До полудня оставалось еще около четырех часов, но поросшую жесткой, выгоревшей на беспощадном солнце травой равнину уже придавило гладильным прессом зноя, который постепенно усиливался, обещая вскоре стать нестерпимым. По мере того как солнце поднималось к зениту, выжигая с небесного купола рассветные краски, тот выцветал и блек, становясь из ярко-синего белесым, мутноватым от зноя, тусклым. Над землей струился, напоминая жидкое стекло, горячий воздух, и плоские, будто срезанные ударом гигантского лезвия кроны черных акаций дрожали и корчились в знойном мареве, ежесекундно меняя очертания. Укрепленный на верхушке сучковатой и не сказать чтобы прямой деревянной мачты полосатый матерчатый конус ветроуказателя безжизненно обвис, издалека напоминая одетое в тельняшку тело вздернутого на фок-рее джентльмена удачи. У подножия мачты неопрятной кучкой строительного мусора приткнулся крытый ржавой жестью, сколоченный из разнокалиберных досок сарайчик. Если приглядеться, на некоторых досках можно было различить нанесенные черной краской по трафарету надписи — точнее, их разрозненные фрагменты, поскольку, давая вторую жизнь старым упаковочным ящикам, строители не потрудились собрать деревянную мозаику таким образом, чтобы любой желающий мог насладиться чтением всевозможных «брутто», «нетто» и прочей бессмыслицы, которой обыкновенно украшают тару подобного рода.

Окон в сарайчике не было. Над пустым дверным проемом в полном безветрии повис пестрый, как костюм сумасшедшего арлекина, флаг. Нейлоновое полотнище резало глаз своей новизной и яркостью не успевших поблекнуть красок. В центре его горел похожий на глазок яичницы солнечный диск, на фоне которого красовалось весьма натуралистичное изображение автомата Калашникова, в котором более или менее осведомленный человек без труда узнал бы АК-47 — архаичный, но по-прежнему безотказный и пользующийся неизменной популярностью в странах третьего мира. Что же до самого флага, то, чтобы определить его принадлежность, следовало не столько обладать обширными познаниями, сколько внимательно следить за новостями, о которых редко пишут в газетах и говорят по телевизору ввиду их невеликой важности и сомнительной достоверности.

Слева от сарайчика паслись, терпеливо перетирая челюстями жесткие стебли, тощие пятнистые козы. Справа, в тени, стоял прислоненный к стене остов дамского велосипеда — ржавый, облезлый и, судя по виду, хорошо помнивший времена колониального рабства. Стена была изрешечена пулями — судя по калибру и приличному разбросу, все из того же старого доброго АК-47. Сквозь пустой, никогда не закрывавшийся дверной проем был виден угол дощатой полки, на которой громоздилась покрытая толстым слоем пыли, ни на что не годная груда хлама, некогда представлявшая собой рацию. Этот мудреный прибор начал барахлить задолго до того, как его вместе со стеной и диспетчером прошило длинной очередью из автомата. Труп диспетчера в сарае отсутствовал, и было непонятно, кто об этом позаботился — сердобольные соотечественники или голодное зверье; труп рации не был нужен ни тем, ни другим, ввиду чего до сих пор оставался на месте. Поодаль среди обломков рухнувшего навеса ржавело под открытым небом с десяток пустых железных бочек из-под горючего. Над входом в сарай белой краской от руки вкривь и вкось было написано по-французски: «Аэропорт Лумбаши». Если верить надписи и действительно считать это сооружение терминалом аэропорта, щиплющих траву коз следовало признать аэродромной обслугой, а возможно, и персоналом более высокого ранга. Небольшое стадо жирафов, проследовавшее в отдалении по каким-то своим делам, в платежной ведомости аэропорта Лумбаши явно не фигурировало — оно относилось к категории посторонних лиц, которых надлежало нещадно гнать со взлетно-посадочной полосы в целях обеспечения безопасности полетов. Жирафы, впрочем, не проявляли ни малейшего желания проникнуть на запретную территорию и составить конкуренцию козам. Длинношеими силуэтами помаячив в струящемся знойном мареве, они прошли своей дорогой и вскоре скрылись из вида.

В отдалении возник и начал приближаться неровный гул нескольких моторов, над желто-рыжей, слегка всхолмленной равниной встало подвижное, растущее на глазах облако красноватой пыли. Козы перестали щипать траву и повернули головы на звук. Звук усиливался, клубящаяся пылевая туча приближалась; вожак беспокойно мемекнул, и стадо, насчитывавшее чуть меньше десятка голов, благоразумно покинуло окрестности «аэропорта». Сбитая козьими ногами пыльца повисла над травяным морем золотистым, медленно оседающим облачком, предательски указывающим направление, в котором удалилось стадо.

Вскоре на извилистой грунтовой дороге, что вела к летному полю, показался кортеж, состоявший из расхлябанного, знававшего лучшие времена автобуса и двух открытых армейских джипов сопровождения. Оливково-зеленые внедорожники лихо прыгали с ухаба на ухаб, вздымая колесами красную пыль, и установленные на дугах пулеметы мотались из стороны в сторону, напоминая тонкие черные пальцы, бессмысленно грозящие источающему ровный сухой жар небу.

Съехав с дороги, машины описали полукруг и остановились недалеко от изрешеченной пулями дощатой будки аэропорта. В официальном рапорте с театра военных действий произошедшее примерно полгода назад убийство сонного безоружного диспетчера, из которого состоял весь здешний персонал и который вряд ли успел понять, что и почему происходит, было названо «операцией по захвату аэропорта Лумбаши» — разумеется, блестяще спланированной и великолепно проведенной, ибо язык победных рапортов немыслим без превосходных степеней.

Когда осела пыль, стало видно, что в джипах полным-полно одетых в камуфляж солдат, а в салоне автобуса, напротив, нет никого, кроме водителя, который щеголял в точно таком же пятнистом наряде. Все присутствующие были ярко выраженными представителями негроидной расы; кожа у них была не кофейная или шоколадная, а черная, как сапог, с характерным синеватым отливом. Это были крепкие, хорошо упитанные, находящиеся на пике физической формы люди, носившие военную униформу с небрежным щегольством, свидетельствовавшим о том, что убийство себе подобных для них не хобби, а профессия. Несмотря на жару, никаких шортов или хотя бы коротких рукавов тут не наблюдалось.

Полное единообразие в одежде, одинаково заломленные на правую бровь береты с треугольными флажками, повторяющими расцветку висящего над входом в будку диспетчерской флага, и солидное вооружение, состоявшее из неизменных АК-47, тяжелых армейских пистолетов, ножей и ручных гранат, прямо указывали на то, что это не полиция и не набранная с бору по сосенке банда мятежников, а регулярная армия — ну, или, по меньшей мере, формирование, очень стремящееся за нее сойти.

Командир, отличавшийся от своих подчиненных чуточку более зрелым возрастом, оливково-смуглым цветом кожи да крупными многолучевыми звездами, что сверкали на матерчатых погонах, жестом отдал приказ. Чернокожие вояки горохом посыпались из джипов, в два счета оцепив прилегающую к «терминалу» территорию. Два из них осмотрели пустую будку, действуя при этом так, словно ожидали обнаружить внутри вооруженную до зубов засаду. Таковой не обнаружилось; известив об этом начальство, бравые воины заняли позиции по сторонам дверного проема, закурили и затеяли какую-то оживленную беседу, мгновенно превратившись из матерых, пусть себе и темнокожих, спецназовцев в парочку негров, которым от нечего делать вздумалось поиграть в солдат.

Командир коротко переговорил с кем-то по рации, а затем тоже закурил, развалившись на переднем сиденье джипа и благодушно поглядывая по сторонам. Взгляд его то и дело останавливался на флаге, который был всего на пару-тройку месяцев новее государственности, символом которой являлся. Эта цветастая нейлоновая тряпка обошлась казне молодой республики в сумму, по местным меркам весьма и весьма впечатляющую; с точки зрения профессионального вояки, этим деньгам можно было найти куда более разумное применение. С цинизмом, свойственным всем без исключения наемникам, майор Аль-Фахди подумал, что в данном конкретном случае деньги все-таки были потрачены на благо народа — по крайности, его отдельных представителей. Можно было не сомневаться, что, если флаг в ближайшее время не снимут представители законной власти, вскоре какая-нибудь молодуха в одной из окрестных деревень получит от своего суженого нарядную обновку. Возможно, ее за это застрелят прямо посреди пыльной деревенской улочки, но это лишь в том случае, если ей очень сильно не повезет. Представлялось куда более вероятным, что ничего страшного с гипотетической молодухой не произойдет: говорить о полном контроле над территорией, размером превосходящей европейское государство, колонией которого она когда-то являлась, было просто-напросто смешно. Огромные расстояния, малочисленность армии, почти полное отсутствие дорог и кочевой образ жизни многих местных племен сводили вероятность поимки злоумышленника, посягнувшего на новенький государственный флаг и кощунственно обмотавшего им плохо помытые прелести своей избранницы, почти к нулю.

Где-то далеко послышался ровный низкий гул. Прислушавшись, майор поднял голову и, пошарив глазами по небу, далеко не сразу, но все-таки разглядел в блеклой небесной голубизне маленькую серебристую блестку. При рассмотрении в бинокль блестка оказалась самолетом, чему майор нисколько не удивился: самолеты приземлялись в Лумбаши нечасто, но вероятность увидеть в небе парящий над саванной танк или, скажем, паровоз, как ни крути, была еще меньше. Другое дело, что самолет самолету рознь; достойной упоминания боевой авиацией враги молодой республики, по счастью, не располагали, но забросать аэродром бомбами можно и с гражданского аппарата, будь то грузовой «боинг» или легкая четырехместная «сессна».

Майор кивнул радисту, и тот принялся крутить верньеры и щелкать переключателями, настраиваясь на условленную частоту. Вызывая приближающийся к аэродрому борт, он говорил на варварском диалекте, который в этих краях считался французским языком. Радист, в отличие от майора, был из местных — просто одна из тех обезьян, которых хроническая бескормица заставила спуститься с деревьев и научила ходить на задних лапах и застегивать ширинку. Майор родился и вырос в большом современном городе на севере Африки, получил недурное образование, был правоверным мусульманином и относился к местному населению с нескрываемым презрением. Он потратил немало времени, сил и нервов, пытаясь сделать из этой банды черномазых язычников нечто способное сойти за солдат хотя бы с приличного расстояния и при не слишком внимательном рассмотрении, так что его отношение к ним во многом было, увы, обоснованным — во всяком случае, с его точки зрения.

Связь с самолетом удалось установить со второй попытки. К тому моменту, когда радист и экипаж достигли какого-никакого взаимопонимания, борт уже описал над аэродромом круг и пошел на снижение. Теперь он был виден невооруженным глазом — выкрашенный сверху в защитный цвет, а снизу в серо-голубой, в тон неба, древний двухмоторный «Дуглас» с цветастой эмблемой на потрепанном фюзеляже и хвостовым номером, который, как подозревал майор, представлял собой полнейшую абракадабру, из коей даже пророк Магомет не сумел бы извлечь ни крупицы полезной информации. Когда машина пронеслась над будкой аэропорта, от плотного рева моторов заложило уши; не рискнув садиться с первого захода, пилот набрал высоту и ушел на второй круг. Понять его было несложно: поросшая пучками жесткой травы, короткая и неровная посадочная полоса — единственное, чем мог похвастаться аэропорт Лумбаши, — представляла собой не самое подходящее местечко для того, чтобы играть в орлянку с судьбой.

Распугивая затаившуюся в тени черных акаций живность, «Дуглас» описал над равниной широкий, со стороны кажущийся томительно неторопливым круг и решительно пошел на посадку. Его закрылки опустились, круглый нос задрался; сухая трава справа и слева от полосы легла и заструилась на поднятом бешено вращающимися винтами ветру, по полосе побежали красноватые смерчи. Наконец обутые в лысую резину колеса шасси коснулись земли; самолет тяжело подпрыгнул, снова нащупал под собой твердую опору, покатился, натужно ревя включенными на реверс двигателями, опустил нос и, притормаживая, вздымая целые тучи пыли, устремился в конец полосы. Пилоту удалось остановить машину буквально в паре метров от ее конца, и майору показалось, что тут не обошлось без маленького чуда; во всяком случае, когда «Дуглас» катился мимо, он отчетливо видел в окошке кабины летчика, который держался обеими руками вовсе не за штурвал, а за собственную курчавую голову.

Огромные пропеллеры вращались все медленнее и наконец остановились, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Майор уронил на землю окурок тонкой сигары и, выходя из машины, наступил на него подошвой высокого, начищенного до антрацитового блеска армейского ботинка. Повинуясь небрежному жесту его левой руки, солдаты выбежали на полосу и замерли, выстроившись в шеренгу, долженствующую изображать собой почетный караул. Случай был в меру торжественный, хотя говорить о признании международным сообществом и установлении дипломатических отношений пока не приходилось. Нынешний работодатель майора Аль-Фахди называл сегодняшнее событие первым шагом на пути к этим приятным вещам, а также к укреплению государственности и международного авторитета молодой республики. По крайней мере, так он говорил, выступая на митингах и пресс-конференциях, хотя майор не без оснований подозревал, что на уме у этого черномазого клоуна что-то иное — не столь возвышенное, зато куда более конкретное.

Впрочем, это были дела его превосходительства, совать в которые нос майор Аль-Фахди считал ниже своего достоинства; что он знал наверняка, так это то, что от прибытия долгожданных гостей напрямую зависит его личное финансовое благополучие. Молодая республика в лице ее так называемого президента задолжала сведущему в стратегии и тактике партизанской войны арабу кругленькую сумму, и посадка в аэропорту Лумбаши ископаемого «Дугласа» означала, помимо всего прочего, что теперь эта сумма находится в распоряжении его высокопревосходительства. Уверткам и ужимкам этого ряженого орангутанга пришел конец; майор твердо намеревался еще до заката получить сполна все, что ему причитается. А причиталось ему немало. Государство, которому он сейчас служил, своим возникновением было во многом обязано ему, и не далее как сегодня он известил господина президента о том, что, подобно джинну из арабской сказки, умеет не только строить на пустом месте царства, но и превращать построенное в дымящиеся руины. Майор Аль-Фахди не читал Гоголя и никогда не слышал о Тарасе Бульбе, но суть сказанного господину президенту в утренней беседе с глазу на глаз по поводу дальнейших проволочек с выплатой жалованья сводилась к сакраментальному: «Я тебя породил, я тебя и убью».

Впрочем, майор надеялся, что таких крутых мер удастся избежать. Господин президент хорошо знал, на что он способен, и, надо отдать ему должное, был достаточно разумным человеком с развитым инстинктом самосохранения, который, как твердо рассчитывал араб, в решающий момент должен был возобладать над жадностью. Кроме того, недавно появившаяся на карте Африканского континента независимая республика по-прежнему нуждалась в услугах опытного военного советника: ее до сих пор никто не признал, а государство, от которого господин президент не без помощи Аль-Фахди оттяпал чуть ли не половину территории, вовсе не было от этого в восторге. Вдоль зыбкой, ежечасно меняющей очертания и никак не обозначенной границы не утихала стрельба; поговаривали о появлении у противника танков и даже боевых вертолетов. В этой непростой ситуации майор Аль-Фахди был для господина президента буквально на вес золота, в связи с чем иногда почти всерьез сожалел о том, что не удосужился растолстеть.

Пропеллеры «Дугласа» окончательно замерли. Овальная пассажирская дверь в фюзеляже открылась, и появившийся на пороге африканец в полувоенной одежде спустил на землю легкий алюминиевый трап. Майор привычно одернул полы камуфляжной куртки, без необходимости поправил идеально сидящее кепи и двинулся к самолету, на ходу прочищая горло для краткой приветственной речи.

Как и говорил продавец-консультант из магазина бытовой техники, перегородка оказалось хлипкой. Толщиной всего в полкирпича, она была сложена на штукатурном известковом растворе, и первый же удар кувалдой пробил в ней неровную дыру. Один из спецназовцев посветил туда фонарем, но не увидел ничего, кроме клубящейся в луче электрического света известковой пыли.

— Ну что, ломаем? — спросил он, обращаясь к Юрию.

— А ты что предлагаешь: устроить перекур? — ворчливо откликнулся майор Якушев, проверяя амуницию, состоящую из пистолета с глушителем, ножа и легкого бронежилета.

Не дожидаясь дальнейших указаний, двое спецназовцев заработали кувалдами, по очереди нанося удары, каждый из которых заметно увеличивал брешь в перегородке. Юрий отошел в сторонку, чтобы не глотать пыль, и по неосторожности едва не сбил с ног какого-то белесого суетливого типа в темном пиджаке и белой рубашке без галстука — надо полагать, менеджера того самого магазина бытовой техники, в подвале которого они сейчас находились. При ближайшем рассмотрении на лацкане его пиджака обнаружилась закатанная в прозрачный пластик табличка, подтвердившая догадку Якушева и сообщившая дополнительную информацию: менеджер, оказывается, приходился ему тезкой.

— Простите, — обратился менеджер к Юрию, — это вы здесь главный?

— Самый главный наверху, — сообщил Якушев. — Такой представительный, полный, с большими звездами на погонах. Да вы его, наверное, видели. Это тот самый, который больше и громче всех кричит. А что?

— Я по поводу возмещения ущерба, — сказал менеджер.

— Какого ущерба?

— Я имею в виду перегородку. Ее ведь ломают по вашему приказу, верно?

— Я бы сказал, по моей команде, — поправил Юрий, в голосе которого теперь звучало слегка настороженное удивление. Было почти невозможно поверить, что этот похожий на вареного судака субъект имеет в виду именно то, о чем говорит. — Отданной в ходе выполнения приказа об освобождении заложников. А вы, стало быть, ищете крайнего?

— Я бы так не сказал, — возразил менеджер. — Я же все понимаю: у вас служба, речь идет о спасении людей и так далее… Но и вы поймите: мне вовсе не улыбается перспектива оплатить убытки из своего кармана…

— Крайнего ищете, — с уверенностью повторил Юрий. — Считайте, что уже нашли. И раз уж все равно пропадать… Сундук, — окликнул он одного из бойцов, не занятых причинением ущерба чужой частной собственности, — сделай одолжение, помоги вот этому господину снять пиджак и рубашку. И дайте ему что-нибудь накинуть, а то простудится, носи ему потом апельсины…

— Что вы себе позволяете?! — пискнул менеджер, но здоровенные, как совковые лопаты, и примерно такие же нежные лапы Сундука уже легли ему на плечи, одним неуловимым движением вытряхнув из пиджака.

Реквизированные предметы гардероба оказались Юрию, мягко говоря, маловаты. Рукава пиджака не доставали до запястий, а о том, чтобы его застегнуть, не могло быть и речи.

— Ну и пугало, — сказал Сундук, окинув Юрия критическим взглядом.

Зеркало в подвале, разумеется, отсутствовало, но, чтобы убедиться в справедливости данного замечания, оно не требовалось: Юрий и сам чувствовал, что выглядит странно, чтобы не сказать глупо. Чувство было подозрительно знакомое, хотя он уже и не помнил, когда и при каких обстоятельствах его испытывал. А впрочем… Ну да, так и есть! Примерно так же он выглядел и чувствовал себя, когда, уволившись из армии и вернувшись домой с войны, на которой провел несколько долгих лет, примерил свои старые гражданские тряпки.

Прогонять воспоминание о давней истории, закончившейся в меру скверно, не пришлось — оно ушло само, как уходит воспитанный человек, заглянувший к знакомым и с порога понявший, что хозяевам не до него. Якушев скрестил на груди руки и двинул плечами, сведя вместе локти. Послышался негромкий треск, после чего лопнувший вдоль всей спины пиджак легко застегнулся. Менеджер ахнул, но его возмущенный возглас заглушил дробный грохот посыпавшихся в пролом кирпичей.

— Ну, будет, — сказал Юрий. — Вам только дай волю, вы пол-Москвы снесете.

— Ломать — не строить, — отставляя к стене испачканную известкой и рыжей кирпичной пылью кувалду, сказал один из бойцов.

Вооружившись фонарем, Юрий первым нырнул в пролом, за которым обнаружился пустой коридор с низким потолком и сырым земляным полом. Вдоль покрытых облупившейся побелкой, испещренных потеками и пятнами сырости стен тянулись кабели и трубы, с которых свисали лохмотья теплоизоляции и черные от грязи клочья старой паутины. За поворотом коридор расширился, впереди показалась ведущая наверх лестница, у подножия которой, оставляя лишь узкий проход посередине, громоздились груды наваленных как попало картонных ящиков, каких-то мешков и сломанных стульев. Зрелище было отрадное, поскольку означало, что подвалом пользуются. А раз пользуются, значит, наверху имеется дверь, которую, если чуточку повезет, можно открыть.

Там, наверху, располагалось небольшое уютное кафе, которое Юрий пару раз посещал, оказываясь по делам в этом районе Москвы. Здесь неплохо готовили и подавали по-настоящему хороший, крепкий, умело заваренный кофе. По вечерам в кафе играл струнный квартет, но сейчас до вечера было еще далеко, и в тесноватом обеденном зале происходил концерт иного рода.

Первый аккорд этой бездарной какофонической пьески прозвучал примерно полчаса назад. За это время те, кому следует, изучили записи установленных поблизости камер наружного наблюдения. Много это, как всегда, не дало: одна из камер зафиксировала момент, когда в кафе вошел некий прилично одетый гражданин старше тридцати лет, навьюченный двумя тяжеленными сумками. Это было все; записи камер внутри кафе наверняка были куда более занятными и содержательными, но, чтобы их изучить, в кафе еще нужно было проникнуть.

Примерно через минуту после того, как гражданин с тяжелыми сумками вошел в заведение, прохожие услышали выстрел и крики. Кто-то позвонил в полицию; один из свидетелей, которому каким-то чудом удалось выскочить из кафе буквально в последний момент, рассказал, что посетитель с сумками стрелял в охранника — тот, видите ли, не хотел пускать его в зал с багажом. Убедиться в правдивости этих показаний не составляло труда: лежащий посреди вестибюля труп был превосходно виден сквозь стеклянную дверь.

Дальше все пошло как по маслу: мигалки, бронежилеты, снайперы, ОМОН, спецназ, заложники и, как водится, переговоры, которые очень быстро зашли в тупик ввиду явной абсурдности выдвигаемых террористом требований. Забаррикадировавшийся в кафе чудак то настаивал на освобождении всех до единого политических заключенных (хотя так и не смог назвать ни одного конкретного имени), то запрашивал пять миллионов евро, бронетранспортер до аэропорта и самолет с полными баками, то требовал вызвать президента вместе с премьером для личной, строго конфиденциальной беседы. Операцией по освобождению заложников командовал генерал-майор Копытин, известный как большой сторонник крутых мер. Он устранил бы проблему в два счета — маленькое кафе со стеклянной стеной плохо приспособлено для того, чтобы держать оборону и играть в пятнашки с профессиональными снайперами, — если бы не одно маленькое «но»: доморощенный террорист, с которым связались по телефону, упорно плел что-то о «мертвой руке» — устройстве, которое сработает, как только его застрелят, и уничтожит всех заложников до единого.

Понятно, что генерал Копытин был взбешен этой внезапно возникшей помехой. По его мнению, высказанному с истинно военной прямотой, все эти разговоры о «мертвой руке» представляли собой не более чем болтовню неврастеника, насмотревшегося по телевизору боевиков. Его явно подмывало отдать приказ о штурме или хотя бы позволить снайперам открыть огонь; адепт грубой силы и сторонник простых решений, он выходил из себя при мысли о том, что какой-то гражданский, засевший с пистолетом в руке под призрачной защитой стеклянной витрины, для него так же неуязвим, как если бы прятался не в кафе, а на борту международной космической станции.

Возможные жертвы среди заложников и участников штурма генерала не волновали: на войне как на войне, — и, поднимаясь по лестнице, что вела из подвала в служебные помещения кафе, Юрий торопился, почти физически ощущая, как одна за другой убегают секунды. Вместе с ними стремительно таяло терпение господина генерала; еще немного, и последует незаметный кивок или неразборчивая команда по радио, снайпер спустит курок, и все кончится — либо так, либо эдак. Если Копытин прав и разговоры об устройстве «мертвой руки» — просто блеф, его превосходительство добавит в свой послужной список еще одну блестящую победу. А если он ошибается, выдавая желаемое за действительное, гибель заложников спишут на трагическую случайность, виновника которой, вероятнее всего, так и не удастся найти.

Дверь, к немалому облегчению Юрия, оказалась вполне обыкновенной. Это было хлипкое пустотелое сооружение из наклеенной на тонкие деревянные бруски фанеры, с виду красивое и прочное, а на деле представляющее собой не столько дверь, сколько ее видимость. Якушев мог высадить ее одним ударом, но ему не хотелось раньше времени поднимать шум: с таким же успехом можно было просто позволить Копытину послать спецназ на штурм.

Подсвечивая себе фонарем, Юрий вынул нож и ввел прочное лезвие в щель между дверью и косяком. Клинок с царапающим звуком коснулся металлического язычка замка; Якушев нажал на рукоятку, используя нож в качестве рычага, дерево негромко хрустнуло, подаваясь; Юрий усилил давление, и язычок со щелчком, показавшимся оглушительно громким, выскочил из гнезда. Юрий успел поймать распахнувшуюся дверь за ручку, не дав ей удариться о стену, и прислушался.

Дверь выходила в тускло освещенный служебный коридор. Судя по всему, где-то рядом располагалась кухня, но стряпней в коридоре почему-то не пахло — пахло бензином, да так густо, словно прямо за дверью стоял древний отечественный драндулет с карбюраторным двигателем и протекающим топливным баком. Со стороны обеденного зала доносилось монотонное бормотание работающего телевизора. «Президент самопровозглашенной республики Верхняя Бурунда Пьер Мари М’бутунга на днях озвучил намерение своего правительства возобновить разработку угольного месторождения, расположенного в верховьях…»

Хруст раздавленного чьей-то подошвой стекла помешал Юрию расслышать, в верховьях какой именно реки расположено угольное месторождение. Судя по некоторым деталям, речь шла о каком-то африканском государстве, некогда являвшемся французской колонией. «Что еще за Верхняя Бурунда? — боком выскальзывая в коридор, мимоходом подумал Якушев. — Верхняя Бурунда… Нижняя ерунда! Бурунди знаю, а о Бурунде впервые слышу…»

Стараясь ступать как можно мягче, он боком двинулся по коридору. За ним бесшумным ручейком одетых в черное безликих фигур потекли спецназовцы. Оглянувшись, Юрий жестом приказал им оставаться на месте. Запах бензина усиливался, превращаясь в забивающую легкие удушливую вонь; он вызывал тошноту, и Юрий нисколько не удивился, услышав впереди характерные утробные звуки: в обеденном зале, где, судя по всему, располагался источник этого благоухания, кого-то рвало.

— Уймись, сука! — прокричал срывающийся, дребезжащий от напряжения мужской голос. — Ты у меня сейчас все это языком вылижешь!

«…Образовалось в результате попытки военного переворота, предпринятой группой армейских офицеров, возглавляемой нынешним президентом Верхней Бурунды Пьером Мари М’бутунга, около шести месяцев назад. Законному правительству удалось удержать власть, однако мятежники установили контроль над обширной территорией на севере Центральной Африки, объединяющей три провинции…» — продолжал невозмутимо вещать диктор.

— Эй, генерал, ты еще на связи? — снова заглушил его слова голос террориста. — Светлячки от лазерных прицелов — это впечатляет, не спорю. Только имей в виду, что у меня тут имеется парочка иностранцев, в том числе один америкос — если не врет, хороший знакомый посла Соединенных Штатов в России. На простых российских граждан тебе, я знаю, плевать, но за этого звездно-полосатого козла тебя посадят на кол посреди Красной площади. Так что хорошенько подумай, прежде чем делать глупости.

