где никто не знает о нас. Слышишь? Никому не отдам. Не отпущу никогда.

Я ему верила, засыпая в его руках. Когда проснулась, его не оказалось рядом. Испугалась, вскочив с нашей одежды и натягивая на голое тело его гимнастерку. Но он вдруг вернулся и сцапал меня в охапку, целуя волосы и осыпая меня синими цветами-сердечками. А потом вдруг схватил за лицо, заставляя смотреть себе в глаза.

— Когда-то я хотел, чтобы ты подарила их мне, а не отцу.

Я усмехнулась уголком рта, а он продолжил очень серьезно.

— Ты теперь принадлежишь мне. Твоя кровь — моя кровь. Твоя боль — моя боль. Твоя жизнь — моя жизнь. Я убью тебя, если ты меня обманешь. Я убью тебя, если ты будешь с кем-то другим, Бабочка.

Рывком обняла его за шею, прижимаясь к нему всем телом.

— А я умру, если ты меня разлюбишь.

— Значит, ты бессмертная, Найса Райс.

И мы оба рассмеялись… Тогда мы были слишком счастливы, чтобы задумываться над тем, что натворили и сколько еще натворим. Любовь слишком эгоистичное чувство, чтобы мучиться угрызениями совести. Теперь нас вечно будет окружать сплошная грязная ложь и самая постыдная тайна. Мы больше не брат и сестра — теперь мы любовники.

— Эй! Подъем, сучка! Не на курорте!

Скрипучий голос горбуна заставил разлепить тяжелые веки и приподняться на локтях.

— Жри. У тебя пять минут. Потом за тобой придут.

Он даже не подошел ко мне, с опаской искоса посмотрел, поставил поднос и ушел, затворив за собой тяжелую дверь. Я резко встала и слегка поморщилась от боли в плече и легкого головокружения. Но могло быть и хуже, учитывая, что только вчера я теряла сознание и меня лихорадило. Поправила свитер, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной воды. Просыпалась я обычно мгновенно, но после того, что мне вчера подмешали в питье, осталась тяжесть в голове и горьковатый, сухой привкус во рту.

Мадан не соврал — утром мне было намного лучше. Не знаю, какими дьявольскими зельями они меня напоили, но рана затянулась тонкой корочкой, и жар спал.

Военные препараты с материка, способные поставить солдата после легкого ранения на ноги за пару часов, довольно дорогое удовольствие для этого места и для этой компании. Либо украли… либо у меня пока просто нет ответов, а я здесь как слепой новорожденный котенок, которого посчитали пантерой, но все же послали разодрать самого дракона. Хотя кто знает, быть может, в слепоте со слабостью и есть моя сила. В животе требовательно заурчало, хотя назвать особо аппетитным то, что мне принесли, было невозможно. Пару черных сухарей, натертых жиром, и кипяток в железной кружке. Вот и весь завтрак. Но я привыкла есть все, что может переварить мой желудок. Именно так получается выжить в любых условиях. Брезгливые и избирательные обычно дохнут первыми, либо уже через пару недель настоящего голода сожрут даже крысу или червей. Я когда-то ела и то, и другое, а бывало и намного хуже. Закрыла глаза, вздрогнув от воспоминаний. Никогда не восхищайтесь выжившими — ведь вы никогда не узнаете, как именно им удалось выжить. Джен называл это черным ящиком. Он приказывал нам сбрасывать туда то, что наша психика отказывалась принимать. Своеобразный ход обмануть свои собственные мозги и угрызения совести.

Я быстро съела сухари и выпила весь кипяток. Нахмурилась, увидев на дне кружки приклеенный скотчем кусок полиэтилена. Отодрала и посмотрела на обратную сторону, где было выведено маркером одно единственное слово — Саган.

Черт его знает, что это означает. За дверью послышались шаги, и я сунула кусок целлофана в карман. Вспомнила слова Советника, что на острове у него есть свои люди. Значит, они у него есть и здесь, и это точно не горбун. Слишком труслив, чтобы предать своего командира. Кто-то другой передал мне это послание. Может, сам Мадан? Нет. Он мог сказать мне все ночью.

За мной пришли два конвоира. Связали мне руки. Я позволила им это сделать и вывести меня на улицу, хотя могла в два счета свернуть этим двум придуркам в камуфляже их бычьи шеи. Но мне пока не нужно, чтобы меня считали слишком опасной. Вначале я должна осмотреться и понять, что здесь происходит. Моя внешность, как всегда, вводила в заблуждение. Джен говорил, что это и есть самое грозное оружие, и я должна его использовать по максимуму. Мужчины в большинстве своем просто самцы, думающие только одним местом, вот за это место и нужно их держать, пока наматываешь их кишки на лезвие и мило улыбаешься. Да, он был прав. До сих пор я этим пользовалась в самых разных вариациях… но не с Маданом. С ним это не сработает. Ему никогда не нужно было просто тело, он всегда требовал мою душу. Правда, когда получил, то вышвырнул на помойку. Там она и валяется до сих пор. Мне кажется, уже успела сгнить и истлеть.

Мятежники обосновались на полуразрушенном военном полигоне, принадлежавшем когда-то Корпорации СНЕГ. Вот откуда военная форма и, возможно, оружие. Административные блоки еще уцелели, там и расположился их штаб. Меня же действительно держали в бункере. Я быстро просканировала местность, отмечая заграждения из старых покрышек, несколько грузовиков и автобусов, закрывающих въезд на территорию полигона, и дозорных с каждой стороны по периметру. Совсем рядом возвышается стена. Советник говорил мне, что это запретная зона острова и никто сюда не приближается. Полигона не было на карте, которую мне показывали. Видимо, он ошибся или недооценил мятежников. Они не просто добрались до этого места, они восстановили командный пункт и превратили это место в неплохую крепость с прекрасным обзором и стеной, надежно прикрывающей их тыл.

Утренняя прохлада и туман пробирали до костей, и я поежилась в тоненьком свитере, ступая по влажной, покрытой росой траве и оглядываясь по сторонам.

— Кофеем не угостите? — спросила у своих конвоиров, но меня толкнули прикладом в спину.

— Кофе надо заслужить, мясо.

— Куда вы меня ведете?

Мне не ответили. Административное здание, наполовину разрушенное взрывом, находилось в нескольких метрах от бункера. Пока они вели меня, я думала о том, что сбежать отсюда — два раза плюнуть, но мне это было не нужно. У меня совершенно иные цели.

Мы обошли здание справа, и я увидела, что с этой стороны оно неплохо сохранилось и почти не пострадало от взрыва.

Все стекла целы, и двери на месте. Два человека на страже пропустили нас в корпус. Меня спустили по узкой лестнице вниз. Военная тюрьма под землей. Неплохо придумано. Но я лишь прошла мимо железных дверей с номерами и вышла под их надзором с другой стороны здания. Я не знала, к чему такие лишние телодвижения. Можно было просто обойти. Но когда мы снова вышли на улицу, я увидела колючую проволоку со стороны разрушенной части корпуса у стены и таблички «Осторожно! Заминировано!». Получается, вся территория от полигона до каменной ограды надежно защищена от вторжения. Интересно, это сделано для того, чтобы люди не добрались до стены? Что они там прячут? Советник не ответил мне и на этот вопрос.

Мы приближались к группе людей, среди которых я видела всех тех, кто устроил нападение на наш грузовик. Чуть позже я поняла, что тут происходит — они разыгрывали новичков. То есть нас. Тех, кого взяли в плен: Лису, Молчуна, Штыря, и только что привели меня. Решали, то ли мы достанемся кому-то из них, то ли пополним ряды воинов. Потом я пойму, что люди здесь разделились четко на две касты: воины и их рабы, которые выживают за счет своих хозяев. Те, кто физически и морально слабы — попадают во вторую и становятся просто мясом, которое используют во всех смыслах этого слова, а взамен кормят и защищают.

Я не ожидала, что здесь так много людей, в том числе женщин с детьми.

Если учесть, что сюда не ссылают несовершеннолетних, то вывод один — дети родились на острове. Малышня с матерями держались с другой стороны от мужчин. Я тогда еще не понимала, как выстроена иерархия, но женский пол явно здесь не в почете — у каждой на шее ошейник с железной пластиной. Одеты в тряпье. Скорее убогое. Дети похожи на маленьких диких щенят. Прячутся сзади, но с любопытством выглядывают и наблюдают за всем, что происходит. Я насчитала где-то десять ребятишек и около пятнадцати женщин, учитывая, что мужчин намного больше — они скорей всего делят одну на двоих, а то и на троих, а может, меняются со временем. Нахмурилась, увидев неподалеку и Штыря. Он сидел на земле, закрыв лицо окровавленными руками, и тихо скулил. Один из солдат толкнул его носком сапога в бок.

— Не ной, сучка. Скоро привыкнешь к новой жизни. Сытно, тепло, и мухи не кусают.

— Ага, только в зад дерут, когда баб не хватает. Но ты не ссы — мы нежно и нечасто.

Солдаты заржали, а я стиснула челюсти и подумала о том, что они не лучше самого Фрайя. Посмотрела на своеобразную арену — из-за столпившихся мужчин вначале не сразу поняла, что там происходит.

— Интересно, когда она сдастся и признает себя не воином, а мясом?

— Шальная, чокнутая психопатка. Первый раз такое вижу. Забьют же насмерть.

— Обычная проверка. Не хочешь сосать и драить туалет — умей убивать.

Двое мятежников избивали Лису. Жестоко избивали. Она, падала, ползла по земле и плевалась кровью. Иногда пыталась дать отпор, но потом снова валилась от очередного удара и все равно пробовала встать. Пару раз ей удалось сбить с ног одного из противников, но она уже выбилась из сил.

Облокотившись о капот ржавого пикапа, скрестив руки на груди и зажав зубами сигарету, за всем этим наблюдал Мадан. Рядом с ним двое парней — скорей всего, приближенные помощники.

Все же он изменился. Очень сильно. Все демоны, которые прятались у него внутри, вылезли наружу. Он больше не скрывал их. Безграничная жестокость и упивание собственной властью. Таким Мадан был всегда, и я это знала с первой же секунды, как увидела его когда-то. У него имелась черта, которая обычно присутствует у всех лидеров-фанатиков — Брат с легкостью мог заставить человека делать то, что он хочет. Притом не обязательно для этого давить физически, достаточно было его характерного тяжелого взгляда.

Как предсказуемо — заставить смотреть, как унижают другого, чтобы быстрее сломались. Старый, как мир, трюк. Но я и не такое видела. Бывало, ломали намного жестче. Мужчины улюлюкали, а женщины посмеивались, наблюдая за происходящим. Девушку одновременно допрашивали.

Вопросы задавал Мад — били они. Так били, что Лиса летала по образовавшейся арене, как резиновый мяч. Иногда брат склонял голову к плечу и говорил им, куда бить, когда считал, что ее ответ его не удовлетворяет. У меня что-то не складывалось — разве она не сказала, что он пришел за ней, и разве он не выбрал ее там, в лесу? Или это очередной маскарад для своих? Я неплохо могла прочитать человека и притом довольно быстро, и я прекрасно поняла, кто такая Лиса и что она из себя представляет. Далеко не робкого десятка и имеет определенную военную подготовку.

— Когда ты последний раз выходила на связь с Фрайем?

— Я впервые увидела его, когда мы приземлились на острове.

— Лжешь!

— Не лгу, я уже сто раз говорила, меня никто не вербовал. Я здесь по собственной воле. Я — воин Сопротивления и принесла присягу истиной армии Свободной Республики. Я не буду мясом — пристрелите лучше.

— Пристрели ее, Гас! Она сама так решила. Ни рыба, ни мясо, спокойно сказал Мадан и расхохотался вместе с другими солдатами, а у меня пошли мурашки по коже. Значит, Фрай говорил правду — попасть к мятежникам не менее опасно, чем на базу игроков. В кого ты превратился, Мадан Райс?! Какое чудовище пряталось все эти годы под маской благородного и фанатичного защитника справедливости? Неужели вседозволенность вскружила тебе голову?

Тот, кого назвали Гасом — мускулистый, здоровый детина с выбритым затылком, достал из-за пояса пистолет, дернул затвор и приставил к голове Лисы. Но она продолжала смотреть на Мадана, не сводя с него опухших от слез глаз.

— Я хочу сражаться вместе с вами против тиранов и узурпаторов! Я здесь ради тебя… ты же знаешь.

Она подползла к Мадану, схватила его за руку и прижала ее к щеке. Может быть, для тупых, отмороженных придурков, которые по приказу Мада выполняли что угодно, Лиса и была случайной пленницей Сопротивления, но не для меня. Я увидела, каким взглядом она на него смотрит. Мне они были знакомы: все эти горящие восторгом глаза, пересохшие губы, раболепное преклонение. Когда-то насмотрелась их предостаточно… Да и сама. Разве я раньше не заглядывалась на него с таким же восхищением? Готовая на все, лишь бы он прикасался ко мне. Они с ней были любовниками. Мад ее трахал. И она хочет еще. Вот почему она здесь. И готова была вытерпеть что угодно от Фрайя с солдатами и теперь здесь. Ради него. Видимо, завербовал, еще когда был на материке, а может, поклонница, которая вышла с ними на связь. Я видела, сколько фанатиков были готовы рвануть на остров из-за своих кумиров-игроков. Предлагали себя в прямом эфире, выкладывали фото своих грудей и гениталий, чтобы те могли дрочить на них. Но здесь было что-то иное. Лиса уже знает его. Я в этом уверена. Не просто знает, а прибыла сюда по его приказу.

— Достаточно! — вдруг крикнул Неон.

Гас опустил руку, и девушка рухнула на колени. Мадан за шиворот поднял ее на ноги.

— Докажешь, на что способна, и получишь знак отличия. А пока что поживешь с мясом.

— Я воин, а не мясо.

Смотрит ему в глаза, и нижняя губа, разбитая мятежниками, слегка подрагивает.

— Пока что ты никто. Уведите ее.

— Тогда я хочу быть твоим мясом, Неон!

— Я подумаю об этом.

— У меня кое-что есть для тебя! Нечто особенное! То, что ты хотел! — крикнула она, и в этот момент его скулы сильно сжались, и он повернулся к ней. Я смотрела то на нее, то на него и чувствовала, как внутри зарождается нечто черное… я уже успела забыть, как она выглядит за столько лет. Ревность. Адская и жгучая. Та самая, от которой хочется убивать. Потому что глаза Мадана лихорадочно заблестели. Было, мать его. Между ними точно что-то было. Не его ли она назвала своим парнем, которого арестовали.

— С этого надо было начинать беседу. Вечером покажешь мне, что у тебя там есть.

Еще несколько секунд смотрели друг другу в глаза, и Мадан усмехнулся. Улыбка до сих пор сильно преображала его лицо. Оно становилось обманчиво озорным, совсем юным, и все так же от нее хотелось зажмуриться. Лиса улыбнулась в ответ и провела языком по разбитым губам.

— Проведите на полигон. Пусть объяснят ей, что к чему и какие тут правила.

— Значит, не к мясу, Нео?

— Пока нет. Проверим, что такого интересного у нее есть, на что она способна, и я решу, что дальше с ней делать.

Перевел взгляд в мою сторону, но лишь вскользь, не в глаза, и тут же отвел. Как будто не заметил.

— Что там у нас? Наконец-то мясо? — крикнул кто-то из мужчин и громко свистнул, когда меня вытолкали на середину арены.

— Ни хрена себе, какая… Блядь, у нас таких еще не было. Ставлю пачку сахара и две банки консервов.

— Три банки и пачка маргарина.

— Выкусите! Я дам за нее три упаковки кофе, пять банок консервов и банку сгущенки.

Я смотрела на их лица, искаженные похотью и голодом. Глаза лихорадочно блестят, и из приоткрытых ртов разве что слюна не капает. Страшно не было. Уложу любого, пусть только кто-то подойдет. Но я не боялась не только поэтому — я знала, что меня не отдадут никому из них. Он не позволит. Но ведь я могу и ошибаться. Когда-то Мадан Райс предал и своего отца с матерью, и меня. Я не должна забывать об этом ни на секунду.

— Ящик консервов, упаковку сахара и спирт.

Голос Неона перекрыл голоса солдат, и все смолкли. Обернулись к нему.

Кто-то разочарованно выругался матом, а кто-то присвистнул.

— Ого! Ни хрена себе. Золотая она, блядь. Знал бы, что Нео ее себе хочет, и ставки не делал бы.

— Тебе мало телок, Нео?! Вон, рыба твоя рыжая небось сегодня отсосет у тебя за знак отличия.

— Да заткнись ты. Не нарывайся. Нам никогда не перебить эту ставку. Все по-честному. Мать его. Откуда спирт?

— А я дам больше, — послышался хриплый голос, и я увидела здоровенного типа в черном камуфляже с автоматом через плечо и черной повязкой на лбу. Он был почти на голову выше Мадана.

Их взгляды скрестились.

— Саган вернулся, — крикнул кто-то, и у меня по всему телу прошла волна дрожи. А вот и «Саган». Значит, послание каким-то образом связано с ним. И что это значит, черт возьми?

— Вернулся. Принес пару пакетов со жратвой, двух сучек полудохлых прихватил и как раз попал к раздаче самого вкусного. Мне сказали, что ты новеньких взял, и среди них очень аппетитная куколка, которую ты решил оставить себе.

— Кто сказал?!

Мадан исподлобья смотрел на вновь прибывшего, и я кожей ощутила нарастающее напряжение.

— Да какая разница. Но, кажется, меня не обманули.

Мужик обернулся ко мне и присвистнул.

— Какая… охрененная телка. Признайся, хотел оттрахать первым?

Он подошел ближе и осмотрел меня с ног до головы.

— Так что, Нео, давай все по-честному? У тебя своих сучек хватает, а эту я себе возьму. Поделись с другом.

Мадан не смотрел на меня, он все еще стоял у капота ржавой машины с сигаретой в зубах. Щелкнул зажигалкой прикуривая, и жадно затянулся.

— Поздно. Я уже выставился. Она моя.

— Я перекрою все ставки. Есть у меня кое-что здесь.

Саган швырнул рюкзак на землю.

— Сахар, шоколад и коньяк. Отдам за нее половину. И карта… я нашел колодец с пресной водой. Отдадите телку мне — я вас проведу туда.

Мадан смотрел на него слегка прищурившись, выпуская дым кольцами.

— То есть ты собирался скрыть местонахождение колодца, Саг?

— Нет. Но это приятный бонус к моей ставке, не так ли? Ну так что? Девку мне, и празднуем?

Мадан улыбался, солдаты скалились вместе с ним. А я переводила взгляд с Сагана на брата и понимала, что дружбой здесь и не пахнет. Все условно и очень неоднозначно. Эти двое терпеть друг друга не могут. Какого черта мне подкинули бумажку с именем Сагана? Что это вообще означало?

— Отпразднуем после боя. Я не принимаю твою ставку — моя больше по ценности и объему. Колодец не в счет.

Саган криво усмехнулся тонкими губами, обвел толпу взглядом раскосых черных глаз и снова взглянул на Неона.

— Предлагаешь драться, Нео? Из-за шлюхи с материка?

— Я сказал, что она моя — значит, она моя. Если ты этого не признаешь, мы можем решить этот спор иначе.

— Ну, как скажешь, Неон.

Послышались вопли и крики предвкушения зрелища.

— Да-а-а, давайте! Ого! Вот это поворот!

— Нео, надери Сагу его упругую задницу!

— Саг, пара шрамов Нео не повредят. Телки любить больше будут.

— Куда уж больше, бля!

— Эй, Рик, судьей будешь. Полчаса боя. Кто нанесет больше ударов — тот возьмет телку.

— Ну, давай, красавчик, подпортим слегка твою рожу, — заржал Саган и сбросил с себя куртку. — Давно костей не разминал. Но за такую куколку готов слегка помахаться.

Я судорожно сглотнула и посмотрела на брата. Он был совершенно спокоен. Ни одной эмоции на слегка заросшем лице. Тоже снял куртку, швырнул на капот. Он всегда молчал в драках. Ни слова не говорил. Словно не хотел растрачиваться на разговоры. Саган поигрывал мышцами, сжимал и разжимал кулаки. Рядом с ним Мадан казался худым и даже каким-то мелким, хотя был довольно высоким. Я знала одно, что это не помешает брату убить, если он так решит, но где-то внизу позвоночника напряжение начало покалывать тонкими иглами и подниматься к затылку, сжимая, как в тисках, виски. Особенно когда Мадан пропустил первый удар. Толпа притихла. Воцарилась какая-то тревожная тишина, по которой я поняла, что подобное либо происходило нечасто, либо не происходило вообще.

Бросила взгляд на стоящих по обе стороны от меня парней, отмечая, что у каждого в кобуре по стволу. Если что-то пойдет не так — я выхвачу пистолет у того, который слева, и вышибу Сагану мозги в считанные секунды. А потом стало смешно… Истерически смешно. Так, что засаднило в груди, и я с трудом сдержалась, чтобы не захохотать в голос — я же здесь как раз ради того, чтобы мозги вышибли Неону. Но Советник пока что не дал мне этого указания. Для начала я должна была добыть информацию и лишь потом убрать брата. Только я хочу прежде узнать, за что он так с отцом, матерью и со мной, а после пущу ему пулю в лоб… Но это буду я, а не кто-то другой. Это только мое право. Его кровь — моя кровь, а его жизнь — моя жизнь. Он мне клялся, а клятвы надо выполнять.

Мадан дрался в своем особом стиле. Я узнавала руку Джена. Нет никаких правил, никаких приемов. Работают только мозги, и только потом — тело. Тогда неважно, сколько весит противник и какова сила его удара. Мад изматывал Сагана. Он постоянно уворачивался от кулаков и тяжелых военных ботинок, мелькал сзади, двигался очень быстро. Намного быстрее, чем здоровяк. В основном Мад бил в почки и в печень, тогда как Саг наносил удары в грудь и в голову. Противник злился, он рычал и надвигался на Неона, как скала, а тот ускользал и бил неожиданно, но метко и ощутимо. Кто-то считал удары вслух, а я не сводила глаз с арены и чувствовала, как от напряжения сводит мышцы левой руки. Если Сагану удастся подмять Мада под себя, он проломит ему череп одним ударом, если я не прострелю ему голову раньше. Я резко выдохнула, когда Саг схватил Мадана за шиворот и шваркнул головой о капот машины, но в тот же момент брату удалось развернуться и нанести удар ногой в грудь, Саган завалился на спину.

— Десять на десять. Двадцать девять минут и пятьдесят девять секунд. Ничья!

Толпа заревела, а я медленно выдохнула и расслабила руку.

— Ничья, мать вашу! Ни хрена себе, и что теперь?

— А пусть мясо само решает, под кого ляжет, — крикнул кто-то из толпы, — все по-честному.

— Да-а-а! Пусть телка решает!

Все повернулись к мне, а я почувствовала, как адреналин взял старт новой волной и забился в висках, заставляя кровь вскипеть внутри и запениться.

Я смотрела на здоровяка, который задыхался, как после долгой пробежки, поднимаясь с земли, и на Мадана с разбитой губой и рассеченным лбом. Он смотрел на меня, и сердце отбивало свой ритм то быстро, то медленно.

Полиэтиленовый обрывок обжег левую руку, которую я сунула в карман. Пристально глядя на Мадана, я громко сказала:

— Саган.

Здоровяк поднял обе руки вверх.

— Вот так! Бл**ь! И кто сказал, что он бабам больше нравится?!

Двинулся ко мне, ухмыляясь, а я стиснула челюсти, чувствуя, как становится нечем дышать, когда он подошел вплотную и потрогал мои волосы огромной лапищей со сбитыми костяшками.

— Верный выбор, куколка. Ты не пожалеешь. Я обещаю.

Если я не убью тебя раньше и не сломаю тебе пальцы. Я не смотрела на Мадана, я только размышляла над тем, правильно ли я поступила. Правильно ли поняла проклятое послание, не делаю ли сейчас какую-то идиотскую ошибку.

— Охренеть. Неон, она выбрала не тебя. Бля, я, пожалуй, за это выпью.

Крикнул кто-то из толпы — и многие расхохотались. Но не все. Больше половины молчали, и я пока не понимала, почему.

— На смерть, Саг, — крикнул Мадан, и все замерли.

Я судорожно глотнула прохладный сырой воздух, а здоровяк медленно обернулся, продолжая держать пальцами прядь моих волос.

— Она выбрала, какого хрена, Нео?!

— А мне насрать, что она выбрала. Она моя. На смерть или она уходит со мной.

Вот теперь молчали все, а здоровяк уже на меня не смотрел. Я дернула головой, оттолкнула его руку, но он сделал несколько тяжелых шагов к середине арены. А власть здесь уже делили раньше. И делили Мадан с Саганом. Я окинула взглядом солдат. Здесь не все за Неона. Четверть просто мирится с положением вещей. Выбора нет особо. Ведь разделиться на два лагеря — это заведомо проигрыш. Они пытаются выжить, и им легче это делать вместе.

— Из-за суки на смерть?

Мадан даже не ответил ему, он сплюнул кровь на землю и склонил голову к одному плечу, потом к другому. Хрустнули шейные позвонки.

— Без оружия. Голыми руками. У тебя есть все шансы, Саг. Не бойся.

Саган нервно расхохотался.

— Бояться? Я не знаю, что это дерьмо означает.

— Ну так чего мы ждем?

— Саган, идиот. Не лезь на рожон и отдай сучку! — крикнул один из мужиков.

— Она меня выбрала, какого хрена я ее отдам?!

— Бля-я! Посмотрите — это транслируют за пределы Острова. Твою ж мать. Я думал, все камеры убрал по периметру.

Крикнул тот, кого Мадан назвал Риком. Он поднял руки с тонким планшетом, перемотанным скотчем по бокам.

— Я установил основную связь с экраном на территории Фрая. Это то, что сейчас транслируется у них и на материке. Они начали делать ставки.

Я посмотрела на индикаторы и увидела, что у Сагана голосов больше, чем у Мадана. Ставки делают на него. По спине снова прошла ледяная волна. Игра продолжается вне зависимости от происходящего на острове.

— Значит, поиграем… да, Саган?! Как в старые добрые времена?

Мадан усмехнулся, и я увидела, как заблестели его глаза.

— Поиграем, Нео. Только в этот раз ты проиграешь.

— Все может быть.

Они сцепились быстро и неожиданно. Без раскачки и предварительных разговоров. Только что здоровяк ухмылялся, и уже через секунду отлетел назад от удара Мадана ногой в висок, с ревом пошел на него снова. Этот бой отличался от предыдущего, я поняла это по тому, как бил Мадан. Он больше не целился по нижней части тела. Он бил только в голову. В одно место. От чего Саган вертел и тряс башкой, как сбитая с толку псина и швырял брата то об землю, то об машины. Толпа не вопила и не скандировала чье-то имя, как это обычно бывает. Они притихли. Позже я пойму, почему.

А я снова бросала взгляды на пушку того, кто слева. Наверное, я раза три готова была выхватить ствол и пристрелить Сагана, но сдерживалась. Брата не так-то просто убить.

Здоровяк бил остервенело, жестко. Он знал свои возможности и силу удара. Мадана откидывало на несколько метров, и я видела, что он уже измотан боем. Возможно, пару ребер Саг ему уже сломал. Здоровяк не давал Неону прийти в себя, он нападал снова, отшвыривая Мада ударами, как тряпичную куклу. Когда навалился на брата всем телом, я резко выдохнула. Сама не поняла, как это произошло, но уже через секунду я держала ствол обеими руками и целилась в голову Сагана, а потом перевела на голову Мадана. Они меня не видели. Никто даже не заметил, что я стою за их спинами. Стою и перевожу дуло с одной мишени на другую, и меня начинает трясти. Руки ходуном ходят. Перед глазами прошлая жизнь проносится. Голос его слышу где-то глубоко в голове, и отдачей прямо в сердце. Будто уже спустила курок, но себе в сердце.

«— Ты теперь принадлежишь мне. Твоя кровь — моя кровь. Твоя боль— моя боль. Твоя жизнь — моя жизнь. Я убью тебя, если ты меня обманешь. Я убью тебя, если ты будешь с кем-то другим, Бабочка.

— А я умру, если ты меня разлюбишь.

— Значит, ты бессмертная, Найса Райс»

Нет, я не была бессмертной. Ничто не вечно в этом проклятом мире. Он же меня и убил. А вот сам жив… и иногда мне кажется, что он бессмертный. Потому что курок я так и не спустила.

Вдруг услышала хриплый рык. Саган схватился за лицо, падая на спину. Я не сразу поняла, что произошло, пока не увидела, как по щекам здоровяка течет кровь.

Мадан нанес ему сокрушительный удар. Четко пальцами в глазницу, а потом, резко отдернув руку, ударил ребром ладони по шее, опрокидывая здоровяка на землю и затягивая воротник рубашки на горле. Саган хрипел и дергал ногами, пытаясь освободиться от захвата. Это мертвая петля.

— Жи-и-и-изнь! — закричали в толпе.

— Ставка на жизнь, Нео! Ставка на жизнь! Нео!

Но он никого не слышал. Я знала это состояние — все, Мад его уже не отпустит. Тот момент, когда остановить машину смерти невозможно. Когда он отпустил противника и поднялся в полный рост, кто-то с облегчением выдохнул, но я знала, что это конец. Опустила руки, продолжая сжимать ствол вспотевшими пальцами, а саму трясло от понимания, что не смогла. Вот же он — был шанс. Я бы ушла потом.

— Ставка на жизнь!

Глядя сквозь толпу безумным взглядом, Неон резко опустил ногу на горло Сагана. Раздался отвратительный хруст, и изо рта Сага толчками полилась кровь.

— Твою ж мать! — выдохнул Рик.

— Бля**ь! — выматерился солдат слева от меня. — Саган идиот. Тупая смерть!

А потом вдруг перевел взгляд на меня со стволом, выругался еще раз, ударил под ребра, выбивая пистолет, и я упала на землю, чувствуя, как мне выкручивают руки за спину и вжимают голову в землю.

— Тварь у меня пистолет вытащила! В Нео целилась, сука!

Я приподняла голову, преодолевая давление ладони ублюдка, который придавил мне коленом спину, и в этот момент Мадан повернул ногу на горле Сага, глядя на своих людей.

— Он умер, потому что это был его выбор. Делайте всегда правильный выбор.

— Ставки, Нео. Ты их видел?

— Мне похер. Я не играю по их правилам.

— Ты снова в рейтинге. По ходу нам сбросят жратву, выпивку и парочку артефактов.

— Что стали? Все, цирк окончен! За работу! Рик, ищите гребаные камеры! Лок, труп закопай и сделай обход территории. Праздника не будет — у нас траур.

Мадан повернулся ко мне, глядя исподлобья.

— Что здесь происходит?!

— Она в тебя целилась, Нео. Ствол у меня стащила.

— Если бы целилась, то пристрелила бы, — усмехнулся он, — за оружием следи, Дэн. Мясо не умеет стрелять.

Наклонился и поднял за шиворот с земли.

— Так ведь?! — глядя мне в глаза. — Не умеет?

Кивнула, чувствуя, как от рыданий дерет горло. Умею… ведь он меня учил стрелять сам. Учил хорошо.

Я не сопротивлялась, позволила себя тянуть к жилому корпусу. Да и сопротивляться было бесполезно.

Едва мы переступили порог обшарпанной комнаты, больше похожей на номер в дешевой гостинице, Мадан ударил меня по лицу с такой силой, что я упала на колени, чувствуя, как по подбородку потекла кровь. Он тут же поднял за волосы и, схватив за горло, впечатал в стену.

— Ты как здесь оказалась? Тебя кто сюда подослал? Кто ты такая, мать твою, Найса? На кого работаешь?

Это было неожиданно настолько, что у меня перехватило дыхание. Не мог догадаться. Не так быстро. Или меня предали. Кто-то слил информатора Советника. Мысли цеплялись одна за другую, пока я тонула в его глазах в очередной раз. От страха начали дрожать колени. Я всегда его боялась. Черт. Даже спустя столько лет, даже имея такую подготовку, я его боялась. От одного взгляда трясти начинало.

— Как я здесь оказалась? — с трудом выдавливая слова, но он и не думал ослабить хватку. — Они нашли в резервации. Новая волна сопротивления… мы… были осторожны, но засекли сигнал взлома и всех взяли.

— Убить меня хотела? Отвечай, Найса, мать твою, я тебя сейчас придушу нахрен, ты понимаешь?

— Если бы хотела… убила бы… — прохрипела, не отводя взгляда.

— Лжешь. Хотела. По глазам вижу. Что ты знаешь об игре на острове? Ты знала Сагана?

Пальцы сильнее сжимали мне горло, и я видела, что его ярость нарастает, превращается в бешенство.

— Не-е-ет. Не знала. Не знала, Мад. Отпусти! Задушишь.

Он и не думал отпускать, только тряхнул так, что из глаз искры посыпались.

— Задушу, тварь. Если лгать будешь — задушу.

— Его… пристрелить хотела. Испугалась… за тебя.

Я говорила правду, а он не верил. Взгляд переводил то на губы, то на глаза опять, и дышал все чаще и прерывистее, а потом… потом выдохнул, и я вместе с ним.

— Тогда какого хрена? Ты заставила нас играть. Ты понимаешь? Ты заставила нас играть по правилам гребаного Фрая и этого проклятого острова. Они все заработали на нас. Эти твари на материке, ублюдки, которые жрут и пьют, пока мы здесь подыхаем. Они хотели, чтобы мы убивали друг друга.

Тяжело дыша смотрела ему в глаза, ощущая, как затягивается пауза.

— Хотела показать тебе, что ты мне не нужен. Что я и без тебя справлюсь.

— Думаешь, ты особенная, мать твою?

Я молчала, глядя на него и чувствуя, как от удушья рябит перед глазами. Я могла бы сейчас сбросить его руку, я могла бы даже драться с ним на равных, и я знала, как это сделать, но это означало провал. Мадан Райс не должен понять, на что я способна и кем стала за это время. Потому что тогда это он убьет меня. Мучительно убьет. Мне никогда его не одолеть в открытом бою.

— Я потерял одного из самых лучших солдат! Из-за тебя! Думаешь, все будет как раньше? Ты появишься здесь, и я снова буду играть в твои гребаные игры?!

Видела его обезумевший взгляд и ссадины на бледном лице… так близко, что губы начало жечь от желания прикасаться к ним. Замахнулся, и я зажмурилась, тихо всхлипнув.

— Я сказал делать по-моему? Сказал или нет? Сказал, чтобы ты просто доверилась мне?

— Сказал, — прохрипела я, перехватив его запястье.