Юрий покачал головой. Насчет приятеля посла США — это, пожалуй, был уже перебор. Еще ему показалось, что голос террориста звучит не совсем уверенно, как будто человек чувствует себя не в своей тарелке и, не имея сколько-нибудь четкого, продуманного плана действий, несет полнейшую отсебятину в надежде, что кривая вывезет. А впрочем, с учетом выдвигаемых им бессмысленных требований чего-то в этом роде и следовало ожидать. Тут генерал Копытин, пожалуй, был прав: на сей раз вызов силовым структурам столицы бросил не профессиональный преступник, а какой-то чудак, у которого просто снесло крышу. Такое случается не так уж и редко, особенно в больших городах с их бешеным ритмом жизни, выдержать который дано далеко не всем. Отсюда нервные срывы, психические расстройства, бессмысленные убийства, попытки суицида или публичные пляски посреди улицы в костюме Адама.

«По оценкам независимых экспертов международной компании геологоразведки, — продолжал вещать телевизионный диктор, — запасы угля в упомянутом месторождении достаточно велики, чтобы говорить об экономической целесообразности его дальнейшей разработки. По словам президента М’бутунга, прокладка железной дороги и возобновление добычи угля в промышленных масштабах будут способствовать не только экономическому росту самопровозглашенного государства, но и установлению истинной демократии и укреплению независимости Верхней Бурунды…»

Юрий остановился, прижавшись лопатками к стене, и осторожно выглянул из-за угла. Запах бензина был таким сильным, словно дело происходило не в московском кафе, а в наглухо задраенном трюме нефтеналивного танкера. Среди перевернутой мебели и битой посуды прямо на полу сидели заложники — человек восемь или десять, мужчины и женщины. Все они выглядели одинаково напуганными и мокрыми, словно побывали под сильным дождем. Вокруг них по полу растеклась приличных размеров прозрачная лужа; в стороне валялась на боку пустая алюминиевая канистра. Все было ясно; немедленно проснувшийся, как всегда бывало в таких случаях, бес противоречия шепнул, что сейчас было бы неплохо закурить — просто так, для удовольствия, а еще затем, чтобы посмотреть, докуда взрывная волна может донести любознательного естествоиспытателя.

Еще одна канистра стояла в уголке, под прикрытием стены. На ней спиной к Юрию сидел худощавый человек в темных брюках и белой рубашке. Его пиджак висел на спинке стула; рядом на краешке стола лежал мобильный телефон, на правом ухе террориста подмигивал синим огоньком наушник беспроводной гарнитуры. В одной руке террорист держал пистолет — не пистолет, собственно, а револьвер, старый обшарпанный тульский наган, — а побелевшие от напряжения пальцы другой сжимали ребристое яйцо осколочной гранаты, и Юрий отчетливо видел надетое на один из них стальное кольцо с болтающейся на нем разогнутой чекой.

Он подавил горестный вздох. Все-таки разговоры о «мертвой руке» не были пустой болтовней, и из всех возможных вариантов этого устройства террорист выбрал самый простой и безотказный. Как только его пальцы разожмутся, ударно-спусковой механизм воспламенит запал гранаты. Через четыре секунды в кафе прогремит взрыв, а то, чего не сделают осколки и ударная волна, доделает вспыхнувший бензин. Преступник не лгал, утверждая, что его смерть автоматически повлечет гибель заложников; хуже того, его жизнь тоже ни от чего их не гарантировала: у этого идиота могли просто устать пальцы.

Обернувшись, Юрий жестами описал ситуацию ближайшему из следовавших за ним бойцов. Информация по цепочке ушла за угол коридора и дальше, в подвал, откуда проникшие в кафе спецназовцы могли связаться по радио с генералом Копытиным, не опасаясь, что их услышит террорист. У парня явно случился нервный срыв, а в этом состоянии человек сам не знает, что выкинет в следующую секунду. Засевший в кафе человек мог прийти в себя, испугаться того, что натворил, вставить чеку на место, извиниться перед присутствующими и выйти на улицу с поднятыми руками. Но с таким же успехом он мог еще кого-нибудь застрелить или просто разжать пальцы, решив, что терять нечего.

То же самое — что терять уже нечего — мог подумать и скорый на руку Копытин. Нужно было срочно что-то делать. Юрий на глаз оценил расстояние до угла, где, глядя в окно, сидел человек с гранатой, попытался рассчитать бросок и понял, что не успеет.

Там, в подвале, никто не задавал лишних вопросов. Но если бы кто-то все-таки спросил, зачем ему понадобилось рядиться в чужой пиджак, Юрий затруднился бы с ответом. «На всякий случай» — вот, пожалуй, и все, что он мог бы сказать, если бы удосужился ответить на праздный, не имеющий прямого отношения к делу вопрос. Теперь в этом вопросе появилась кое-какая ясность; заметив справа от себя дверь мужского туалета, Якушев почувствовал, что ситуация прояснилась окончательно — разумеется, настолько, насколько она вообще могла проясниться.

Кургузый открытый джип мчался через саванну, волоча за собой густой, поднимающийся стеной до самого неба шлейф красноватой пыли. Вдали, у самого горизонта, синели подернутые дымкой лесистые отроги гор, выжженная солнцем желто-рыжая равнина была испятнана островками темной, почти черной зелени. Майор Аль-Фахди сидел за рулем, управляя машиной с небрежной уверенностью человека, который твердо знает, что устранять более чем вероятные проблемы с подвеской придется не ему. Вертя баранку, играя педалями и переключая скорости, он по ходу дела не забывал поддерживать светскую беседу с сидящим справа от него пассажиром.

— Я еще раз приношу вам глубочайшие извинения как от лица его превосходительства, так и от себя лично, — на отменном оксфордском английском говорил он. — Господин президент понимает, что эта поездка противоречит законам гостеприимства. Вам наверняка хотелось бы отдохнуть с дороги…

— Полноте, господин Аль-Фахди, — прервал его дипломатические экзерсисы пассажир. — В конце концов, мы, и я в том числе, приехали сюда не погостить. Работа прежде всего, не так ли? Кроме того, я никогда не понимал, зачем человеку, который на протяжении многих часов только и делал, что сидел в мягком кресле, потягивал виски с колой и смотрел в окно, нужен отдых.

Пассажир был европеец, одетый в демократичные джинсы из синтетической ткани и кремового цвета рубашку с коротким рукавом. Длинный козырек светло-песочного кепи затенял его незагорелое лицо; оголенные выше локтя мускулистые руки уже начали опасно розоветь, сигнализируя о неотвратимой угрозе сильного солнечного ожога. Лет ему было на глаз не меньше сорока пяти и не больше пятидесяти; он был сухопарый, подтянутый, крепкий, с резкими чертами лица и жесткой щеточкой коротко подстриженных рыжеватых усов на верхней губе. По-английски он говорил с заметным акцентом, то и дело замолкая, чтобы вспомнить нужное слово; французским, если верить анкете, он тоже владел, но предпринятая майором попытка заговорить с ним на этом языке, в здешних краях имевшем статус государственного, убедила араба в том, что анкете лучше не верить — по крайней мере, в этом пункте.

— Склоняю голову перед вашей скромностью и целиком разделяю ваше мнение, — сказал Аль-Фахди. — Хотя должен заметить, что так думают немногие. Американец на вашем месте непременно устроил бы скандал.

Пассажир коротко блеснул в его сторону темными стеклами солнцезащитных очков и позволил себе вежливо усмехнуться.

— Полагаю, это стало одной из причин, по которым господин президент заключил контракт не с американцами, а с нами, — сказал он.

— Совершенно верно: одной из, — в свою очередь улыбнулся Аль-Фахди. — И, поверьте, одной из главных. Его превосходительство очень тепло относится к вашей стране и, когда встал вопрос о приглашении зарубежных специалистов, практически не колебался.

Он затормозил, чтобы пропустить переходящее дорогу стадо жирафов. Издав негромкий восхищенный возглас, пассажир принялся упоенно щелкать затвором цифровой фотокамеры, спеша запечатлеть местную экзотику. Воспользовавшись паузой, араб закурил тонкую темную сигару. При этом он подумал, что его пассажир — довольно занятный тип. В принципе, интерес, проявляемый впервые попавшим в Африку европейцем к представителям местной фауны, вполне объясним и ничуть не удивителен. Удивительным майору Аль-Фахди казалось равнодушие, демонстрируемое этим человеком к другим особенностям местного колорита — например, к пулемету, прикрепленному к железной дуге чуть ли не над самой его головой, или к двум чернокожим воякам в полной боевой экипировке, что прямо сейчас сидели у него за спиной на жестких лавках вдоль бортов в задней части кузова. Так же спокойно он отнесся к предложению немедленно, сразу же после прибытия в Лумбаши, даже не заезжая в гостиницу, ознакомиться с фронтом предстоящих работ. Его не удивило, что из всей группы такое предложение получил только он один, и, похоже, ему даже не пришло в голову задаться вопросом, почему с таким предложением обратились именно к нему, специалисту по снабжению, а не к начальнику строительства или кому-то из инженеров.

По всему выходило, что рядом с майором Аль-Фахди в машине сидит либо доверчивый глупец, либо крепкий орешек, с которым надлежит держать ухо востро. Первое в корне противоречило имеющейся у майора информации; второе не мешало бы проверить, но на тщательную, доскональную проверку у араба не было времени. Вернее, времени не было у черномазого клоуна — господина президента, как он себя называл.

Жирафы величаво прошествовали мимо и удалились в направлении темневшей неподалеку рощицы черных акаций. Майор выжал сцепление и передвинул рычаг коробки передач. Пассажир с сожалением опустил камеру и, решив, по всей видимости, последовать примеру араба, сунул в зубы сигарету. Доставая из кармана зажигалку, он заерзал ногами по полу. Там, внизу, что-то звякнуло. Наклонившись, специалист по снабжению поднял с пола стреляную пулеметную гильзу, мельком взглянул на нее и выбросил за борт.

— Нас уверяли, что военные действия в районе строительства, как и по всей границе, прекращены, — с вопросительным оттенком объявил он.

— Так оно и есть, — непринужденно солгал Аль-Фахди. — Но прекращение огня — не синоним полного разоружения, вы это знаете не хуже меня. Что же до сувенира, который вы только что выбросили, то не надо забывать, с кем приходится иметь дело и вам и мне. Полагаю, эти мартышки, — он едва заметно кивнул в сторону сидящих в кузове солдат, — опять развлекались, паля по кустам. А может быть, охотились, не знаю. Вы себе не представляете, каких трудов стоит поддерживать дисциплину среди этих дикарей!

— Не представляю, — чиркая зажигалкой, рассеянно согласился пассажир. — Я — человек сугубо гражданский, даже в армии не служил.

Араб проглотил это заведомо лживое заявление не моргнув глазом. Обмануть неверного — не грех, это правда. Только не надо ожидать, что неверный окажется настолько глупым и наивным, чтобы не попытаться отплатить вам той же монетой; это видавший виды наемник усвоил давно и прочно. Отпустив сцепление, он дал газ, и джип снова запрыгал по ухабистой грунтовке, имевшей характерный для африканских дорог кроваво-красный оттенок.

— В таком случае, — возобновил он разговор, — вам придется многому научиться. Например, обращаться со стрелковым оружием, без которого здесь просто невозможно обойтись. Дикое зверье вряд ли остановит перспектива международного скандала.

— О, это как раз не проблема, — рассеянно отмахнулся пассажир. — У нас тоже водятся дикие звери, и я обожаю на них охотиться.

— Правда? — вежливо переспросил араб. — В таком случае придется устроить для вас сафари.

— Было бы неплохо.

— Быть может, начнем прямо сейчас? — предложил майор, съезжая на обочину и снова притормаживая. — Взгляните туда. — Он указал на небольшое, основательно пересохшее озерцо, что поблескивало метрах в двадцати от дороги, обрамленное неровной живой изгородью торчащего из липкой грязи тростника. — Напоминает грязную лужу, не так ли? По виду не скажешь, что там может водиться что-либо, помимо головастиков, но я готов поставить полугодовое жалованье на то, что без крокодила мы отсюда не уедем.

— Здесь? Крокодил?

В голосе приезжего прозвучало вежливое, но явное сомнение.

— Почему бы и нет? — пожал плечами майор. — В любом случае вероятность заметить его на верхушке дерева куда меньше… Да вон, кстати, и он.

— Где?! — взволновался специалист по снабжению и, встав во весь рост, стал смотреть в указанном арабом направлении.

Аль-Фахди спокойно расстегнул кобуру, большим пальцем сдвинул предохранитель, взвел курок и вынул пистолет. На всякого мудреца довольно простоты: иностранец по-прежнему стоял к нему спиной и, дав на дисплей своего цифрового фотоаппарата максимальное увеличение, высматривал в болоте крокодила. Перед лицом такой детской наивности майор на какое-то мгновение даже усомнился в правдивости полученной информации; впрочем, все эти нюансы его не интересовали, поскольку он просто выполнял приказ.

Выстрел вспугнул гнездившихся в зарослях тростника птиц, и они, вспорхнув, отчаянно молотя крыльями, описали над болотцем полукруг и плотной стайкой улетели куда-то на северо-восток. Специалист по снабжению лежал вниз лицом в пыльной жесткой траве, и кремовая рубашка на его спине быстро меняла цвет. Упершись руками в землю, он попытался подняться, и тогда Аль-Фахди, перегнувшись через опустевшее пассажирское сиденье, выстрелил ему в затылок. Простреленная голова бессильно упала в траву, на пропитанную кровью рубашку беззвучно сеялась золотистая травяная пыльца. Над саванной, искажая очертания предметов, дрожал и струился похожий на жидкое стекло горячий воздух. Майор выбрался из машины, поднял лежащий в пыли фотоаппарат и несколько раз сфотографировал труп, постаравшись, чтобы в кадр попал не только развороченный пулей затылок, но и окровавленное лицо. Закончив, он сделал знак стволом пистолета, и солдаты, подхватив убитого под руки, волоком потащили его к болоту. За ними оставался широкий след примятой, испятнанной кровью травы, которая медленно, словно нехотя, распрямлялась, роняя пыльцу.

Аль-Фахди сделал глубокую затяжку, выбросил длинный окурок на дорогу, снова залез в джип и, протиснувшись между сиденьями, перебрался в заднюю часть кузова. Солдаты, по щиколотки увязая в липкой грязи, подтащили труп специалиста по снабжению к кромке воды, раскачали и бросили в болото. Тело с плеском погрузилось в воду, и та вдруг ожила, вспенилась и забурлила. В фонтанах мутных брызг замелькали гребенчатые, покрытые непробиваемо толстой роговой чешуей спины и хвосты, защелкали густо усаженные кривыми страшными клыками пасти. Обман на поверку оказался вовсе не обманом — болотце буквально кишело крокодилами, которых так мечтал увидеть покойный. Что ж, теперь этому хитрецу представился отличный шанс свести с ними максимально близкое знакомство, заняв подобающее ему место в пищевой цепочке.

Солдаты испуганно шарахнулись назад, явно не горя желанием разделить его участь. Майор развернул пулемет, упер в плечо пластмассовый приклад, прицелился и нажал на спусковой крючок. Американский М60 загрохотал на всю саванну, лента, дергаясь, поползла из коробчатого магазина в курящийся пороховым дымом казенник, на срезе ствола забилось злое дульное пламя, на пол джипа градом посыпались дымящиеся гильзы. Там, куда целился араб, во все стороны полетели срезанные пулями метелки травы, сухая земля, клочья ткани и кровавые брызги. Солдаты упали почти одновременно. Один из них, судя по издаваемым паническим воплям, был еще жив, когда на его голове сомкнулись челюсти стремительно выбросившейся на берег рептилии. Крокодил попятился и погрузился в мутную воду, утаскивая за собой судорожно бьющееся тело.

Когда все закончилось, майор окинул прощальным взглядом берег болотца, на котором в истоптанной грязи виднелись два автомата и свалившийся с чьей-то курчавой головы берет, закурил новую сигару и вернулся за руль. Запустив двигатель, он лихо развернул машину на узкой дороге и погнал ее в сторону небольшого поселка, который его превосходительство президент М’бутунга без стеснения именовал столицей независимой республики Верхняя Бурунда.

Осторожно открыв дверь, он бочком проскользнул в сортир. Здесь, в отличие от подвала, зеркало имелось. То, что Юрий в нем увидел, превзошло самые худшие его ожидания. На мгновение ему даже захотелось изменить первоначальный план действий и попытаться выдать себя не за менеджера из соседнего магазина, а за бредовую галлюцинацию, на которую он, честно говоря, сейчас больше всего походил: «Я ужас, летящий на крыльях ночи…» Тьфу!

Воспользовавшись наличием зеркала, он как мог привел в порядок гардероб: застегнул воротник рубашки, скрыв предательски выглядывающий из-под нее треугольник бронежилета, одернул полы куцего пиджака, скукожился, стараясь по возможности скрыть свой гренадерский рост и широкий разворот плеч, а потом спустил в унитаз воду и вышел из туалета, нарочито громко хлопнув дверью.

Его расчет оправдался лишь отчасти. Террорист не вышел в коридор, чтобы проверить, кого это там несет, но поднялся со своей канистры и даже сделал пару шагов навстречу вошедшему в обеденный зал Якушеву, направив на него наган.

— Ого, — не дав ему открыть рот, изумленно произнес Юрий и приостановился, изображая нерешительность. — Что за день сегодня — не понос, так золотуха! Извините, я, кажется, не вовремя. Зайду в другой раз.

Он попятился в сторону коридора.

— Стоять! — срывающимся голосом выкрикнул террорист. — Подошел сюда, живо!

У него было худое нервное лицо прирожденной жертвы, каковой он, несомненно, с самого детства являлся для всякого, кому было не лень дать ему пинка. Воспаленные глаза, увеличенные мощными линзами очков, беспокойно бегали из стороны в сторону, облупленный до сизого металла ствол нагана ходил ходуном. Юрий отчетливо видел, что наган солдатский — из тех, курок которых нужно было взводить вручную перед каждым выстрелом. На заре прошлого века такие наганы выпускались специально для нижних чинов, чтобы те попусту не тратили патроны, паля в белый свет, как в копеечку. В советские времена производство этих револьверов прекратили, отдав окончательное предпочтение самовзводной «офицерской» модели. Следовательно, данному конкретному револьверу было что-то около ста лет; впрочем, сохранился он неплохо, о чем лишний раз свидетельствовала незавидная участь лежавшего на полу в вестибюле охранника.

Хотя команды «руки вверх» не поступало, Юрий почел за благо ее выполнить. Так, с поднятыми руками, он двинулся к террористу. Это было очень кстати, поскольку позволяло сократить расстояние до дистанции верного броска, а если повезет, то и вовсе до нуля. Телевизионный диктор оставил, наконец, в покое свою Верхнюю Бурунду и перешел к другим новостям. О захвате заложников в центре Москвы до сих пор не прозвучало ни слова, и Юрий догадывался почему: генерал Копытин не жаловал журналистов и плевать хотел на обвинения в ущемлении свободы слова, а террорист, голова садовая, до сих пор не догадался потребовать пропустить сюда съемочную группу.

— Стоять! — снова скомандовал этот лопух, сам наверняка очень смутно представлявший, зачем, собственно, заварил эту кашу. — На пол, лицом вниз, живо!

До него было еще далековато — метров пять, не меньше. Юрий посмотрел на гранату в его руке, потом на пол.

— Тут лужа, — сообщил он. — По-моему, бензиновая. Может, я лучше постою?

— Лежать! — взвизгнул террорист. Он был на грани истерики — вернее сказать, уже далеко за гранью. — Живо лег, пока я тебя сам не уложил!

Слова он говорил в общем и целом правильные, подходящие к случаю, но звучало все это как-то ненатурально, словно не блещущий актерскими способностями человек произносил текст, написанный скверным драматургом.

— Прошу прощения, — сделав поправку на это обстоятельство, отменно вежливым тоном произнес Якушев. — Одну секундочку, я сейчас лягу. Только с вашего позволения выберу местечко посуше.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Под левой подошвой хрустнул осколок разбитой фарфоровой тарелки, правая с тихим плеском погрузилась в разлитый по полу, активно испаряющийся бензин. Телевизионный диктор сообщил, что в Большом готовится премьера новой оперы; Юрий занес ногу для третьего шага, и в это мгновение террорист выстрелил — возможно, случайно, а может быть, намеренно. Как бы то ни было, выстрел прозвучал без предупреждения и показался Якушеву громким, как залп артиллерийской подготовки перед началом большого наступления. Истерически завизжала какая-то женщина, по залу поплыл густой пороховой дым; Юрию показалось, что его лягнула лошадь, угодив копытом в живот. Он сложился пополам, чувствуя, как, слабея, подгибаются колени. Террорист снова нажал на спусковой крючок, но на этот раз наган не выстрелил: стрелок забыл взвести курок, из чего следовало, что перед Юрием еще тот вояка. Он засуетился, пытаясь исправить оплошность и поставить револьвер на боевой взвод при помощи кулака, в котором сжимал гранату. Момент был просто идеальный, и Якушев, заставив себя забыть о боли, которая буквально не давала вздохнуть, прыгнул вперед.

Его пальцы сомкнулись поверх сжимающей гранату ладони. Террорист уже успел взвести курок и сейчас же его спустил — вероятнее всего, рефлекторно, от неожиданности. Легкий кевларовый бронежилет остановил выпущенную из ископаемого револьвера пулю, но инерцию, приданную ей пороховыми газами, он погасить не мог, поскольку не был для этого предназначен. Рассвирепев от еще одного болезненного удара в ребра, Юрий свободной рукой отвесил противнику тяжелую оплеуху, вывернул из его руки гранату, успев перехватить рычаг ударного механизма, а потом толкнул его локтем в грудь.

Горе-террорист, которому вряд ли приходилось сталкиваться с подобным обращением с тех пор, как окончил школу, отлетел к окну и, оборвав занавеску, ударился лопатками о витрину. Толстое закаленное стекло угрожающе завибрировало, но устояло. Террорист оттолкнулся от него, выпрямился, пьяно мотая головой, и неловким движением взвел курок нагана. Держа в руке гранату без чеки, Юрий потянулся за пистолетом. В этот момент послышался короткий, резкий звук, который ни с чем нельзя перепутать, — звонкий щелчок пробившей стекло пули и тихий шелестящий дребезг брызнувших во все стороны мелких осколков. Худое, словно изглоданное непереносимым внутренним напряжением лицо террориста изменилось мгновенно и страшно: пройдя навылет, винтовочная пуля вышла наружу через левый глаз, в один короткий миг превратив лицо в жуткую кровавую маску. Очки с единственной уцелевшей линзой свалились с переносицы и криво повисли на одной дужке. Не издав ни звука, террорист свалился и замер, как большая тряпичная кукла. Выпавший из его руки наган с лязгом ударился о пол; Юрию захотелось закрыть глаза, но выстрела, который с большой степенью вероятности мог воспламенить разлитый повсюду бензин, не последовало.

Якушев рассеянно утер забрызганное чужой кровью лицо и опустил глаза, только теперь ощутив неприятное жжение в правом бедре. Предчувствие его не обмануло: штанина в указанном месте была вспорота и уже успела пропитаться сочащейся из довольно глубокой царапины кровью.

— Снайперы, вашу мать, — пробормотал он и, наклонившись, снял с пальца убитого кольцо с разогнутой чекой.

Распугивая тощих кур и свиней, джип с мотающимся над кабиной черным хоботком пулемета прокатился по пыльной немощеной улице, выехал на площадь и остановился перед одноэтажной, крытой серым от старости тростником хибарой, над которой в полном безветрии безжизненно повис пестрый флаг с изображением АК-47. Здесь же, на площади, стояли два армейских грузовика с затянутыми линялыми брезентовыми тентами кузовами, несколько джипов и старый, сильно побитый ржавчиной пикап с установленным на грузовой платформе счетверенным крупнокалиберным пулеметом. В жидкой тени деревьев стояли, сидели и даже лежали прямо на земле солдаты в пятнистом камуфляже. Поодаль дымила трубой, распространяя вокруг себя запах вареных бобов, полевая кухня. Вокруг нее отиралось с десяток худых разномастных дворняг, и чернокожий повар в напяленном поверх камуфляжа грязном белом фартуке время от времени замахивался на них черпаком на длинной деревянной ручке.

Выпрыгнув из машины и затоптав окурок, майор Аль-Фахди по шатким, выворачивающимся из-под ноги ступенькам поднялся на открытую террасу, небрежно кивнул стоящим у входа с автоматами наперевес часовым и вошел в резиденцию его превосходительства.

Роскошью резиденция не блистала, зато по сравнению с царящим снаружи зноем здесь было относительно прохладно. Из обстановки тут наличествовали старый просиженный диван, на котором его превосходительство иногда ночевал, придвинутый к окну для экономии электричества письменный стол с чересчур громоздким для небольшого помещения офисным креслом, несколько разнокалиберных стульев и облупленный несгораемый шкаф, установленный таким образом, чтобы хозяин мог не вставая дотянуться до его дверцы. На отдельном столике в углу стояла полевая армейская радиостанция, в которой знающий человек без труда узнал бы Р-111 советского производства, сошедшую со сборочного конвейера задолго до развала СССР. Головные телефоны с металлической дужкой и обтрепанными резиновыми наушниками висели на спинке стула. Над столом поблескивали засиженным мухами стеклом две фотографии в простых бамбуковых рамках. На одной из них был изображен покойный полковник Каддафи, на другой — его превосходительство президент М’бутунга в парадном мундире с орденами, которых успел-таки нахватать до того, как подался в путчисты.

Строго говоря, никаким «превосходительством» господин президент не являлся — так же, как майор Аль-Фахди не был майором. В разное время и в разных армиях араб ходил в разнообразнейших званиях, от капрала до генерала, хотя чаще всего обходился вообще без званий. Президенту М’бутунга было угодно называть свою банду регулярной армией, и Аль-Фахди согласился на чин майора по той простой причине, что сам господин президент, как и его расстрелянный собственным народом при активном содействии американцев кумир, был всего-навсего полковником. Правда, Гитлер в Первую мировую не поднялся выше ефрейтора, что не мешало ему распекать маршалов, но сравнения с бесноватым фюрером президент М’бутунга не выдерживал ни по каким параметрам, и подходить к нему следовало с иными мерками. До поры до времени Аль-Фахди ему подыгрывал, как взрослый подыгрывает малышу, который, накинув на плечи одеяло, объявил, что он — принц. Но теперь время игр кончилось, и майор прибыл к господину президенту именно затем, чтобы его об этом уведомить.

Его превосходительство сидел за столом под своим фотопортретом, заметно ему проигрывая. С тех пор, как была сделана фотография, он стал старше, поседел и осунулся. Под глазами набрякли тяжелые мешки, по левой щеке от виска до нижней челюсти протянулся уродливый, неправильно сросшийся рубец — след осколочного ранения, полученного в давней стычке с правительственными войсками. Как и все официальные лица в его самодельном государстве, его превосходительство носил военную форму. В вырезе камуфляжной куртки виднелся шелковый шейный платок кремового цвета; портупея с тяжелой поцарапанной кобурой лежала на краю стола, и кончик ремня свисал вниз, как хвост дохлой змеи.

Продолжая игру, которая его не особенно напрягала, майор щелкнул каблуками и отчетливым движением приложил ладонь к козырьку кепи.

— Мой президент! — на французский манер с мрачной торжественностью обратился он к хозяину кабинета. — Я прошу вас отправить меня в отставку и, если сочтете необходимым, отдать под суд.

Не торопясь с ответом, его превосходительство вытряхнул из лежащей на столе пачки сигарету, сунул ее в морщинистые розовато-лиловые губы, прикурил от бензиновой зажигалки и только после этого, вместе со словами выталкивая изо рта и ноздрей табачный дым, ворчливо осведомился:

— В чем дело, майор?

— Случилось ужасное несчастье, — сообщил Аль-Фахди. — Один из прибывших сегодня иностранных специалистов, которого я по вашему приказу должен был доставить в район строительства железной дороги для первичного ознакомления с обстановкой, трагически погиб. Он неосторожно приблизился к водоему, намереваясь, как я понял, сделать несколько фотографий, и подвергся нападению крокодилов. Мои люди пытались его спасти, но этих тварей там оказалось просто неимоверное количество, и оба солдата погибли.