— Так какого хрена, мать твою, ты сделала этот долбаный выбор?! Чтобы позлить меня? Развлеклась? Поигралась? Ты нас следопыта лишила! Что это было?!

— Это ты его убил!

— Потому что он сделал этот выбор и лишил выбора меня!

— Выбор есть всегда! Ты хотел его убить, Мадан Райс! Это и был тот случай, когда ты смог это сделать безнаказанно.

Отшвырнул от себя, и я пошатнулась, хватаясь за шею, пытаясь вздохнуть. Никогда не видела его настолько злым. Обезумевшим от ярости.

— Здесь свои правила, ясно?! То есть МОИ правила. Ты будешь играть так, как я сказал, во что я сказал и где я сказал — иначе сдохнешь.

Я знала, что он прав. Трижды прав. Но во мне самой поднималась такая же ярость. Медленно, сильно. Из самых черных глубин, где я прокляла нас обоих и похоронила в разных могилах. Я не могла держать себя в руках, куда-то исчезала чертовая Марана и выползала Найса — жалкая, истосковавшаяся по нему Найса. И она хотела, чтобы ему было больно так же, как и ей все это время.

— А кто сказал, что я играла? — так же хрипло спросила я.

— А что ты делала? Хотела стать его шлюхой? На самом деле?

— Возможно. Изменился не только ты, но и я. Твоей шлюхой тоже не стану.

Усмехнулся уголком губ, вытирая пот с лица, слегка поморщился, трогая ребра.

— А нахрен ты мне сдалась? У меня таких, как ты, здесь… И что в тебе изменилось? Какая была, такая и осталась.

— Думаешь? А я плевать хотела на твои правила. Понял? Для меня здесь нет правил. Я давно живу по своим.

— Ты будешь жить по тем правилам, что я скажу, или не будешь жить вообще!

— И что ты сделаешь? Пристрелишь меня? Отдашь своим головорезам?

Он меня не слышал, как и там, на полигоне, надвигался на меня скалой с таким же бешеным взглядом. Стянул через голову окровавленную футболку и отшвырнул в сторону. Я перевела взгляд на его тело, покрытое шрамами и кровоподтеками от ударов Сагана. В горле резко пересохло. Реакция мгновенная… такая, что по всей поверхности кожи пошли разряды электричества. Только не это. Нет! Я не хочу вот так. Я вообще не хочу. Подошел вплотную, оглядывая с ног до головы.

— Что такое? Испугалась, что я тебя оттрахаю?

— А мне стоит бояться?

— Стоит, Найса. Стоит. Но не того, что я тебя возьму, а того, что ты мне больше нахрен не нужна. Ты не думала об этом, сестренка? М? Не думала о том, что мне плевать на тебя, как на женщину? У меня здесь шлюх, только пальцем помани. Ты себя в зеркало видела, в кого превратилась? Думаешь, я сидел тут и мечтал о тебе, или дрочил на тебя? Да я забыл, как ты выглядишь. Пока ты не появилась и не перевернула здесь все верх дном, сучка такая!

Смотрела в его зеленые глаза и чувствовала, как снова превращаюсь в ту самую жалкую гусеницу, которую ему всегда удавалось сломать, унизить и ткнуть носом в дерьмо. В груди засаднило и стало больно глотнуть. А я думала, что он больше не сможет это сделать со мной — заставить хватать ртом воздух и корчится в попытках вздохнуть.

— Знаю, что забыл. Как и я о тебе!

Снова резко схватил за горло и его глаза начали темнеть от поднимающегося в них урагана. Я уже забыла, какие они вблизи — его глаза, как горят лихорадочно и ярко.

— Как и ты обо мне. С Пирсом или с кем ты там, а, забывала? Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь не знаю, кто тебя спас?

— А ты надеялся, что я сдохла, да? Так тебе было бы легче забыть?! — при упоминании о Пирсе все внутри сжалось и на глаза навернулись слезы. Прошлое слишком безжалостно навалилось каменными плитами, пригибая к полу. Мне казалось, Мадан продолжает меня бить, и я не могу держать ни одного удара. Ничерта я не была готова к этой встрече. Советник во мне ошибся, и я ошиблась. Тот, кто все еще может причинить боль, никогда не станет жертвой. Палач не поменялся со мной местами. Он так и остался палачом. — Не твое дело, кто меня спас и с кем я была.

Мадан заметил, как я поморщилась при упоминании Пирса, и стиснул челюсти, прищурился, пытаясь что-то прочесть на моем лице.

— Больше не мое, Найса. Давно не мое.

— Ты сам так решил!

— Да! Я так решил. И я не на секунду не жалею о своем решении.

Ударил прямо в сердце и провернул там лезвие несколько раз. Захотелось вцепиться ему в глаза или убить. Сейчас. Немедленно. Просто вспороть ему грудную клетку и убедиться, что там, под ребрами, есть сердце, а не каменная глыба. Скоро я это сделаю. Обязательно именно так. Теперь я точно знаю, как умрет Мадан Райс.

— Правильное решение, никто не спорит.

— Конечно, правильное, ведь оно развязало тебе руки, и ты вышла замуж за Пирса. Кстати, где он? Где твой благоверный? Он знает, что ты на острове? Знает, что я здесь?

— Пирс ничего не знает… — тихо ответила я и возненавидела брата еще сильнее за то, что все именно так, а не иначе. — Он мертв.

Всматривался в мои глаза, видимо, желая убедиться, говорю ли я правду. И убедился, потому что я не могла сдержать слез.

— Сочувствую…

Нет, он не сочувствовал. Его сочувствие прозвучало, как издевательство. Он был рад. Я видела это по вспыхнувшему взгляду и спрятавшейся ухмылке в уголках губ.

— Еще что-то сделаешь не по моим правилам — вышвырну из лагеря, поняла? Или пристрелю. Нет больше нас, Найса Райс. Есть остров. Есть я — твой командир и хозяин, и есть Фрай. Я здесь выживаю, и мои люди мне доверяют. Я переступлю через тебя и пойду дальше. Больше не играй со мной в эти игры, ясно, Гусеница? Я вытащил твой зад из дерьма по имени Саган-извращенец потому что не хотел, чтобы тебя драли, как последнюю шваль во все дыры. Пока ты считаешься моей — никто не тронет.

— Кроме тебя.

— Верно, кроме меня. Поэтому ты останешься здесь. Рядом со мной. И для каждого здесь будешь считаться моим мясом и моей шлюхой.

В этот момент сработала его рация. Сунул руку в карман, продолжая удерживать меня за горло. Я неожиданно для самой себя провела кончиками пальцев по его ссадинам. Дернулся… но скорее не от боли, а от моего прикосновения. Обвела скулу, вниз по щеке, к ключице. Потянулась губами к кровоподтеку у виска, и он закрыл глаза и тут же распахнул, удерживая меня все так же, отодвигая от себя.

— Нео, проблемы! Грузовик военный едет в нашу сторону.

Ссадина за ссадиной, ниже по его груди, и пальцы ищут то самое… давно забытое, превратившееся в тоненькие шрамы-полоски. Мое имя у него на груди. Под татуировкой. Буква за буквой, и теперь слезы по щекам катятся. У меня на спине такие же. Едва заметные.

— Ведите его! Если приблизится — стрелять на поражение!

А сам в глаза мне смотрит и между бровями складка глубокая пролегла. Ослабил хватку на шее и резко за голову к себе на плечо привлек, зарылся пальцами в волосы, вдыхая запах, потираясь колючей щекой о макушку.

— Он не к нам, к стене едет. Там двое выиграли, ты их знаешь. Таран и Бари. Вывозят типа за периметр.

— Следите. Подними полную готовность.

— Может, отбить их?

— Сколько там человек с грузовиком?

— Человек десять.

— Где они сейчас?

— Переехали через мост и двигаются в сторону стены к КПП. Черт! Их ведут с воздуха. Снимают.

— Тогда не лезем.

— Но их…

— А что мы можем сделать? Рисковать десятками ради двоих я не стану.

— Будем просто смотреть?

— Не будем просто смотреть. Засаду устроим прямо у стены. Вертушку собьем. Отбой. Скоро буду.

— Патроны возьми… для Малышки.

Отключил рацию и перевел взгляд на меня.

— Это не материк, Гусеница. Здесь все иначе. И я больше не Мадан Райс.

— Ты уже давно не Мадан Райс.

— Может я им и не был никогда. Ты не думала об этом?

— Я иногда думаю, что тебя вообще не было.

— Может быть, ты права. Как и тебя… тебя тоже никогда не было.

Оттолкнул от себя и открыл шкаф, достал другую футболку, натянул через голову, слегка поморщившись от боли. Повесил на бедра пояс с патронной лентой, сунул пистолет в кобуру.

— Мне уйти надо. Не высовывайся. Сиди в корпусе.

— Почему вы хотите вмешаться? Они же вывозят их с острова. Пусть вывозят. Люди заслужили свою свободу.

— Они вывозят их за стену, а не с Острова.

Я смотрела на Мадана и ничего не понимала.

— А что там, за стеной? Разве не свобода?

— Нет, Найса, там смерть. За стеной меты. С Острова никто и никогда не возвращается обратно. Нас не выпустят. Мы все здесь инфицированные. Вопрос времени, когда сдохнем. А пока живы — на нас зарабатывают деньги.

Пошел к двери, и мне вдруг стало страшно, что он может не вернуться. Какое-то идиотское чувство из прошлого. Когда все мы боялись сирены, прихода метов или зачистки. Когда боялись, что, выйдя на улицу, можно не прийти обратно. Я бросилась за ним следом и повисла у него на спине.

— Твоя жизнь — моя жизнь.

Застыл у двери… увидела, как вцепился в ручку и побелели костяшки пальцев.

— Моя жизнь давно уже только моя, Найса. Не волнуйся, я вернусь.

— Ма-ад.

Резко повернулся ко мне и схватил за скулы пятерней.

— Я сказал, что вернусь. Жди. Из корпуса не выходи. Поняла?

Кивнула и стиснула пальцы, провожая взглядом.

— Ты понимаешь, я видел их своими глазами. Эти твари кишели повсюду.

Отец отвернулся от меня и поправил воротник белой рубашки.

— Мы все зачистили, Мадан. За стеной никого нет. Тебе действительно следовало пообщаться с твоим психиатром.

— Ложь! — крикнул я и ударил кулаком по столу. — Ты мне лжешь, и я не знаю, почему! Мне плевать на твою присягу и клятву Корпорации. Ты знаешь, что они существуют, иначе ты смотрел бы мне в глаза, а не отводил их в сторону! Не надо делать из меня психа. У меня есть доказательства!

Отец тяжело вздохнул и, налив себе коньяк в бокал, осушил его залпом, повернувшись ко мне.

— Да, ложь, Мадан! Только что ты хочешь от меня услышать? Что я знаю об этом? Да, я знаю об этом. Тебе стало легче?

— Не стало. Но об этом должны знать все, а не только мы с тобой! Люди ведать не ведают, какая дрянь скрывается за стеной! Они живут в счастливом неведении. Они уверены, что апокалипсис позади, а он впереди. Он разверзнется над нами в любую секунду!

— Стены надежно закрыты. Никакого прорыва не будет. Все под контролем. А свои доказательства уничтожь, пока они не уничтожили всех нас.

Я усмехнулся и покачал головой. Неужели он считает меня ребенком и наивным идиотом? Или он сам наивный идиот?

— Ты в это сам веришь? Ты говорил, там не осталось людей. Тогда кто они — эти твари? Откуда они взялись? Разве это не те самые несчастные, которых заперли, как в консервной банке?

— Послушай, Мадан, забудь о том, что ты видел. Просто забудь и смирись. Ты солдат — вот и служи Республике верой и правдой. И не мешай мне выполнять свою работу.

— Служить тем, кто нам лжет? Ты знал, что за стену вывозят заключенных? Наркоманов… Нищих… Знаешь, зачем?

Теперь отец ударил кулаком по столу.

— Знаю! И что теперь? Что ты хочешь сделать? Изменить мир, Мадан? Сделать всех честными и правильными?

Я больше не хотел с ним говорить. Нам не о чем. Мы на разных языках с ним. Он словно смотрит через какую-то пелену фанатизма идиотского. Если в доме есть ружье, оно рано или поздно выстрелит. Если за стеной толпа монстров, то рано или поздно эти монстры вырвутся на волю.

— Мадан, — мать перехватила меня прямо у дверей, — ты куда? Даже не позавтракаешь?

Заставил себя улыбнуться и погладить ее по щеке.

— С ребятами встретиться хочу. Не всех еще видел.

— Вечером у нас гости будут.

— А что за праздник?

— Новое назначение отца. В его распоряжении будет весь северный округ. Он не сказал тебе?

Вот теперь я и правда почувствовал себя идиотом. Кому я только что говорил о лжи и об опасности, если он и сам не то что прекрасно все знает, а командует всем этим дерьмом.

— Не сказал, — я отвел взгляд от лица матери и почувствовал острое желание немедленно уйти из этого дома. Стойкое и упрямое, как и раньше. Ничего не изменилось за это время.

— Вы опять поругались, да? Мадан. Может быть, хватит? Ты уже достаточно взрослый, чтобы держать себя в руках. Отец желает тебе только добра.

— Конечно. Я знаю, ма. Все будет хорошо.

— Обязательно будет. Если все пойдет, как и сейчас, мы очень скоро переедем в столицу. Отцу нужно будет находиться на базе очень много времени и нам выделят апартаменты у самого Капитолия. Император лично вынес благодарность твоему отцу, Мад. За тебя. Это такая честь для нас. Я так горжусь тобой, мой мальчик.

Гордится? А вот я по ночам вижу мертвые глаза своих солдат и оскаленные пасти метов. Мне лично чем гордиться?

— Найсу не видел, Мад?

— Нет, не видел.

Не просто видел, а всю ночь провел с ней, как и предыдущую, и ту, что была до нее. Маленькая ведьма не давала мне ни секунды покоя. Я не мог ею насытится, набрасывался на нее, как ошалелый чокнутый маньяк. Только прикоснусь — и уже стоит, да так, что выть хочется от возбуждения. Утром, как вор, через окно пробрался в свою комнату, чтобы упасть поперек кровати и вырубиться еще на несколько часов. Счастливый, с идиотской улыбкой на губах и ее запахом по всему телу. Мы переступили через эту грань, и никто уже не собирался отказываться от своего персонального кайфа. Я яростно жаждал свою дозу ежеминутно, а она отвечала мне таким же бешеным голодом.

— Мы с папой хотим познакомить ее с Ральфом, сыном канцлера Арнольда. Два года назад мы ездили с ними в ущелье в южной части материка. Он прекрасно играл в гольф и обыграл твоего отца, помнишь?

Наверное, ничто не сводило меня с ума так, как мысли о ней с кем-то другим. Я переставал быть собой. Я просто превращался в одержимого психопата, способного на что угодно. Во мне включался режим серийного убийцы. Никогда не понимал, почему… Точнее наоборот, я знал, почему. Потому что никогда не буду иметь ни малейшего права даже мечтать быть с ней рядом или называть своей… так, чтобы все об этом знали. Никогда! Хоть кто-то понимает значение этого проклятого слова? И не потому что она не любит, не потому что ей всего лишь семнадцать, не потому что у нее кто-то другой… Все это поправимо и обратимо. А потому что я ношу с ней одну фамилию, в нас течет одна кровь, и никто и никогда этого не исправит.

— Что такое, Мад? Тебе не понравился Ральф?

Да мне не нравится все, что находится рядом с ней мужского пола. Все, что движется к ней, смотрит на нее и чихает в ее сторону. Бл**ь, я когда-нибудь двинусь мозгами на этой почве.

— Мне никто не нравится, мама. Я не сваха, чтобы выбирать женихов для Найсы. Это как раз твое занятие, — я улыбнулся, чтобы не прозвучало грубо, но она все равно нахмурилась.

— А Пирс… вы поссорились, да?

— Да, мама, мы с Пирсом поссорились.

Я хотел выйти из дома, но она вдруг схватила меня за рукав и заставила посмотреть ей в глаза.

— Послушай меня, Мадан. Ты не можешь бить каждого, кто к ней приближается. Слышишь меня? Ты не можешь постоянно это делать. Я понимаю, что ты ее любишь и оберегаешь, но это выходит за все рамки. Я говорила с мамой Пирса, и…

— Рамки чего, мама?

— Рамки братской любви и опеки, сын. Это выглядит странно, Мад. Я не понимаю этой одержимости и маниакального желания защитить ее от всех и вся.

— А что вы так торопитесь ее сплавить из дома? Может пусть отучится сначала?

— Нет… мы просто думали, что это очень выгодная партия. Ральфу она ужасно понравилась. Не знаю. Ладно, иди. Эти разговоры точно не мужские.

— Найсе решать, с кем быть, — сказал я и чмокнул мать в щеку.

— Если бы ты еще не мешал ей решать.

Я сделал вид, что не слышу ее. Когда сел за руль пикапа отца, запиликал мой сотовый, и я бросил взгляд на СМСку.

«Вернулся домой, Мад? Может заскочишь проведать свою детку?»

Скривился, увидев, от кого сообщение. Мардж. Последний раз, когда мы с ней общались, она усердно пыталась надеть мне обручальное кольцо на палец. Я отбросил сотовый на сиденье и врубил музыку на всю громкость.

Я знал, куда еду и меня там явно больше не ждали после того, как я вступил в ряды армии Свободной Республики. Организация вычеркнула меня из своих списков.