С этими словами он положил на стол перед его превосходительством цифровой фотоаппарат. Хозяин кабинета включил камеру, со второй попытки перешел в режим просмотра снимков и некоторое время разглядывал их, оттопырив пухлую нижнюю губу. Майор терпеливо ждал, привычно подавляя зевоту, которая неизменно нападала на него, стоило только переступить порог этого, с позволения сказать, вместилища верховной власти.

— Да, это большое несчастье, — задумчиво подымив сигаретой, сказал наконец президент М’бутунга и отложил фотоаппарат. — Но вы напрасно вините себя, майор. Это Африка, а не европейский зоопарк, звери здесь живут без решеток, на воле, и сами добывают себе пропитание. Нашему другу просто следовало быть осторожнее. Уверен, вы предупреждали его об опасности, а он вас не послушал.

— Так и было, господин президент, — склонил голову в знак согласия араб. — Мне показалось, что он не вполне трезв.

— Или вполне нетрезв, — подсказал М’бутунга.

У него была круглая иссиня-черная физиономия, в чертах которой усматривалось разительное сходство с мордой пожилого орангутанга. В данный момент она не выражала ничего, кроме легкого огорчения в связи с полученным только что печальным известием; до того, как оттяпать у законного правительства почти половину территории страны и заделаться президентом, Пьер Мари М’бутунга был военным, но лицемерить умел не хуже самого прожженного политика.

— Возможно, вы правы, — сказал Аль-Фахди.

— Я в этом абсолютно уверен, — заявил его превосходительство. — Выпивка — не самый лучший советчик, особенно когда речь идет о русских. Вы знаете, я учился в России. Это превосходная страна, только очень холодная, и ее обитатели привыкли согреваться водкой. Так вот, в то время там был очень популярен анекдот, в котором некто без труда заставил пьяного русского туриста спрыгнуть с верхней смотровой площадки Эйфелевой башни, просто сказав ему: «Товарищ, туда нельзя».

— Дух противоречия, — с понимающим видом покивал головой араб. — Да, вы правы, мне показалось, что в этом бедняге он был по-настоящему силен.

Отдав таким образом должное попытке господина президента заговорить ему зубы, майор без дальнейших церемоний придвинул к столу один из свободных стульев и уселся, непринужденно положив ногу на ногу. Небрежно бросив в уголок рта очередную сигару, он щелкнул зажигалкой и закурил, деликатно выдув дым в сторонку.

— Есть еще один вопрос, который мне хотелось бы с вами обсудить, — сказал он, изящным движением стряхивая пепел на земляной пол.

— Я немного занят, — мгновенно посуровел его превосходительство.

— Уж не государственными ли делами? — иронически предположил араб. — А может быть, пересчетом денег, которые, как вы уверяли меня буквально позавчера, должны были появиться одновременно с прибытием этих неверных?

— Должны были появиться и появились — это не совсем одно и то же, — сообщил М’бутунга.

— Увы, — горестно кивая головой, согласился араб. — Точно так же, смею заметить, как «денег нет» и «я их вам не дам». Знаете, мой президент, — не дав собеседнику возможности парировать этот выпад, продолжил он, — я никогда не понимал, что заставляет людей ради пригоршни паршивых долларов жертвовать не только честью и добрым именем, но даже собственной жизнью. У савана нет карманов; это известно всем и каждому, но люди все равно идут на верную смерть, потакая своей неуемной жадности.

Обезьянья физиономия его превосходительства сложилась в гримасу, долженствующую, по всей видимости, означать изумление и с трудом сдерживаемый гнев.

— Мне почудилось или это была угроза? — надменно осведомился он, с силой ввинчивая в донышко украденной где-то золотой пепельницы не выкуренную и до половины сигарету.

— Вполне возможно, — хладнокровно ответил араб. — И вам некого в этом винить, кроме себя самого. Не думаете же вы, что я и дальше стану рисковать собственной шкурой исключительно во имя идеалов верхнебурундийской демократии! Русские, на которых вы так любите ссылаться, говорят: уговор дороже денег.

— Мне понятно ваше нетерпение, но я не понимаю, на что вы рассчитываете, — подумав, заявил М’бутунга. — Убив меня, живым вы отсюда не выйдете.

— Сомневаюсь, — возразил Аль-Фахди. — Вы не хуже меня знаете, что ваша так называемая армия — просто банда головорезов, стая шакалов, которую не интересует ничего, кроме легкой наживы. И я не знаю стаи, которая стала бы мстить за своего убитого вожака. Напротив, это зверье будет с упоением лизать пятки тому, у кого хватило смелости и умения перегрызть ему глотку. К тому же меня они хорошо знают и боятся, что в данном случае равносильно глубочайшему уважению.

— И что вам это даст? — спокойно спросил М’бутунга. — Не уверен, что вы мечтаете занять мое место на посту президента Верхней Бурунды, а денег с мертвеца вы все равно не получите.

Улыбнувшись, араб молча указал дымящимся кончиком тонкой сигары на несгораемый шкаф с торчащей из замочной скважины связкой ключей.

— Вы все-таки проверьте, — посоветовал он. — А вдруг деньги там уже появились? Или вы просто забыли, что они там лежат… Бывают же на свете мелкие недоразумения!

— Вроде того, что случилось сегодня с русским специалистом, — проворчал африканец.

— Я не имел в виду ничего столь трагичного и непоправимого, — заверил майор. — Я сейчас говорю о действительно мелких недоразумениях и ошибках, которые легко уладить и исправить. И еще легче забыть. Итак, мой президент?..

М’бутунга вдруг рассмеялся, озадаченно вертя головой с видом человека, вынужденного признать свое поражение, но не слишком этим огорченного. Выражение его круглой черной физиономии как бы говорило: ну, не вышло, и что с того; это же просто невинная шутка, да и как было не попробовать!

— Вас не переспоришь, — сказал он, — не говоря уже о том, чтобы перехитрить. Признайтесь, майор, где вас научили видеть сквозь стены?

Аль-Фахди промолчал, ответив на этот двусмысленный комплимент лишь очередной вежливой улыбкой, в которой было столько же человеческого тепла, сколько его содержится в загнутых кверху уголках крокодильей пасти. Младший сын шейха не видел ничего предосудительного в своей настойчивости: он был наемник, а наемники не воюют даром. Точно так же он не осуждал господина президента за прижимистость: ожидать чего-то иного от старого плута, который в жизни не заработал честным трудом даже ломаного гроша, было бы просто глупо.

Продолжая посмеиваться, его превосходительство вместе с креслом развернулся к сейфу, оттолкнувшись ногами от пола, подъехал к нему вплотную и, позвенев ключами, распахнул дверцу. При этом он подвинул кресло еще ближе, загородив внутренность несгораемого шкафа своей широкой спиной и заставив араба снова улыбнуться, на сей раз уже откровенно пренебрежительно.

Сопя и недовольно ворча себе под нос, господин президент принялся копаться в недрах сейфа. На спине между лопаток у него темнел широкий треугольник пота, на затылке среди курчавых седых волос поблескивала черная с лиловатым оттенком плешь. Раздавленная сигарета в золотой пепельнице слабо дымилась, снаружи сквозь застекленные в одну нитку низкие окна доносился гомон солдат; потом послышался визг собаки, получившей, по всей видимости, хорошего пинка, и одобрительный гогот публики. Посасывая сигару, Аль-Фахди на всякий случай отстегнул язычок кобуры. Клоунские ужимки старого орангутанга могли обмануть только того, кто видел его впервые в жизни. Майор же знал его как облупленного и предпочитал держать ухо востро.

Он слегка напрягся, положив ладонь на рукоятку пистолета, когда М’бутунга начал оборачиваться, но ничего особенного не произошло: господин президент просто выложил на стол обандероленную пачку двадцатидолларовых купюр. Араб поморщился: похоже, его превосходительство вознамерился рассчитаться с ним этой мелочью. Впрочем, какими еще купюрами может расплачиваться главарь шайки дикарей, для которых двадцать баксов — целое состояние? Дай любому из них сотню — что он станет с ней делать, где разменяет? Зная это, его превосходительство заранее позаботился о том, чтобы вся сумма была ему выдана в мелких купюрах — так было удобнее расплачиваться, да и вид сейфа, под завязку набитого тугими банковскими пачками, наверное, будоражил его убогое воображение. В нем, как в любом африканце, было что-то от ребенка; с руками по локоть в крови он продолжал самозабвенно играть в детские игры, и арабу иногда казалось, что гражданская война и президентство для него тоже не более чем веселая забава.

За первой пачкой последовала вторая, за второй — третья. Господин президент доставал их по одной — брал из сейфа, оборачивался, выкладывал на стол, снова оборачивался, брал, выкладывал и так далее, — словно надеялся, что арабу это надоест и тот его остановит. Между негромким шлепком одной денежной пачки о поверхность стола и появлением следующей всякий раз была довольно продолжительная пауза, как будто его превосходительство пересчитывал в каждой из них деньги или, скорей уж, втихаря выдергивал из каждой пару-тройку бумажек. Поймав себя на этой мысли, Аль-Фахди тут же подумал, до чего, в сущности, несправедливо устроен мир. Пусть государство, которым правит этот черномазый жулик, не более чем фикция и населяют его невежественные дикари, но все-таки, как ни крути, это живые люди — творения всемогущего Аллаха. И кто во имя пророка ими правит, решает их судьбы, казнит и милует? Бесспорно, всякий народ имеет правителя, которого заслуживает. Но если это и впрямь так, то девяносто девять процентов населения планеты ничем не отличаются от упомянутых дикарей…

На стол легла пятая пачка, за ней шестая. М’бутунга укладывал их одну на другую, сооружая что-то вроде шаткого асимметричного небоскреба, спроектированного архитектором с сильными психическими отклонениями. От нечего делать Аль-Фахди выдернул из середины одну пачку, развалив все сооружение, ободрал бандероль и принялся пересчитывать деньги. Купюры были новенькие, хрустящие, от них исходил запах свежей краски, и араб придирчиво рассмотрел одну из них на просвет: уж не фальшивая ли? Самостоятельно изготовить что-либо способное сойти за деньги хотя бы при беглом осмотре, у его превосходительства, конечно же, кишка тонка, но как знать, с кем он снюхался, какую еще комбинацию провернул?

— Не доверяете? — копаясь в сейфе, с упреком произнес М’бутунга.

— Се ля ви, — продолжая считать деньги, без тени неловкости откликнулся Аль-Фахди.

— Правильно, — сказал его превосходительство. — Русские в таких случаях говорят: доверяй, но проверяй.

Он снова развернулся вместе с креслом лицом к арабу, и вместо очередной пачки двадцатидолларовых банкнот тот увидел у него в руке громоздкий серебристый «смит-вессон» с укороченным стволом.

Сказать, что майор Аль-Фахди умер, не успев понять, что происходит, было бы неверно. Понять-то он все понял и даже сумел с первого взгляда узнать в «смитти» популярную шестидесятую модель тридцать восьмого калибра — «специально для шефа», — но вот предпринять что-либо действительно не успел. Курносый полицейский револьвер оглушительно бахнул, изрыгнув пламя, и отброшенный силой удара араб опрокинулся на спину вместе со стулом. Выпавшая из мертвой руки тонкая сигара, дымясь, откатилась на середину комнаты, пороховой дым начал лениво расползаться во все стороны, стремясь заполнить собой весь объем помещения.

— Сука рваная, — на ломаном русском сказал убитому не забывший полученных в юности уроков президент М’бутунга.

Когда в кабинет, едва не затоптав друг друга в узком дверном проеме, ввалились потревоженные звуком выстрела часовые, его превосходительство, бренча ключами, запирал несгораемый шкаф. На рабочем столе господина президента не было ничего, кроме письменного прибора, золотой пепельницы и портупеи с кобурой, в которой спокойно лежала его старая верная «беретта».

— Убрать это, — пряча в карман ключи, коротко распорядился М’бутунга, и солдаты, взяв труп за ноги, потащили его к выходу.

Дверь за ними закрылась. Его превосходительство закурил еще одну сигарету и неторопливо выкурил ее почти до фильтра, с отсутствующим видом наблюдая, как исчезает, впитываясь в земляной пол, лужица крови. Накурившись всласть и погасив в золотой пепельнице коротенький окурок, господин президент выдвинул верхний ящик стола, порылся в разрозненных бумагах и вынул спутниковый телефон: теперь, когда самые неотложные дела были успешно завершены, настало самое время переговорить со старым знакомым.

Снаружи в сгустившихся сумерках шел дождь — пожалуй, первый в этом году настоящий осенний дождь, неторопливый, холодный и занудный, как застарелый насморк. Где-то за низкими сырыми тучами догорал невидимый отсюда закат; время было детское, самое начало девятого, но, если не смотреть на часы, ранний вечер было легко принять за глубокую ночь, настолько непроглядной была льнущая к мокрым оконным стеклам тьма.

Окно в гостиной было огромное, во всю стену, от потолка до самого пола. Сейчас в нем не было видно ничего, кроме смутного, призрачного отражения комнаты да нескольких освещенных окон в соседнем коттедже. Случайно посмотрев туда, Виктор Лисовский вдруг поймал себя на том, что уже не может отвести взгляд. Тьма снаружи словно гипнотизировала его, не хотела отпускать; более того, она явно была не прочь выдавить тройное закаленное стекло и черной, как сырая нефть, волной беззвучно хлынуть в дом. Там, во тьме, наверняка водились жуткие, невообразимо чудовищные твари — настоящие монстры из голливудских фильмов ужасов, — и при одной мысли о том, что они могут проникнуть сюда, в тепло и уют загородного особняка, Лисовского пробрала неприятная дрожь.

Он мысленно обозвал себя идиотом, но давно, казалось бы, пережитый и благополучно забытый страх темноты, вернувшись, уже не хотел уходить. Лисовский вдруг очень не ко времени вспомнил, как в возрасте не то одиннадцати, не то двенадцати лет прочел рассказ «Мумия», написанный, дай бог памяти, не то Гербертом Уэллсом, не то Артуром Конан-Дойлем. Там какой-то чокнутый египтолог привез из экспедиции мумию, оживил ее и не придумал ничего умнее, как натравливать получившееся чудище на своих научных оппонентов. Чушь, конечно, бред сивой кобылы, однако описание того, как стремительная, фантастически ловкая и проворная, обмотанная истлевшими бинтами тварь ненастными ночами преследовала свои жертвы среди погруженных во мрак каменных стен и живых изгородей, произвело на Витьку Лисовского неизгладимое впечатление. И еще очень долго после этого он не мог пройти по темному двору или спуститься в подвал (вернее, подняться оттуда, повернувшись спиной к темноте) без ощущения, что позади, с каждым мгновением сокращая дистанцию, стремительно и беззвучно крадется по его следу воплощенный ужас.

Осознав, что уже запугал себя до полусмерти и скоро запугает до полновесного инфаркта, Виктор Лисовский твердым шагом проследовал в прихожую, открыл дверцу замаскированного дубовой панелью распределительного щитка и одним поворотом рубильника включил наружное освещение.

— Смешно и глупо, — сказал он вслух.

Это действительно было донельзя глупо и смешно. В этом году ему исполнилось тридцать восемь лет; он был взрослый, самостоятельный мужчина с ответственной должностью и солидным заработком, и людей, которые могли запросто обратиться к нему по имени, насчитывалось в десятки, а то и в сотни раз меньше, чем тех, кто почтительно называл его Виктором Яковлевичем. Он был знающий специалист, ценный работник — настолько ценный, что фирма, в которой он работал, взяла на себя расходы по выплате кредита за дом, в котором он обитал. Еще он был эгоист, мерзавец и подонок — так, по крайней мере, утверждала ушедшая от него полгода назад жена. Лисовский считал это утверждение спорным, но в данном случае мнение бывшей супруги ничего не меняло — скорее уж, наоборот: успешному топ-менеджеру, взрослому дяде со спортивной фигурой, солидным банковским счетом и разрядом по боксу, а по совместительству мерзавцу и подонку не пристало по-детски бояться темноты.

Вернувшись в гостиную, он посмотрел в окно, чтобы оценить результат своего демарша с распределительным щитком. Отражение комнаты в мокром стекле стало прозрачным, едва заметным; если бы не оно, можно было решить, что стекла нет совсем. Пол находился почти вровень со стриженой травой газона, так что двор выглядел продолжением гостиной. В свете установленных вдоль дорожек фонарей на невысоких, по колено, металлических ножках мокро поблескивали темной хвоей вечнозеленые живые изгороди. Крыша беседки блестела, как лакированная, мелкие лужи на дорожках отражали свет фонарей, и уже начавшая жухнуть, но все еще ярко-зеленая трава тоже блестела, как новенькая театральная декорация, на которой еще не просохла краска. В неживом свете люминесцентных ламп все вокруг казалось искусственным, ненастоящим — правда, изготовленным на совесть, по новейшим технологиям и в соответствии с самыми высокими мировыми стандартами.

И при этом все равно что-то было не так. Лисовский поймал себя на том, что пристально всматривается в знакомый до последней травинки вид, словно ожидая, что через освещенное пространство вот-вот метнется стремительная, хищно сгорбленная тень, и сплюнул — разумеется, всухую, но с большим чувством.

— Нервишки! — громко объявил он и, повернувшись к окну спиной, повалился в кресло перед большой, в полстены, плазменной панелью.

В этом диагнозе, поставленном с уверенностью человека, ничего не смыслящего в медицине, содержалась изрядная доля правды: нервишки у Виктора Яковлевича Лисовского в последнее время действительно стали ни к черту. За все в этой жизни приходится платить, в том числе и за банковский счет, и за обращение по имени-отчеству, и за красивый дом, в котором — о, счастье! — с некоторых пор нет этой обесцвеченной перекисью, анемичной пиявки, так называемой законной супруги. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянута!

Простой работяга платит за то немногое, что имеет, физическим здоровьем — угробленными суставами, забитыми грязью легкими, надорванными мышцами и сухожилиями. И, что бы там ни думал этот гипотетический пролетарий, тот, кто работает головой, тоже надрывается. Да еще как! Только надрывает он не пупок, а головной мозг и центральную нервную систему. Виктор Лисовский в последнее время чувствовал себя вот именно надорвавшимся, и ничего удивительного тут не было. Работа у него нервная, ответственная, а тут еще эта дура — ну, в смысле жена. Ушла она в середине весны, и все лето, весь, пропади он пропадом, долгожданный отпуск пошел драной козе под хвост, съеденный бесконечной грызней за имущество, закончившейся, как и следовало ожидать, в пользу Виктора Яковлевича. Иначе и быть не могло, и он это отлично знал с самого начала; более того, жена это тоже знала — ха, где ж не знать, если собственноручно поставила подпись под брачным контрактом, — но нервы ему эта глупая история потрепала основательно, и он все чаще задумывался о том, чтобы упасть в ноги начальству, выпросить пару неделек за свой счет и махнуть куда глаза глядят — подальше от московской осени, поближе к теплому морю, белому песочку, пальмам и загорелым девушкам в микроскопических бикини.

Нащупав на столике справа от себя пульт, он включил телевизор.

— …вительственные войска перешли в решительное наступление, тесня силы повстанцев, — с серьезностью, которая всегда казалась Лисовскому довольно-таки комичной, сообщила появившаяся на экране сексапильная брюнетка. — За двое прошедших с момента возобновления военных действий суток территория самопровозглашенной республики Верхняя Бурунда уменьшилась в полтора раза. По непроверенным данным, войска законного правительства применяют против мятежников тяжелую бронетехнику и боевые вертолеты…

Видеоряд, который иллюстрировал бы это сообщение, на экране отсутствовал — видимо, даже в Си-эн-эн не нашлось журналиста, настолько отчаянного, чтобы с камерой наперевес нырнуть в гущу заварившейся на малоизученных просторах Черного континента кровавой кутерьмы. Кроме того, неприятности, свалившиеся на плешивую голову самозваного президента состряпанной на колене республики, вряд ли могли всерьез взволновать мировую общественность — как говорится, за что боролся, на то и напоролся.

Зато Виктора Яковлевича Лисовского новости из далекой Африки взволновали не на шутку.

По телевизору начался новый сюжет. Лисовский нажатием кнопки погасил экран и с силой потер ладонью высокий, плавно переходящий в раннюю лысину лоб.

— Спасибо, милая, просветила, — сказал он дикторше. — То-то я смотрю, что мне третий день упыри по углам мерещатся! Вот тебе и Бурунда… Говорила мне мама: не связывайся с плохой компанией, дурные люди до добра не доведут! Ай-яй-яй, что ж теперь делать-то, православные?

Рывком высвободившись из мягких объятий кресла, он подошел к бару и достал оттуда бутылку виски, но пить не стал — передумал. Одолевавшая его в последние несколько дней тяга к перемене мест многократно усилилась, а вот желание ставить руководство в известность о своих планах, напротив, как рукой сняло.

Стоя у бара с квадратной бутылкой в руке, он неожиданно для себя осознал, что переживает полный крах. Где-то там, за далеким горизонтом, огромные толпы негров обстреливали друг друга управляемыми ракетными снарядами, палили из стрелкового оружия и гибли под гусеницами списанных советских танков. Виктора Яковлевича Лисовского катастрофическая убыль коренного населения Центральной Африки волновала в самую последнюю очередь: десять трупов — это трагедия, а десять тысяч — просто статистика. Для него лично эти драматические события означали конец карьеры, конец налаженной жизни — строго говоря, конец всему. Новый этап его биографии начинался с нуля, и притом совершенно неожиданно — настолько, что он пока что не ощущал ни страха, ни отчаяния, как человек не ощущает боли в самые первые секунды после того, как ему оторвало конечность.

Он все еще раздумывал, не выпить ли ему все-таки для успокоения нервов, но решение — рвать когти, пока не спохватились и не перекрыли все лазейки, — уже созрело. Человеком он был предусмотрительным, и претворению этого разумного решения в жизнь ничто не мешало — вот именно, пока. Загранпаспорт с мультивизой лежал в ящике письменного стола, на номерном счете в офшоре хранилась сумма, достаточная как для открытия нового дела в любой точке мира, так и для скромного, но безбедного праздного существования на протяжении долгих десятилетий. Словом, все было в порядке, вот только…

Он вздрогнул, как от выстрела, услышав телефонный звонок, в тишине пустого дома прозвучавший как гром с ясного неба. Подавив продиктованное нахлынувшей паникой желание бежать сломя голову куда глаза глядят, Виктор Яковлевич снял трубку.

— Лисовский? — прозвучал в наушнике знакомый глуховатый голос. — Новости слышал?

— Да, — сглотнув, ответил он.

— И что думаешь?

— Думаю, что вы втравили меня в поганую историю, — набравшись смелости, сказал Виктор Яковлевич.

— Не надо валить с больной головы на здоровую, — возразил собеседник. — Если бы кое-кто поменьше заглядывался на не достигших половой зрелости мальчиков, ничего бы не было — ни развода, ни этой поганой истории…

Лисовский издал протестующий звук — то ли кашель, то ли писк, то ли мычание.

— Что ты блеешь? — пренебрежительно произнес голос в телефонной трубке. — Не бойся, эта линия не прослушивается. Так что возьми себя в руки и скажи для разнообразия что-нибудь конструктивное.

— Конструктивное? Да что тут скажешь? Надо рвать когти — я лично иного выхода не вижу.

— А его и не существует, — успокоил его собеседник. — Так что ты все правильно придумал. Действуй, дружок.

— А…

— А я со своей стороны обещаю забыть о твоем существовании. Все компрометирующие тебя материалы, включая фотографии и видеозаписи, уже уничтожены. Ты абсолютно свободен. Как говорится, сделал дело — гуляй смело. Мы с тобой теперь связаны одной веревочкой, так что дальше держать тебя на крючке мне не резон. Уезжай — желательно далеко и надолго…

— В Верхнюю Бурунду, — горько пошутил Лисовский.

— Я бы не советовал, — серьезно ответил собеседник. — Это, брат, не надолго, это — навсегда… А впрочем, как хочешь. С вами, извращенцами, всегда так: нипочем не угадаешь, что вам придется по вкусу. А вот чего я действительно не советую, так это тянуть время или, упаси бог, пытаться извлечь выгоду из информации, которой ты владеешь. Просто собирай чемодан, и чтобы через час-другой духу твоего не было в Москве. А лучше — в России. И — молчок.

— Даже диссидентам при Советах давали больше времени на сборы, — движимый духом противоречия, сказал Виктор Яковлевич.

— А ты не диссидент, ты — вор, педераст и педофил, — хладнокровно поправил голос в трубке. — Впрочем, как знаешь. Только имей в виду, что совет директоров уже инициировал расследование — пока служебное и негласное, но это, надо полагать, ненадолго. Копнут раз-другой, и готово: было служебное, а стало уголовное… Да что я тебе рассказываю, ты же в этих вещах лучше меня разбираешься!

— Спасибо на добром слове, — проворчал Лисовский.

— Ты мне еще поиронизируй, умник, — хмыкнул голос. — Короче, я повторять не буду. Мы с тобой расходимся бортами, как в море корабли, — ты в одну сторону, я в другую. Последний добрый совет я тебе дал, дальше живи как знаешь. А если что, пеняй на себя.

В наушнике зачастили короткие гудки отбоя. Лисовский рассеянно повесил его на специальный крючок и снова с силой потер лоб. Телефонный аппарат у него в гостиной был антикварный — не сработанный под старину предприимчивыми китайцами, а действительно старинный: с корпусом из красного дерева, с микрофоном на подставке и наушником на гибком шнуре, с рукояткой сбоку, которую надо было вертеть, чтобы вызвать оператора — или, как было принято говорить в старину, «барышню», — и с позднейшим усовершенствованием в виде жестяного диска с цифрами. В данный момент Виктор Яковлевич испытывал острейшее, почти непреодолимое желание взять этот раритет и со всего маху запустить им в окно или, скажем, в телевизор. Да, вот именно в телевизор, чтобы по древнему обычаю восточных тиранов прикончить гонца, принесшего дурную весть. Вернее, сразу двух таких гонцов: взять одного за ноги и прихлопнуть им другого, да так, чтоб из обоих дух вон…

— Сволочь, — с ненавистью произнес Лисовский, адресуясь к человеку, который ему только что звонил. Сказать нечто подобное этому типу в глаза Виктор Яковлевич никогда бы не отважился — знал, что терять нечего, но все равно робел. — Козел вонючий, сапог кирзовый, паскуда… Упырь, как есть упырь!

Впрочем, что ни говори, как к нему ни относись, а недавний собеседник Виктора Лисовского был прав во многом — пожалуй, даже во всем, исключая его начальственный, хамский тон. Да и в этом спорить с ним было трудно: прав тот, у кого больше прав. И в частности, он был прав на все сто процентов, говоря, что Виктору Яковлевичу пора заняться чем-то более конструктивным, чем бессмысленное сотрясение воздуха.

Без необходимости посмотрев на часы, Виктор Яковлевич снова вооружился наушником, придвинул поближе к себе подставку с микрофоном и стал звонить в аэропорт. Вертя архаичный жестяной диск, он вдруг подумал, что звонит по этому телефону в последний раз — так же, как несколько минут назад в последний раз смотрел купленный совсем недавно плазменный телевизор. Вот этот телефон он приобрел за абсолютно неприличную сумму в дорогом антикварном магазине; за проект интерьера гостиной модный дизайнер содрал с него семь шкур, да и вообще, в этом доме нет ничего, с чем было бы не жаль расстаться. А расстаться придется, потому что свобода, не говоря уже о жизни, дороже любого барахла…

Дозвонившись, он заказал билет на ближайший рейс до Бангкока, после чего, бросив прощальный взгляд на драгоценный телефонный аппарат, быстрым шагом направился в спальню, чтобы собрать самые необходимые в дороге вещи.

Девица была вполне ничего себе — аппетитная, стройная, с симпатичной мордашкой и живыми карими глазами, а главное, остроумная, что косвенно свидетельствовало о наличии внутри ее миловидной головки энного количества серого вещества, достаточного для поддержания разговора на темы, более общие и отвлеченные, чем обсуждение последнего альбома группы «Корни». Придя к такому выводу, Юрий копнул чуточку глубже и практически сразу наткнулся на настоящий клад: на третьей минуте разговора выяснилось, что его случайная знакомая учится на философском факультете МГУ, да еще и на втором, понимаете ли, курсе — том самом, с которого в незапамятные времена студент Якушев сбежал в армию. Сделал он это как раз вовремя, чтобы пройти курс молодого бойца и успеть поучаствовать в достопамятном и не сказать чтобы славном новогоднем штурме Грозного.

Порой человеческую судьбу раз и навсегда решает сущий пустяк — невзначай оброненное слово, случайный косой взгляд, увиденный в телевизионном выпуске новостей репортаж из горячей точки или, к примеру, неразделенная юношеская любовь — этот вечный, неиссякаемый источник безумств, сплошь и рядом имеющих необратимые, роковые последствия.

Хватив еще одну стопку текилы, Юрий развил эту мысль. В клубе было чертовски шумно, и, чтобы слышать друг друга, приходилось орать во всю глотку. Опасаясь надорвать голосовые связки, так и не донеся до собеседницы всю глубину посетившей его мысли, Юрий подался к ней, ощутив мягкое прикосновение ее волос и дразнящий аромат духов. Движение получилось излишне резким, размашистым, и, чтобы не сверзиться с высокого одноногого табурета у барной стойки, Якушев схватился за первое, что подвернулось под руку. Под руку ему подвернулось обтянутое шелковистым на ощупь нейлоном стройное колено второкурсницы философского факультета МГУ; второкурсница не возражала — она вся была во внимании, и Юрий, дружески сжимая ее колено (да чего уж там — пожалуй, что уже не колено, а бедро), продолжил разговор о том, насколько неисповедимы бывают порой пути, коими ведет человека судьба.

Второкурсницу звали Таней. Затронутая Юрием тема, как выяснилось, очень ее интересовала, да и вообще, судя по всему, она была той самой девушкой, которую он искал всю свою жизнь. Таня приняла это известие вполне благосклонно; она была просто чудо, за что и надлежало как можно скорее выпить. Музыка, и до того не камерная, вдруг стала совсем уже оглушительной.

— Надо валить из этого гадючника, — сказал Юрий.

А Таня, смеясь, ответила:

— Надо так надо, чего же мы ждем?

С этими словами она вынула из сумочки и надела очки в тонюсенькой черной оправе, сразу сделавшись на два порядка умнее и на целых три привлекательнее.

— Вот это да, — сказал Юрий.

— Ничего особенного, обычная близорукость, — ответила Таня.

— Понимаю, — сказал Юрий, — приходится много читать. А что, нынешние студиозусы до сих пор вынуждены перелопачивать тонны печатных изданий или тысячелетнюю мудрость человечества уже целиком перетерли на цифру?

— Кому что нравится, — ответила Таня. — Главное, что на зрение и книги, и компьютер влияют, в общем-то, одинаково.

— Ну, не скажи, — начал Якушев, но тут у Тани зазвонил мобильник, и она, сделав извиняющийся жест, взяла трубку.

Пока она разговаривала, Юрий тяпнул еще полтинничек — на этот раз уже не текилы, а для разнообразия простой русской водки — и закурил. Поднося ему зажигалку, бармен смотрел как-то странно — не то с сочувствием, не то с насмешкой, — и на протяжении долгих четырех секунд Юрий раздумывал, не начистить ли ему физиономию — чуть-чуть, без фанатизма, исключительно в воспитательно-профилактических целях, чтобы кто-нибудь другой, не столь сдержанный, рассудительный и толерантный, не оторвал дураку башку за такие взгляды.

Потом Таня, о которой он, грешным делом, уже почти забыл, тронула его за рукав и, наклонившись к самому уху, прокричала, что должна срочно ехать домой — что-то у нее там стряслось с любимой бабушкой: то ли сердце забарахлило у старушки, то ли, наоборот, взыграл радикулит.

— Я провожу, — выпятив грудь, вскинулся Якушев.

— Ни-ни, ни в коем случае, — решительно возразила Таня. — Такси уже у входа, доберусь в лучшем виде, а тебе там делать нечего: у бабули характер, она Сталина помнит, и не просто помнит — боготворит. У нее характер, у тебя язык, начатки философского образования и литр спиртного в желудке; вы обязательно сцепитесь, и получится, что вместо неотложной медицинской помощи я буквально за руку привела к любимой бабуле обширный инфаркт. Вот тебе мой телефон, позвони как-нибудь — договорим, с тобой интересно…

Потом Юрий стоял на улице, под фонарем, курил сигарету и думал, что свалял большого дурака, уйдя из клуба. Ну Таня, ну философский факультет; ну бабушка — с кем не бывает? Бабушка — это даже хорошо. Традиции, семейные рецепты, женские секреты — как оно все было на заре прошлого века… Связь поколений, так сказать. Бабушку надо беречь, но при чем тут он? Бабушка-то не его! Не получилось с Таней — получилось бы с Валей или какой-нибудь Анжеликой…

С низкого, мутного, изжелта-серо-фиолетового неба, сверкая в конусе отбрасываемого фонарем света серебристыми блестками, сыпался мелкий осенний дождик. Волосы у Юрия намокли, холодная вода тонкими извилистыми струйками текла за воротник, щекоча разгоряченную кожу, и он как-то вдруг понял, что в клуб ему возвращаться незачем, да и не больно-то хотелось. Из всего, что помнилось об этом вечере и общении с Таней, следовало, что нагрузился он сегодня сверх своей обычной меры; из осознания этого бесспорного факта, в свою очередь, следовало, что он уже протрезвел — по крайней мере, отчасти — и что убивать остаток ночи на то, чтобы опьянеть снова, мягко говоря, нецелесообразно. Рассудок вернулся, включилась логика, и Якушев понял, что пора домой.

Проверив, остались ли в бумажнике хоть какие-то деньги, он махнул рукой таксисту, который выжидательно поглядывал на него из окна припаркованной у входа в клуб машины, выбросил в лужу окурок и погрузился в салон лихо, со столичным шиком подкатившей иномарки.

— Почему один, уважаемый? — спросил, едва тронувшись с места, сидевший за рулем смуглый усач.

— У нее бабушка заболела, — ответил Юрий.

— Вай, не повезло! Эти бабушки, слушай… Где они, там никакого секса! Моя в прошлом году умерла, пусть земля ей будет пухом. Не поверишь: мне сорок, ей сто четыре, а она мне каждый вечер звонит: Ашотик, ты зубы почистил? Ара, почему нет? Уже десять часов, слушай! Сейчас почисти и в кровать! Хорошая была женщина, — добавил он, подумав.

— Верю, — сказал Якушев и, откинувшись на спинку сиденья, притворился спящим.

По дороге он и впрямь задремал и, когда таксист его разбудил, не сразу понял, где находится. Потом в глаза бросилась знакомая с детства полукруглая арка старого дома на Кутузовском и сделанная с помощью аэрозольного баллончика надпись на двери трансформаторной будки: «Юра — лох». Оставалось только надеяться, что автор надписи имел в виду какого-то другого Юру. Поймав себя на этой привычной, домашней мысли, Якушев окончательно проснулся, извинился перед таксистом, расплатился с ним и вылез из машины под дождь, который, как выяснилось, даже и не думал прекращаться.

Ковыряясь ключом в замочной скважине, он насвистывал сложный жалобный мотивчик, подслушанный когда-то в горах Кавказа. Рука слушалась плохо, глаза так и норовили разъехаться в разные стороны, а ноги — подогнуться, но в целом настроение у него было ровное, спокойное — в самый раз почистить зубы и лечь спать, как советовала покойная бабушка разговорчивого таксиста.

Войдя в прихожую, он перестал насвистывать. Хмель волшебным образом улетучился, ноги пружинисто согнулись в коленях, плечи опустились, а руки, наоборот, приподнялись на уровень груди — тело само, не дожидаясь команды, приняло боевую стойку, потому что в квартире отчетливо и сильно пахло кофе, а из гостиной в прихожую пробивался слабый, приглушенный электрический свет. Юрий сделал беззвучный скользящий шаг вправо, чтобы не маячить на фоне освещенного дверного проема, поддев левой пяткой и потянув на себя, захлопнул дверь и сразу же, выбросив в сторону правую руку, нащупал на вешалке старую куртку, во внутреннем кармане которой на всякий пожарный случай всегда лежал заряженный пистолет.

Пистолета на месте не было.

— Давай-ка без нервов, — послышался из гостиной глубокий, прямо-таки оперный, хорошо знакомый Юрию бас. — Между прочим, за такое хранение оружия тебя следовало бы разжаловать, отдать под суд и загнать, куда Макар телят не гонял, годков эдак на десять.

— Сядем все, — скидывая туфли, устало процитировал героя культовой комедии Юрий. — Проникновение со взломом или как там это трактуется в Уголовном кодексе… Ай-ай-ай, а еще генерал!

Разувшись, он прошел в гостиную. Здесь горел торшер, в свете которого презентабельно и заманчиво поблескивали расставленные на журнальном столике фарфоровые чашки, блюдца и кофейник из нержавеющей стали, который при некотором напряжении фантазии можно было счесть серебряным. Помимо этих причиндалов, под торшером поблескивал еще один предмет, а именно голая, как колено первоклассницы, глянцевитая, изуродованная страшным, бугристым многоконечным шрамом плешь. Ниже плеши располагались темные солнцезащитные очки, которые тоже обладали светоотражающими свойствами и, как следствие, тоже поблескивали. Еще ниже, грозя развалить сработанное по старинке, на совесть, кресло, помещалось плотное, не толстое, но неправдоподобно широкое, почти кубическое, налитое нечеловеческой силой, упакованное в недорогой серый костюм тело его превосходительства.

— Здра’жла, — вяло поздоровался Якушев и повалился в свободное кресло. — О, кофеек!

— Угощайся, сынок, — разрешил генерал Алексеев.

— С удовольствием, — сказал Юрий. — Обожаю, когда меня угощают в моем доме моим же кофе!

— Экий ты, брат, мелочный, — нейтральным тоном заметил генерал.

Якушев неопределенно хмыкнул и взялся за ручку кофейника. Кофейник был горячий — не теплый и даже не очень теплый, а вот именно горячий — что называется, с пылу с жару. «Совпадение, случайность», — подумал Юрий и едва сдержал нервный смешок, поскольку совпадение, случайность и генерал ФСБ Алексеев сочетались так же плохо, как селедка, парное молоко и ананасный джем.

— Сколько лет, сколько зим, — нараспев продекламировал Якушев и шумно отхлебнул из чашки. — Чему обязан, господин товарищ генерал?

— Что ты, ей-богу, как маленький, — с оттенком раздражения и досады пробасил Алексеев. — Что за обиды? Я сто раз говорил, что тебе с твоим… э… творческим подходом к работе в строю не место. Ты прирожденный оперативник в самом широком, прямом и изначальном смысле этого слова. Ты же по природе своей одиночка, а тебе подавай погоны, берцы и строгую субординацию! В солдатики не наигрался?

— А играть в специалиста по тайным ликвидациям я даже начинать не хочу, — сообщил Юрий и снова с шумом хлебнул кофе. — Зачем мне такая жизнь? Вот, взять для примера хотя бы и сегодняшний вечер…

— Лучше не надо, — наливая себе кофе, посоветовал генерал.

— Почему же нет? Ну выпил…

— Это заметно.

— А я и не прячусь, потому что не от кого! Отстранен от несения службы — слыхали?

— Не без того.

— Ну вот видите…

— Ты еще поплачь. А генералов по мордасам хлестать — это тебе семечки?

— Да пусть сажают! — сказал Юрий. — От этого ведь ничего не изменится: как был он дубиной, так дубиной и останется. Тот осел, что меня подстрелил и едва одним махом не отправил к праотцам девять живых душ, действовал по его приказу. Господину генералу, судя по всему, было обидно, что операция заканчивается без единого выстрела с нашей стороны, вот он и подсуетился… Что ему за это — в ножки поклониться?

— Нормальный строевой офицер поклонился бы, — заметил генерал Алексеев. — Причем с удовольствием. С подобающим, я бы сказал, пиететом.

— Офицер или холуй?

Генерал вздохнул и пригубил кофе.

— Могу только повторить, — сказал он, — что строевая служба — не твоя стезя. Ты худо-бедно укладывался в рамки, пока ходил в сержантах, а майорские погоны для тебя — непосильный груз. Сам ты в том, чтоб тебе в ножки кланялись, не нуждаешься — прямо скажем, невелика честь, — а перед баранами, у которых на погонах звезды крупнее, чем у тебя, спину гнуть тоже не хочешь — гордый. И что дальше: охранником в супермаркет?

— Идея, — сказал Якушев. — Как это я сам не сообразил? Ведь лафа же! Отработал смену и свободен. Нет, вы сами подумайте! Вот был бы я, как вы предлагаете, киллером…

— Да не киллером! Терпеть не могу это слово!

— Так дело ведь не в слове, а в сути…

— А суть — полевой агент с широкими полномочиями.

— Ну, предположим. Идет, стало быть, полевой агент с широкими полномочиями в клуб, встречает там девушку — мало того что красавицу, так еще и родственную душу, студентку родного факультета… И что в итоге? У красавицы внезапно заболевает любимая бабушка, полевой агент в расстроенных чувствах возвращается домой и застает там постороннего гражданина…

— Так уж и постороннего, — вставил генерал.

— А откуда ему, полевому агенту с широкими полномочиями, знать? Свет тусклый, в кресле сидит какой-то хрен… простите, человек и нагло сосет его, полевого агента, кофе. А он же не кто попало, он — агент! С широкими, как вы помните, полномочиями. То есть ствол у него не в сейфе и даже не в куртке, что в прихожей на вешалке висит, а при себе. Вынимает он этот ствол и, не задавая вопросов, — шарах! За не сложившуюся личную жизнь. С досады, в общем. Следующий кадр — траурная процессия, палисандровый гроб и ордена на бархатной подушечке…

— На палисандровый я не заработал, — признался генерал.

— Сочувствую.

— А родственная душа — это кто? Темненькая такая, смазливенькая, с точеной фигуркой? Обычно называется Таней, а в кульминационный момент, когда клиент уже, считай, созрел, вдруг берет и надевает очки… Две трети мужиков от этого буквально с ума сходят…

— Че-го-о?!

— Чего слышал. Эту клофелинщицу весь Центральный административный округ в лицо знает. Я, когда к тебе шел, обратил внимание на трансформаторную будку. Не помнишь, что там на двери написано?

Изогнувшись в кресле, Юрий достал из заднего кармана джинсов расплющенную в блин пачку, выковырял оттуда сморщенную кривую сигарету и прикурил от одноразовой зажигалки. Ему вдруг вспомнилось, как он закуривал там, в клубе, — грохочущая музыка, чередование ослепительного света и тьмы, услужливо поднесенная барменом зажигалка и его взгляд — полунасмешливый, полусочувственный…

Юрий несколько раз подряд глубоко затянулся горьким дымом. Времени, чтобы подумать, хватило.

— Здравствуйте, бабушка, — сказал он. — Как самочувствие?

— Спасибо, немного полегчало, — хладнокровно ответил генерал Алексеев. — А ты, внучок, впредь будь хоть чуточку осторожнее. В твоем возрасте уже пора научиться отличать порядочных женщин от… гм…

Непечатный эпитет господин генерал проглотил, из чего следовало, что настроение у него нормальное и никакого форсмажора в его жизни на данный момент не наблюдается. «И то хлеб», — подумал Юрий, чередуя затяжки с глотками. Протрезвел он уже давным-давно, но демонстрировать это пока не торопился.

— Значит, вы меня пасли, — сказал он. — А зачем, если не секрет?

— Хочешь честно? — проникновенно произнес генерал. — Я пока и сам толком не знаю.

Якушев демонстративно зевнул и посмотрел на часы.

— Ух ты, уже два! — ужаснулся он. — Метро давно закрылось… Как же вы домой-то доберетесь, Ростислав Гаврилович?

— Не паясничай, — строго одернул его Алексеев. — Если мне не по чину палисандровый гроб, это не значит, что я не могу позволить себе поездку на такси. И вообще… Вообще, сынок, ты сильно-то не ершись. Я действительно пока не могу сказать тебе ничего определенного, это все скорее из области предчувствий… Но что-то мне подсказывает, что у нас вот-вот образуется дело как раз по твоему профилю.

— То есть?..

— Это трудно объяснить, н-но… Ну, ты же помнишь этого своего террориста, из-за которого у тебя вышла… гм… размолвка с Копытиным?

— Как не помнить!

— Его фамилия Орешин. Орешин Станислав Степанович. По образованию геолог, последние три года работал в представительстве независимой коммерческой экспертной компании, занятой в основном оценкой запасов полезных ископаемых в различных месторождениях по всему шарику…

— И?..

— Да не знаю я! — раздраженно пробасил Ростислав Гаврилович. — Не знаю, но чувствую тут какую-то подлянку. Понимаешь, видимых причин для того фортеля, что он выкинул, у него не было. Хорошая работа, приличный даже по московским меркам доход, чудесная семья — мудрая да вдобавок еще и красивая жена, две любимые дочки, великолепные характеристики, безупречная медицинская карта — хоть ты в космос его посылай. А вместо космоса он оказался — сам знаешь где… В ходе вскрытия в его крови обнаружили лошадиную дозу некоего психотропного препарата, каковой факт, по-моему, многое объясняет.

— Да, — подумав, согласился Юрий. — Водкой от него не пахло, а трезвый, психически нормальный человек такие требования выдвигать не станет. Президента ему подавай! Да еще и с премьером. Да. Ну, и что, собственно?..

— Не знаю, — в третий раз повторил Алексеев. — Но чувствую что-то такое… по нашей части.

— Вот, — сказал Якушев. — А вы говорите: зачем, мол, генерала по морде? Да его убить мало! Если б ему не так сильно хотелось скомандовать «Огонь!», я бы благополучно взял этого клоуна с гранатой живьем, он бы со временем очухался и рассказал бы, кто и почему напичкал его отравой, сунул в руки наган и лимонку и отправил умирать на глазах у пораженной публики…

— Я все время поражаюсь, какой ты чертовски умный, — сказал Ростислав Гаврилович. — Одного не пойму: почему при таком уме ты до сих пор не генерал?

— Тьфу, — непочтительно отреагировал Якушев. — Делать-то мне что?

— Ждать и быть наготове.

— А трибунал?

— Трибу… что? Я тебя умоляю! Усвой наконец, что статус полевого агента с широкими полномочиями дает не только полномочия, но и… ну, в общем, некоторые льготы.

— Правда? Пистолетик, пожалуйста, верните!

Ростислав Гаврилович молча протянул ему пистолет рукояткой вперед. Якушев залпом допил кофе, сунул зашипевший окурок в остатки гущи на дне, принял пистолет, пропеллером закрутил его на продетом под предохранительную скобу указательном пальце, отчетливым движением остановил вращение, дунул в ствол, засунул пистолет под мышку и с достоинством представился:

— Бонд. Джеймс Бонд.

— Тьфу, — в свою очередь сказал его превосходительство.

В салоне полицейского «БМВ» было накурено, как в театральном сортире во время антракта. Снаружи стыл сырой, дождливый октябрьский вечер, по стеклам лениво ползли, дробя свет фар пролетающих мимо автомобилей, струйки воды. Стекла все время норовили запотеть, и, чтобы не тратить казенный бензин на обдув и обогрев, окна приходилось держать приоткрытыми. Это способствовало частичному удалению из салона табачного дыма, но, увы, не добавляло комфорта: в щели тянуло знобкой, пробирающей до костей сыростью, и самодельные ковровые чехлы сидений на ощупь казались влажными.

Стараясь не коситься на уставленный ему в переносицу, как пистолетный ствол, любопытный глаз видеорегистратора, капитан Меркулов закончил заполнять протокол, вручил нарушителю квитанцию и отпустил его с миром. Они расстались недовольные друг другом: будь их воля, они уладили бы дело иначе, без писанины, очередей в сберкассе и прочей волокиты — вот именно миром, к обоюдной выгоде. Но видеорегистратор бдительно стоял на страже государственных интересов, и это не могло оставить капитана Меркулова равнодушным: было очень неприятно сознавать, что деньги, которые он привык считать своей законной добычей, теперь присвоит кто-то другой, у кого их и так куры не клюют.

Наличие в салоне электронного стукача казалось тем более обидным, что дежурили они сегодня в довольно-таки хлебном местечке, на двенадцатом километре загородного шоссе, ведущего в аэропорт. Сине-белый «БМВ» затаился под прикрытием полуоблетевших кустиков на обочине второстепенной дороги, и вооруженный ручным радаром напарник Меркулова прапорщик Дыгайло исправно, с периодичностью в десять — пятнадцать минут доставлял сюда отловленных на трассе лихачей, которых тут было хоть отбавляй.

Отпущенный капитаном нарушитель скоростного режима, направляясь к своей машине, мимоходом сказал что-то топтавшемуся поодаль с радаром в руке прапорщику. Дыгайло набычился — видимо, нарушитель прошелся насчет видеорегистратора, наступив на мозоль, с некоторых пор ставшую у сотрудников ДПС любимой, — но связываться не стал, ограничившись тем, что проводил остряка долгим, пристальным взглядом. Остряк уселся за руль своего дорогого японского «кроссовера», запустил двигатель и укатил. В свете фар проезжавшей мимо машины капитан отчетливо видел, что он даже не подумал пристегнуться ремнем безопасности: семь бед — один ответ. Меркулов потянулся за микрофоном рации, но, передумав, вяло махнул рукой: а мне это надо?

Закурив очередную, бог весть которую по счету сигарету, капитан откинулся на спинку сиденья. Слева, на юго-западе, раскинулся мутный, размытый на полнеба электрический купол. Там была Москва — город, ради сомнительного удовольствия быть законным обитателем которого Николай Меркулов много лет назад связал свою судьбу со службой в милиции. Поодаль островком яркого света в безбрежном океане сырой октябрьской мглы виднелась заправочная станция. У колонки с дизельным топливом стоял мощный седельный тягач со сверкающей хромом цистерной. Во времена детства и юности Николая Меркулова такие машины были фантастическим дивом, увидеть которое можно было только на экране кинотеатра, в каком-нибудь западном фильме. Теперь они превратились в обыденное зрелище, в такую же помеху движению юрких легковушек, как и замызганный «КамАЗ» с эмблемой какого-нибудь провинциального ДРСУ на дверце. Мир вокруг менялся буквально на глазах, а жизнь в общем и целом оставалась такой же, как прежде: хочешь жить — умей вертеться.

Час пик давным-давно миновал, и катившийся в сторону аэропорта транспортный поток был неравномерным — то пусто, то густо. Мимо, волоча за собой длинный хвост нетерпеливо моргающих указателями левого поворота легковушек, проползла большегрузная фура. Потом полоса встречного движения очистилась, и, проводив колонну взглядом, капитан увидел, как вереница мигающих оранжевых огоньков стремительным ручейком потекла влево, огибая препятствие. Дыгайло прохаживался по обочине, засунув под мышку радар, и тоже курил, по-солдатски держа сигарету огоньком в ладонь.

Вдалеке блеснули фары приближающегося автомобиля. Прапорщик посмотрел в ту сторону, выбросил окурок, подобрался и поднял радар. Капитан мысленно отдал должное глазомеру напарника: теперь, когда машина подошла ближе, он тоже увидел, что она несется чересчур быстро. Днем определить на глаз скорость движущегося объекта несложно, поскольку вокруг полно неподвижных ориентиров. Иное дело — ночь, когда не видно ничего, кроме двух слепяще ярких пятнышек в кромешной тьме. В таких условиях, особенно если дело происходит на прямом участке дороги, бывает трудно понять, движется ли машина вообще, не говоря уже о том, чтобы определить ее скорость. За годы службы капитан Меркулов этому худо-бедно научился, но до Дыгайло ему было далеко: прапорщик не высматривал нарушителей и не вычислял — он их просто чуял, и порой начинало казаться, что это чутье граничит с экстрасенсорными способностями.

Радар, надо полагать, выдал ожидаемый результат: опустив своего кормильца, Дыгайло торопливо шагнул на проезжую часть и выбросил перед собой светящийся полосатый жезл. Машина, оказавшаяся черным спортивным кабриолетом с жестким складным верхом, пулей пронеслась мимо, едва не сбив прапорщика, который молодым оленем сиганул из-под колес. Возмущенный возглас застыл у Меркулова на губах: в тот миг, когда мчащаяся на бешеной скорости машина показала ему свою обтекаемую корму, он увидел тревожное рубиновое сияние тормозных огней. На мгновение стоп-сигналы погасли, потом загорелись вновь — водитель давил на тормоз, пытаясь подчиниться требованию сотрудника ГИБДД и остановить машину, но на скорость движения это, увы, не влияло.

Рука капитана протянулась к рулевой колонке и повернула ключ зажигания раньше, чем мозг выдал стандартную формулировку: отказ тормозной системы. В таких случаях избежать катастрофы можно различными способами: от использования стояночного тормоза и торможения двигателем до аккуратных, по касательной, ударов о неподвижные препятствия — отбойники, ограждения, бордюры…

Здесь, на загородном шоссе, неподвижных препятствий не было, а что до ручного тормоза и иных хитростей, то до них еще надо додуматься. Профессионал в подобных случаях действует автоматически, на голом рефлексе, — на то он и профессионал, — а любителю, как правило, требуется некоторое время, чтобы осмыслить ситуацию и принять решение. Этому — опять же как правило — мешает паника, из-за которой простая механическая поломка сплошь и рядом становится причиной человеческих жертв.

Дыгайло запрыгнул в машину на ходу, повалился на сиденье, хлопнул дверцей и сказал сквозь зубы:

— Гони, Михалыч. У него по ходу тормоза отказали.

— Вижу, — тоже сквозь зубы откликнулся Меркулов, вдавливая педаль газа в пол.

Мысль о том, чтобы предоставить идиота, разогнавшего машину без тормозов до верных ста сорока километров в час, своей судьбе, мелькнула и исчезла, оставив на память о себе лишь легкую досаду. Капитан Меркулов считал себя неплохим человеком, умеющим разграничивать рутинную работу по выписыванию штрафов и действительно острые, требующие немедленного вмешательства ситуации. Сейчас была как раз такая ситуация; в ушах у капитана звучал трубный зов служебного долга, а установленный в машине электронный шпион фиксировал каждое его движение и каждое слово, не позволяя этот зов проигнорировать.

Черный кабриолет уже скрылся из вида за поворотом. Мощный турбированный двигатель полицейской иномарки бархатно взревел, сдуваемые встречным воздушным потоком струйки дождевой воды на стеклах изменили направление, потекли сначала параллельно земле, а потом и вовсе вверх, норовя вскарабкаться на крышу. Меркулов врубил сирену и проблесковые маячки, и ночь прорезали тревожные красно-синие вспышки.

Погоня оказалась недолгой, и давать водителю потерявшей управление спортивной машины инструкции через внешний громкоговоритель не пришлось. Преодолев крутой поворот, Меркулов резко ударил по тормозам. На обочине, моргая оранжевыми огнями аварийной сигнализации, наперекосяк стояла давешняя фура, а слева от шоссе лежал вверх колесами в глубоком кювете черный кабриолет. Все было ясно без свидетельских показаний: на повороте водитель взбесившейся иномарки окончательно потерял контроль над ситуацией, превратившаяся в неуправляемый метательный снаряд машина по касательной задела полуприцеп фуры, отскочила, вылетела на полосу встречного движения и ушла в кювет.

— Аптечку захвати, — коротко распорядился Меркулов и, выбравшись из-за руля, побежал через дорогу к перевернутому кабриолету.