Сегодня я собирался вернуться, и не просто вернуться, а заставить их шевелить задницами, а не раскидывать листовки и подрывать машины журналистов, бросать дымовые шашки на общественных мероприятиях. Припарковал машину у здания закрытой детской больницы.

Когда спустился вниз по обшарпанной лестнице в подвальное помещение и остановился напротив двери, ведущей в лабораторию, мне в голову уперлось дуло автомата.

— Ты что здесь забыл, Мад?

— С Нешем поговорить пришел.

Поднял руки и усмехнулся. Старина Орни теперь в охране? Что-то новенькое.

— Как нашел нас?

— Захотел и нашел, Орни. Дело у меня к нему есть. А ты стрелять научился?

— Научился. Своих на хвосте не привел?

— Не привел. Давай, хорош болтать. Веди меня к Нешу.

— А не пошел бы ты на хер, Мадан Райс? Вали отсюда, пока цел.

Я резко развернулся, перехватил дуло и двинул Орни прикладом между глаз, отнял автомат и, прижав к его горлу, посмотрел в испуганные, округлившиеся глаза. Он явно не ожидал такого поворота событий.

— Я сколько раз говорил тебе, что оружие в руках еще не означает, что ты главный?! У Неша людей для охраны не хватает? Ты что тут делаешь вообще?

— Я-я-я Кара подменяю.

Придавил сильнее, и Орни приоткрыл рот, хватая воздух.

— Веди меня к Нешу. Я вернулся.

Быстро закивав, парень с облегчением выдохнул, когда я опустил автомат и отдал ему обратно. Мы спустились еще несколькими этажами ниже прямо в помещение старой лаборатории. Когда я толкнул ногой массивную дверь, то увидел их всех за столом. Как и всегда, совещаются ни о чем. Неш перед ноутом и за его спиной Пирс стоит в окружении десятка новеньких, в основном желторотых малолеток. Меня увидели и с мест повскакивали. Трое вскинули руки со стволами.

— Спокойно. Не дергайтесь. Я с миром пришел. Поговорить надо.

Неш лениво поднял голову от ноута. Все такой же отмороженный на всю голову придурок с темно-рыжими растами и бритыми висками.

— С миром ты ушел, Мад. А обратно тебя никто не звал.

— Да я и не ждал, чтоб позвали.

Нагло сел за узкий стол и бросил Нешу флэшку.

— Что это?

— Это то, что правительство и император скрывают от народа.

Неш поймал флэшку тонкими пальцами с коротко остриженными ногтями и, прокрутив несколько раз по оси, пристально посмотрел мне в глаза.

— И что там?

— Проверь.

Неш пожал плечами и устремил взгляд на Пирса, который старался не смотреть на меня. Все еще со ссадиной на переносице и переливчатыми синяками под глазами. Мы с ним не обсуждали мои решения после того, как я ушел служить.

Он знал, зачем я это сделал, а я больше ни с кем не обсуждал своего решения. Я хотел знать правду, и я пошел ее отвоевывать. Наверное, лучше бы сидел с ними по всяким штаб-квартиркам или облезлым лабораториям, клепал мелкие пакости и был бы счастлив, что влияю на политику Республики. Риск, адреналин, все дела. Вон сколько юнцов набрали. Один сопливее другого. Кроме Неша, Пирса и Орни «стариков» почти не осталось. Многих арестовали. Некоторые ушли из организации сами. Выросли из нее.

Неш сунул флэшку в ноут и перевел взгляд на дисплей. Уже через минуту его глаза округлились, а рот приоткрылся.

— Твою ж мать!

— Да, Неш. Полное дерьмо.

— Откуда у тебя это?

— Достал, где надо.

Вспомнил, как перед отъездом с базы трахал офицера Трэвис, пока на флэшку скачивалась информация с ее ноута. Она стояла передо мной на коленях и демонстрировала все навыки глубокого минета, царапая мой зад ноготками и растирая себя между ног. Я убил ее карьеру и ее саму именно в тот момент, когда Неш копировал данные с флэшки на внешний носитель. Как только информация просочится, и я, и Трэвис уже будем вне закона. Ее казнят сразу, а меня им придется поискать. Вряд ли офицер донесла о том, что я драл ее в роскошный аппетитный зад, а она не выудила у меня ни крупицы нужных сведений. Но когда за нее возьмется инквизиция, она заговорит и скажет, что это был я. А пока у меня еще есть время.

— Это чертовый ад наяву.

— Это начало еще одного апокалипсиса, Неш. Если тот, кто создал этих тварей, решит их использовать — человечеству настанет конец.

— Что официально известно о самом вирусе?

— Ничего. Ничего кроме того, что все под контролем, зона заражения давно зачищена и пока не пригодна для проживания. Но это ложь. Они выращивают их там. Разводят, как в питомнике.

— Нам нужно знать, кто руководит этим проектом.

— Ты считаешь, это проект?

Неш поднял на меня взгляд, и я увидел, как вздрагивает его полувыбритая бровь с серьгой посередине.

— Я в этом уверен. Нужно узнать, кто отвечает за все это дерьмо, и тогда можно обнародовать факты.

— Мало обнародовать, нужно заставить их уничтожить тварей, — сказал Пирс.

— Они неубиваемы. Я столкнулся с ними на Острове С. Это идеальные машины смерти, плодящие себе подобных со скоростью звука.

Неш повернул ко мне ноутбук, и я вздрогнул, когда увидел на экране одного из метов, вцепившегося скрюченными пальцами в прутья решетки. Он скалил пасть и издавал этот отвратительный пластмассовый звук, дергая головой вправо. Зрачки светились, как два неоновых фонарика. Казалось, он смотрит прямо на меня.

— На нем форма банковского служащего. Что это за дрянь, Мад? Это то, что я думаю?

— Это именно то, что ты думаешь. Когда-то они были такими, как мы с вами.

— Похоже на какую-то телетрешатину.

На следующем кадре к мету в клетку завели молодую женщину. Она кричала и сопротивлялась, но, когда попала внутрь и встретилась взглядом с тварью, замерла и замолчала. Внизу на дисплее виднелась надпись «эксперимент № 2145». Когда тварь набросилась на женщину, я снова вздрогнул… но что-то заставило меня смотреть дальше, вместе с Пирсом и Нешем, которые тоже не отрывали взгляда от экрана. Мет набросился на нее, завалив на пол. Вгрызаясь в горло. Лицо. Он просто жрал ее живьем. А потом вскрыл ей грудную клетку и зарылся туда мордой… Раздались отвратительные чавкающие звуки. К моему горлу подступила тошнота, кто-то из ребят уже блевал в коридоре.

В другом кадре мы видели эту самую жертву на операционном столе, с полностью раскрытой брюшиной и грудной полостью. Внизу дисплея высвечивался отсчет времени. Органы женщины начали приобретать неоновое свечение, на сердце появлялись сеточки сосудов ярко-синего цвета. Когда оно полностью окрасилось в неоновый цвет, она открыла глаза и оскалилась. Ее зубы напоминали острые клыки, как у пираньи, в несколько рядов, и с них стекала светящаяся слюна.

Пирс и Неш отпрянули от дисплея.

— Бл**ь! Мать вашу, что это за дрянь?

— Заняло не больше пятнадцати минут.

В тот же момент началась полная регенерация. Ее раны затягивались на глазах, срастались кости, закрывая внутренности. Еще через четверть часа она выглядела, как труп до вскрытия, но довольно долго пролежавший в холодильнике. Живой труп. Если так можно охарактеризовать Нечто, что извивалось на столе и тянуло руки к камере, клацая челюстями.

Теперь я понимал, почему в полумраке та девочка была настолько похожа на человека… пока не открыла свою пасть.

На экране появилось изображение женщины в обмундировании эпидемиолога, она держала в руках планшет, на котором светились неоновые синие точки.

Я смотрел на экран, и когда она, вернувшись в кабинет, сняла с лица скафандр и маску, мне вдруг показалось, что я ее где-то видел.

— Смотри, у нее в руках… похоже на программу отслеживания. Они их полностью контролируют. Численность, прирост, передвижения.

Голос Неша отвлек от мыслей.

— Ублюдки выращивают и кормят неоновых тварей. Вопрос — зачем?

— Эта дрянь хуже атомного реактора и стихийного бедствия. Это полноценная армия, Мад. Если выпустить их на определенный объект — через час все живое на нем будет уничтожено, а армия вырастет в несколько десятков раз. При условии, что они действительно под контролем.

— Под контролем, без сомнения.

— Вопрос, насколько под контролем и можно ли ими управлять. Если да, то ублюдок, который это затеял, имеет в руках самое мощное оружие во вселенной.

Неш выключил видео и открыл файл с документами.

Теперь мы видели папки с порядковыми номерами экспериментов, начиная с десятого и заканчивая почти десятью тысячами.

— Смотри, Мад, это зашифрованные отчеты о проведении анализов и скорости распространения инфекции. Вирус давно мутировал. Притом он находится под полным контролем корпорации, хоть и засекречен настолько, что к нему имеет доступ очень ограниченное количество лиц. Пока что я не вижу, кто именно, но я расшифрую списки.

— Каким образом они контролируют мутацию?

— Берут образцы. Есть наверняка группа, которая отлавливает тварей и вывозит для анализа. Либо лаборатории находятся на территории запретной зоны.

— Вице-канцлер вывозил оттуда органы для пересадки. На тот момент там находились живые люди. Когда я попал за стену, никого, кроме метов, я там не встретил.

— Возможно, под видом органов вывозились сами образцы или меты?

— Не знаю. Я так и не выяснил, что за чертовщина там происходит. Вся моя группа погибла.

Голос слегка дрогнул, и я встретился взглядом с Пирсом. Тот несколько секунд смотрел на меня из-под сдвинутых бровей, потом подвинул ко мне пачку с сигаретами и я, выдернув одну, жадно прикурил. Руки слегка подрагивали. Оказывается, я не был готов встретиться со своим кошмаром лицом к лицу снова.

— Нам нужно больше информации. Например, доступ к ноутбуку вице-канцлера.

Неш снова посмотрел на меня.

— Когда-то у тебя были такие возможности.

— Были, — кивнул я и поморщился от мысли, что придется снова встретится с Мардж, а может и не один раз.

— И что потом, Мад?

— Мы достанем все доказательства и запустим прямую трансляцию всего этого дерьма прямо во время церемонии Дня Независимости Республики. Нужно поднять народ. Заставить этих ублюдков уничтожить проект.

— Нужно уничтожить того, кто его запустил.

— Нас обманывали все эти годы. Никакая это не утечка радиации. Вирус был внедрен искусственно. Они убили сотни тысяч для того, чтобы создать этих уродов.

— Зачем? — глаза Неша округлились снова.

— Затем, что все это произошло как раз после убийства предыдущего Императора. Они решили сразу несколько проблем — зачистили зоны, где поднимались мятежи, уничтожили секторы с низким уровнем жизни, устроили панику, а потом типа все это разрулили и создали Свободную Республику.

— Нам никто не поверит… — тихо сказал Пирс.

— Поверят, когда увидят все своими глазами. Только тогда это будет не просто мятеж, а полноценный переворот.

Я обвел взглядом всех сидящих в подвале.

— Ну что, будем вершить историю или зассали? Если зассали, то забудьте все, что видели, и дальше разбрасывайте листовки, подрывайте грузовики и срывайте мероприятия в столице.

— Нужно связаться с нашими ячейками по всему материку. Распространить информацию. Нам нужны люди и союзники.

— Для начала я хочу точно знать, кто за этим стоит и кто руководит проектом. Хочу видеть список лиц, имеющих доступ. А потом мы скинем нахрен и Императора, и его братца.

— Подключи меня к компьютеру вице-канцлера, и будет тебе список, Мадан. Кстати, с возвращением, брат. Я рад, что ты теперь снова с нами.

Тогда мы вообще не предполагали, какой жуткий механизм запустим своим вмешательством. Масштабы и опасность происходящего, как и имена тех, кто за всем этим стоит.

В машине глянул на свой сотовый, но он разрядился. Выругался на проклятую технику. Домой вернулся, когда званый ужин был в полном разгаре. Меня все еще тошнило от увиденного на кадрах в лаборатории. Я вышел к гостям только после того, как умылся ледяной водой и переоделся. Мне казалось, моя одежда воняет метами. Я этот мерзкий запах ощущал на каком-то ментальном уровне. Он въелся мне в мозги и преследовал с новой силой. Словно я только что вернулся из-за стены.

За накрытым столом собрались сослуживцы отца вместе со своими отпрысками. Многих из них я знал еще с детства. Поискал взглядом сестру и нахмурился, когда увидел ее рядом с тем самым Ральфом. Значит, мать таки не оставила свою затею. Сестра что-то говорила этому лощеному типу в элегантном костюме и прилизанными светлыми волосами, а тот пялился на вырез ее шелковой блузки и улыбался во весь рот.

Я поздоровался с гостями, выслушивая поздравления за успешно выполненную операцию и повышение, слова восхищения.

Посмотрел на Найсу, но она, казалось, не заметила моего появления, улыбаясь тому, что ей нашептывал на ухо сын канцлера. Именно в такие моменты мне всегда хотелось ее придушить. Свернуть тонкую шею одним движением руки.

Она обладала уникальным даром — бесить меня до невозможности. До трясучки.

При этом ничего особо не делая. Сама невинность. Рядом с ней я всегда чувствовал себя неадекватным психопатом, срывающимся из-за каждой мелочи. Меня в ней раздражало буквально все, и именно это же и сводило с ума. Каждый недостаток я любил изощренно, трепетно, и с такой же силой ненавидел, потому что велся. Всегда. На каждую гребаную провокацию. Как идиот.

— Мадан, вы же расскажете нам, как вам удалось выжить в таких невыносимых условиях? — голос жены канцлера заставил повернуть голову и фальшиво ей улыбнуться. Мачеха Ральфа была не намного старше его самого. Максимум лет на десять. Одета в вульгарное ультра-синее платье с глубоким декольте. Жгучая брюнетка с тяжелым взглядом с поволокой, большими силиконовыми сиськами и стойким убеждением, что она мисс вселенная, и каждый кобель просто обязан истекать слюной при одном взгляде на нее.

— Это секретная информация, госпожа Арнольд. Думаю, господин канцлер подтвердит мои слова.

Бросил взгляд на Найсу, но ей не было до нас никакого дела. Она увлеченно что-то рассказывала Ральфу и смеялась, а я не мог расслышать из-за всеобщего гула и непрекращающейся болтовни госпожи Арнольд.

— Да ладно, здесь все свои. Бэн рассказывал мне о той страшной опасности, которой вам чудом удалось избежать и все же обезвредить контрабандистов. Я восхищена. Вы такой молодой, юный, я бы сказала, и столько силы и отваги. На таких, как вы, и держится армия всего материка.

— Ну вот видите, вы уже все знаете.

Я сел рядом с отцом, напротив Найсы. Посмотрел на сестру, которая как раз держала тонкими пальцами бокал, пока Ральф наливал в него шампанское.

Чертовая простая белая блузка, постоянно спадающая с одного плеча, не шла ни в какое сравнение с потрясающим синим платьем Каролины, но для меня она казалась самой сексуальной вещицей. На ней все смотрелось сексуально. Даже взмах ее ресниц отзывался болью в паху.

Сучка. Не смотрит на меня.

— Ральф, вы пробовали фирменное блюдо Лионы? Мясной пирог с сыром. Хотите, я положу вам кусочек?

И не дожидаясь ответа отрезала кусок пирога, положила в тарелку хлыщу, который остекленевшим взглядом смотрел, как колыхнулась ее грудь под блузкой.

— Мадан, как вам служба в армии Свободной Республики? Я бы хотела, чтобы вы дали интервью нашему журналу от всего военного комитета. Вы же теперь национальный герой. Благодаря вам была закрыта стена и мы избежали утечки вируса с запретной территории.

Я посмотрел на супругу канцлера и подумал о том, что на месте ее мужа я бы отрезал ей язык. От писклявого голоса слегка звенело в ушах, а навязчивые вопросы выводили из себя.

— Милая, дай Мадану поужинать. Он только сел за стол. Ты не на работе.

— Дорогой, ты же знаешь, я всегда на работе. Журнал — это мое детище. И нам как раз не хватает на обложке вот такого мужественного молодого человека.

Она подняла бокал и провела языком по ярко-красным губам. Ее голубые глаза лихорадочно блестели тем самым блеском недотраханной самки. Я был уверен, что, если захочу, могу отыметь ее прямо в нашем доме в одном из туалетов. Кажется, она на это и рассчитывает. Только трахнуть мне хотелось не ее, а эту мелкую ведьму, которая откусила кусочек маслины и потрогала свои губы пальцами, вызывая бешеное желание впиться в них яростным поцелуем и искусать до крови.

— На ближайшее время у меня немного иные планы, — ответил я, не спуская взгляда с сестры, которая продолжала беседовать с Ральфом.

— Ну вы же найдете в вашем расписании хотя бы пару часов для съемок и интервью? Я лично его проведу в самой непринужденной обстановке.

Черт, как ее муж не видит, что эта сучка флиртует со мной прямо за столом?

— Ну если лично, — ответил я и улыбнулся ей, от чего она тут же заерзала на стуле.

— Мадан с удовольствием попозирует для обложки вашего журнала, да, брат?

Посмотрел на Найсу и на то, как она сделала глоток из бокала, поправляя пальцами другой руки выбившиеся пряди распущенных волос.

— Конечно. С огромным удовольствием.