Здесь уже был второй участник ДТП — небритый дальнобойщик в тренировочных шароварах и надетой на голое тело ватной телогрейке. На ногах у него были пляжные шлепанцы, которые поминутно спадали, норовя потеряться в мокрой ночной траве. Руки у него тряслись, голос дрожал, губы прыгали, но действовал он, как убедился Меркулов, вполне грамотно и где-то даже самоотверженно: не побоявшись возможного взрыва бензобака, вытащил пострадавшего из машины и оттащил на безопасное расстояние. Впрочем, чуточку осмотревшись и подумав, капитан решил, что самоотверженность тут ни при чем. В реальной жизни перевернутые машины загораются и тем более взрываются далеко не так часто, как на экране, да и вытаскивать раненого водителя ниоткуда не пришлось: как и большинство лихачей на крутых иномарках, он пренебрегал ремнем безопасности, и при первом же ударе его, как из катапульты, выбросило из машины сквозь ветровое стекло.

Теперь он лежал в мокрой траве, освещаемый только фонарем, который держал в руке дальнобойщик, да разноцветными вспышками: оранжевыми — аварийной сигнализации и красно-синими — проблесковых маячков полицейской машины. Это был крупный, спортивного телосложения мужчина лет сорока или чуточку меньше, рано облысевший, с холеным, чуть одутловатым лицом офисного работника, одетый в дорогой темный костюм и модное тонкое полупальто из шерсти австралийских мериносов. Судя по виду, досталось ему крепко, что нисколько не удивило капитана Меркулова: после таких приключений редкому счастливчику удается выжить, а уж невредимым не остается никто. Переломы, черепно-мозговые травмы, внутренние повреждения, множественные порезы — вот далеко не полный перечень удовольствий, выпадающих на долю того, кому посчастливилось при такой аварии не сломать себе шею.

— Дышит? — спросил подоспевший Дыгайло. В руке у него была аптечка.

— Вроде дышит, — сказал капитан. — Давай погляди, что можно сделать. Хоть голову ему перебинтуй, что ли…

— А смысл? — внимательно всмотревшись в распростертое у его ног тело, возразил прапорщик. — Только аптечку зря разукомплектуем, он ведь все равно того… не жилец.

— Напомни-ка, где ты получил диплом врача, — опускаясь перед раненым на корточки и шаря по внутренним карманам в поисках документов, холодно произнес Меркулов. — Давай, Валера, работай. Человек ведь!

Документы нашлись в пиджаке. Если верить им, пострадавшего звали Виктором Яковлевичем Лисовским. Подсвечивая себе карманным фонариком, Меркулов сравнил фото в водительском удостоверении с лежащим на земле оригиналом. Фотография, честно говоря, выглядела намного лучше, но сомнений быть не могло: на ней был изображен именно тот человек, который сейчас лежал в мокрой октябрьской траве, балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью.

— Что ж вы так, Виктор Яковлевич? — убирая документы в карман форменного бушлата, вздохнул капитан.

Раненый вдруг открыл глаза. Его лицо исказила болезненная гримаса, губы шевельнулись. Послышался булькающий, хриплый стон, а потом Лисовский невнятно, с трудом выговорил:

— Вот такая… сучья… Бурунда.

— Что ерунда, то ерунда, — пробормотал, возясь с перевязочным пакетом, не расслышавший последнего слова Дыгайло.

Меркулов, которому послышалось то же самое, что и прапорщику, молча кивнул. Лисовский больше ничего не говорил. Он лежал неподвижно и даже не стонал, вспышки цветных огней короткими проблесками отражались в его открытых глазах. Капитан вдруг заметил, что эти глаза не моргают, поискал на шее раненого пульс, не нашел и медленно выпрямился, кивнув напарнику, чтобы убрал ставшую ненужной аптечку. Отойдя на несколько шагов, он закурил, постоял немного, вдыхая сырой ночной воздух пополам с табачным дымом и дождем, а затем, уже никуда не торопясь, направился к машине, чтобы вызвать по рации «скорую».

Шла уже вторая половина октября. Дни стояли то солнечные, то пасмурные, но неизменно теплые, зато по ночам в воздухе явственно чувствовалось дыхание приближающихся холодов. Природа медленно, но верно погружалась в осень; кроны деревьев еще зеленели, но в них становилось все больше желтизны, и, если приглядеться, можно было заметить, как сильно они поредели. Дворникам прибавилось работы; во дворах, на газонах и вдоль бордюров на проезжей части воздвиглись пестрые кучи опавшей листвы, и дорожные рабочие в грязных оранжевых жилетах, скребя по асфальту совковыми лопатами, забрасывали ее в медленно ползущие вдоль обочин самосвалы.

За городом тоже наступила осень. Опустевшие после отлета птиц леса примолкли в ожидании недалекого уже первого снега; то, что могло пожелтеть, мало-помалу желтело и облетало, лишь сосны и ели с присущим им стойким упорством зеленели назло готовящейся к очередному наступлению зиме. Здесь, на берегу Оки, сосны росли вековые, в два, а то и в три обхвата. Под сенью раскидистых вечнозеленых крон почти не было подлеска, поросшую седым мхом и вереском песчаную почву покрывал толстый ковер рыжей хвои и старых, с растопыренными чешуйками, шишек. Берег полого спускался к реке, заканчиваясь у самой воды невысоким песчаным обрывом. Над водой нависли корявые, перепутанные корневища, а сам обрыв, как швейцарский сыр дырками, был источен норками ласточек-береговушек. По случаю приближения зимы этот многоквартирный жилой комплекс сейчас пустовал, но можно было не сомневаться, что весной его обитатели вернутся, чтобы вывести потомство.

Старые сосны стояли редко, напоминая медные колонны какого-то гигантского храма, возведенного в незапамятные времена неизвестной науке расой великанов. Среди них в десятке метров от обрыва приткнулась немолодая темно-зеленая «Нива» с рязанскими номерными знаками. Ближе к реке уже потрескивал, с аппетитом пробуя на вкус сухой хворост, почти бездымный костерок. Рядом с ним виднелся складной походный столик, и крупный, чтобы не сказать огромный, мужчина в линялом камуфляже без знаков различия, присев на корточки, выкладывал на него припасы из объемистого армейского рюкзака.

Его спутница, выглядевшая лет на пятнадцать — двадцать моложе, сидела в складном кресле лицом к реке и задумчиво курила. У нее были большие темные глаза, короткая стрижка, стройная, ладная фигура и немного грустное лицо — не столько красивое, сколько миловидное. Мельком взглянув на нее, хотелось обернуться и присмотреться внимательнее… то есть не присмотреться, а просто посмотреть еще разок, пока не ушла. На ее спутника тоже оборачивались, но уже по иной причине, которую сам подполковник ВДВ Быков не мудрствуя лукаво описывал общеизвестной цитатой из классика: «По улицам слона водили». Он был хмурый гигант с габаритами библейского Голиафа, мускулатурой Геркулеса и твердым, словно вырубленным из камня, лицом. Принимая во внимание эту примечательную наружность, даже самые толстокожие и бестактные из зевак косились на чету Быковых осторожно, исподтишка, опасаясь, как бы чересчур пристальное внимание не вывело угрюмого богатыря из душевного равновесия и он не сделал с невежей то, для чего, судя по внешности, был предназначен самой матерью-природой.

Каков Роман Данилович Быков изнутри, знали очень немногие, и эти немногие, как правило, не чаяли в нем души. Разумеется, его супруга Даша Быкова относилась к их числу, но ей, в отличие от всех остальных, незачем было раскладывать по полочкам достоинства и недостатки мужа: она просто была в него влюблена. «Влюблена, как кошка», — однажды призналась она Юрию Якушеву в минуту откровенности, наступившую после энного по счету стаканчика водки, и тот, зная обоих супругов как облупленных, отлично понял, что она имела в виду.

Роман Данилович выставил на столик контейнер с замаринованным по собственному рецепту мясом, выложил шампуры и совсем уже было собрался приступить к священному ритуалу приготовления шашлыка, как вдруг обнаружил, что костер практически прогорел, углей в нем явно недостаточно для стряпни, а хворост, подобранный в радиусе нескольких метров от кострища, вышел весь, до последней щепки.

— Ай-ай, непорядок, — со свойственным ему похоронным выражением лица посетовал подполковник Быков и, выпрямившись во весь свой двухметровый рост, окликнул жену: — Дарья Алексеевна, душа моя! Посодействовать не желаете? Принять, так сказать, посильное участие в процессе приготовления пищи…

— Не-а, — не оборачиваясь, отказалась от заманчивого предложения Дарья Алексеевна. — Я посильно поучаствую в процессе чуточку позже, на этапе приема пищи. А этап ее приготовления меня сегодня почему-то не привлекает. Давай договоримся о разделении труда.

— Чего это? — с угрозой, которая незнакомому человеку могла показаться нешуточной, переспросил подполковник.

— Очень просто, — все так же не оборачиваясь, пустилась в объяснения Даша. — Когда я дома на кухне готовлю ужин, ты сидишь на диване и смотришь телевизор, так?

— Ты сама не велишь путаться под ногами, — голосом трудного подростка, вызванного на допрос к директору школы, проворчал Быков. Он едва заметно улыбался, поглядывая по сторонам в поисках дров, и продолжал выкладывать из рюкзака немудреную снедь — помидоры, огурцы, свежую зелень, ржаной хлеб и все прочее, без чего в России обходится очень редкий пикник.

— Это несущественно, — с металлом в голосе отрезала Даша. — Ведь сидишь же? Сидишь, да еще как сидишь! Бывает, что и лежишь. И храпишь на весь дом, так что соседи мне потом еще неделю жалуются… Я стряпаю, ты смотришь телевизор — это нормально дома, после рабочего дня. А в выходной на природе пусть будет наоборот: ты стряпаешь, а я любуюсь пейзажем. И вообще, шашлык женских рук не терпит!

— «Москва слезам не верит», — безошибочно определил источник прозвучавшей цитаты Быков, который, уйдя с действительной службы на преподавательскую работу, не без удовольствия наверстывал упущенное, восполнял пробелы и расширял кругозор в том, что касалось культурных ценностей мирного времени. — Ну и наслаждайся своим пейзажем на голодный желудок! Это я к тому, — пояснил он, — что в четыре руки было бы быстрее.

— Я не тороплюсь, — утешила его Даша. — А свинья все равно мертвая, она не убежит.

— Дичь жареная, она не улетит, — сказал Быков. — «Бриллиантовая рука».

Блеснув познаниями в киноклассике, он подхватил с земли страховидный саперный тесак, который успешно использовал в качестве туристского топорика, и отправился за дровами.

Оставшись одна, Даша наконец обернулась и посмотрела ему вслед. Ее так и подмывало окликнуть мужа и предложить свою помощь или просто подняться и нанизать мясо на шампуры. Другое дело, что делать этого не стоило: если бы Быков действительно нуждался в ее помощи, просьба прозвучала бы иначе. Он вообще никогда не просил помочь ему в делах, с которыми хотя бы теоретически мог справиться самостоятельно. Откровенно говоря, Даша побаивалась, что однажды ее благоверный переоценит свои силы, не отличит простое от сложного и останется один на один с проблемой, которую уже не сможет решить без посторонней помощи.

Прогнав дурные мысли, она закурила новую сигарету и сосредоточила свое внимание на пейзаже, который и впрямь того стоил. За рекой лежали подернутые туманной дымкой заливные луга с разбросанными там и сям темными округлыми купами кустарника и одинокими кряжистыми дубами. Дубы были приземистые, раскидистые, как всегда бывает там, где деревьям не приходится наперегонки с собратьями тянуться к солнечному свету. Конические копны сена издалека смахивали на шатры кочевого племени, а стоявший в ложбинах туман напоминал стелющийся над землей дым многочисленных костров.

День выдался погожий, теплый — один из последних по-настоящему хороших, золотых деньков в уходящем году, — и Даша порадовалась тому, что они с мужем все-таки не поленились и выехали вдвоем на природу. Особенно приятным на этот раз почему-то казалось отсутствие компании — привычной, дружеской, веселой, но все-таки какой-то не такой, как хотелось бы. Собственно, удивляться тут было нечему. Все Дашины друзья остались в Москве, а друзей Романа и вовсе развели, разбросали по свету дороги бесчисленных локальных войн и вооруженных конфликтов, и даже те, кому посчастливилось остаться в живых, напоминали о себе лишь редкими открытками по праздникам да еще более редкими телефонными звонками. Те, кто окружал Дашу и Быкова сейчас, были милые, приятные, симпатичные люди — знакомые, приятели, сослуживцы, соседи — словом, кто угодно, только не друзья в истинном, изначальном значении этого слова. С ними было просто здорово проводить время, но так же здорово, а может быть, еще и лучше, вдруг оказалось разочек обойтись без них.

Единственным общим другом Даши и Романа Даниловича был Юрка Якушев — странный по нынешним прагматичным меркам, причудливо изломанный жизнью идеалист, добровольно променявший студенческую скамью и научную карьеру на сапоги и автомат. Он сейчас обретался в Москве — служил в спецназе ФСБ, чем Быков, кажется, был втайне очень недоволен. Когда-то Даша и Якушев вместе работали и даже несколько раз делили постель. Ничего не зная наверняка, Даша догадывалась, что эта подробность ее биографии мужу известна, — такой уж был человек Юрка Якушев, что вряд ли стал бы поддерживать со своим бывшим командиром отношения, не внеся в них предварительно полную и окончательную ясность. Реакция со стороны Быкова была нулевая, и Дашу это порой даже злило: он что, совсем не ревнует?!

Впрочем, это уже были нюансы, не имевшие ровным счетом никакого значения. Англичане говорят, что у каждого человека в шкафу хранится собственный скелет, и Даша Быкова, несмотря на свою молодость, была достаточно опытной и мудрой женщиной, чтобы не сомневаться в справедливости этого высказывания.

Ее размышления, уже готовые плавно перетечь в легкую дремоту, прервал шум двигателя и треск сухих веток под колесами подъехавшего автомобиля. Оглянувшись через плечо, она досадливо поморщилась: в нескольких метрах от их «Нивы» остановился разрисованный под зебру джип. Трубчатая рама «кенгурятника» и установленная на крыше хромированная дуга были густо усажены дополнительными фарами, на далеко выступающем вперед массивном бампере виднелся барабан лебедки. Выхлопная труба была выведена наверх, как у трактора, а по верхней части ветрового стекла тянулась наклейка с надписью по-английски: «The Beast» — «Зверь». В салоне на пределе громкости грохотала музыка — как и следовало ожидать, блатной шансон.

Из машины, весело гомоня, полезли коротко стриженные молодые люди, лица которых показались Даше не обезображенными печатью интеллекта. Она слегка напряглась, но тут из-за деревьев показался Быков с охапкой сухих сучьев в обнимку, и Даша, расслабившись, вернулась к созерцанию пейзажа.

Увы, это занятие уже не доставляло ей прежнего удовольствия. Мешала продолжавшая грохотать за спиной музыка, чужие голоса и откровенное позвякивание стекла, говорившее о том, что нежелательное присутствие посторонней и не слишком приятной компании в этом райском уголке будет вовсе не таким кратковременным, мимолетным, каким могло бы быть, окажись ребята в полосатом джипе воспитанными, тактичными людьми. Приехали, увидели, что место занято, развернулись и уехали — что может быть проще и естественнее, особенно если учесть, что на много километров вокруг те же сосны, та же река, те же заливные луга и ни одной живой души? Но не тут-то было! Ребятки явно не привыкли уступать кому бы то ни было в чем бы то ни было; наоборот, они привыкли, чтобы уступали им, и пережитые кем-то при этом негативные эмоции для них — просто источник дополнительного удовольствия…

Умнее всего сейчас, конечно же, было собрать вещи и уехать. Хороших, никем не занятых местечек вокруг действительно навалом, весь этот берег на добрых десять километров в обе стороны — сплошное хорошее местечко. Но Даша точно знала, что, сложив в багажник только что выгруженные из него нехитрые пожитки и усевшись в машину, ни в какое хорошее местечко уже не поедет, потому что настроение будет безнадежно испорчено. Унижение — вот как называется чувство, которое она испытала при одной мысли о том, чтобы безропотно, даже не дожидаясь приглашения, уехать отсюда.

С другой стороны, остаться на месте означало ввязаться в более или менее неприятный конфликт, что улучшению настроения тоже не поспособствует. И даже если дело обойдется без ссоры, хорошего все равно мало: пьяная компания и шансон во всю мощь динамиков по соседству — это совсем не то, ради чего они с Романом выбрались за город.

«Куда ни кинь, все клин», — подумала Даша с нарастающим раздражением. День был испорчен окончательно и безнадежно. Она хотела обернуться, чтобы поинтересоваться реакцией мужа на происходящее безобразие, но тут на плечо ей бесцеремонно опустилась чужая рука, приобняла, будто невзначай скользнув по груди, и один из приехавших в полосатом джипе молодых людей, опустившись перед ней на корточки, с гаденькой улыбкой уличного ловеласа сказал:

— Привет, красивая!

— Скучаем? — присоединился к нему, участливо склонившись над Дашей, второй.

Даша погасила окурок о подошву своего туристского ботинка и очаровательно улыбнулась.

— Уже нет, мальчики, — сказала она.

С неба, которое было бы по-настоящему голубым, если бы не повисшее над городом сизое марево выхлопных газов, светило по-осеннему мягкое, незлое солнышко. Дувший с утра ветер прогнал тучи и стих, так что на пригреве было по-настоящему тепло. О вчерашнем ненастье напоминали только темные пятна и полосы влаги вдоль бордюров и в трещинах асфальта, куда намело пыли. Где-то неподалеку размеренно шаркала дворницкая метла, и сквозь несмолкающий, похожий на океанский прибой шум большого города время от времени можно было услышать, как падает, с шорохом и негромкими щелчками задевая ветки, сорвавшийся с дерева мертвый лист.

Ростислав Гаврилович сидел на садовой скамейке в сквере, держа на колене свернутую газету, и рассеянно поглядывал по сторонам из-под козырька кепки, надетой не столько для того, чтобы защитить генеральскую лысину от непогоды, сколько из милосердия к прохожим, которых неизменно пугал обезобразивший его макушку страшный шрам. Одно время, сразу после выписки из госпиталя, Алексеев пытался носить парик, но привыкнуть к шраму (и даже к не всегда адекватной реакции на него окружающих) оказалось легче, чем к тому зрелищу, которое Ростислав Гаврилович наблюдал в зеркале, когда его надевал (парик, разумеется, а не зеркало).

Поблескивающие из-под козырька кепки солнцезащитные очки в сочетании с газетой придавали ему окончательно криминальный, шпионский вид, но тут Ростислав Гаврилович ничего не мог поделать: очки ему были необходимы, потому что вместе со шрамом он приобрел заболевание, в просторечье для краткости именуемое светобоязнью. Газету же генерал прихватил безо всякой задней мысли, просто затем, чтобы скоротать время и узнать новости, которых не было в оперативных сводках.

С новостями он просчитался, как, впрочем, и всякий раз, когда в голову ему взбредала эта блажь — почитать прессу. Материалы, что не были написаны под диктовку тех, кто платил газетчикам (или тех, кого они боялись), поражали разве что низким уровнем информированности авторов да убогостью их же фантазии. Все это заставляло вспомнить крылатое изречение (принадлежащее, кажется, Ярославу Гашеку): «Новости — это то, что от вас скрывают, все остальное — реклама».

О Верхней Бурунде в газете не было ни слова; вообще, средства массовой информации говорили на эту тему мало и невнятно. Генерал Алексеев не видел в этом ничего удивительного: рекламодателей в широком смысле этого слова данное государство-однодневка не интересовало, а информация о происходящих там событиях в силу ряда объективных причин была скудной, трудно поддающейся проверке и вряд ли достоверной.

И это было очень, очень плохо.

Ростислав Гаврилович вспомнил лицо и голос немолодой женщины — пожалуй, своей ровесницы, может быть, лишь чуточку моложе, — с которой переговорил буквально пару часов назад. Оставалось только гадать, как, каким чудом она его разыскала и сумела выйти на контакт. Их знакомство было мимолетным и ни к чему не обязывающим, а встреча — единственной и не особенно запоминающейся. Лет с тех пор прошло немало, и на протяжении всего этого времени генерал ничего об этой женщине не слышал. Конечно, муж и жена — одна сатана; кроме того, ее благоверный мог на всякий случай оставить ей координаты бывшего сослуживца. Правда, было непонятно, откуда эти координаты у него самого, да и подобные фортели никогда не были ему свойственны: муж этой дамы всегда четко отделял служебный долг от личных интересов и никогда не пытался использовать свое положение в корыстных целях. Впрочем, долго гадать не стоило. Верным, скорее всего, было первое предположение: с кем поведешься, от того и наберешься. Доведенная до отчаяния женщина способна на многое, а если она при этом еще и жена офицера — да не просто офицера, а опытного армейского разведчика, — о, тогда держись! Муж может сколько угодно скрывать от нее подробности, касающиеся своей работы, но жена, если это именно жена, а не холеная пиявка, круглые сутки занятая болтовней по телефону и полировкой ногтей, все чувствует сердцем и со временем овладевает способностями и навыками матерого резидента, не говоря уже о замашках командующего армией, в зачаточном виде свойственных любой женщине.

Суть дела, по которому она разыскала Ростислава Гавриловича, была предельно проста и стала ясна ему очень быстро. Женщина не кривила душой, говоря, что ей больше не к кому обратиться: насколько понимал генерал Алексеев, дело было заведомо гнилое, бесперспективное и ни одно наделенное маломальской властью официальное лицо не стало бы с ним связываться из опасения испортить себе карьеру.

(То же самое, к слову, он мог с чистой совестью сказать и о себе самом. Действуя официальным порядком, по команде, генерал ФСБ Алексеев мог добиться только медицинского освидетельствования на предмет психической вменяемости с последующим уходом в отставку: если болен — лечись, а если здоров и продолжаешь упорно нести заведомый бред, значит, пора, тебе, братец, на покой…)

Спору нет, официальные лица предприняли все шаги, которые были обязаны предпринять, — разослали запросы, сделали необходимые звонки, получили отрицательные ответы и развели руками: простите, мы сделали все, что было в наших силах. Это была чистая правда, и это было хуже всего.

В паспорте гражданина любой страны мира написано, что паспорт является собственностью данной страны, а владелец документа находится под ее защитой. Это тоже правда — до определенного предела. И только наивный глупец, полагающий себя центром вращения вселенной и не видящий дальше собственного носа, может заблуждаться по поводу отдаленности этого предела. Быть под защитой родной страны — примерно то же самое, что быть под защитой папы и мамы. Тут все зависит от того, насколько силен и влиятелен папа и насколько убедительной (или напористой и громогласной, что зачастую оказывается намного полезнее) умеет быть мама в спорах с соседями, школьными учителями и родителями одноклассников.

Но даже американец, у которого самый сильный «папа» и самая крикливая «мама» на всем белом свете, вряд ли может всерьез рассчитывать, что его великая страна объявит войну другому государству и вторгнется на чужую территорию только затем, чтобы выручить своего гражданина из неприятностей, в которые его угораздило впутаться по собственному недомыслию или в силу каких-то иных, более уважительных причин. Обратившаяся к Ростиславу Гавриловичу дама была далеко не глупа и отлично понимала, что официальным порядком помочь ей не может никто. Дипломатические переговоры — дело долгое и непростое, особенно если речь идет о переговорах с засевшей в лесистых предгорьях бандой вчерашних каннибалов, именующих себя борцами за свободу и независимость от другой точно такой же банды чернокожих разбойников, провозгласившей себя законным правительством. А высаживать парашютный десант на другом континенте с целью найти и вернуть на родину полтора десятка погнавшихся за длинным долларом строителей никто не станет: росту международного престижа страны это никоим образом не поспособствует, результат такой акции непредсказуем, а затраты на данное мероприятие заведомо несоизмеримы с его конечной целью.

И тем не менее, все отлично понимая, Екатерина Андреевна Саранцева пришла к Ростиславу Гавриловичу и попросила о помощи. И, вникнув в суть проблемы, генерал Алексеев был вынужден признать, что эта приятная во всех отношениях дама мастерски загнала его в угол, заставив выбирать между двумя «не могу».

С одной стороны, он не мог ей помочь, не рискуя по самые уши увязнуть в крайне неприятной, могущей иметь самые скверные последствия для него лично истории. А с другой — не мог отказать. Потому что в не столь уж давние времена муж Екатерины Андреевны подполковник Саранцев, нарушив прямой приказ командования, поднял свою группу по тревоге, угнал «вертушку» и, превратив в дымящиеся руины два аула, отыскал и вывез к своим попавшего в плен в бессознательном состоянии, полумертвого от ран и пыток полковника Алексеева. Саранцеву это даром не прошло: он не только с треском вылетел из армии, но и отсидел в колонии строгого режима два с половиной года из тех восьми, что щедро отмерил ему самый гуманный в мире российский суд.

Мишка Саранцев свалял большого дурака, действуя по слегка устаревшему принципу: «Русские своих на войне не бросают». Позднее выяснилось, что в сожженных аулах не было никого, кроме чеченских боевиков и арабских наемников, а спасенный такой дорогой ценой и в нарушение приказа полковник Алексеев располагал воистину бесценной оперативной информацией. Те, кто спустя два с половиной года вызволил Саранцева из тюрьмы, приняли это во внимание — в отличие от тех, кто его туда засадил. Но все это в сложившейся ситуации не имело значения: поднимая своих ребят по тревоге, Саранцев мог только предполагать, как все обернется. Для него лично та история кончилась в меру погано — чего он, разумеется, просто не мог не предвидеть. То есть дурака он таки свалял, и теперь сделать то же самое предлагалось Ростиславу Гавриловичу — если, конечно, он не хотел навсегда остаться в собственных глазах трусливой мразью, не затрудняющей себя возвращением долгов.

Невеселые размышления генерала были прерваны появлением в дальнем конце аллеи Якушева. Спец шел, держа руки в карманах короткой спортивной курточки, своеобычной легкой, пружинистой походкой и с самым благодушным видом поглядывал по сторонам. Росточка в нем было без какой-то мелочи два метра; при соответствующем крутом развороте плеч и ширине грудной клетки его фигура не казалась громоздкой от переизбытка с трудом втиснутой в едва не лопающуюся по швам одежду мускулатуры. У него было телосложение скорее легкоатлета или волейболиста, чем борца. Когда-то он подавал надежды в таком несерьезном, с точки зрения генерала Алексеева, виде спорта, как фехтование, но с тех пор утекло уже очень много воды, и теперь, если Якушев брал в руки холодное оружие, на его кончике больше не было защитного колпачка.

Наверное, это было логично. Если бокс, как и большинство видов борьбы, ведет свое начало от обыкновенной уличной драки, то фехтование и стрельба — это виды спорта, представляющие собой не что иное, как окультуренное, облагороженное, остановленное на полпути убийство. Точный укол рапирой, как и попадание в яблочко, означает смерть противника, пускай только условную. Записаться в секцию фехтования или стрелковый кружок можно случайно; можно, наверное, даже достичь определенных успехов, не задумываясь о том, чем ты, собственно, занимаешься, чему в конечном счете учишься. Но процент тех, кого привела в этот спорт неосознанная тяга к победе над противником не через его физическое унижение, как в других единоборствах, а через быстрое, аккуратное, техничное убийство, наверняка достаточно велик. И Якушев, надо полагать, относился именно к этому сорту людей, о чем сам, скорее всего, не догадывался. Насколько было известно генералу, в армию этого чудака привели романтические бредни пополам с неразделенной любовью. Но романтика романтике рознь. Как там было в песне? «Шпаги звон, как звон бокала, с детства мне ласкает слух…» А потом: «Вжик, вжик — уноси готовенького!» Чертовски романтично.

В общем и целом все это была чепуха. Юношеская любовь прошла, дерево романтики облетело, обнажив корявый скелет голой, неприглядной сути, и Якушев стал тем, кем стал. Он был скверным солдатом, ибо слишком любил рассуждать и зачастую оказывался много умнее тех, кто им командовал, что в строю, мягко говоря, не приветствуется, но зато отменным воякой, получившим свою кличку Спец не за здорово живешь. Для работенки, которую имел на примете Ростислав Гаврилович, парень подходил, как никто другой, и это было единственное, что действительно имело значение.

Предмет размышлений Ростислава Гавриловича тем временем приблизился, окинул его быстрым взглядом, без приглашения уселся рядом на скамейку и светским тоном не без яду осведомился:

— Это вы продаете славянский шкаф?

Такое обращение лишний раз подтверждало правоту генерала: строевой офицер из этого остряка был, как из бутылки молоток, и гонять его по плацу означало попусту тратить время, нервы и казенные деньги.

— Надеюсь, когда ты постареешь и перестанешь быть таким красавчиком, как сейчас, рядом с тобой окажется кто-нибудь, кто вернет тебе мой должок, — сказал Ростислав Гаврилович.

— Виноват, — покаянно произнес Якушев. — Просто не сумел сдержаться. Нет, правда, вам бы еще в газете дырки для глаз прорезать — ну вылитый шпик начала девятнадцатого века!

— Даже в девятнадцатом веке до нашей эры далеко не все шпики были идиотами, — заметил генерал Алексеев. — Перейдем к делу или ты еще немного позубоскалишь насчет моей внешности?

— Виноват, — повторил Спец. — Что у вас стряслось?

— У меня? — демонстративно изумился генерал. — С чего ты взял?

Якушев лишь пожал плечами и красноречиво усмехнулся. Голова у него, как всегда, была на месте, и рассуждал он вполне логично. По служебной необходимости генералы вызывают майоров к себе в кабинет, а не назначают встречу с глазу на глаз в скверике, расположенном на приличном удалении от упомянутого кабинета.

— Ладно, умник, шутки в сторону, — сдаваясь, сказал Ростислав Гаврилович. — У меня действительно кое-что стряслось. И я должен сразу оговориться: то, о чем пойдет речь, — не приказ, а личная просьба.

— Честно говоря, не ощущаю разницы, — с усмешкой сообщил Якушев.

— Ощутишь, — пообещал Ростислав Гаврилович. — Это не за коньяком сгонять, поверь. И ты действительно можешь отказаться, причем без каких-либо негативных последствий.

Якушев снова усмехнулся, и генералу стоило большого труда не поморщиться: он и сам почувствовал, насколько неубедительно это прозвучало. Он не собирался кривить душой, но, наверное, все-таки покривил, потому что и сам не знал, как отреагирует на отказ, сможет ли после этого относиться к Спецу по-прежнему. А если не сможет, упомянутые негативные последствия парню гарантированы: без надежного прикрытия сверху этот баламут в два счета навлечет на свою непутевую голову целый вагон неприятностей.

— За мной должок, — сказал генерал. — Его необходимо срочно вернуть. Вышло так, что вернуть его сам, своими руками, я не в состоянии — годы не те, да и дела не отпускают.

— Я слушаю, товарищ генерал, — прервал затянувшуюся паузу Якушев.

— Надеюсь, что слушаешь, — ворчливо огрызнулся Ростислав Гаврилович. — И полагаю, что вправе рассчитывать на твое внимание… Что ты знаешь о Верхней Бурунде?

— И вы туда же, — хмыкнул Якушев. — Просто помешательство какое-то…

— Я задал вопрос, — напомнил генерал.

Спец пожал широкими плечами, вынул из кармана сигарету, покатал в пальцах и спрятал обратно в карман.

— О Верхней Бурунде я знаю только то, о чем трещали по телевизору, — сказал он. — Свеженькое, с пылу с жару, самопровозглашенное государство на севере Центральной Африки. Как я понял, ребята затеяли военный переворот с целью захвата власти, но кишка у них оказалась тонка, они ушли в леса, установили контроль над парой провинций и объявили себя независимым государством. А законному правительству в свою очередь оказалось не по плечу их раздавить, разогнать и восстановить территориальную целостность государства. В общем, что-то в этом роде там, в Африке, по-моему, происходит непрерывно, и единственное, что кажется примечательным в этой истории, — это внимание, уделенное ей нашими СМИ. Это ведь даже не беспорядки в Египте, а просто драка стаи макак из-за грозди бананов.

— Больше всего на свете не люблю две вещи: расизм и негров, — цитатой из бородатого анекдота отреагировал на неполиткорректное высказывание Якушева Ростислав Гаврилович. — Это все?

— По телевизору болтали о возобновлении разработки какого-то угольного месторождения и даже, кажется, строительстве железной дороги — для транспортировки угля, как я понял. По-моему, это какой-то бред. Какая-то высосанная из пальца независимость — даже не автономия, а именно независимость, — угольные копи какие-то… Откуда в Центральной Африке уголь?

— Перспективность разработки месторождения подтверждена заключением независимой экспертной компании, — нейтральным тоном напомнил Ростислав Гаврилович.

— Экспертам, конечно, виднее, — пожал плечами Якушев и вдруг сел ровнее, заинтересованно повернувшись к собеседнику всем корпусом. — Постойте, постойте! Где, говорите, работал этот чудак с гранатой — Орешин, кажется? Представительство независимой коммерческой экспертной компании? И как раз по оценке запасов полезных ископаемых… Ну и чуйка у вас, товарищ генерал! С такой чуйкой вам бы в органах работать! Только связи я все равно пока не вижу…

— Возможно, ее и нет, — успокоил его Ростислав Гаврилович. — А если есть, то нас она, скорее всего, не интересует. Откровенно говоря, на республику Верхняя Бурунда как таковую мне лично наплевать с высокого дерева. Просто где-то там пропал один хороший человек, которому я многим обязан…

— Один? — уточнил Якушев.

— Вообще, их там примерно полтора десятка, но я знаком только с одним.

— Ага, — глубокомысленно объявил Спец. — Тогда понятно, откуда она вдруг нарисовалась, эта республика. Непонятно только, на кой ляд она вам понадобилась.

Генерал немного помолчал, вперив в него изумленный взгляд сквозь темные стекла очков, а потом, сообразив, что имел в виду этот умник, усмехнулся:

— Вот тут ты, братец, не угадал. Это не группа военных советников, и поехали они туда не партизанить, а строить ту самую железную дорогу, о которой ты только что упомянул. Последние новости из этой Бурунды слышал?

— Последнее, что я слышал, — это что правительственные войска перешли в наступление и отобрали у повстанцев приличный кусок территории, которую те контролировали. Вскользь прошло упоминание об использовании танков и боевых вертолетов. Я понял так, что законное правительство перехватило где-то деньжат, прикупило пару списанных железок и решило использовать полученное таким путем военное преимущество, покуда это самое преимущество не заглохло и не встал вопрос о покупке к нему запчастей. И, пока у воюющих сторон не кончатся боеприпасы, там будет твориться ад кромешный.

— В котором, — подхватил Ростислав Гаврилович, — бесследно затерялись полтора десятка российских граждан. Один из этих граждан как-то раз вытащил меня буквально с того света…

— Я понял, — перебил его Якушев. — Посылать главарю разбойничьей шайки, который бегает по лесам от правительственных войск, консульские запросы бессмысленно, а отправлять туда десантно-штурмовой батальон экономически нецелесообразно. Топливо, боеприпасы, амуниция, харчи, выплаты солдатам за участие в боевых действиях, и все это ради нескольких гражданских лиц, которых, между прочим, никто туда на аркане не тянул… В общем, выберутся сами — хорошо, а не выберутся — бабы новых нарожают.

— По форме грубовато, — заметил генерал Алексеев, — но основную суть ты уловил. Понимаешь, этот человек…

— Не надо, товарищ генерал, — сказал Якушев. — Вы многим обязаны ему, я — вам. Получается взаимозачет… Да и вообще, мне еще в первой моей учебке объяснили, что десант своих в беде не бросает. Может, тут, в России, я бы с половиной из них на одном поле по большой нужде не присел, но это тут, а там — другое дело. Там они для меня — свои. Короче, когда заброска?

Мимо с громким гудением и шорохом прокатился небольшой трактор, сметая опавшую листву навешенной сзади цилиндрической щеткой. Генерал немного помедлил с ответом, пережидая эту помеху, и, когда стало потише, сказал:

— Сроки и способ заброски — это мелкие технические детали, которые мы обсудим, как только ты соберешь группу.

Спец шумно поскреб в затылке. Лицо у него было озадаченное.

— Группу? — переспросил он. — А одному нельзя?

— А основания?

— Самые общие, — без запинки ответил Юрий. — В той ситуации, которую мы имеем, что один человек, что пять — капля в море. Чтобы действовать напролом, силой, там нужна небольшая армия, которую нам с вами, во-первых, не навербовать — прямо скажем, не олигархи, а умирать за идею нынче как-то немодно, — а во-вторых, не протащить через полтора континента так, чтобы этого никто не заметил. Это первое. Второе: я уже действовал в составе группы в схожих обстоятельствах, и желания снова наступать на эти грабли у меня, извините, нет. Следить за собой и отвечать за себя одного как-то, знаете ли, проще и спокойнее.

— Я тебе сто раз говорил, что ты одиночка, — напомнил Ростислав Гаврилович, — а ты спорил, чудак. В общем, решать тебе. Только, когда будешь решать, помни, что твоей задачей является не создание комфортных условий для себя, а поиск и спасение людей. Справишься один — в добрый час, мне это только на руку, потому что дешевле обойдется. Но, если есть хотя бы тень сомнения… В общем, подумай. Даю сутки на размышление.

— Могу быть свободным? — спросил Якушев.

Генерал кивнул. Юрий легко поднялся, сунул в уголок рта сигарету, которая уже давно не давала ему покоя, и вынул из другого кармана зажигалку.

— Еще одно, — сказал Ростислав Гаврилович.

Спец вынул сигарету изо рта.

— Да?

— Спасибо, сынок.

— Пока не за что, — отмахнулся Якушев и наконец-то закурил, пустив по ветру легкое, тающее на лету облачко дыма.

Собирая дровишки, Роман Данилович терзался угрызениями совести. Лето нынче не задалось. Сначала его попросили подменить захворавшего коллегу в летнем курсантском лагере, и он не смог отказаться (да, честно говоря, и не хотел, что бы ни плел перед отъездом жене). Потом коллега выздоровел, и они уже начали паковать чемоданы, но тут у соседей сверху прорвало водопроводную трубу. Возвращаться после отпуска в руины никому не хотелось, а ремонт как-то незаметно съел то, что планировалось потратить в Сочи. Потом Даша, которая никогда не болела, ухитрилась в середине августа подхватить свирепую ангину, и не успели они оглянуться, как лето кончилось. Вышло, как у попрыгуньи-стрекозы, что лето красное пропела, — правда, с точностью до наоборот: свое лето они не пропели, как намеревались, а бездарно профукали, проведя его в каких-то бестолковых хлопотах и мелочной суете.

Даша, разумеется, ни словом, ни взглядом не выразила своего недовольства, но Роман Данилович предполагал, что таковое имеет место быть. Почему? Да потому! Потому что, чтобы человек был доволен, для этого необходим повод. А отсутствие повода для довольства автоматически может рассматриваться как повод для недовольства. Логично? Еще бы нет! А если жена недовольна, кто виноват? Муж. Логики в этом уже гораздо меньше, но так принято считать, и подполковник Быков не собирается с этим спорить. Потому что он и сам так считает: женился — хоть поперек себя ляг, но сделай так, чтоб жене не на что было пожаловаться! Так мужику по жизни положено. Кем положено, почему, зачем — неважно: положено, и точка. А свое так называемое равноправие полов отдайте тому, кто его придумал. Кларе Цеткин на могилку положите, а лучше — прикопайте, чтоб ветром обратно по свету не разнесло…

Вернувшись к костру, он с легким неудовольствием обнаружил, что за время его отсутствия картина здесь переменилась, причем явно не в лучшую сторону. «Ага, — подумал он, — тогда такой вопрос: если недоволен муж, кто в этом виноват? То-то, что жена! Хорошая вещь — логика. А главное, правдивая, жизненная. Ведь что получается? На минуту же нельзя оставить! Отлучился дровишек подсобрать, и, пожалуйста, любуйся: вокруг нее уже толпа ухажеров!» Изменения выражались в размалеванном под зебру джипе с кучей дополнительных фар, «кенгурятником» и лебедкой, который, словно не найдя себе другого места на безлюдном лесистом берегу, остановился чуть ли не бок о бок с «Нивой» Быковых. В машине надрывалась музыка, и крепкие, стриженные мало не наголо молодые ребята сноровисто выгружали из багажника провизию — в основном картонные ящики с водкой и запаянные в полиэтилен блоки пивных бутылок.

Повод для недовольства был налицо, хотя Даша тут была явно ни при чем. На мгновение она обернулась, скорчила недовольную гримаску, а затем, заметив мужа, снова стала разглядывать реку. Роману Даниловичу это показалось лестным — за ним, как за каменной стеной, и так далее, — но справедливости ради ему пришлось напомнить себе, что для невозмутимости у Даши имеются и другие причины, его лично никоим образом не касающиеся.

Он спокойно подошел к костру, свалил на землю свою ношу, подбросил в угасающий огонь пару-тройку сучьев и вплотную занялся шашлыками. Молодые люди из джипа, числом четыре, уже разгрузили привезенные с собой горюче-смазочные материалы и, судя по поведению, приступили к активному поиску неприятностей. Роману Даниловичу показалось немного странным, что они приехали на природу без баб; видимо, молодым людям это тоже показалось не вполне правильным, потому что двое из них, с некоторой опаской покосившись на Быкова, начали бочком дрейфовать в сторону Даши. Двое других направились прямиком к Роману Даниловичу с явным намерением его нейтрализовать — как именно, каким из множества существующих способов, должно было выясниться в ближайшее время.

Сноровисто нарезая саперным тесаком лук, Роман Данилович про себя мысленно подивился наблюдаемой картине. Она словно вся, целиком, пришла сюда из лихих девяностых, разве что джип был посовременнее тогдашних угловатых сундуков да ребятки щеголяли не в тренировочных костюмах и кожаных куртках, а в разномастном камуфляже, который ничего не говорил о роде их занятий. Нынче так может одеться кто угодно — рыбак, охотник, грибник, обыкновенный дачник, сотрудник частной охранной фирмы, бандит… Список можно продолжать до бесконечности, но зачем? Камуфляжным тряпьем сегодня завалены все рынки и магазины, как будто на свете наступило всеобщее полное разоружение, армию упразднили, а содержимое военных складов пытаются распродать через торговую сеть, чтоб добро не пропадало. Или, наоборот, как будто человечество готовится к тотальной всепланетной войне всех со всеми и загодя запасается обмундированием…

Чтобы не быть неправильно понятым, он отложил в сторону и прикрыл пропитанной мясным соком газеткой свой страховидный тесак, а затем принялся перемешивать в пластиковом контейнере мясо — пятерней, как полагается по священным и незыблемым правилам приготовления шашлыка, принятым в средней полосе России. В отличие от Даши, закаменевший затылок которой выдавал крайнюю степень владевшего ею раздражения, Роман Данилович не испытывал ярко выраженных отрицательных эмоций по поводу присутствия на берегу посторонних лиц. Он был кадровый боевой офицер и за десятилетия службы привык отдыхать — вести дружеские беседы, принимать пищу, выпивать и даже спать — в любых условиях, хоть по пояс в болоте, хоть под ураганным огнем противника. Поэтому появление нарушившей их с супругой уединение компании его не особенно напрягало. Другое дело, что вновь прибывшие явно не разделяли его миролюбивого настроения, но это уже были их личные проблемы.

Способ, избранный парнями для решения этих проблем, не вызывал у подполковника Быкова ни восторга, ни осуждения: кто он, в конце концов, такой, чтобы судить и давать советы незнакомым людям? Ребята не виноваты, что их плохо воспитали; виноваты, как водится, семья, школа и армия — либо в лице плохих командиров, не сумевших выбить из сопляков дурь, либо в лице военкома, который за взятку или по недосмотру поверил, что эти крепыши не годны к несению строевой службы.

— Слышь, мужик, — подойдя, обратился к Быкову один из молодых людей, — давай собирай свою полевую кухню и заканчивай портить пейзаж. Мы отдохнуть приехали…

— Мы тоже, — кротко заметил Роман Данилович. Парламентер остановился в паре метров от стола, на расстоянии, исключавшем (по его мнению, которое было ошибочным) возможность прямого силового контакта. Это указывало на наличие у него какого-никакого глазомера, развитого инстинкта самосохранения и некоторого количества серого вещества — увы, явно недостаточного для верной оценки ситуации и принятия правильного решения. Он, как и его приятели, строил свои расчеты на примитивной арифметике: четыре больше, чем один, значит, волноваться не о чем. — Мне проблемы не нужны, — почти просительно добавил Быков, — но на самом-то деле мы первые сюда приехали.

— Первые приехали, первые и уедете, — безапелляционно объявил второй парламентер, заметно ободренный миролюбием противника, которое ошибочно принял за проявление трусости.

— Скорей отвалите — целее будете, — добавил первый. — Мы-то с Волохой ничего, а вот приятели наши — пацаны горячие…

Со стороны реки вдруг послышался короткий удаляющийся вопль, за которым последовал шумный, тяжелый всплеск.

— О, — тоном, каким говорят о погоде, заметил стоявший лицом к реке Быков, — один уже остужается. Вы, чем впустую языками чесать, лучше б друзьям помогли. Плавать-то они хоть умеют или как?

«Парламентеры», как по команде, развернулись на сто восемьдесят градусов. Один из их спутников куда-то исчез, и о его местонахождении можно было догадаться лишь по доносившимся из-под обрыва звукам — беспорядочному плюханью, плеску воды и перемежаемому дробным лязгом челюстей прочувствованному мату.

Второму из «горячих пацанов» приходилось туго. С первым Даша явно поторопилась, отправив его за пределы досягаемости раньше, чем успела отвести душу. Женщина она была разумная, здравомыслящая, умела честно признавать свои ошибки и теперь, внеся необходимые поправки, катила незадачливого ухажера не к реке, а от нее, в сторону костра. В этом процессе активно участвовали все четыре ее конечности; ухажер, бывший на голову выше ее и, наверное, раза в два тяжелее, пытался сопротивляться, но пока что ему не удавалось даже толком подняться на ноги.

Зрелище было впечатляющее и в высшей степени поучительное — для тех, разумеется, кто не утратил способности и желания чему-то учиться. «Парламентеры», похоже, не имели ни того, ни другого. Забыв о Быкове, который не выказывал ни малейшего намерения принять участие в увеселении, они ринулись на выручку своему приятелю. Тот из них, что был чуточку проворнее и сообразительнее, наклонился на бегу и прихватил из принесенной Романом Даниловичем кучи дров длинный кривой сук.

Быков открыл рот, но промолчал: Даша сама заметила угрозу и приняла необходимые меры. Бросив забавляться со своей стокилограммовой живой игрушкой, она красивым боковым ударом отправила измочаленного противника отдохнуть на травке и вернулась в боевую стойку, чтобы отразить новую атаку. Набежавший «парламентер» махнул своей двухметровой дубиной; госпожа Быкова легко уклонилась, нырнув под удар и заодно сократив дистанцию до минимума. Пройдя через пустоту, дубина с силой уткнулась концом в землю; буквально в следующее мгновение владелец этого первобытного оружия свернулся калачиком и повалился на бок, почти одновременно получив три сокрушительных удара: кулаком в солнечное сплетение, коленом в пах и на закуску локтем по основанию шеи.

Даша ловко завладела выпавшей из разжавшихся пальцев дубиной. Быкову стало интересно поглядеть, что она будет с ней делать, и он поглядел. Драгоценная Дарья Алексеевна управлялась с кривой двухметровой лесиной так, словно с ней и родилась. Для начала она сделала короткий точный выпад, как копьем, ткнув последнего из нападавших дубиной в брюхо. Нападавший послушно сложился пополам; когда толстый сук с треском переломился о его хребет, Роман Данилович вернулся к стряпне. Лука было нарезано уже вполне достаточно, и разжалованный собственной супругой в повара подполковник принялся неторопливо нанизывать мясо на шампуры, чередуя сочные куски свинины с колечками лука и ломтиками помидоров.

Судя по доносившимся до него звукам, лишь частично заглушаемым грохочущей в салоне джипа музыкой, Даша продолжала давать выход своему раздражению. «Куд-да-а, куда пополз?!» — услышал Роман Данилович азартный возглас жены, за которым последовал звук смачной оплеухи. Кто-то заверещал, как попавший в силки заяц. «Болевой», — подумал Быков, аккуратно откладывая в сторону готовый шампур и принимаясь за следующий. Неторопливо работая руками, он размышлял о несовершенстве окружающего мира — в частности, о существенно осложняющей людям жизнь невозможности с первого взгляда определить, кто перед тобой: друг или враг, хороший человек или подонок, беззащитная жертва или опытный инструктор по боевым единоборствам.

От этих размышлений его отвлек безболезненный, но весьма ощутимый толчок в бедро. Опустив глаза, Быков увидел причудливо разрисованную красными потеками, разбитую вдребезги физиономию, которая с испугом и изумлением взирала на него снизу вверх одним глазом. Второй глаз заплыл живописным фингалом, который уже приобрел цвет спелой сливы и обещал вскоре почернеть. Рукав камуфляжной куртки был наполовину оторван, а сама куртка, как и прочие предметы гардероба, была мокра насквозь, из чего следовало, что о судьбе сброшенного Дарьей Алексеевной в реку гражданина можно не беспокоиться: подтверждая справедливость известной поговорки, он даже и не думал тонуть.

— Она что, бешеная? — прохрипел, обращаясь к Быкову, непотопляемый гражданин и, дождавшись короткого утвердительного кивка, взмолился: — Убери ее на хрен!

— Не могу, — показывая ему наполовину нанизанный шампур, ответил Роман Данилович, — видишь, руки заняты. Да и здоровьем я, в отличие от вас, дорожу. Вот кто тебя, лба здоровенного, надоумил в октябре купаться? Ты вот что. Пока совсем не простыл, давай-ка выключай свою шарманку, а то из-за нее ни черта не слышно. Выключай, зови друзей, грузите обратно в машину свое барахло и отчаливайте. Только перед девушкой извиниться не забудьте.

— Перед кем?! — с горькой иронией воскликнул купальщик и, не дожидаясь ответа, направился к джипу. Первые два шага он сделал на четвереньках, а затем, спохватившись, с заметным усилием принял более или менее вертикальное положение.

Роман Данилович вернулся к прерванному занятию. Потом музыка стихла. Быков поднял глаза, намереваясь похвалить своего недавнего собеседника, оказавшегося неожиданно благоразумным, и понял, что поторопился: не вняв доброму совету уносить ноги подобру-поздорову, «купальщик» решил переломить ход сражения. В руках у него было кое-что пострашнее сухого соснового сука, а именно охотничье ружье со скользящим затвором помпового типа — на вид довольно дорогое и с вместительным, на всю длину ствола, трубчатым магазином. Подтверждая серьезность своих намерений, мокрый до нитки гражданин с подбитым глазом передернул затвор. Быков подождал еще немного, надеясь, что разум возобладает и заряд картечи уйдет в безоблачное небо, но ствол дробовика начал опускаться, нащупывая цель, более досягаемую, чем Луна или Альфа Центавра, из чего следовало, что шутки кончились и пришло самое время вмешаться.

Роман Данилович аккуратно отложил в сторону шампур с нанизанными на него кусками мяса, взял пустой и, не примериваясь, метнул его. Раздался тупой металлический лязг, и одноглазый стрелок изумленно воззрился на торчащую из пробитой насквозь дверцы в нескольких сантиметрах от его ребер витую стальную рукоятку с загнутым в колечко концом. Затем он перевел взгляд на Быкова. Подполковник подбросил в воздух саперный тесак, поймал его за рукоятку, красноречиво взвесил на ладони и негромко сказал:

— Не балуй.

Несостоявшийся стрелок бережно, словно боясь повредить, положил ружье на землю.

— Брек! — звучно похлопав в ладоши, громко, на весь берег, провозгласил Быков. — Всем спасибо, представление окончено!

Против этого не возражал никто, даже Даша, которая, во-первых, уже отвела душу, а во-вторых, больше не видела перед собой никого, кто был способен простоять на ногах достаточно долго, чтобы она могла замахнуться. Быков сходил к джипу, забрал свой шампур, выбросил, работая затвором, патроны из ружья, для надежности насыпал в ствол песка, вернулся к столу и снова занялся мясом.

К тому моменту, когда он начал пристраивать шампуры над пышущими жаром углями, разрисованный под зебру джип уже укатил. Даша подняла перевернутый стул, уселась на прежнее место — спиной к костру, лицом к реке — и закурила. Убедившись, что шашлыки пока не требуют его внимания, Быков откупорил бутылку красного сухого вина, налил бокал и, поколебавшись, отнес жене.

— Успокоилась? — спросил он, вручая ей свое подношение.

— А я и не волновалась, — ровным голосом сообщила Даша. — Эх, ты, мужчина! Хоть бы заступился!

— С чего бы вдруг? — изумился Роман Данилович. — А как же разделение труда? Я стряпаю, ты развлекаешься — разве не так мы договорились?

Даша плотоядно ухмыльнулась в бокал, из чего следовало, что успокоилась она еще не до конца.

— А ловко ты на преподавательской работе навострился языком чесать, — заметила она, возвращая мужу пустой бокал. — На кривой козе не объедешь — дипломат! Раньше за тобой такого не наблюдалось.

— Старею, — только наполовину притворно вздохнул Роман Данилович. — Обрастаю мхом…

— Угу, — иронически поддакнула Даша. — То лапы ломит, то хвост отваливается…

— Чего? — удивился Быков. Заполняя пробелы в своем образовании, до отечественных мультфильмов он еще не дошел — да, честно говоря, и не собирался доходить, как не собирался осваивать тонкое искусство вышивания крестиком или учиться играть на фортепьяно.

— По-моему, у нас где-то была водка, — сменила тему Даша. — Может, плеснешь?

— Ого, — с уважением произнес Роман Данилович.

— Для дезинфекции, — пояснила Даша. — Никак не могу отделаться от ощущения, что подцепила от этих козлов какую-то заразу.

— Сей момент, — пообещал Роман Данилович и, помахивая пустым бокалом, направился к столу.

По дороге он дал небольшого крюка, чтобы посмотреть, что это там краснеет среди жухлой травы и рыжей прошлогодней хвои. Эта штуковина лежала примерно в том месте, где многоуважаемая Дарья Алексеевна вдохновенно метелила того из своих ухажеров, которому не посчастливилось остаться на берегу и принять на себя первый, самый мощный и сокрушительный заряд ее праведного гнева.

Упомянутая штуковина при ближайшем рассмотрении оказалась маленькой книжицей в твердом коленкоровом переплете. Она лежала лицевой стороной вниз, так что прочесть надпись на обложке не было никакой возможности. Покосившись на жену, которая по-прежнему сидела к нему спиной и смотрела в заречные дали, Роман Данилович быстро наклонился и поднял книжицу.

Это было удостоверение помощника депутата областной думы. По всему выходило, что заразу не заразу, а крупные неприятности Даша таки нажила.

— Слуги народа, чтоб вам ни дна ни покрышки, — пробормотал Быков.

— Что ты говоришь? — не расслышала Даша.

— Денек, говорю, хороший, — громко произнес Роман Данилович. — Унылая пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса…

Нараспев декламируя памятные со школьной скамьи строки, он подошел к костру, сдвинул в сторонку шампуры и бросил удостоверение на подернутые тонким седым пеплом, рдеющие угли. Красный коленкор вспучился, пошел пузырями, задымился и вспыхнул. Поворошив угли прутиком, чтобы скорее горело, Быков подавил тяжелый вздох и пошел за водкой, в которой теперь нуждался едва ли не больше, чем его жена.

Взяв разбег, тяжелый транспортный «Ил» с эмблемой МЧС России на фюзеляже с неожиданной при его внушительных габаритах легкостью оторвался от рубчатого бетона взлетно-посадочной полосы и, поднявшись в струящийся от нестерпимого зноя воздух, начал стремительно набирать высоту. Дозаправка в Найроби была последней посадкой на территории Черного континента, где экипаж почти два месяца помогал местным властям бороться с лесными пожарами, грозившими перерасти в масштабную экологическую катастрофу. Теперь этот казавшийся нескончаемым дымный ад остался позади, машина взяла курс домой.