Прищурился, глядя, как Найса снова перевела взгляд на своего собеседника. И в тот же момент сильнее сжал бокал, так как почувствовал, как в колено что-то уперлось. Опустил взгляд и усмехнулся уголком рта, сжимая пальчики Найсы.

Провокаторша нагло терлась ступней о мой пах, и я судорожно сжал челюсти от мгновенного возбуждения. Перехватил лодыжку и пообещал ей взглядом все муки ада, если она не прекратит меня дразнить.

— А мы с Ральфом как раз обсуждали возможность выехать за город в ближайший уикэнд.

Надавила на возбужденный член и провела вверх и вниз, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц.

— Какая чудесная идея, — прокашлялся и отпил из бокала, — и куда вы решили поехать?

— А ты разве с нами не поедешь, Мадан?

Сильно сжал ее лодыжку, не давая двигать пальцами по моей эрекции. Дрянь бесит и возбуждает, выхлестывает на эмоции, с ума сводит, сучка такая.

— Даже не знаю. Я как раз думал в этот уикэнд дать интервью госпоже Арнольд, но ты можешь ехать, сестренка.

«Если не боишься, что я сверну тебе шею и пристрелю твоего туповатого ухажера».

Отшвырнул ее ногу. Теперь я яростно протыкал вилкой картофель у себя в тарелке.

— Жаль. Я думала, мы повеселимся все вместе, но нам не будет скучно и с Ральфом. Он научит меня играть в гольф.

— Непременно. Я думаю, у тебя прирожденные способности играть в гольф.

Запиликал мой сотовый, и я бросил взгляд на дисплей — опять Мардж. В этот раз не проигнорил, а ответил, что только увидел ее сообщение и перезвоню ей, как только смогу. Для того, чтобы запустить вирус в ноут ее отца, мне не обязательно с ней спать — хватит и просто визита к ним в дом в подходящее время.

— Я думаю, Найсе нравится Ральф, — тихо сказала мать отцу, — может, пусть молодежь едет сама развлекаться?

Сжал сотовый в ладони и ткнул вилкой в сочный бифштекс.

— Ральф очень умный молодой человек, а с его отцом у меня много общих дел, да и родство с канцлером мне бы не помешало. У него огромные связи в военном комитете.

Ярость была ослепительной и мгновенной. Мне казалось, они говорят не о моей сестре, а о каком-то выгодном вложении. Умом понимал, что это обычная беседа и надежды на лучшее будущее для нее и для нас всех, а внутри все переворачивалось. И вдруг это паршивое понимание того, что они правы — да, ей подходит этот чертов тихоня, который смотрит на нее с немым обожанием и покрывается испариной от одного ее взгляда. Да, она могла бы быть счастлива, если бы я отказался от нее, от нас. Если бы прекратил наши дикие и ненормальные отношения, которые рано или поздно приведут к краху всех. Но я, бл**ь, не могу. Я не могу от нее так легко отказаться. При мысли об этом у меня внутри все скручивается, рвется, горит. Я же сдохну без Бабочки. Лучше пустить себе пулю между глаз, чем отдать ее кому-то вроде Ральфа.

Сколько раз я потом буду сидеть с пистолетом в дрожащих руках и думать о том, что, спустив курок, наконец-то прекращу эту адскую агонию.

— Мад, почему ты так мало ешь? Это же твой любимый пирог.

— Я ем, ма. Очень вкусно, спасибо. Мне позвонить надо.

— Иди, как раз скоро принесут горячие закуски.

Встал из-за стола и вышел из залы, доставая сотовый. Никто особо не обратил на это внимание. Мне нужно было хлебнуть свежего воздуха, я начинал задыхаться в этой нескончаемой лжи. Поднялся наверх и нажал на кнопку вызова.

— Ма-а-а-а-ад, наконец-то. Я думала, ты совсем забыл обо мне.

— Ну разве можно о тебе забыть?

Подошел к бару и налил себе отцовского коньяка. Снизу доносились голоса гостей. Если преклониться через перила, то можно увидеть накрытый стол.

— Когда ты заедешь ко мне?

— Завтра твои дома?

— Нет, отец уехал в столицу, а мать гостит у своей сестры уже третьи сутки. Они, как всегда, с отцом повздорили и находятся на очередной стадии развода.

Усмехнулся. Да уж, сколько я знал Мардж, столько времени ее родители постоянно скандалили. Потому что ее мать такая же вздорная сучка, как и она сама.

— Заеду к тебе днем. Пообщаемся, раз соскучилась.

Найса появилась как из ниоткуда, глаза блестят лихорадочно и челюсти сжаты сильно, широкие скулы выступили так отчетливо, что захотелось сдавить их ладонями. Подошла ко мне и толкнула в грудь двумя руками так сильно, что я отшатнулся к стене.

— Ужасно соскучилась. Ты думал обо мне там… в своей армии?

Глядя в синие глаза, хрипло ответил Мардж.

— Конечно думал. Каждую ночь. Беспрестанно думал о тебе. С ума сходил.

Найса замахнулась, и я перехватил ее руку, сжимая сильно за кисть и продолжая смотреть в глаза. Внутри поднимается черная волна похоти и злости. Трясти всего начало.

— О, Ма-а-ад.

Взгляд скользит по вырезу блузки, по короткой пышной юбке, стройным голым ногам в босоножках на каблуках, и адреналин зашкаливает вместе с дьявольским возбуждением. Ее грудь судорожно вздымается, и я понимаю, что под ней нет нижнего белья.

— Мад, — голос Мардж доносится через нарастающий гул в голове, и я отключаю звонок, продолжая держать сестру за запястье. Рванул пуговицы на блузке и обхватил грудь ладонью, сильно сжимая сосок. Застонали оба. Она от неожиданности, а я от желания немедленно взять ее.

Развернулся вместе с ней, впечатывая в колонну лицом, разворачивая ее голову в сторону гостей. Она сопротивляется, пытаясь вырваться, все в какой-то одержимой ненависти, ярости. Задираю юбку на талию, дергая в сторону шелк трусиков, раздвигая ноги коленом. Пытается вырваться, вертит головой, но я вдавливаю сильнее, расстегивая ширинку, когда резко вошел, она всхлипнула, и я закрыл ей рот ладонью.

— Смотри, чтоб никто не поднимался, — сделал первый толчок и с триумфом почувствовал, как сжала меня влажной плотью.

Яростная ненависть вместе с дикой страстью клокочет, взрывается в висках, а я сжимаю ее грудь, кусаю нежный затылок, когда хочется заорать от наслаждения. Вцепилась зубами в мою ладонь, прогибается навстречу быстрым толчкам, а у меня искры из глаз сыплются, и в изнеможении закатываются глаза. Кайф запредельный, невыносимый, словно не брал ее годами, от желания все тело судорогой сводит. Долблюсь в нее, как бешеный, а она мне ладонь прокусила, стонет тихо, мычит, а потом выгибается и быстро сокращается вокруг раскаленного члена, и меня срывает следом за ней, лицом зарываюсь в волосы, изливаясь в подрагивающее тело, продлевая собственную агонию хаотичными толчками.

Дернулась снова, а я отходняк ловлю от этого безумия, волосы ее целуя, лаская твердый сосок большим пальцем. Укусила сильнее, и я руку убрал.

— Мама с Каролин, — прохрипела Най, и я тут же принялся натягивать штаны, а она поправлять блузку и волосы. Пуговки застегивает уцелевшие, а саму шатает после оргазма, держится за колонну одной рукой и пытается отдышаться.

Поднял сотовый с пола, прислонился к стене, застегивая ширинку и ремень.

— Так, когда вы решили уехать? — чтоб слышно было на лестнице, но гул снизу перекрывает мой голос.

Найса смотрит на меня, тяжело дыша, ноги скрестила, щеки пылают, глаза пьяные, как и у меня. Черт. Надеюсь, никому не придет в голову, чем мы тут занимались.

— Я хочу, чтобы ты поехал с нами.

Как раз в этот момент они поднялись наверх и нас заметили. Мать широко улыбнулась, а Каролин приподняла одну бровь.

— О чем это вы тут беседуете вдали от гостей.

— Я как раз хотела показать Каролин свой проект по благотворительности в резервациях… — сказала мама и посмотрела то на меня, то на Найсу, — Вы что ругались тут?

Нет, мам, мы трахались как два взбесившихся зверя.

— Да нет, обсуждали предложение Найсы поехать на уикэнд всем вместе отдохнуть.

Каролин внимательно посмотрела на сестру и потом тоже на меня. Странный взгляд, она даже слегка нахмурилась. Я вдруг заметил, что Най неправильно застегнула пуговицу на блузке и вдоль позвоночника пробежал холодок. Перевел взгляд на жену канцлера, но она уже не смотрела на Найсу, она прожигала меня своими голубыми глазами и хлопала наращеными ресницами.

— И что решили?

— Решили, что она никуда не поедет, — сказал я и улыбнулся во весь рот, — потому что она пойдет со мной на интервью к Каролин.

— Какая потрясающая идея, — мать словно не верила своим ушам, — вы правда поладили на этот раз? Невероятно. Сразу видно, армия прекрасно на тебя повлияла, сынок.

Найса выглядела ужасно бледной и не двигалась с места. Опустил взгляд на ее скрещенные ноги и сам резко выдохнул. Черт, надо увести их отсюда, чтобы Бабочка могла уйти в ванную.

— Раз уж мы в святая святых семейства Райсов, может покажешь мне свою комнату, Мадан? Как проводят свободное время солдаты Свободной Республики.

— Конечно… — я вытащил из кармана платок и бросил сестре. — У тебя на щеке соус — вытри.

Она тут же прижала к лицу платок и благодарно прикрыла глаза, а потом скривила рожицу показывая мне, что это все из-за меня.

— Спасибо, Мад. Ты прям действительно ужасно изменился. Сама любезность.

Ночью она разодрала мне всю спину за флирт с Мардж, а я позволил ей выцарапать мне на груди «Найса» тонким лезвием от бритвы, а потом она подставила мне свою нежную спину, где я безжалостно вырезал свое собственное. До утра мы занимались любовью. Теперь я любил ее нежно, заставляя стонать и извиваться подо мной, размазывая нашу кровь под струями воды в душе, целуя ее дрожащие губы, глаза, руки. Брал ее и понимал, что это уже давно не любовь — это проклятие. Самое дикое, беспощадное и прекрасное проклятье. Мы оба уже давно приговорены и мертвы. Мы знаем об этом, но делаем вид, что нам наплевать.

Нам достаточно долго везло, и мы не попадались каким-то чудом. Наверное, это подхлестывало еще больше и сильнее. С Мардж я так и не встретился, к ней поехал Пирс и утешил несчастную. Судя по довольной роже Пирса, утешились они оба. Он запустил вирус в компьютер вице-канцлера, и теперь нам оставалось только ждать, когда он снова выйдет на связь с лабораториями в запретной зоне, но все как-то подозрительно притихли.

Наверное, это были наши самые счастливые дни с Най. Мы проводили так много времени вместе, вырывали каждую секунду для себя. Это был плюс нашего родства. Никто не мог даже помыслить, что между нами что-то происходит. Отец с матерью радовались, что мы помирились, а мы просто наслаждались этими минутами вместе. Однажды мать увидела нас танцующими на одной из вечеринок и, радостно улыбаясь, сказала:

— Вы такие красивые оба. Если бы вы не были братом и сестрой, я бы сказала, что вы прекрасная пара влюбленных. Боже, как же я рада, что ваша вражда наконец-то закончилась.

Знала бы она, насколько близка к истине и что на этой самой вечеринка Найса жадно брала в рот мой член в туалете, пока я ломал ногти о кафель, сжимал ее голову и закатывал глаза от бешеного наслаждения, глядя, как она сидит на корточках в своем сиреневом платьице со спущенными белыми трусиками на лодыжках и, обхватив двумя руками мой член, жадно вбирает его своими пухлыми невинными губами, двигая головой с ровным пробором и двумя тугими косичками. А потом облизывается после того, как я со сдавленными стонами извергался ей в горло после того, как сладко имел ее, подхватив под колени и прижав к тонкой перегородке кабинки.

Позже она мило целовалась с гостями, улыбалась и махала мне рукой, облизывая губы и закатывая глаза.

«— Мад, они все только что у тебя отсосали. Вот эти чопорные тетки в вечерних платьях и их кавалеры с усами и бородками.

— Ну ты и сучка.

— М-м-м-м-м-м, у меня во рту до сих пор твой вкус.

— Не дразни.

— Я разве дразню? Я просто говорю какой ты вкусный, Мадан Райс…

— Я люблю тебя, ведьма.

— Скажи это еще раз.

— Ведьма.

— Нет, не это.

— Я люблю тебя, Бабочка. Пи***ц как сильно я люблю тебя.

— Тебе бывает больно?

Перестает улыбаться и спрашивает на полном серьезе.

— От чего…?

— Когда я думаю о том, как безумно люблю тебя, мне становится больно вот тут, — она приложила руку к груди, и я почувствовал, как сильно бьется ее сердце мне в ладонь.

— Мне не просто больно, я подыхаю от этой боли.

— Так тебе и надо, Мадан Райс. Люблю, когда тебе больно.

И смеется, заливается. Счастливая и ослепительно красивая»

Я часто вспоминал ее именно такой. С этими двумя косами, в сиреневом пышном платье, кружащуюся в танце. Косы бьют ее по спине, извиваются каштановыми змеями, а она смеется и смеется, бросая на меня горящие взгляды. Только рано или поздно всему приходит конец, и мы с ней прекрасно это понимали. Каждый раз, как последний, с каким-то надрывом и горечью. То она плакала навзрыд у меня на груди, то я сбивал руки о стены и проклинал все на свете. Иногда мы мечтали, что сбежим туда, где о нас никто не знает и будем жить вместе, даже поженимся. Потом оба понимали, какая это утопия. Если мы это сделаем, что ждет наших родителей, что случится, когда нас найдут. Я не мог дезертировать из армии, меня бы расстреляли. Как только засекут мой чип, за мной вышлют наряд. Конечно, я мог его вырезать… но, черт возьми, было так много всяких «но» и «бы».

И я понимал, какой это эгоизм с моей стороны — требовать от нее верности, требовать рисковать, отказаться ради меня от всего… Даже от детей.

Но она была готова, моя девочка. Она была готова на все ради меня, ради нас. Тогда мы еще были беззаботными и глупыми, наивными.

Конечно, мы попались. Не могли не попасться. От нас искры летели. Рано или поздно кто-то бы заметил.

И заметили. Сука Каролин. Сука, которую я отказался трахать после интервью, когда она села на стол и распахнула ноги, задирая платье и приглашая меня завершить нашу встречу горячим сексом.

Неудовлетворенная женщина страшнее армии метов, потому что не знаешь, чего от нее ожидать. А она всего лишь подтвердила свои собственные подозрения. Проследила за нами на той же вечеринке и засняла на свой сотовый, как самозабвенно мы занимались сексом в туалете.

Отец получил это видео на следующий день.

Это был не скандал. Нет. Он даже не был в ярости. Это его сломало. Когда он позвал меня к себе и швырнул мне свой сотовый я даже не включил. Сразу понял, что там. Понял по тому, как он выглядел. Его трясло, как в лихорадке. По лицу градом катился пот. Он не мог сказать мне ни слова, просто смотрел сквозь меня, нахмурив густые брови и периодически вздрагивал.

Именно тогда я впервые почувствовал масштабы того, что мы с ней натворили. Помню, как он хрипло спросил:

— Как ты мог?

И как я ответил:

— Я безумно люблю ее.

— Просто уходи. Исчезни. Я не скажу ничего матери и Найсе. Собирай свои манатки и вали отсюда. Это ты во всем виноват… она бы не смогла сама. Ты. У тебя нет ничего святого. Ничего, в чем ты мог бы себе отказать, да, Мад? Убирайся и будь ты проклят. Ты мне больше не сын.

И я ушел. Не мог не уйти. Потому что он был прав. Потому что я еще никогда не ненавидел себя настолько сильно, как в эту минуту, когда он говорил мне все это. Еще никогда я не чувствовал себя такой мразью, как в тот день.

Может быть на этом бы все и закончилось между мной и ею… но рано утром всех подняла воздушная тревога. По всему городу взвыла сирена — кто-то открыл стену и меты хлынули на улицы сеять смерть и безумие.

Давно я не приближался к стене настолько, чтоб видеть каждый шов толстых каменных панелей. Я смотрел на выцарапанные там имена, на даты. Люди когда-то все же жили на Острове Д. Правительство лгало изначально, называя это место диким и необитаемым. Сейчас я видел все то же самое, что когда-то обрушилось и на наш город. Хаос и отчаяние, панику, которая обуяла людей. Они искали друг друга. Оставляли надписи, адреса и номера телефонов на остановках. На стенах домов. Везде следы горя и потерь. Самое ужасное, что все они давно уже мертвы, либо превратились в неоновых тварей.

Вирус был беспощаден ко всем. И самое жуткое именно то, что люди не могли оплакивать могилы и ставить памятники — их мертвецы возвращались к ним, как в самом жутком кошмаре, чтобы сожрать. Все, кого вы когда-либо любили, становились вашей потенциальной смертью с горящими глазами и клацающими челюстями.

Любая война уродлива и страшна изначально, но когда приходит понимание, что тебя никто не защитит, что правительство трусливо умывает руки, уносит свои задницы в безопасное место, а людям перекрывают выходы из карантинной зоны, то именно тогда понимаешь — война войне рознь. Эта одна из самых безумных и беспощадных. Потому что врагами становятся все.