Предполетный таможенный досмотр вылился в пустую формальность: даже у славящихся своим основанным на глубоко укоренившемся комплексе неполноценности гонором местных чиновников хватило совести не докучать мелочными придирками людям, которые помогли им справиться с бедой. Если кто и осматривал самолет со всей возможной тщательностью, так это сами члены экипажа: безалаберность африканских механиков давно стала притчей во языцех, да и о вполне реальной возможности ненароком прихватить с собой десяток-другой нелегальных мигрантов вряд ли стоило забывать. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше; Россия — не эталон благополучия, но на свете хватает мест, где людям живется намного хуже, и Африка почти целиком, от края до края, представляет собой как раз такое местечко.

Помимо топлива, в Найроби самолет принял на борт двух пассажиров. Это были дочерна загорелые молодые люди, одетые с некоторым намеком на официальность — в темные брюки и белые рубашки с коротким рукавом. При себе каждый имел дорожную сумку; кроме того, пассажиры везли с собой крупногабаритный груз — большой, около двух метров в длину и метра в высоту, прочный деревянный ящик защитного цвета с ручками по бокам. Ящик доставили на подкатившем к грузовой аппарели «Ила» микроавтобусе и подняли на борт два грузчика-африканца, обращавшиеся с ним с повышенной осторожностью, которая, вне всякого сомнения, стоила владельцам ящика немалого количества кенийских шиллингов.

Экипаж относился к пассажирам со сдержанной неприязнью, выражавшейся в том, что пилоты и техники заговаривали с ними только в случае крайней необходимости, а в остальное время старательно их не замечали. Паспорта у ребят были дипломатические, но летчики сделали уже достаточно оборотов вокруг земного шара, чтобы научиться с первого взгляда отличать дипломата от сотрудника спецслужб. Эти двое с долей вероятности, приближающейся к ста процентам, относились к последней из упомянутых категорий государственных служащих. Одинаково непроницаемое выражение лиц, предельно бедная мимика, манера держаться и односложная речь выдавали в них секретных агентов не хуже, чем если бы на лбу у каждого было вытатуировано название начисляющего им зарплату силового ведомства. Причем было невооруженным глазом видно, что это не резиденты службы внешней разведки, а боевики, специализирующиеся на выполнении грязной работенки как за пределами родины, так и внутри ее священных рубежей.

Ящик, который везла в Россию эта колоритная парочка, был заперт на большой висячий замок производства всемирно известной фирмы, изделия которой прославились своей высокой надежностью и непревзойденной устойчивостью к попыткам взлома. На проушине, в которую была продета дужка замка, болталась на просмоленной бечевке заметная издалека дипломатическая печать. Экипаж впервые видел, чтобы дипломатическую почту возили в таких объемах, да еще и в такой упаковке, но интересоваться содержимым ящика летчики не стали: им такое любопытство было не по чину. Впрочем, и без расспросов было ясно, что речь, вероятнее всего, идет о какой-то контрабанде. Бортинженер, заметивший просверленные в боковой стенке ящика отверстия, предположил, что «дипломатическая почта» представляет собой какое-то экзотическое животное. «Хорошо, если одно», — заметил по этому поводу командир экипажа. «И не ядовитое», — добавил второй пилот.

Когда транспортник набрал заданную высоту и занял отведенный диспетчером аэропорта Найроби воздушный коридор, один из сидевших на откидной лавке в просторном грузовом отсеке пассажиров вынул из кармана брюк сигареты и закурил. Второй, задрав ногу и поддернув брючину, снял укрепленную на лодыжке открытую матерчатую кобуру, из которой торчала изогнутая рукоятка револьвера. Переложив тупоносый «смит-вессон» в карман, молодой человек обернул пустую кобуру ремнем и затолкал в свою дорожную сумку.

В ящике, подтверждая высказанную бортинженером догадку, послышалась какая-то возня и глухие удары.

— На волю просится, — сказал тот из пассажиров, который курил. — Затек небось, размяться хочет.

— А то, — усмехнулся второй, роясь в сумке. — Поди, не президентский «люкс»!

— За что боролся, на то и напоролся, — афористично и вполне равнодушно объявил пассажир с сигаретой и выдул в сторону ящика длинную струю дыма. — По мне, так пускай бы стучался. Авось не сдохнет, а я потерплю, у меня нервы крепкие.

— У меня тоже, — сказал его напарник. — А как насчет экипажа?

Стук прекратился, и из ящика начали доноситься звуки, которые вряд ли могло издавать какое-либо животное, пусть даже самое экзотическое, за исключением разве что крупного попугая. «Эй, начальник! — коверкая слова и путая ударения, глухо, как из-под подушки, кричала воспитанная каким-то уркой птица. — Открывай, мне на парашу надо!»

— Да угомони ты, наконец, этого юмориста, — сказал курильщик.

— Так я же ищу, — продолжая рыться в сумке, огрызнулся напарник. — Куда ж оно… Ага, есть. Не ори, — обратился он к ящику, — сейчас откроем.

Курильщик затоптал на железном полу окурок, покосился на закрытую дверь пилотской кабины, порылся в карманах и, вынув связку ключей, выбрал из нее нужный. Половинки сломанной печати полетели под скамейку, бечевка лопнула с негромким треском, не выдержав мощного рывка, ключ дважды провернулся в замке, и тот повис на откинутой хромированной дужке. Второй пассажир уже стоял рядом с ящиком, держа в одной руке медицинскую склянку, а в другой — свернутый вчетверо носовой платок. Он занял позицию со стороны торцовой стенки и кивнул своему товарищу. Тот откинул крышку.

Внутри ящика обнаружился немолодой африканец в сандалиях на босу ногу, грязноватых светлых брюках и не первой свежести белой рубашке с длинным рукавом — надо полагать, один из тех самых нелегалов, проникновения которых на борт опасались члены экипажа.

— Ежкина кочерыжка, — щурясь от света и берясь руками за края ящика, сказал он на ломаном русском. — Вы что, уморить меня решили?

— Тебя как звать-то, болезный? — полунасмешливо поинтересовался курильщик, с брезгливым любопытством разглядывая его сверху вниз.

— Ганнибал, — демонстрируя недурное знание российской истории, ворчливо сообщил нелегальный мигрант, — Ибрагим Петрович.

— Арап Петра Великого, стало быть, — с понимающим видом кивнул курильщик.

— Хватит скалиться, а то в Москве кое-кто из тебя самого арапа сделает, — пригрозил безбилетный пассажир. — Лучше помоги выбраться, я себе в этой коробке все бока отлежал.

— Сейчас, — пообещал курильщик, — только галоши надену.

Похоже, смысл этого идиоматического выражения африканцу был хорошо известен. Внезапно разлившийся по отсеку резкий, туманящий сознание запах эфира подсказал остальное; безбилетник рванулся, но было поздно: стоявший у него за спиной «дипломат» ловким движением запечатал ему рот и нос пропитанным хлороформом платком. Курильщик схватил самозваного Ганнибала за руки, не давая сопротивляться; африканец несколько раз конвульсивно содрогнулся всем телом и затих.

Не особенно церемонясь, напарники связали «Ганнибалу» конечности, залепили рот широким скотчем и уложили беднягу обратно в ящик. Курильщик швырнул туда же извлеченную из сумки поношенную светлую куртку, захлопнул крышку и запер ящик на замок, а второй сопровождающий заново опечатал ценный груз, достав все необходимое для этого из своей дорожной сумки.

— Арап Петра Великого, — усевшись на скамью и доставая новую сигарету, задумчиво повторил курильщик. — Не понимаю, на кой черт он сдался хозяину. Ты не знаешь? Вот и я не знаю. Как будто без него в российских тюрьмах мало этой черномазой сволочи! Бери любого на выбор и делай с ним что хошь. А этот вдобавок еще и старый, его даже на запчасти не разберешь… Хоть бы и вправду не издох, хозяин нам за него головы носами к пяткам поставит.

— Не издохнет, — заверил напарник, от нечего делать вращая барабан вынутого из кармана револьвера. — Яс дозой еще ни разу не ошибался, да и здоровенный он, как лось, даром что немолодой…

Обернувшись всем телом, курильщик выглянул в иллюминатор, но не увидел ничего, кроме пронзительно-синего неба да похожей на освещенное ярким солнцем снежное поле пелены облаков далеко внизу. Докурив сигарету, он привалился лопатками к стеганой обшивке борта, в последний раз покосился на ящик, более не подающий признаков жизни, и закрыл глаза. Его напарник уже дремал — он был настоящий солдат и, как положено солдату, пользовался любой представившейся возможностью соснуть часок-другой и мог захрапеть, казалось, даже стоя.

Перелет был продолжительным, но спокойным, без отклонений от курса, грозовых фронтов, зон турбулентности и прочих напастей. Родина встретила вернувшийся из долгой командировки борт ясным небом и почти полным безветрием, и в положенный срок он благополучно приземлился на подмосковном аэродроме МЧС. Гул двигателей стих, нижний край грузовой аппарели коснулся земли. Лихо подкативший дизельный погрузчик газанул, выплюнув из выхлопной трубы клуб густого черного дыма, и бодро вкатился по наклонной плоскости в распахнутое брюхо транспортника. Стоявший на его подножке человек в армейском камуфляже о чем-то коротко переговорил с загорелыми пассажирами, которые теперь были одеты вполне по погоде. Печать с ящика была снята, замок открыт; встречающий бегло осмотрел доставленный из далекой Африки груз, убедившись, что тот не пострадал, коротко кивнул и собственноручно закрыл и запер ящик ключом, который ему торжественно вручил один из сопровождающих. Дизельный мотор затарахтел громче, отполированные до тусклого блеска стальные клыки подъемника поддели ящик, и погрузчик задним ходом скатился по аппарели на бетон посадочной полосы. Человек в камуфляже по-прежнему стоял на подножке, держась рукой за боковую стойку.

Вскоре погрузчик вкатился в широкие ворота одного из стоящих за пределами летного поля складских ангаров. Снаружи уже начали сгущаться сумерки, и в ангаре горел свет, из-за громадных размеров помещения казавшийся тусклым. Люминесцентные лампы свисали на длинных проволоках с теряющегося во мраке потолка, освещая громоздящиеся вдоль стен штабели каких-то ящиков, тюков и металлических контейнеров. На свободном пространстве недалеко от ворот стояла черная «тойота»-седан, так основательно заляпанная грязью, словно только что вернулась с ралли, где наравне с заряженными джипами участвовала в призовой гонке по бездорожью.

Ящик с живым грузом был аккуратно опущен на бетонный пол, водитель погрузчика получил заранее оговоренную мзду и укатил, избавив заинтересованных лиц от своего нежелательного присутствия. Приехавший с ним человек в камуфляже отпер замок и откинул крышку. Из ящика послышалось яростное мычание.

Из «тойоты» выбрались два человека. Один из них был одет вполне прилично, другой, как и его коллега, доставивший ящик, щеголял в камуфляже и высоких армейских ботинках. Общими усилиями чернокожего нелегала извлекли из ящика, поставили на ноги и развязали. Он сразу же попытался упасть; его подхватили и держали под руки до тех пор, пока в затекших конечностях не восстановилось кровообращение. Все это время бедняга яростно мотал головой и мычал. Человек в штатском сорвал с его рта скотч, и африканец немедленно разразился длинной матерной тирадой, звучавшей довольно забавно из-за сильного акцента.

— Вы что творите, суки?! — немного стравив пар, возмущенно осведомился он. — Руки пустите, козлы, я сейчас штаны намочу!

Его отпустили, и он, отбежав на пару шагов и повернувшись к встречающим спиной, стал с громким плеском мочиться на угловой ящик ближайшего к машине штабеля. На ящике виднелась нанесенная по трафарету надпись: «Точное оборудование. Не бросать! Беречь от влаги».

— А чем ты, собственно, недоволен? — с ленивой издевкой сказал ему в спину человек в штатском. У него была круглая румяная физиономия, увенчанная густой шапкой жестких темных волос, линия которых начиналась чуть ли не от бровей. — Можно подумать, твоим предкам, которых возили в Америку в трюмах пиратских кораблей, было лучше! Тут, конечно, не Америка, а Россия, зато и ехал ты не месяц, а всего несколько часов.

— Суки, — застегивая ширинку, повторил африканец. — Козлы вонючие, волки позорные, твари…

— Ария заморского гостя, — сказал один из людей в камуфляже. — Не счесть алмазов в каменных пещерах…

— Заколебал, — устав от комплиментов в свой адрес, сказал другой и ткнул оратора в ребра электрошокером.

Послышался короткий, сухой треск разряда. Темнокожий знаток русской ненормативной лексики замолчал на полуслове и рухнул, как бык под обухом мясника.

— Так-то лучше, — с удовлетворением констатировал крепыш в штатском. — Пакуйте.

«Заморского гостя» снова связали, залепили ему рот, надели на голову пыльный мешок, в котором, судя по некоторым признакам, не так давно хранился картофель, и забросили в багажник «тойоты». Мягко хлопнули дверцы, двигатель завелся, чуть слышно зашелестев приводными ремнями. Водитель включил фары, и густо забрызганная грязью российских проселков иномарка плавно выкатилась из ангара, вскоре без следа растворившись в синих подмосковных сумерках.

— Ну вы, блин, даете, — сказал Юрий Якушев, вновь обретя способность издавать звуки более осмысленные, чем возгласы радости и изумления.

Его бока все еще ощущали на себе последствия медвежьих объятий Романа Даниловича, спина онемела от дружеских хлопков его могучей ладони, а на щеках сохли поцелуи его законной супруги Дарьи Алексеевны.

— Помаду вытри, — посоветовал Быков. — А то выглядишь, как тот чудак из рекламы дезодоранта.

Радостно ухмыляясь, Юрий закрыл входную дверь и посмотрелся в зеркало на стене прихожей. Вид у него и впрямь был предосудительный. Даша была женщина яркая и при этом прямая и бесхитростная — настолько, разумеется, насколько вообще может быть прямой и бесхитростной представительница слабого пола. Красилась она нечасто, а когда красилась, макияж наилучшим образом отражал ее характер, то есть был бесхитростным и ярким, как боевая раскраска североамериканского индейца. С точки зрения Юрия, покрывающие его физиономию многочисленные красные отпечатки делали его похожим не столько на парня из телевизионной рекламы мужского дезодоранта, сколько на жертву подслеповатого вампира, долго пытавшегося, но так и не сумевшего найти и прокусить яремную вену.

Машинально сунув руку в карман, Юрий вспомнил, что одет по-домашнему, в спортивные шаровары, и что носового платка при нем, таким образом, нет. Воровато покосившись в сторону гостиной, откуда доносились голоса и шаги нежданных, но дорогих гостей, он наспех удалил с лица следы Дашиного темперамента рукавом висящего на вешалке старого армейского бушлата.

Только войдя в гостиную, он окончательно оправился от радостного шока и вспомнил, что ему сейчас, мягко говоря, не до дружеских посиделок. На полу рядом с диваном красовался, вывалив внутренности, наполовину собранный рюкзак, на столе шелестел кулером включенный ноутбук, на экран которого была выведена скудная подборка сообщений мировых информационных агентств — все, что Юрию удалось накопать в Интернете о самопровозглашенной республике Верхняя Бурунда и запасах полезных ископаемых на севере Центральной Африки. В окне, которое в данный момент не являлось активным, любой желающий мог ознакомиться с личными делами завербовавшихся в Бурунду и ни разу со времени отъезда не давших о себе знать родным и близким строителей. Юрию показалось, что новенький загранпаспорт, лежащий на столе рядом с ноутбуком, чуть сдвинут в сторону. Это было не то чтобы скверно, но и не шибко хорошо, поскольку вклеенная в этот подлинный, с какой стороны ни глянь, документ фотография Юрия Якушева, с точки зрения Быкова и Даши, скверно вязалась с пропечатанными под ней анкетными данными. Если верить написанному, владельца паспорта звали Дмитрием Сергеевичем Мурашовым и проживал он вовсе не в Москве, а в Калужской области.

— Вы бы хоть предупредили, — обратился Юрий к гостям. — На дворе, считай, ночь, а в доме шаром покати…

— Никаких проблем, — заявил Быков. Отодвинув хозяина с дороги, как неодушевленный предмет, он вернулся в прихожую и подхватил с пола потрепанный армейский рюкзак, с которым приехал. — Айда на кухню, что ли, все равно мясо разогревать придется.

Рассевшись вокруг кухонного стола, они выпили по первой. В углу гудела и ворчала микроволновка, от которой уже начал распространяться умопомрачительный аромат жареного на углях мяса. Даша, которой отчего-то не сиделось на месте, потрошила холодильник, выставляя на стол все, что Юрий не успел изничтожить перед долгой отлучкой и что могло хотя бы условно сойти за закуску.

— Ну вы молодцы, — бросив за щеку подсохший огрызок колбасы, не совсем внятно сказал Юрий. — Я уже и ждать перестал. Совсем, думаю, они в своей Рязани укоренились, мхом обросли. А вы — бац! — приехали.

Даша бросила на него быстрый взгляд через плечо, но промолчала. Юрий и сам чувствовал, что его речь прозвучала слегка двусмысленно и могла быть воспринята как проявление истинно московского гостеприимства: я, конечно, рад вас видеть, но все это несколько неожиданно и не совсем кстати — вернее сказать, совсем некстати. Короче, чайку, так и быть, попейте и — марш-марш, своим ходом на вокзал…

— Вы не ждали, а мы приперлись, — подтверждая его подозрение, проворчал Быков. — Извини, так уж вышло. Сами не собирались, а потом как-то вдруг надоело все, захотелось прошвырнуться — людей посмотреть, себя показать, глянуть, как ты тут живешь-можешь… На пару дней не приютишь?

— Да хоть на пару лет, — сказал Юрий. — Вещи-то ваши где — в машине? Ну и зря. Ты, Данилыч, меня просто удивляешь. Это тебе на новой службе такие манеры привили? Что за китайские церемонии? Ей-богу, как не родной!

Даша опять промолчала и зачем-то снова полезла в холодильник, где уже не осталось ничего, кроме бутылочки с остатками уксусной эссенции, некоторого количества луковой шелухи и пары сморщенных картофелин. Быкову прятаться было некуда, и Юрий без труда прочел отобразившееся на его твердокаменной физиономии замешательство.

— Вещи? — для разгона переспросил Роман Данилович. — Да нет, мы так, налегке.

Юрий молча наполнил рюмки. На Быкове был надет своеобычный камуфляж, от которого за версту разило костром, и тяжелые армейские ботинки. Дашин наряд не выглядел столь милитаристским, но ее застиранные облегающие джинсы, старенькая курточка, свитер и туристские башмаки на толстой подошве так же мало подходили для посещения театров, выставок, дорогих бутиков и светских мероприятий, как и пятнистая одежка ее благоверного. Картину дополняли внезапность визита (даже Быков, не говоря уже о Даше, не имел привычки сваливаться как снег на голову) и рюкзак, в котором не нашлось ни приличной одежды, ни зубных щеток, зато нашелся свеженький, хоть и остывший, шашлык, а также хлеб, зелень, полбутылки водки и примерно столько же красного сухого вина. Если Юрия не обмануло зрение, стеклянный блеск в глубине рюкзака означал бокал, а лежавшая рядом с бокалом, обернутая тряпицей штуковина подозрительно напоминала саперный тесак. Для семейной пары, решившей провести несколько дней в Москве — людей посмотреть и себя показать, как выразился Быков, — этот багаж выглядел, мягко говоря, не вполне подходящим.

— За дружбу, — подняв рюмку, провозгласил Юрий. — За прямоту, искренность и открытость отношений, которые она предполагает.

Быков, явно не сдержавшись, крякнул от неловкости. Даша торопливо чокнулась с присутствующими и выпила залпом. Микроволновка мелодично звякнула и перестала гудеть, свет внутри ее погас, и Даша, вскочив раньше, чем Юрий успел ее остановить, выставила на стол курящееся ароматным паром блюдо с шашлыками.

Якушев немедленно подцепил на вилку приглянувшийся кусок, мимоходом убедившись, что оставленное шампуром сквозное отверстие находится там, где положено, и, стало быть, шашлык приготовлен именно на углях, а не каким-то иным существующим ныне способом, сунул его в рот и, с аппетитом жуя, светским тоном осведомился:

— И давно вы в бегах? Давайте колитесь.

Быков сделал изумленное лицо.

— Кто в бегах?

— Кончай, Данилыч, — сказал Юрий. — Я врал намного убедительнее даже в старшем дошкольном возрасте. Пудрить людям мозги — не твоя стихия.

— Это факт, — вздохнула Даша.

— Вздыхай, вздыхай, воительница, — проворчал Быков. — Террористка. Без пяти минут политзаключенная.

— Они мне документы не показывали, — упрямо набычилась Даша.

— Отставить, — не дал Роману Даниловичу ввернуть ответную реплику Юрий. — Поцапаетесь потом, без свидетелей. Выкладывайте, чего опять натворили?

— Ничего особенного, — кротким голоском примерной ученицы сказала Даша.

— Почему «опять»? — тоном оскорбленной невинности одновременно с ней возмутился Быков. — Наливай, — добавил он, подумав.

Юрий налил. Роман Данилович выпил, крякнул, шумно понюхал хлебную корку, а затем коротко и сухо, по-военному, изложил суть происшествия. В художественные подробности он не вдавался, но, зная эту парочку, их было очень легко домыслить. Юрий терпел, сколько мог, а потом все-таки не вытерпел и разразился неприлично громким ржанием.

— Ой, не могу, — простонал он. — Помощник депутата… Целовать, так королеву, воровать, так миллион — так, что ли?

— Вот дурак, — сказала Даша, старательно хмурясь, и, не удержавшись, прыснула в кулак.

— Веселитесь, веселитесь, — мрачно проворчал Роман Данилович. — Я тоже обхохотался. Подъезжаю к дому, а там уже полон двор ментов. Бронежилеты, каски, «калаши» — банду террористов брать приехали, не иначе. Смех, да и только!

— Да ладно, — не поверил Якушев. — Неужели четыре здоровенных лба не постеснялись накатать заявление на женщину?

— А зачем на женщину? — демонстрируя завидное здравомыслие, возразил Быков. — Заявление можно написать и на меня. Меня упакуют, а с этой террористкой, — он кивнул на Дашу, — разберутся как-нибудь по-другому.

— Пусть только попробуют, — воинственно заявила Дарья Алексеевна, сдув со лба челку.

— Они попробуют, — с мрачной уверенностью предрек Роман Данилович. — Эффект неожиданности потерян, и придут они не вчетвером и не с пустыми, мать его, руками. Ч-черт! Отдохнули, называется… Ты извини, — обратился он к Юрию, — и не думай, что я того… ну вроде испугался…

— Не испугался? — делано изумился Якушев. — Жаль, было бы любопытно посмотреть. Я бы это зрелище даже на видео заснял. А потом выложил бы в Интернет. Ролик назывался бы «Испуганный Ти-Рекс». Все, кто с тобой знаком, были бы просто в рептильном восторге!

Быков угрожающе засопел, Даша улыбнулась — впрочем, без особого веселья.

— Хрен дождетесь, — сказал Роман Данилович. — Я, правда, за Дарью волнуюсь. Депутата этого я знать не знаю, но каков поп, таков и приход. Судя по помощнику, народный избранник нам попался еще тот.

— Ну, если у них рыльце в пушку, это просто расчудесно, — сказал Юрий. — Нет, ребята, вы все правильно сделали. Квартира моя в вашем полном распоряжении…

— И сколько нам тут сидеть? — сердито перебил Быков. — Может, ты нам постоянную регистрацию оформишь?

— Если захотите, могу подсуетиться, — пообещал Юрий. — Выбор за вами. А проблема ваша уладится, я думаю, за пару дней, максимум за неделю. Сейчас сделаем один звонок, и дело в шляпе…

Роман Данилович насупился. Его недаром прозвали Ти-Рексом: он был из той породы людей, которая в наши дни считается вымершей, как динозавры, и слово «блат» в его устах звучало как грязное ругательство.

— А это удобно? — спросил он, постаравшись облечь свое недовольство в самую дипломатичную форму, на какую только был способен.

— Удобно, — не моргнув глазом солгал Якушев.

На самом деле генерал Алексеев подобных вещей не терпел, и при иных обстоятельствах он был бы последним, к кому Юрий рискнул бы обратиться с такой просьбой.

— Удобно, — повторил он, — потому что необходимо. Я бы это и сам как-нибудь утряс, но…

— Уезжаешь, — подсказала Даша.

— Глаз-алмаз, — улыбнулся Якушев.

— Далеко?

Юрию захотелось поморщиться. Даша явно пыталась хотя бы на время увести разговор в сторону от неприятной темы. Осуждать ее за это было трудно, вот только избранное ею направление Якушева не устраивало: по части дипломатии и вранья он был далеко не так силен, как хвастался минуту назад, и разговор о предстоящей поездке казался ему довольно скользким.

— В отпуск, — ляпнул он и немедленно ужаснулся: — Господи, что я несу?!

— Отдых — дело святое, — тут же наказал его за необдуманную реплику Быков. Упрека в его голосе не было, но легче Юрию от этого не стало.

Чтобы скрыть замешательство, он встал и, подойдя к окну, выглянул во двор. Двор был до отказа забит автомобилями, среди которых Якушев без труда разглядел и узнал наперекосяк втиснутую на чудом оставшийся свободным крошечный пятачок асфальта «Ниву» Ти-Рекса. Населявшие старый дом на Кутузовском пенсионеры потихонечку вымирали, их квартиры заселялись людьми, подходившими к жизни с другими мерками. Слово «Лада» эти люди произносили с пренебрежением и насмешкой, и принадлежащая Быкову потрепанная гордость советского автопрома выделялась среди их сверкающих лаком иномарок примерно так же, как сам Роман Данилович в своем поношенном камуфляже выделялся бы из толпы офисных служащих.

— Данилыч, — продолжая смотреть в окно, сказал Юрий, — а ты знаешь, что машину на чужое место поставил?

— А куда мне ее — к тебе на балкон втащить? — резонно возразил Ти-Рекс. — Что значит «чужое место»? Там ничья фамилия не написана, асфальт — он общий.

— Будешь этим утешаться, когда тебе все четыре колеса на лоскуты порежут, — сказал Юрий. — Давай-ка, пока суд да дело, я ее отгоню в одно тихое местечко. Там она и целее будет, и, если ты вдруг в розыске, ни одна собака ее не найдет. А вы на моей поездите, как белые люди. А? Прямо сейчас, пока трезвый.

— Тогда поехали вместе, — немедленно выступил со встречным предложением Быков. Врать он не умел, но, как всякий хороший командир, был знатоком по части военных хитростей, то есть умел хитрить сам и понимал, когда хитрят другие. — Туда двумя машинами двинем, а оттуда на твоей. Оно и скорее получится, и на такси сэкономим.

— А я? — спросила Даша.

— А ты найди в шкафу белье, постелись, поплавай в ванне и баиньки, — на правах хозяина распорядился Якушев.

— Со стола не прибирай, мы потом еще посидим, — добавил Быков, а потом, спохватившись, вопросительно взглянул на Юрия: — Или?..

— Да нет, — покачал головой тот, — никакой спешки. Я еще даже билеты не взял, а если бы и взял, что с того? Все равно, пока не буду твердо уверен, что у вас все в порядке, никуда не поеду.

На данный момент это была беспардонная ложь, но Юрий очень надеялся, что Ростислав Гаврилович в этот раз в порядке исключения попридержит свою принципиальность, пойдет навстречу, и ложь, таким образом, приобретет статус чистейшей правды. Он был процентов на девяносто уверен, что так оно и будет и что его превосходительству для этого не придется делать над собой каких-то специальных, чрезвычайных усилий, идти на сделку с совестью и наступать на горло собственной песне. Генерал ФСБ — такой же человек, как все простые смертные, но, как говорится, такой, да не такой. По роду своих занятий он лучше кого бы то ни было знает истинную цену всем, сколько их есть на белом свете, табу, общественным установлениям, законам и этическим нормам и в интересах дела готов не моргнув глазом нарушить их все — хоть по отдельности, хоть скопом. Он может быть столпом морали и законности, когда это ему удобно, или беспринципным, вероломным жуликом, когда в этом возникает необходимость. А тут дело чистое, ясное, и все, что требуется от господина генерала, чтобы его уладить, — это просто пошевелить пальцем: снять трубку, набрать номер и отдать короткое распоряжение.