Обломки вертолета сыпались с неба, как куски метеорита. Воняло паленной пластмассой, плавленым железом и смертью. Никто не собирался проверять, выжил ли экипаж. Я надеялся, что нет. Ввязываться в ближний бой никому не хотелось. Мы и так слишком поздно отреагировали и чуть не потеряли своих, когда под перекрестным огнем грузовик несся на поднимающиеся ворота. Мы палили по колесам, по кабине, но он, словно неуправляемый, летел туда, в открывающийся просвет. Прямиком в ад.

Рик смотрел на меня, а я сильнее сжимал свою винтовку, глядя на открытые ворота. У меня по спине медленно катились ручейки холодного пота. Мы все знали, что прячется там, за предрассветной дымкой в обманчивой тишине.

Машина заглохла в нескольких метрах от стены, в периметре запретной зоны.

— Почему они не опускаются?

— Автоматические. Обычно остаются открытыми не более десяти-пятнадцати минут.

Ответил я и вытер лоб тыльной стороной ладони, продолжая смотреть на грузовик.

— Прошло пять.

— Думаешь, там остался кто живой?

— Не знаю, — ответил Рик, — проверим?

Теперь мы смотрели друг другу в глаза. Мы еще никогда не находились в такой непосредственной близости от ворот.

— Давай, времени мало. Если закроются, мы оттуда не выйдем. Эй, ребята, прикройте — мы в пекло.

— Нахрена так рисковать? Я смотрю за машиной — из нее никто не выходил.

— Они могут быть ранены, и у них есть оружие. Пару лишних пушек нам не помешает. Военный грузовик. Мы найдем там чем поживиться, однозначно.

— Держите ворота под прицелом. Когда мы выйдем, то подадим знак — подымем левую руку и два пальца. Если вы увидите, что мы ее не подняли — стреляйте на поражение. В голову. Ясно?

Жак кивнул и нахмурился. Никто ничего не уточнял. Все уже все знали. Это пару лет назад мои слова вызвали бы недоумение, а сейчас все прекрасно понимали, что смерть — это еще не конец, а воскрешение — далеко не чудо и не благодать.

Меты забрали близких у каждого второго. Не было никого, кто бы не почувствовал на себе, что значит терять. Мы прошли самую жуткую войну в истории человечества, и нас пытались убедить, что она окончена, а на самом деле мы всего лишь находимся на пороге нового витка и, скорее всего, теперь никто не выживет. Когда мы, бунтовщики, поняли, что именно скрывается за стеной, нас, конечно же, объявили вне закона. Потому что нам говорили совсем иное. Нас уверяли, что метов больше нет, что все они истреблены несколько лет назад, а территории за стенами начнут восстанавливать по истечении срока карантина. Нас, как всегда, обманули.

— Давайте. По-быстрому.

Я натянул противогаз, и Рик последовал моему примеру. Вскинув винтовки, на полусогнутых пошли к стене. Резко оглядываясь по сторонам, готовые стрелять в любую секунду.

— Ты здесь когда-нибудь был?

— Нет, — оглянулся направо, налево, посмотрел в проходы между зданиями. Такая обманчивая тишина, как затишье перед бурей.

— Их привлечет шум, однозначно. Они скоро все будут здесь.

— Смотри за воротами и прикрой, я гляну в грузовике.

Рик коротко кивнул и снова осмотрелся. Твари не умели бегать и передвигались почти бесшумно. Утренний туман нарушал обзор, и они могли появиться откуда угодно и совершенно незаметно. Когда-то я убил сотни таких. Они высыпались на улицы нашего города, как полчище армии апокалипсиса, самый жуткий кошмар наяву, только в реальности. Если вы считаете, что видели предостаточно ужасов в вашей жизни, вы глубоко ошибаетесь. Ничего более дикого и омерзительного я до этого не встречал.

Я подошел к грузовику и одернул брезентовый полог на кузове, осмотрел мертвые тела. Мы не оставили им ни единого шанса. Все дохлые — дохлее не бывает. Черт. Кажется, и игроки тоже.

— Проверю кабинку и можем уходить. Проклятье! Зря только вертушку сбивали и тратили патроны.

Внезапно послышался стон, и я вздрогнул, отыскивая взглядом источник звука — увидел, как под несколькими мертвыми солдатами Фрая кто-то шевелит рукой.

Запрыгнул в кузов, удерживая одной рукой винтовку, а второй откидывая трупы в сторону.

— Таран!

Увидел знакомое круглое лицо игрока, с которым начинали еще пару лет назад. Он быстро моргал и корчился от боли. На коже выступила испарина, а короткие темные волосы слиплись на висках и на лбу. Весь перепачкан кровью. Скорее всего, чужой. Слишком хорошо выглядел для серьезного ранения.

— Нео, мать твою. Какого хера вы устроили? Вы нас обстреляли! Я ранен, чтоб тебя! Они вывозили нас на свободу, а ты… — он всхлипнул, зажимая рану на ноге двумя руками и с ненавистью глядя мне в глаза. — Отморозки хреновы!

— Не скули. На кормежку они вас вывезли, а не на свободу.

Я подал Рику две винтовки, а сам попытался поднять парня. Не так-то это просто, учитывая его вес и простреленную ляжку.

— Твою мать, Нео, ворота закрываются. Давай быстрее! Быстрее, черт тебя раздери!

Я рывком поднял парня на ноги, не обращая внимания на его вопли.

— Давай уматывать отсюда, пока не явились те, для кого вас сюда привезли.

— Что за херню ты несешь?

Он истерил, явно не собирался уходить со мной, а мне хотелось его двинуть прикладом по башке, чтоб заткнулся. Чем их там пичкает проклятый Фрай и командор? Все как будто в сказке живут.

Внезапно послышался выстрел.

— Что за…?! Рик, ты зачем тратишь патроны?

— Они идут, Нео! Идут! Их тут сотни, бл**ь! Что ты там возишься? Быстрее!

Я взвалил парня себе на плечо, потянул к бортику.

— Лови его.

— Не могу бля, я этих держу на прицеле. Давай, — Рик протянул руку и подхватил Тарана за торс, снимая с кузова.

— Твою ж мать! Ты это видишь?

Да, я это видел. Меты. Много. Больше десятка. Они выстраивались в ровную шеренгу, отрезая нам пути к отступлению. Разношерстная компания, так похожая на людей издалека. Только движения у всех одинаковые и эти дергающиеся к плечу головы. Днем их глаза так ярко не горят. Издалека и правда можно принять за живого человека. Лишь вблизи видно голубоватый оттенок кожи и неестественный цвет глаз… ну, а если оскалится, то лучше бы вам запастись памперсами.

Я уже достаточно хорошо изучил этих тварей. По одиночке они почти не представляли опасности, если, конечно, ты вооружен и быстро бегаешь, но в виде толпы превращались в разумный механизм смерти. В стаю монстров, которая загоняла жертву в полном смысле этого слова. Они отлично работали в команде, словно это было заложено им в голову, как программа.

Рик вскинул винтовку и прошелся очередью по ряду неживых. Многие попадали, как манекены, очень ровно, даже не вскинув руки.

— Вы что творите, это же люди! — взвизгнул Таран, и в ту же секунду как-то жалобно всхлипнул, не веря своим глазам, потому что мертвецы, которым не попали в голову, вставали с земли и продолжали идти на нас. Глаза парня округлились от ужаса, он открывал и закрывал рот.

— Что это? Господи! Что это за дрянь?! Мать вашу-у-у! — истошно завопил он.

— Меты! Ты с какой луны свалился? Никогда живых мертвяков не видел? Даже по телеку?

Я не обращал внимания на его скулеж, прикидывая расстояние до ворот, количество тварей, и как быстро закроется проход.

Мы однозначно не успевали, а рисковать не хотелось.

— Я слышал там командный пункт был. Недалеко от ворот… — крикнул Рик и выстрелил еще в нескольких зараженных. — Там наверняка есть пульт управления стеной.

— Помнишь, где?

— Да. Превосходно помню. У меня фотографическая память. Я же был военным корреспондентом.

— Хвастаться будешь завтра. Командный пункт мне сегодня не подходит. Я домой хочу. Закидывай его обратно в кузов. Будем прорываться на грузовике.

Свора метов, кажется, собиралась устроить нам засаду. Я бы назвал их умными, если бы не понимал, что они такое на самом деле. У них работает только один инстинкт — сожрать вас поскорее, и именно он заставляет их действовать целенаправленно и упрямо.

— Мамочки-и-и, что здесь происходит? Что это за твари нах…

— Да прекрати ты скулить, мать твою! Мы ради тебя сюда влезли. Заткнись и тащи свою жирную тушу наверх. Выть потом будешь.

И ради оружия, и ради раций, и боеприпасов на грузовике. Но это опустим на данный момент. Пусть считает, что мы само благородство.

Забираясь обратно в грузовик, мы старались близко метов не подпускать, и отстреливать сразу, но это ненадолго. Когда на шум сбегутся все «милые» обитатели карантинной зоны, нас уже ничего не спасет.

Рик залез в кузов, и я снова подсадил туда Тарана. Сам бросился к кабинке. Позади послышался характерный скрип, который издают эти твари «ммммссссммм». Это скрежет их клыков. Похож на звук, когда по металлу проводишь куском стекла. Омерзителен до нервной дрожи. Резко обернулся и ударом приклада проломил уроду череп. Когда тот упал, я его добил, размозжив мету голову до состояния каши. Иначе их не убить. Только полностью раздробить мозг. Иначе он посылает им импульсы идти и убивать дальше.

Открыл дверцу и выбросил труп водилы на улицу. Уселся за руль, пытаясь завести машину, но она лишь рычала и не двигалась с места. Твою ж гребаную мать. Только этого дерьма нам сейчас не хватало!

— Рик, где они и сколько их?

— Много, подбираются к нам. Ворота опустились еще на одну треть, Нео. Через пару минут нам уже не проскочить. Что там у тебя?

— Не заводится. Если пробит бак — нам конец.

— Черт, — снова послышались выстрелы, а я упрямо продолжал поворачивать ключ в зажигании и жать на педаль газа.

Меты начали скрестись по бортику кузова когтями, и у меня мороз пошел по коже.

— Они нас окружили, Рик. Не дергайся, не стреляй, затихни.

Бред. Все это бред. Меты чуют запах крови, исходящий от раненого Тарана и слышат его скулеж. Нельзя ждать ни минуты, скоро они, как муравьи, полезут друг на друга и облепят весь грузовик.

Вдруг зарычал двигатель, я резко выдохнул, вдавил педаль газа, и машина рванула с места, накреняясь по сторонам, сбрасывая метов на обочину. Я развернулся на площади и во весь опор погнал к воротам, прямо на стадо зараженных, которые смотрели на нас горящими глазами и медленно двигались в нашу сторону.

— Бля-я-я, Нео, мы не пройдем там.

— Не ссы, пройдем. Ложитесь на пол.

Я несся на бешеной скорости, сбивая тварей, слыша, как они чавкают и хрустят у нас под колесами. Обливался холодным потом и считал секунды до приближения к воротам. Я не мог определить расстояние, оставшееся от земли до края с острыми зубцами, но я рассчитывал, что мы пройдем так или иначе, даже если счешем кабинку и кузов нахрен. Схватил рацию.

— Пацаны, расходитесь, несусь на полной скорости, могу зацепить. Держите ворота на прицеле. Будьте готовы стрелять по грузовику, если на него кто-то подцепился.

— Понял, Нео. Держим.

Приблизившись к воротам, я зажмурился, и когда зубья вспороли крышу кабинки, я лишь стиснул зубы и сильнее вдавил педаль газа. Мы вылетели за периметр, и я резко дал по тормозам, роняя голову на руль и пытаясь отдышаться.

Кто-то открыл кабинку, вытаскивая меня наружу. Я обнял Жака за шею и тот слегка приподнял меня.

— Чтоб меня! Я думал, это конец. Думал, вас там закроет.

— Ну я пока подыхать не собирался.

— Что там у нас?

— Раненый Таран. Все остальные дохлые. В кузове мертвецы, Рик и игрок.

— Ну я смотрю, оружием мы разжились, брат. Значит, все не зря.

— Разве что. Наши все целы?

— Да, ни царапины. Пронесло на этот раз.

Внезапно раздался дикий вопль, и кто-то кубарем выкатился из-за машины.

Мы с Жаком бросились туда, и я увидел, как Рик отползает назад с расширенными от ужаса глазами, а следом за ним из кузова выпадает солдат и тут же поднимается на ноги, дергая головой и издавая любимый метовский звук, от которого у меня скулы сводит оскоминой.

Я вскинул руку с пистолетом и выстрелил Неживому в глаз. Мет завалился на спину, продолжая конвульсивно дергаться.

— Неоновый укусил Тарана, — прохрипел Рик и скривился. — Он там кровью истекает. Мать его. В шею вгрызся, я даже отреагировать не успел.

Я достал пистолет, дернул затвор и запрыгнул в кузов. Таран лежал на спине, зажав обеими руками разорванное горло и всхлипывал, глядя на меня с какой-то надеждой и отчаянием. Но надежды для него уже не осталось. Самое милосердное, что я могу сделать — это пристрелить его до начала обращения.

Глядя в глаза парню, тихо сказал:

— Прости, брат, — выстрелил ему в глаз, потом в каждого из мертвых, лежащих в машине. Выматерился, спрыгивая обратно на землю.

— Давайте закопаем их всех здесь. И двигаем дальше. Жак, обыщите грузовик и мертвецов, может что-то найдете.

— Что это было, черт возьми?

— Ты о чем?

— О солдате. Ты видел — он обратился, но никто из метов на него не нападал.

— Да мы все уже пропитаны этой инфекцией. Мы давно мутировали в этом проклятом месте и сами после смерти становимся такими, как и они. Либо он контактировал с Неживыми раньше, когда вирус был более агрессивным.

— Нео! Мы нашли карту и несколько ящиков патронов, бочонок спирта. У этого, который сидел рядом с водилой, оказался кейс. Глянь, здесь полностью вся местность за стеной обозначена.

Я отпил из фляги воды, наблюдая, как трое наших ребят роют могилы, взял из рук Саймона планшет с электронной картой, внимательно вглядываясь в нее.

На дисплее четко мигали красные треугольники с надписями: лаборатории, командный пункт, еще одна военная база.

— А вот это уже интересно. Мы изучим это в лагере. Умница, Сай. Все. Заканчивайте там с похоронами, едем домой.

Да, я чертовски хотел вернуться. Там меня ждало мое персональное безумие с синими глазами, и я собирался вытрясти из нее все, что мне требовалось знать, и даже то, что не требовалось. А еще мне хотелось прижать ее к себе до хруста и больше не выпускать. Никогда. Потому что это гребаный шанс быть вместе. Не знаю, чем я его заслужил, но я не собирался отказываться от нее. Не здесь. Не в этом проклятом месте, которое я ненавидел, но где всем наплевать, кто мы, и это самое крутое, что могло с нами произойти за всю нашу жизнь. Я захотел свой кусок счастья именно сейчас, глядя, как закапывают мертвецов в общей могиле без табличек и крестов.

Черт его знает, сколько времени осталось, прежде чем меня вот так же зароют под землю. Я хотел это время провести с ней, и мне было наплевать, что она думает по этому поводу.

Я смотрела, как они меня окружают, и понимала, что могу убить каждую из них. Убить так быстро, что они даже понять не успеют, как это произошло.

Да, я ослушалась Мадана и вышла из корпуса, потому что мне принесли очередное послание. Его зашвырнули в окно вместе с маленьким камушком, к которому примотали бечевкой клочок бумаги с местом и временем.

Но едва я покинула здание, как меня окружили женщины с вилами, тесаками и лопатами. Они словно ждали, когда я оттуда выйду. Вынырнули как из ниоткуда, и молча двинулись на меня.

В первые секунды я испугалась, вжалась в стену и закрыла голову руками. В голове промелькнули те, другие, которые швыряли в меня камнями, называли шлюхой и извращенкой. На теле до сих пор остались шрамы в тех местах, где они резали меня ножами. Обалдевшие от вседозволенности твари, вершившие правосудие над той, кто, по их мнению, навлекла на наш город кару Господню тем, что спала с родным братом. Перед глазами появилась черная пелена и мне захотелось свернуть шею каждой из них. Я больше не слабая Найса, которую можно было убивать и рвать на части. Я сама могу убить кого угодно и как угодно.

А потом все же смогла взять себя в руки. Они не такие. Они все же иные и привыкли к лишениям. Нам с ними нечего делить. И им не за что меня ненавидеть. Хотя этот мир сто раз доказывал мне, что ненависть не нуждается в причинах, как и любовь. Она возникает сама по себе и ее невозможно контролировать.

— Эй, давайте поговорим. Я такая же, как и вы. Нам не обязательно драться. Все можно решить иначе.

— Черта с два ты такая же, — крикнула женщина с короткими черными волосами и ткнула в мою сторону вилами, — ты сука, из-за которой мы потеряли кормильца! Думаешь, спряталась за спину Неона и тебе ничего не грозит? Мы выпустим тебе кишки, пока его нет, и нам ничего за это не будет.

Я осмотрелась по сторонам в поисках защиты, но никто и не думал приходить мне на помощь. Мужчины наоборот посмеивались, глядя в нашу сторону. Их явно забавляло это зрелище и обозленные женщины, готовые разорвать другую у них на глазах.

— Сара, проткни ее и вздерни повыше. Посмотрим, как устроены богатенькие сучки, попавшие на Остров.

— Да, порвите ее, а мы посмотрим.

— Можешь ее даже трахнуть, Лайза, а вдруг Неон тогда снова возьмет тебя в свою постель.

— Из-за нее погиб Саган. Прибейте тварь.

Они заржали, глядя на нас, и я поняла, что никто за меня не вступится. Черт с вами, если все зайдет слишком далеко, я переломаю шеи вашим курицам, и вы останетесь без своего драгоценного мяса. Мне бы только понять, чем их зацепить. Я обвела женщин взглядом, рассматривая каждую из них, готовая к нападению в любую секунду. Не обольщалась, что они передумают, на их лицах читалась ярость и жажда смерти. Здесь явно не жаловали новичков.

— Послушайте, я не знаю ваших правил. Так получилось. Мне жаль, что ваш… эммм… кормилец погиб. Но я хочу, чтобы мы нашли общий язык.

— Какая культурная, бл**ь. Жаль ей. Себя пожалей. Ты, сука, нас без жратвы оставила. Снова на аукцион идти и черт его знает кому мы достанемся. Саган нас кормил и детей наших.

Я медленно выдохнула, глядя на то, как поблескивают вилы в лучах солнца у первой из них, а на ошейнике выбито имя хозяина. Стройная, худощавая, лет тридцати. Видно, что женщины ее слушаются.

— Я могу отдавать вам свою долю, если вас это утешит.

— Не утешит! — взвизгнула блондинка с высоким хвостом на макушке. Она казалась моложе всех. — Думаешь, в постель к Неону влезешь и станешь богатой? Он тебя пару раз отымеет и дальше по рукам отдаст. Неон не держит мясо слишком долго.

Я усмехнулась. Так вот что некоторых из них волнует. Эта белобрысая явно уже побывала в постели моего брата и жаждет попасть обратно. Интересно, а его дети здесь тоже есть? В груди резко засаднило, и я со свистом втянула воздух. Не время и не место сейчас об этом думать.

— Я к нему в постель не лезла. Он меня выбрал. Как и любую из вас.

— Да что мы ее тут слушаем. Проткнуть тварь. Вздернуть на вилы и повесить у ворот. Пусть встречает своего хозяина.

— Неон нам бошки открутит, — сказала одна из них с длинной каштановой косой, — он Сагана за нее убил. Думаете, нас пощадит?

— Всех не убьет… — прошипела черноволосая, — пусть кормильца нам вернет сначала. Пайку, которую Саг притащил, он себе забрал, а мы голодными останемся.

Я снова попятилась назад, к стене корпуса. Черт, и что мне теперь делать? Если я убью их, то здесь начнется мясорубка. Но, похоже, мне не оставляют выбора.

Вдали послышался детский крик, и все резко обернулись. К нам бежала рыжеволосая девочка, размахивая руками:

— Честер стал на мину! Честер взорвется! Честер взлетит на воздух! Ба-бах — и не станет Честера.

— Где?! — одна из женщин выронила лопату и бросилась к девочке.

— Ты что несешь, Ри? Как стал на мину? Где он?

— Та-а-ам. На поле. Мы играли в мяч, и он побежал… за ограждение, а она выскочила, и теперь Честер стоит на ней. Он же взорвется, да, мама?

— Мальчик мой, Честе-ер, — женщина подхватила длинную юбку и побежала в сторону поля, а остальные переглянулись. Никто из мужчин даже внимания не обратил.

— Одним ртом станет меньше, — выдохнула черноволосая и повернулась ко мне.

— Что смотришь, сучка?

— Остановите ее. Она подорвется там вместе с ним.

— Значит, такова ее доля. У нас здесь к смерти легко относятся. Чем нас меньше, тем больше шансов выжить. Дети — это ненужный балласт. Так что ты там про пайку свою говорила?

— Заткнись, Сара. Думаешь, раз твои померли, мы своих не любим?

Черноволосая обернулась и, воткнув вилы в землю, оперлась на черенок.

— Любите. Только завтра и ваши умрут. Никто здесь не выживет. Не обольщайтесь.

Издалека слышались крики и причитания женщины. Она громко звала мальчика по имени и рыдала навзрыд.

— Я могу обезвредить мину.

Все дружно обернулись ко мне. На их лицах читалось искреннее недоумение, как будто я сказала нечто совершенно несуразное.

— Гонишь, да? Удрать решила?

— Смысл? Все равно догоните. Я помочь хочу. Разбираюсь в минах.

— Догоним конечно.

— Я могу попробовать разминировать и спасти мальчика.

— Да лжет она. Нафиг ей это надо — своей задницей рисковать? Надеется время потянуть или умотать от нас.

Неожиданно Сара кивнула в сторону поля.

— Иди. Разминируй.

— Мне лопата поменьше нужна. Пару отверток, плоскогубцы, кусачки. В общем инструмент. Есть?

— Есть, — сказала белобрысая. — Мы принесем все что надо.

Я пошла в сторону поля, даже не оборачиваясь на них. Когда-то Джен заставлял нас обезвреживать разные взрывные устройства. От самых примитивных до последних новинок. Впрочем, как устанавливать и делать самим, тоже учил. Я надеялась, что мины, спрятанные здесь под землей, все же самые примитивные и не потребуют от меня, например, экрана компьютера или особых навыков.

По мере того, как я приближалась, все четче различала силуэт мальчика лет семи и его маму, стоящую на коленях неподалеку от него и раскачивающуюся из стороны в сторону. Если я не ошибаюсь, он наступил на мину класса «А». Простейшую и довольно опасную. Она реагирует на движение. Если мальчишка уберет ногу — его разорвет на мелкие кусочки. Возможно, взрывной волной зацепит и мать. Мина «А» выскакивала из-под земли, когда на нее наступал человек или животное. Ее верхняя часть прикреплена на пружине. Она и приведет в действие детонатор, когда распрямится.

Я, присев на корточки, несколько секунд смотрела на землю в поисках других мин, но ничего не заметила. Перевела взгляд на мальчика и сердце болезненно сжалось — он весь дрожал и тихо плакал, босая ножка вот-вот соскочит с головы мины, и тогда от него даже мокрого места не останется.

— Малыш, ты только не двигайся, хорошо? И я попробую вытащить тебя оттуда. Договорились?

Он кивнул… Господи, такой маленький, мне кажется, он даже не понимает, что происходит. Его мать вдруг схватила меня за штанину и повисла на моей ноге.

— Спаси Честера. Я все тебе отдам. Все свои пайки, все, что перепадет мне — станет твоим, только спаси его, умоляю-ю-ю. Пожалу-у-уйста-а-а.

Судорожно сглотнула и смахнула капли пота со лба.

— Я постараюсь. Я очень постараюсь.

Если что-то пойдет не так, ей будет не с кем делиться, но этого я говорить не стала. Медленно пошла по полю, внимательно глядя себе под ноги. Чем ближе подходила, тем более явно понимала, что, скорее всего, эта штука настолько примитивна, что у меня даже нет шанса ее обезвредить. Она рассчитана только на взрыв. Над ней даже не работали. Да и зачем. Она превосходно справлялась со своей смертоносной функцией.

Кто-то принес мне инструменты и предложил вернуться забрать, но я уже понимала, что это не поможет. Даже не обернулась, присела на корточки перед мальчиком.

— Вот видишь, ты не один. Мы попробуем тебя отсюда вытащить, Честер. Хорошо? Ты ведь смелый воин? Вместе у нас все получится.

Он снова кивнул головкой, и длинные светлые пряди упали ему на лицо. Грязный, чумазый, в ободранной рубашке и штанах, подвязанных веревкой, он казался таким худеньким и маленьким.

— Эй, ну что там?

— Ничего хорошего, — крикнула я, — здесь нет никакого механизма. Я хочу попробовать обмануть устройство. Шансов пятьдесят на пятьдесят. Мне понадобиться кирпич, бечевка и еще чья-то помощь. Мина держит его вес. Мне нужны кирпичи и кто-то, кто поможет закрепить их наверх, пока я буду держать давление.

— Да кому это нахрен надо? Пятьдесят на пятьдесят. Нашла самоубийц.

— Я помогу, — крикнула мать мальчика.

— Ага, а если рванет — мы потом твоего засранца своим пайком кормить будем?

— Я не хочу умирать… мне страшно, — прошептал мальчик, и я почувствовала, как в груди начало пжечь, как будто там разодрали что-то.

Меня передернуло от злости, я обернулась к женщинам и прошипела:

— Вы люди или вы животные? То, что вы вдали от цивилизации, не значит, что нужно становиться скотами. Мы там выживали среди метов только потому, что держались вместе, а вы здесь сожрать друг друга готовы за банку консервов.

— Ишь ты, сучка, разумничалась. Морали читать нам вздумала.

— Заткнитесь. Я помогу. У Лолки еще один в доме орет, сиську ждет. Сдохнет — и нам кормить придется. Идите, кирпичи ищите, и сюда несите. Да побыстрее.

От удивления вздернула бровь. Вот эта черноволосая, которая грозилась заколоть меня вилами и, судя по всему, старшая из них, совершенно не была похожа на ту, что рискнет жизнью ради ребенка. Но внешность обманчива. В этом я убедилась много раз.

— Я писать хочу, — проскулил мальчик, и я подняла голову.

— Потерпи немножко, хорошо? Совсем чуть-чуть. И старайся не шевелиться. Представь, что это такая игра.

Каждый раз, когда он вздрагивал, дергалась и я. Осмотрела мину со всех сторон. Большая и круглая. Плоская, как тарелка. Я очень надеялась, что она не рассчитана на точный вес. Потому что как только я положу кирпич, а мальчик уберет ногу, может произойти несоответствие, и эта штука рванет.

Обернулась и увидела Сару, она ко мне шла с четырьмя серыми кирпичами и веревкой.

— Осторожно, по моим следам иди. Их видно. Земля сырая.

Женщина присела рядом на корточки.

— Что делать надо?

— Мина класса «А» рассчитана лишь на то, чтобы уничтожить того, кто на нее наступит. Под этой крышкой находится пружина. Честер своим весом давит на нее. Как только он уберет ногу — пружина распрямится и произойдет взрыв. Наша задача — обмануть пружину. Привязать кирпич к крышке и уйти.

— Звучит просто.

— Звучит потрясающе.

— Но…

— Но я не знаю, насколько усовершенствовано это устройство, рассчитано ли оно на вес. Так что мы рискуем.

— Нахрена тебе это все? А?

Спросила она, глядя на меня выразительными карими глазами.

— Матери не должны терять своих детей, — ответила тихо, но голос все равно дрогнул. — План такой. Я положу руку на мину и создам давление. Мальчик уберет ногу. Пока я буду давить на пружину, ты перевяжешь между собой два кирпича и положишь по обе стороны от моей руки. Потом просунешь веревку под шапкой мины и закрепишь их. По идее, должно сработать.

Мы посмотрели друг на друга, а потом на мальчика, который всхлипнул и снова дернулся.

— Хорошо. Давай попробуем проделать это дерьмо. Если оно взорвется, я тебе, как там тебя, задницу надеру.

— Марана.

— Что?

— Меня зовут Марана. И да, если взорвется, можешь надрать.

Она усмехнулась уголком красных обветренных губ.

— Ну, давай. Начинай.

Очень медленно я положила руку на крышку мины.

— Честер, малыш, теперь ты должен нам помочь, хорошо?

Он кивнул и снова жалобно всхлипнул.

— Ты будешь очень и очень медленно убирать ногу. Сара поможет тебе. Когда я скажу, ты уберешь ее полностью. Хорошо?

— Да.

Я хотела чувствовать, с какой силой давить. По мере того, как Сара двигала ножку мальчика, я передвигала ладонь на центр устройства.

— Бля-я-я, я как в парилке потом вся истекаю.

— Бесплатная сауна, Сара. Полезно для кожи и для здоровья.

— Да пошла ты.

— Если что — мы туда пойдем вместе. Стоп. Не двигай.

Я услышала какой-то легкий щелчок снизу. Сара побледнела до синевы и вцепилась в ножку Честера.

— Что такое?

— Не знаю. Был какой-то звук. Давай снова, миллиметр за миллиметром. Не торопись.

— Я не тороплюсь.

Моя ладонь полностью закрыла центр крышки, и я разрешила Честеру убрать ногу. Мы обе зажмурились, и когда Сара прижала мальчика к себе, выдохнули. Вот теперь он зарыдал в голос, а я смотрела, как женщина несет его заплаканной матери, как та падает с ним на колени и целует его личико, голову, грязные руки, прижимает к себе… Отвернулась и закрыла глаза. Мне такого счастья не выпало и не выпадет никогда. Еще одна причина ненавидеть Мадана Райса и желать ему смерти. Он лишил меня всего, отобрал так много…

Проглотила комок, стоящий поперек горла. Не реветь. Не сейчас и не сегодня. Не утягивать себя на это дно.

— Ну что, Марана, думала я свалила?

Сара уселась на колени возле меня.

— А надо бы. Ты, сучка такая, мужика моего погубила, а он меня кормил и трахал, между прочим. Хотя тварью был редкостной.

— Да у вас целый полк кобелей. Найдется кому и кормить, и трахать.

— Все не так просто здесь, Марана. Мы и так по рукам ходим. Оттого и мясом зовемся.

Она начала перевязывать кирпичи, а я почувствовала, как рука начинает неметь от держания на весу и неудобной позы.

— А дети… почему к детям отношение такое?

— Так а какое должно быть? Зачем здесь дети? Это не просто обуза — это ненужный балласт. Их нечем лечить, нечем кормить. Если у матери молока нет — помрет же с голода. Вот так и выживают естественным отбором. Все готовы, что потеряют. Не живут они здесь долго. То от лихорадки умирают, то от болезней каких-то. Антибиотики есть, но для взрослых— в таблетках и ампулах. Никто ни дозировки не знает, ничего. Акушерок тоже нет. Да и лекарства под замком. Никто не даст просто так. Они на вес золота у солдат. Им здоровые мужики нужны, а не немощные дети.

Она говорила, а сама веревкой кирпичи обматывала, узлы завязывала. Только руки дрожать начали.

— У меня две девочки были. Близнецы. Одна сразу после родов умерла, а другая в три годика от лихорадки. Лекарств не было у нас. Все закончилось. Ливень шел тропический несколько дней. Никто не поехал никуда искать. Умерла под утро. Сгорела от температуры.

Я тяжело вздохнула и отвела взгляд.

— Ты молодая, может быть, еще родишь.

— Не рожу. Я сама себе аборт сделала год назад. Я теперь никогда и никого не рожу. У меня было только двое детей. Мои девочки. Мне не нужны заменители. Одного ребенка другим не заменишь. Родишь своего — поймешь, о чем я говорю. Что теперь? Я закончила.

— Теперь клади их по обе стороны от моей руки и попытайся закрепить. Веревку протягивай по бокам, старайся не скользить к середине и не зацепить пружину.

— Твою ж мать, это ювелирная работа.

— Ну уж постарайся. Не хочу, чтоб ты надрала мне задницу.

Когда мы закончили, я попросила ее отойти назад. Если взрываться, то уже точно не с кем-то в компании. Впрочем, я была уверена, что сегодня не мой день умирать. Мне всегда казалось — я буду точно знать дату своей смерти. Я почувствую именно тот момент. И это не он.

Убрала руку, и все заорали в голос. Когда обернулась, я даже не ожидала что позади нас собралось столько людей.

— Твою ж мать! Она это сделала! Красотка это сделала!

Едва я вышла за опасный периметр, как мать мальчика бросилась мне на шею и принялась душить в объятиях. Кто-то сунул в дрожащие руки флягу со спиртом, кто-то какой-то пакет. Я хлебнула алкоголь и наконец-то выдохнула сама. Не верилось, что все позади, а еще я поняла одно — у меня здесь больше нет врагов. Теперь я одна из них. Они это запомнят навсегда. Что ж, с одной проблемой я справилась. Оставалась основная — Мадан Райс.

— Грузовик у ворот. Всем по местам.

— Твою ж дивизию! Это наши! Неон с ребятами вернулись. Открывайте ворота!

Сердце радостно забилось о ребра и внутри появилось бешеное желание броситься ему в объятия и перестать дрожать от напряжения. Почувствовать его руки и запах, успокоиться, расплакаться, в конце концов. Но вместо этого я повернулась к Саре:

— Я могу пожить со всеми женщинами? Или я все еще изгой?

Они переглянулись, и первой отозвалась мать Честера.

— Конечно, можешь. Я постелю тебе на своей кровати.

— Неон ее взял к себе в корпус. Пусть к нему идет.

— Я не хочу.

Сара вздернула бровь.

— Что и правда наш командир не понравился, или цену себе набиваешь?

— Я не продаюсь.

Вот теперь расхохотались все женщины.

— Поверь, тут каждая так говорила. Но голод и не такое толкает. К Неону иди. Командир хорошо к своим женщинам относится. Да, Лайза?

Белобрысая нахмурила брови и даже не смотрела в мою сторону.

— Не бьет, главное. А так — кобель, как и все. Через пару ночей вышвырнет обратно в барак.

— Захочет — сам за мной придет, — я повернулась к матери Честера, — приглашение еще в силе?

— Конечно. Идем. Меня Лола зовут.

_____

*Автор сам придумал разновидность взрывного устройства и метод его обезвреживания. На достоверность и знания в данной области не претендую. (прим. автора)

Советник смотрел на застывший кадр, где Марана держала в обеих руках пистолет. Он смотрел на него уже более часа, постукивая кончиками тонких пальцев по столешнице.

Снова нажал на кнопку воспроизведения видео, отмотал назад и опять поставил на паузу в том же месте.

Почему она не выстрелила? У нее были все шансы именно в этот момент исполнить задание и благополучно, под всеобщую панику, уйти. Марана одна из лучших. Он это знал не понаслышке. Женщина, которой удалось устранить самого Джена и замести все следы, определенно должна была обладать талантом убивать. И она убивала. Всегда красиво и не оставляя улик. Он лично отобрал ее для этого задания из сотни других. Она подходила по всем параметрам — внешне, темпераментом, опытом, и особенно тем, что связывало ее с проклятым Неоном.

Иногда родственники становятся самыми лучшими палачами. Люди — глупцы, если считают, что кровная связь пробуждает какие-то особые чувства или дикую любовь. Иногда даже наоборот — могут вызывать едкую ненависть. Никто не обязан кого-то любить лишь потому, что у них одна фамилия и похожий набор молекул ДНК.

Сайриус имел достаточно сведений об этой девушке, чтобы делать ставки именно на нее, а не на кого-то другого. А еще его забавлял и устраивал именно такой расклад, чтобы родная сестра убила собственного брата, поверив в его предательство. Советник обожал мелодрамы. Не киношные, не из книг, а настоящие. Он их собирал, как коллекционер, в свои папки на ноутбуке, он придумывал им названия и очень часто перечитывал самые шокирующие из них. А еще он любил принимать участие в этих историях. Быть кем-то вроде бога, вершить их судьбы, решать, кто будет жить, а кто умрет. Иногда нужно лишь ловко переставить фигурки — и вуаля — чья-то судьба сложилась совсем иначе, а у него появилась новая пешка, готовая сдохнуть за своего благодетеля.

Игра была придумана им, им же разработана, и он же вложил в нее огромную сумму денег. Когда первых заключенных вывезли на Остров Д, он подумал о том, что это несправедливо — кормить и поить преступников за счет государства. Они должны не только обеспечивать себя сами, но и зарабатывать деньги на нужды правительства и развлекать его — Советника. Своя шахматная доска, еще и таких размеров. Он долго об этом мечтал. Наверное, с того момента, как Карлос прошел коронацию вместо него, потому что так решил их дядя. Покойный дядя. Невзирая на то, что Советник старше своего брата на целых пять минут, он провозгласил Карлоса приемником короны и умер. От пули повстанца. Официальная версия событий. Настоящую знает только Сайриус и «повстанец», который, естественно, был казнен.

Со временем игра на Острове приняла иные масштабы. Она начала приносить миллионы. И больше всего Советнику нравилось, что сами люди решали судьбу игроков на острове. Разумеется, не без его участия, но все же. Невероятно забавно наблюдать, как воспитанное, богобоязненное общество, посещающее церковь по воскресеньям, отправляющее добровольные пожертвования в резервации вдруг превращается в самых жестоких палачей и инквизиторов. Они выбирают себе игроков-любимчиков, следят за ними годами, потом выносят им приговор, заставляют трахаться перед камерами за посылку с материка, либо под угрозой падения рейтинга меняют им ориентацию, отправляют драться на смерть, заставляют предавать друзей. Они — хозяева судеб. Боги. Они уже не в силах отказаться от своей власти. Это наркотик. Утонченная зависимость от вседозволенности. Офисный лох, которого обижают коллеги, студент-задрот, девочка-неудачница, домохозяйка, которой все опостылело и она с удовольствием придушила бы своих отпрысков и забила мужа сковородкой — все они вдруг превращаются в Вершителей судеб. В великих и ужасных судей, палачей, присяжных. Какие изощренные задания они придумывали игрокам, какие жуткие пытки и наказания. В анонимный ящик сайта сыпались письма с самыми разнообразными извращенными сценариями, и, делая статистические подсчеты, Советник понимал, что в этом принимает участие около семидесяти процентов населения Свободной Республики. Чудовищная цифра.

Советник наблюдал за игрой с начала ее появления — это было его любимое детище. Оно поработило сотни тысяч людей, превратило их в марионеток, приклеенных к экранам компьютеров, готовых отвалить чудовищно огромные первые взносы, чтобы войти на сайт Острова. Некоторые брали ради этого кредиты.

А потом все начало меняться. Проклятый Райс устроил бунт, вышел из-под контроля. Сайриусу даже мысль такая в голову не приходила, что кто-то из бесправных заключенных может воспротивиться жесткой системе Острова. Но все же это случилось. Вначале у всех началась паника — боялись падения рейтингов, падения ставок. Телефоны службы поддержки краснели от беспрерывных звонков. Похоже, начинался крах, и игра вот-вот могла быть закрыта.

Советник хотел стереть эту мразь, Неона, с лица земли, только ему мешали два очень серьезных «но»: первое — зрители полюбили этого засранца и переводили на его счет огромное количество денег, естественно, их получала Корпорация, а второе… второе, черт возьми, он не хотел об этом думать ни сейчас, ни потом.

Это второе не укладывалось у него в голове, не сочеталось никакой математикой, никакими идеями и никакой логикой, потому что этого просто не могло быть. Он знал, что не могло, и все. Уверен был в этом, как в том, что он Сайриус Шаган, брат Императора и Советник.

Ему запретили трогать Мадана Райса. Именно запретили. Лично император в письменном виде. Потому что знал — Сайриус все равно может сделать по-своему.

Нужно было искать способы избавиться от ублюдка чужими руками, притом избавиться так, чтобы и мысли не возникло, что убийство заказное. Марана не просто подходила для этой роли — она идеально в нее вписалась. Оставалось только заставить ее выполнить условия сделки.

Что пошло не так?

Он искал причины и не находил. Ни одной. Точнее, он видел причину, но не мог в нее поверить. Она казалась ему абсурдной и несуразной. Быть этого не могло. Слюни и сопли о великих братских и сестринских чувствах ему можно было не рассказывать. Не у этих двоих.

Увеличил кадр в несколько раз и откинулся на спинку кресла — на щеке девушки блестел мокрый след от слезы. Значит, переоценил хладнокровие Черной Гадюки, значит, все же Джен где-то ошибся, когда рекомендовал ему именно эту и дал все гарантии, что она выполнит задание несмотря ни на что. Сведет личные счеты с ублюдком Райсом и эта эпопея, которая нервировала Сайриуса, наконец-то закончится.

Завибрировал его сотовый, обрисовывая в воздухе очертания аппарата и мигающие кнопки вызова над столешницей, выдавая галогенное изображение звонившего. Советник мгновенно ответил.

— Что там у вас?

— Пришли результаты ДНК. Пробили по базе данных, и, да, вы были правы, есть совпадение.

— С кем?

— Эльран Райс — ее отец.

Советник даже не усмехнулся, он оставался таким же сосредоточенно спокойным.

— Тоже мне открытие. Больше совпадений нет?

— Нет, мой Господин.

— Ищите по всей базе данных. Должны быть еще совпадения. Проверяйте всех. Даже детей.

— Есть.

— Выполняйте. Мне нужен отчет к завтрашнему утру.

Отключился и снова перевел взгляд на лицо девушки. Что же, это он, конечно же, знал и даже позаботился заранее о том, чтобы Найса Райс получила всю исчерпывающую информацию о том, как ее брат избежал казни и что для этого сделал. Советник сочинил для нее уродливую, мерзкую историю о предательстве, которая была так похожа на правду, что он сам готов был в нее поверить, если бы не знал подробностей этого дела и лично не утвердил игрока Мадана Райса, рассчитывая, что тот сдохнет на территории Острова мучительной смертью, и все останутся довольны.

Он мечтал об этом еще с того момента, как узнал… Когда в подразделение поступили новобранцы и Советнику лично прислали отчет из лаборатории после того, как новенькие сдали все анализы и прошли медицинские проверки. Прислали после того, как получили шокирующие результаты, потому что именно Советник отвечал за безопасность Императора и Свободной Республики.

Сайриус не поверил. Заставил переделать. Но ответ оставался неизменным и вводил его в состояние паники. Если кто-то узнает об этом, то все планы могут рухнуть. Самое главное, чтобы не дошло до императора, а Советник избавится от Райса-младшего так быстро, что никто и не заметит. Лаборанты, проводившие анализ, исчезли без вести из лаборатории, а на их место пришли другие.

С того задания на Острове С офицер Райс должен был вернуться в цинковом гробу или не вернуться вообще, но он выжил. Выжил, мать его, не понятно, каким образом. Мерзавец оказался хуже проклятых метов. Неубиваемый сукин сын. То ли везение, то ли… Советник не верил в случайности. Да, Мадан Райс — один из лучших офицеров подразделения Черные Орлы. Сам Джен тренировал его когда-то до покушения и расформирования, но он не робот. Не хренов андроид. Он должен был сдохнуть.

Позже Сайриус узнал о том, что Лиона Райс перед казнью попросила аудиенции с императором. В обход Советника. Конечно же, ей помогли и все они за это поплатились жизнью. Но самого факта это уже не отменяло. Их разговор состоялся. Что, впрочем, не помешало Императору все же привести приговор в исполнении по отношению к жене адмирала Райса.

Многие тогда считали, что Мадан сдал своих, что он предал и товарищей, и семью, чтобы остаться в живых. Настоящую правду знали только двое — Советник и Император, который лично подписал помилование и отправил Мадана на Остров. Единственного из повстанцев. Остальных жестоко казнили.

Настолько жестко, что даже сам Советник содрогнулся, когда их сжигали на площади живьем под всеобщее веселье толпы. Карлос умел удивлять. Хотя из них двоих именно император был более уравновешен.

Снова набрал чей-то номер.

— Дай ей новое задание. Один из игроков пронес на Остров флэшку с секретной информацией. Пусть найдет и уничтожит носитель до того, как до него доберется Неон.

— Марана не вышла на связь вчера ночью. Должна была прийти в условное место.

— Отправьте ей новое послание и назначьте новую встречу.

— Будет выполнено.

— Дайте мне знать, когда она выйдет на связь. И еще… найдите тех, кто общался с ней и с ее братом до первого прорыва стены. Кого-то близкого к ним. Здесь есть какая-то тайна помимо их родства. Есть что-то еще, и мы это упускаем, а могли бы использовать.

Отключил звонок и, склонив голову к плечу, поджал губы. Маленькая, умная девочка Найса Райс думает, что спрятала свои грязные тайны. Думает, никто и никогда не узнает, кто она такая, как сбежала из-под стражи во время казни. Секреты ведь есть у всех. Свои скелеты в шкафах. Нет ни единого человека, который в своей жизни не имел бы нечто такое, о чем никогда и никому не смог бы рассказать. Человеческая натура непостижима ни одной наукой в мире. Люди способны на такое, на что не способно ни одно, даже самое смертоносное животное. Советник найдет еще несколько грязных секретов, он в этом не сомневался.

По внутреннему телефону позвонили и доложили о визите самого императора. Советник с фальшивой улыбкой откинулся на спинку кресла, ожидая, когда откроется дверь и войдет человек, как две капли воды похожий на него самого.

Как только император переступил порог кабинета, Сайриус встал с кресла и склонил голову в поклоне.

— Мой Император. Рад вас видеть.

— Не паясничай. К черту церемонии. Садись!

Карлос отодвинул стул и сел напротив Советника. Если смотреть со стороны, то кажется, что один из них просто смотрится в зеркало, где почему-то на отражении другая одежда и прическа. Только лицо императора более живое и подвижное, а ярко-зеленые глаза смотрят прямо на собеседника, тогда как Сайриус задумчиво и демонстративно рассматривает кончики своих пальцев.

— Проклятая погода, сохнет кожа. Начинает шелушиться. У тебя тоже так? Или тут только я бракованный?

— Тебе удалось взять под контроль объект на Острове Д?

Император проигнорировал вопрос брата.

— Пока нет, но мы работаем в этом направлении.

— Плохо работаете, Сайриус. Если… меты прорвут стену — настанет крах новой Республики.

— Никаких «если», у нас все под контролем.

— Как и пять лет назад? Ты тоже говорил, что все под контролем. Послушай меня, или ты решишь эту проблему, или я устрою там массовую зачистку по всем правилам.

— Если ты закроешь игру, начнутся протесты. Люди выйдут на улицы. Уже давно поговаривают о том, что нужно менять действующую власть. Ты хочешь новые мятежи? Если у стада отобрать игрушку, стадо начнет думать о войне, искать недостатки в своем положении, жаловаться на реформы. Они жаждут зрелищ, грязи, секса и убийств. Все это дает им игра, Карлос. По статистическим данным, в Республике снизился уровень преступности. Ты понимаешь, о чем я?

— Прекрасно понимаю. Я хочу спокойствия, не хочу того хаоса, который обрушился на нас в 2022. Ты меня слышишь?

— Я прекрасно тебя слышу. Мы возьмем их под контроль. Это невероятный проект, Карлос. Это дело всей нашей жизни. Ты не представляешь возможности этих научных разработок. Мы прорвались вперед. Да, сейчас некий перерыв, но скоро все станет на свои места.

— Я вижу их последствия несколько лет и должен был башку тебе отрубить за этот чертов проект, из-за которого погибло столько людей, и до сих пор неизвестно, чем все закончится.

— Благодаря этому чертовому проекту ты остался сидеть на троне, Карлос, а не был свергнут мятежниками, которые мечтали искоренить монархию и ввести в Республике иные законы. С президентскими выборами и парламентом. Армия метов, если полностью научиться ею управлять, может завоевать для нас весь мир!

— Или погубить его полностью. Эти твари неконтролируемы уже несколько лет. Мы вывели оттуда своих людей, мы закрыли лаборатории. Мы просто сидим на пороховой бочке и ждем, когда проблема сама собой рассосется. А она не рассасывается — она разрастается. Они голодные. Очень скоро твои монстры снесут стены и снова выйдут на улицы городов.

— Не выйдут. Мы ищем и носителя, и антивирус. Ты же знаешь, меты для нас с тобой не опасны, как и сама зараза. В молекулах ВАМЕТА наш с тобой ДНК. Так было задумано изначально — еще при самых первых разработках эксперимента. Мы неуязвимы для вируса ВАМЕТ.

— И что это меняет? Они станут менее опасны?

— Нет, но если начнется новый виток эпидемии, нам с тобой ничего не угрожает.

Если бы у нас были семьи — и им тоже.

Уколол и увидел, как брат поморщился. Императрица умерла при родах почти двадцать лет назад, а младенец после нее через неделю. Причина смерти так и осталась неизвестной.

Нашли некое генетическое заболевание у плода, а у матери произошел инсульт во время кесарева сечения. Карлос больше не женился. Советнику семья не положена по статусу. Он принял добровольное отречение от всех земных услад, когда надевал мантию и становился правой рукой своего брата. Таково было желание дяди. Таковы законы Республики. Если один из братьев-близнецов занимает трон, то второй должен принять сан Советника государева и во всем помогать своему Императору.

— А остальным? Ты собираешься завоевывать этот мир ради нас с тобой и метов? Не проще ли наконец-то избавиться от любой угрозы и прекратить эти исследования?

— Остановиться, когда мы почти у цели? Это берет время, Карлос. Занимайся своим делом — политикой, и не мешай мне заниматься моим. С помощью этих разработок мы можем найти тайну бессмертия. Воскрешать умерших и…

— Ты и так воскресил сотни тысяч. Твои воскресшие сидят за стеной, сверкают неоновыми глазами, которые тоже почему-то стали синими, а не зелеными, как было задумано изначально, и жаждут сожрать оставшихся в живых. Возьми все под контроль как можно скорее, Сайриус, иначе я просто уничтожу твой проект к такой-то матери.

Император встал со стула и быстрыми шагами покинул кабинет Советника. Краем глаза Сайриус видел, как вытянулись по стойке смирно охранники.

Он с яростью хлопнул ладонью по столешнице и посмотрел на свое отражение в зеркале. На секунду ему показалось, что его кожа синеет, а глаза отсвечивают неоновым фосфором. Только не синим, а зеленым, и он тряхнул седой головой, отгоняя жуткое видение.

Ничего у него не под контролем. Меты мутировали и уже давно стали неуправляемыми. Остается только держать стены и кормить тварей синтетическим мясом и новыми жертвами, но рано или поздно все может сорваться… Если только не будет найден главный носитель, который возьмет тварей под контроль, или антивирус.

Советник пока не нашел ни того, ни другого…

У него не было ни одной зацепки. Перелопатил тонны документов, изучил лично все новейшие исследования и результаты анализов, каждую мутацию — и ничего. Все в пустую. Катастрофа надвигалась неумолимо быстро и первыми перестали реагировать на сигналы меты с Острова Д. Они выключались, как по цепочке, продолжая высвечиваться на электронных картах мертвых зон, но не реагируя ни на одну команду. Раньше удавалось ввести их в состояние транса особым звуком, а сейчас даже на него не было реакции.

В центральной лаборатории пришли к единому мнению — они мутируют. Меняется их ДНК, состав крови и нужны другие методы управления. Только ни один из них не действовал, и Советник уничтожал ученых-неудачников, гноил в тюрьмах, пытал.

Все бесполезно. Последняя надежда на секретные материалы из лаборатории на Острове С, где остались самые первые данные о зараженных, где была разработана самая первая вакцина и, к сожалению, тут же уничтожена, потому что именно там и был первый прорыв метов за стену.

мутанты (прим. автора)

Аббревиатура. Свободное Независимое Единое Государство

Отгрузка — это когда продавец отгружает покупателю. А здесь выгрузка / выгружать. К тому же рядом два однокоренных слова