«Колесики в колесиках», — с оттенком неловкости подумал Юрий, когда, натягивая в спальне джинсы, сообразил еще кое-что касающееся сложившейся ситуации.

Проходя через гостиную, он непринужденно, будто невзначай, взял со стола и сунул во внутренний карман куртки новенький загранпаспорт со своей фотографией, выданный на чужую фамилию.

Помещение представляло собой пустую коробку из скучного серого бетона со следами дощатой опалубки на всех четырех стенах. Окон не было; в одной из стен виднелась обитая железом дверь с зарешеченным окошечком. Снаружи окошечко было оборудовано заслонкой, в данный момент закрытой и, надо полагать, надежно запертой на засов. Ручка с внутренней стороны двери отсутствовала, а единственным ее украшением можно было считать испещрившие серую оцинкованную жесть рыжие потеки ржавчины. Над дверью горела электрическая лампочка, забранная прочным решетчатым колпаком из толстой стальной проволоки. Плафона, который рассеивал бы режущий глаза свет, не было. Воздух был спертый и влажный, с потолка через неравные промежутки времени срывались и с тяжелыми шлепками падали на пол крупные капли конденсата. Пол был темным от сырости, в углублениях поблескивали лужицы воды. На полу, на стенах — словом, повсюду, кроме потолка, — темнели какие-то бурые пятна, потеки и кляксы, о природе и происхождении которых почему-то не хотелось думать. Пахло здесь скверно, дышалось тяжело; коротко говоря, помещение представляло собой классическую средневековую темницу, с той лишь разницей, что здесь было светло.

Свет включился недавно, секунд пятнадцать или двадцать назад. Он едва заметно помаргивал, как будто напряжение в сети было неравномерным или где-то в цепи слегка отходил контакт. Лампочка в решетчатом колпаке чуть слышно жужжала, готовясь перегореть. На любого, кому доводилось сюда войти, мгновенно наваливалось непереносимое ощущение тоски и безнадежности. Это был дополнительный психологический эффект, к достижению которого никто специально не стремился; помещение строилось так, чтобы при минимуме затрат обеспечить максимум надежности, а что до психологического давления, то те, по чьему приказу строилась эта бетонная нора, умели оказывать его самостоятельно, без привлечения вспомогательных средств.

Из коридора послышался глухой шум, шаги нескольких человек, короткий скрежет, словно кто-то нечаянно задел бетонную стену чем-то тяжелым, металлическим. Раздалось глухое невнятное мычание, и сдавленный от натуги мужской голос простонал: «Тяжеленный, сука!» — «Человекообразные обезьяны — они такие, — пыхтя, откликнулся другой. — Это нам в цирке да в игровых фильмах детенышей показывают. А ты пойди в хороший зоопарк да глянь на взрослого самца шимпанзе — это же такой облом тамбовский, что смотреть жутко! Метра два в высоту, широченный, как шкаф, и ни капли жира — одна, мать ее, мускулатура. Такого вдвоем хрена лысого от земли оторвешь, а уж если двинет ненароком — пишите письма мелким почерком…» — «Дыхание поберегите, — сказал от самой двери третий голос, тоже мужской, в котором звучали начальственные нотки. — И шевелите фигурами, хозяин уже на подходе». — «Сам попробуй, — сквозь зубы предложил первый голос. — А распоряжаться любой дурак… может». — «Любой может, но не любому доверяют», — наставительно сообщил тот, что стоял у двери.

Звук шагов и тяжелое пыхтение приблизились, лязгнул засов, и дверь отворилась. Первым в помещение вошел обладатель начальственного голоса — невысокий, плотный, с густой шапкой темных волос, линия которых отстояла от бровей на каких-нибудь пять сантиметров. Он был одет в темный деловой костюм и белую рубашку с однотонным галстуком, а в выражении его круглой румяной физиономии с маленькими живыми глазками угадывалось что-то такое, из-за чего ее обладателя так и подмывало назвать унтером. На самом деле он имел чин майора, но это мало что меняло: рожденный унтер-офицером, унтер-офицером он и оставался — в душе, в мыслях и в поступках. Да и мера возложенной на него ответственности больше приличествовала старшине или, в крайнем случае, прапорщику, чем офицеру с двумя просветами на погонах. Его фамилия была Швырев; хорошо зная ему цену, хозяин держал его при себе за собачью преданность и неспособность самостоятельно рассуждать, каковая неспособность автоматически исключала вероятность неповиновения или, упаси боже, обдуманного предательства с его стороны.

Швырев нес стул с вертящимся сиденьем — не современное офисное кресло на колесиках, а громоздкую металлическую конструкцию на массивной чугунной крестовине, обтянутую потрескавшимся от старости коричневым дерматином, один взгляд на которую воскрешал в памяти интерьеры сберкасс, зубоврачебных кабинетов, почтовых отделений и армейских аппаратных времен застоя. Швырев с лязгом опустил этот раритет на пол в центре помещения и, отдуваясь, отступил в сторонку.

Вслед за ним, едва протиснувшись сквозь дверной проем, в помещение, пыхтя и сопя, вошли двое крепких мужчин в камуфляжных костюмах без погон и знаков различия. Один из них был обрит наголо, короткие волосы другого были сплошь седыми, хотя, судя по виду, он едва перешагнул сорокалетний рубеж. Держа под мышки, они волочили третьего, явно пребывающего в бессознательном состоянии. Это был крупный грузноватый мужчина в светлой куртке спортивного покроя; его голова безвольно свешивалась на грудь, и на первый взгляд могло показаться, что на ней надета каракулевая шапка с черным кожаным верхом. При ближайшем рассмотрении, однако, «шапка» оказывалась обрамленной седыми курчавыми волосами лысиной — правда, черной, как сапог, с синеватым отливом, характерным для коренных обитателей глубинных областей Африканского континента.

Охранники, в данный момент больше напоминавшие грузчиков, только что втащивших на пятый этаж концертный рояль, с огромным облегчением опустили свою ношу на стул. Африканец безвольно завалился на бок, его усадили ровно; потом бритоголовый охранник взял его за шиворот и, наклонив вперед, стал возиться с наручниками, что сковывали за спиной его руки. Швырев вышел; седой охранник присел на корточки и, кряхтя, извлек из кармана обрезок прочной нейлоновой веревки, чтобы привязать лодыжки пленника к облупленной чугунной ноге кресла. Голова африканца запрокинулась на спинку. У него было круглое лицо, в чертах которого усматривалось несомненное сходство с мордой пожилого орангутанга, — не хватало разве что рыжих косматых бакенбард. По левой щеке от виска до нижней челюсти тянулся уродливый, неправильно сросшийся рубец; в седых курчавых волосах застрял мелкий мусор явно растительного происхождения, рукав и левый бок светлой куртки были испачканы землей: пленника доставили сюда в багажнике машины Швырева, который накануне ездил в деревню, где обитала его теща, за картошкой.

Бритоголовый наконец справился с замком наручников и высвободил из-за спины африканца его правую руку, намереваясь приковать ее к подлокотнику кресла. Внезапно черная с розоватой изнанкой ладонь сомкнулась на запястье бритоголового, сдавив его с неожиданной, пугающей силой; левая рука пленника метнулась вперед, как атакующая кобра, и вцепилась скрюченными пальцами в глотку охранника. Одновременно с этим африканец резко поднял согнутую ногу; челюсти седого тюремщика лязгнули, когда колено пленника со страшной силой ударило его в подбородок, и он мешком пятнистого тряпья отлетел к стене.

Черные пальцы все глубже вонзались в горло противника, мертвой хваткой стискивая кадык. Африканец ударил бритоголового в лицо кулаком свободной руки, из сломанного, свернутого набок носа ручьем хлынула кровь, и бритоголовый скорчился на полу, схватившись обеими руками за раздавленную гортань. Он хрипел и кашлял, брызгаясь кровью, ноги в начищенных до блеска армейских ботинках судорожно скребли по бетону.

Африканец уже был на ногах. Пистолет бритоголового в мгновение ока перекочевал из кобуры на его боку в руку недавнего пленника. Это был «стечкин» — излюбленное, хотя и слегка морально устаревшее оружие русского спецназа. Он обладал массой достоинств, главным из которых африканцу в данный момент представлялся его солидный вес. Второй охранник уже начал подниматься с пола, пьяно поматывая головой, и пожилой нелегал использовал упомянутое достоинство, с силой обрушив рукоятку пистолета на покрытый короткой седой щетиной затылок. Охранник издал странный квакающий звук и ничком распластался на полу. Африканец склонился над поверженным противником, а когда выпрямился, в руках у него было уже два пистолета, а карман тесноватой для него светлой куртки оттягивали две запасные обоймы.

Из коридора послышалось приближающееся дребезжание, и через несколько секунд вернувшийся Швырев вкатил в камеру металлический столик на колесах, вроде тех, на которых зубные врачи раскладывают свои похожие на орудия палача-изувера профессиональные причиндалы. Сходство усиливалось тем, что на вафельном полотенце, покрывавшем верхнюю поверхность столика, действительно были разложены всевозможные инструменты и приспособления — вряд ли имеющие отношение к зубоврачебной практике, но не менее, а может быть, и более жуткие, чем разнокалиберные сверла и блестящие, с хищно изогнутыми челюстями щипцы дантиста.

Преодолевая высокий порог, майор сосредоточил внимание на столике, опасаясь рассыпать свой пыточный арсенал. Эта осторожность дорого ему обошлась: творящийся в камере непорядок Швырев заметил, когда было уже поздно. Не тратя времени на придумывание новых приемов, притаившийся за дверью пленник ударил его по затылку рукояткой «стечкина», и гордящийся своим майорским чином унтер рухнул, с грохотом опрокинув столик. Вскоре он уже был прикован к креслу двумя парами наручников, а во рту у него, плотно туда забитое, торчало кепи одного из охранников, для надежности закрепленное обернутым вокруг головы брючным ремнем.

Поставив оба пистолета на боевой взвод, пленник бочком выскользнул из камеры. Помимо вполне объяснимых тревоги и растерянности, он испытывал знакомое чувство душевного подъема, приходившее в минуты опасности, которую он был в силах преодолеть.

Правда, в такие переплеты он не попадал уже давненько, а пожалуй, что и никогда. Стоивший немалых усилий и очень большой крови пост президента самопровозглашенной республики Верхняя Бурунда с некоторых пор стал полковнику М’бутунга нужен, как запущенный сифилис, да и радости приносил немногим больше. Пьер Мари М’бутунга был матерый лис и, как любой лис, заранее позаботился о том, чтобы в норе, которую представляло собой его государство, имелся запасной выход. Когда правительство, против которого он уже не первый год небезуспешно воевал, внезапно двинуло на него невесть откуда взявшиеся танки и боевые вертолеты, господин президент понял, что настало время этим выходом воспользоваться. Он уже выжал из мероприятия, именуемого борьбой за независимость Верхней Бурунды, все, что можно, и даже немножечко сверх того. Спору нет, деньги на покупку оружия у него в этот момент имелись, и недостатка в соответствующих предложениях его превосходительство не испытывал. Чего ему не хватало, так это времени; к тому же он не без оснований полагал, что сумеет найти деньгам лучшее применение, чем закупка танков, которые пережили «Бурю в пустыне» и были устаревшими уже тогда, когда Россия продавала их Саддаму Хусейну.

Спасти Верхнюю Бурунду было уже нельзя, и однажды ночью его превосходительство покинул служивший ему столицей поселок, не потрудившись поставить народ и армию в известность о своем срочном отъезде. В полном соответствии с существующей договоренностью верные люди помогли ему пересечь линию фронта и тайно, ибо враги искали его по всему континенту, добраться до Найроби. Борт российского МЧС, который должен был доставить бывшего президента в давно ставшую для него второй родиной страну холодных снегов и горячо любимой русской водки, приземлился в аэропорту кенийской столицы с опозданием всего на сутки, что, с учетом местной специфики, можно было считать верхом пунктуальности. В самолет экс-президент также попал без проблем, а вот дальше начались приключения, о природе которых он мог только догадываться.

Впрочем, кое-какие соображения на этот счет у него имелись. Вероятнее всего, на одном из этапов операции произошла утечка информации. В результате этой утечки кто-то, имевший достаточно широкие возможности и полномочия, проведал, что президент М’бутунга может рассматриваться не просто как чернокожий жулик, а как добыча — пускай не самая крупная на свете, зато сравнительно легкая. Деньги лишними не бывают — эту русскую поговорку бывший полковник заучил наизусть еще во времена учебы в Рязанском училище ВДВ. Он находил ее справедливой, и богатый жизненный опыт, в том числе и нынешние приключения, убеждал, что подавляющее большинство населяющих планету индивидуумов разделяют его мнение. Деньги не пахнут, а долларам свойственно сохранять платежеспособность в любой точке земного шара, даже там, где при слове «Америка» люди скрежещут зубами от ярости, плюются и густо палят в воздух из автоматов Калашникова. Поэтому полковник М’бутунга не видел ничего странного в том, что в далекой Москве нашелся кто-то, кто решил мимоходом наложить лапу на его нажитый трудом и риском капитал. Курочка по зернышку клюет, как говорят все те же русские; чтобы его самого не склевали, экс-президенту Верхней Бурунды оставалось только разыскать эту пресловутую курочку и попытаться свернуть ей на сторону клюв.

Выйдя из камеры, он очутился в узком коридоре с низким потолком, таком же сером и скучном, как и только что покинутое помещение. Справа был глухой тупик, слева короткий коридор упирался в подножие ведущей наверх лестницы. Даже приблизительно не представляя себе, что это за здание и где оно расположено, пленник устремился навстречу свободе. В его обрамленной мелкими седыми кудрями голове мелькнула неприятная, отнимающая силы мысль, что это место может оказаться подвалом внутренней тюрьмы Лубянки или схожего с нею учреждения. Но додумать ее до конца беглый узник не успел: перед ним была лестница, на верхней площадке которой около закрытой железной двери маячил одетый в камуфляж охранник с автоматом.

Они заметили друг друга практически одновременно, но охранник на мгновение замешкался, уж очень неожиданным было появление беглеца. Кроме того, свою роль сыграла и колоритная внешность господина экс-президента. Одетый в грязные обноски с чужого плеча лысый негр с физиономией пожилого орангутанга и двумя пистолетами в руках являет собой вполне привычное зрелище на экране голливудского боевика или в заваленных отбросами закоулках какого-нибудь гетто. Но на фоне российских реалий такая фигура смотрится достаточно комично, даже если в руках у нее не парочка «стечкиных», а скорострельный пулемет или базука. Такой персонаж трудно воспринимать всерьез, и еще труднее ожидать от него решительных, а главное, умелых действий в безнадежной, казалось бы, ситуации.

М’бутунга воспользовался секундным замешательством противника, навскидку всадив в него по пуле из каждого ствола. Автомат с лязгом запрыгал по крутым ступенькам; следом, пачкая их кровью, скатилось мертвое тело. Перешагивая через разлегшийся поперек дороги труп, африканец отметил, что и этот охранник, как и те, что остались в камере, не носил знаков различия. Это внушало осторожный оптимизм. М’бутунга давно не был в России, но все же не думал, что порядки здесь переменились настолько, что тюрьмы сделались частными, а с их персонала сняли погоны.

Железная дверь наверху распахнулась, с грохотом ударившись о бетонную стену, и открывшийся проем загородили фигуры в пятнистом камуфляже — сколько именно, было не разобрать. Хорошо понимая, что терять нечего, африканец прижался лопатками к стене и открыл огонь. Сверху послышались крики, глухой шум падения — было похоже, что не одного; кто-то дал короткую очередь из автомата, осыпавшую голову и плечи африканца цементной пылью и колючими крошками. Он выстрелил еще несколько раз, а когда обойма опустела, стремительным рывком переметнулся к противоположной стене и развернулся, приготовившись вести огонь с левой руки.

Стрелять оказалось не в кого. Сверху доносились слабые стоны и чей-то задыхающийся хрип, в воздухе, лениво извиваясь, плавали подсвеченные электрической лампочкой сизые космы порохового дыма. Внезапно раздавшийся дребезжащий звон задетой ногой стреляной гильзы заставил его вздрогнуть и замереть. Но реакции сверху на этот демаскирующий звук не последовало, и давний выпускник прославленного училища ВДВ, в котором, помимо него самого и множества Героев Советского Союза и России, когда-то учился покойный Усама бен Ладен, продолжил восхождение.

Столкнув вниз еще одно мертвое тело, он прошел через открытую дверь и очутился в новом коридоре — тоже нешироком и неярко освещенном, но аккуратно отделанном. Кремовые стены были до середины обшиты деревянными панелями, врезанные в гладкий потолок галогенные светильники сияли мягким, вполсилы, светом. На выложенном шероховатой, под камень, керамической плиткой полу лежали тела еще трех человек. Один из них все еще хрипел и постанывал. М’бутунга выстрелил, и раненый затих. Похоже, это было все. Африканец закрыл и запер на прочный засов железную дверь подвала, перезарядил оба пистолета и осторожно двинулся вперед.

Пройдя коридором, экс-президент Верхней Бурунды очутился в просторном, шикарно обставленном холле. Судя по некоторым признакам — большому, декорированному грубо отесанным камнем камину, звериным шкурам на полу и головам на стенах, а также по массивным потолочным балкам и подвешенной на прочных цепях люстре, сделанной из тележного колеса, — он находился в чьей-то загородной резиденции, а может быть, и в охотничьем домике. От камина еще тянуло запахом сгоревших поленьев и приятным теплом, за стеклянной стеной виднелся испещренный желтыми пятнышками опавшей листвы, аккуратно подстриженный газон. Снаружи уже стемнело, и двор освещался ярким, неживым светом установленных где-то — надо полагать, на фасаде дома — галогенных прожекторов. На выложенной цветными цементными плитками подъездной дорожке поблескивала обширная мелкая лужа, в центре которой стоял наполовину отмытый от грязи автомобиль — черная «тойота». Номера на машине, насколько мог судить слегка отставший от жизни африканец, были московские. Рядом с ней резал глаз своей яркой желто-черной окраской моечный аппарат высокого давления, брошенный шланг которого мертвой змеей разлегся в луже.

На низком столике рядом с роскошным кожаным диваном стоял поднос, на котором соблазнительно поблескивал гранеными хрустальными боками квадратный графин с прозрачной жидкостью — как подозревал М’бутунга, отнюдь не с ключевой водой. Сунув один из пистолетов в карман куртки, африканец до краев наполнил хрустальную стопку, выпил залпом, крякнул, залихватски, как заправский российский пролетарий, занюхал водку рукавом и, вытряхнув из случившейся тут же, на столе, пачки сигарету, с удовольствием закурил.

Попыхивая дымком, он вышел на крыльцо. Справа от него между кустами, направляясь к калитке, мелькнула фигура в камуфляжном костюме, резиновых сапогах и ярко-красных, тоже резиновых, перчатках, которые, собственно, первым делом и заметил африканец. М’бутунга вынул из толстых губ сигарету, аккуратно стряхнул с нее пепел и, подняв пистолет на уровень глаз, взял на прицел место, в котором, по его расчетам, должен был появиться замеченный им человек. Полученная в молодости выучка и приобретенный позднее богатый опыт не подвели: мишень сама возникла прямо на кончике ствола, так что стрелку оставалось только плавно потянуть спусковой крючок. «Стечкин» кратко, но авторитетно высказался по поводу уместности использования красных хозяйственных перчаток в военно-спортивных состязаниях на пересеченной местности, и не успевший домыть машину Швырева охранник, сбитый влет, как вальдшнеп, с треском завалился в облетевшие розовые кусты.

Покуривая и держа наготове пистолет, М’бутунга подождал продолжения. Такового не последовало. Тогда он выбросил коротенький окурок, полной грудью вдохнул прохладный, напоенный полузабытыми осенними запахами воздух России и не спеша двинулся к машине, мурлыча себе под нос «Подмосковные вечера».

Ключ, как и ожидал африканец, торчал в замке зажигания. Устроившись на водительском сиденье, беглый президент запустил двигатель, включил печку и только после этого достал из кармана реквизированный у Швырева мобильный телефон. Проведенная тут же, на месте, краткая инспекторская проверка обнаружила, что память аппарата девственно чиста: записная книжка, списки вызовов, а также принятых и отправленных текстовых сообщений не содержали ни одной записи, ни единого номера. Это странное, на взгляд непрофессионала, обстоятельство для африканца служило всего-навсего лишним подтверждением тому, что он знал и так: люди, которые его похитили, нашли себя не на помойке.

Убрав телефон, он передвинул рычаг автоматической коробки передач и плавно дал газ. В тот момент, когда машина тронулась, он вспомнил, что выпил полную стопку водки.

— Нехорошо, ай-ай, — коверкая слова, с улыбкой сказал Пьер Мари М’бутунга. — Гаишник поймает — права отберет!

И громко рассмеялся собственной шутке. Он был один, в чужой стране, без денег и документов, на краденой машине и с кучей трупов за спиной. Анализируя перспективы, было просто невозможно не вспомнить бородатый анекдот об американском шпионе, внедренном в рыболовецкую артель на Чукотке и разоблаченном буквально в тот же день. «Как вы меня вычислили?» — изумился незадачливый резидент. «Первый раз в жизни вижу чернокожего чукчу», — ответил участковый, который произвел задержание. Попытка экс-президента Верхней Бурунды затеряться на бескрайних просторах российской глубинки грозила обернуться тем же — то есть грозила бы, будь он простым нелегальным мигрантом из Центральной Африки, угодившим на чужбине в крутой переплет.

Но эта страна была для него не совсем чужой, и, кроме всего прочего, Пьер Мари М’бутунга знал, к кому обратиться за советом и помощью.

В квартире было темно. Из-за чуть приоткрытой двери спальни доносилось ровное дыхание. Юрий включил настенное бра в прихожей; Быков на цыпочках, пряча за спиной прихваченную по дороге литровую бутыль водки, подкрался к двери, приоткрыл ее, заглянул внутрь, а затем, плотно прикрыв дверь, шепотом сообщил Юрию:

— Спит. Намаялась бедняга.

Юрий подумал, что Даша, видимо, сильно сдала, если скоротечная драка и поездка из Рязани в Москву на автомобиле могли довести ее до состояния, характеризующегося словечком «намаялась». Говорить этого вслух он не стал из опасения схлопотать по шее: в исполнении Ти-Рекса даже легкое дружеское похлопывание могло запросто сбить неподготовленного человека с ног.

Раздевшись, они прокрались на кухню. Юрий плотно закрыл дверь и включил подсветку рабочей поверхности, создав, таким образом, интимную, располагающую к задушевной беседе обстановку. Быков тем временем прочно обосновался за столом и, не мешкая, с треском свернул голову бутылке. За окном царила мокрая тьма ненастной осенней ночи, простроченная цепочками уличных фонарей и редкими цветными пятнышками освещенных окон.

— Ты, Юрок, все-таки подумай, — сказал Роман Данилович, наполняя рюмки. — Одна голова хорошо, а две лучше. То же самое и со стволами.

Юрий вздохнул, коря себя за несдержанность, с которой обмолвился, что его отпуск — не совсем отпуск.

Генералу Алексееву он позвонил еще по дороге в гараж, пользуясь тем, что находится в машине один и Быков не может его слышать. После того как Юрий буквально в двух словах изложил суть дела, по которому побеспокоил высокое начальство в столь поздний час, его превосходительство неожиданно пожелал узнать подробности. Юрий их изложил, после чего Ростислав Гаврилович снова его удивил, продемонстрировав, что тоже умеет ржать, как стоялый жеребец. «А ты взрослеешь, сынок, — сказал он, так же неожиданно прервав смех. — Помаленьку учишься пользоваться ситуацией, а?»

Юрий высказался в том смысле, что без крайней необходимости ни за что не стал бы этого делать. Чувствовал он себя при этом до крайности смущенным и, как ни странно, обиженным, будто, высказав вслух то, что он сам, пусть и с некоторым опозданием, сообразил еще дома, Ростислав Гаврилович возвел на него напраслину. «Не беспокойся, — пресек его неуклюжие попытки оправдаться генерал, — я все утрясу в лучшем виде. Ты все правильно сделал, принял верное решение. Пусть сидят у тебя дома и ждут. Я позвоню, когда решу вопрос, а ты их предупреди… Погоди, — неожиданно перебил он себя, — Быков — это твой знаменитый Ти-Рекс, что ли? Да, верно говорят, что муж и жена — одна сатана… Ты все-таки подумай насчет группы. Там, куда ты едешь, никто ни от чего не гарантирован, в том числе и от случайной пули. Смотри, как бы твоя самонадеянность не пошла во вред делу. Подумай, сынок. По-моему, твой Быков — неплохой вариант, как ты полагаешь?»

Это, конечно, был вариант, и не просто неплохой, а прямо-таки великолепный — пожалуй, лучший из всех, какие могли прийти Якушеву на ум. Но, по мнению Юрия, Данилыч повоевал уже более чем достаточно, чтобы заслужить право на то, что другие имеют, не ударив для этого палец о палец, — покой, безопасность, относительный комфорт и тихое семейное счастье. Пока не стало поздно, ему нужно обзаводиться наследниками, а не новыми дырками в шкуре и воспоминаниями, которыми ни с кем не поделишься и которых у него и без того вагон и маленькая тележка. Да и что он, Юрий, скажет Дашке, если, упаси бог, вернется из этой чертовой Бурунды один? Что Данилыч таким манером сполна расплатился с ним за оказанную мелкую услугу?

Поэтому на обратном пути он сказал только, что проблема с помощником депутата уже наполовину решена — можно считать, решена полностью, потому что его превосходительство никогда не дает обещаний, которые не может или не хочет выполнить. Но Быков, сам не умея лгать, недурно разбирался в людях, отлично чувствовал чужую ложь и недомолвки, а главное, за годы странствий по горячим точкам неплохо навострился вести допрос. Рук он Юрию, конечно, не выкручивал и иголок под ногти не загонял, тем более что тот в это время вел машину, но признаться, что его превосходительство в данный момент заинтересован в майоре Якушеве больше, чем когда бы то ни было, все-таки пришлось.

В своем признании Юрий был лаконичен. У генерала потерялся хороший знакомый, старый боевой товарищ, и его надо найти — вот, собственно, и все, что он сообщил Быкову, стараясь говорить с легкомысленной небрежностью, как о сущем пустяке наподобие прогулки в магазин за парой бутылочек пива и вяленой воблой. Быков, как и следовало ожидать, предложил помощь; Юрий отказался, пренебрежительно фыркнув, и торопливо скомкал разговор.

И вот теперь Данилыч, вторя генералу Алексееву, опять предлагал подумать. Хуже всего было то, что Юрий знал: и тот и другой абсолютно правы, такие дела в одиночку не делаются. Но Быков был едва ли не единственный человек на свете, которому Юрий доверял полностью и безоговорочно; не имея приказа, которому вынужден подчиняться, идти на это дело с кем-то другим Якушев не хотел, а втягивать в него Романа Даниловича не имел права. Поэтому он лишь небрежно отмахнулся от поступившего предложения подумать, сказав:

— Да какие еще стволы! Я еду туда с голыми руками, по туристической визе. Это просто прогулка, а не ночной прыжок на джунгли с парашютом.

— Тем более, — закуривая, сказал Роман Данилович. — Я все лето в лагерях проторчал, потом ремонт в квартире делал… Короче, прогулка по свежему воздуху мне бы сейчас не помешала. Куда едем-то?

— Не едем, а еду, — поправил этого торопыгу Якушев. — В желтой жаркой Африке, в центральной ее части…

— Как-то раз вне графика случилось несчастье, — подхватил Ти-Рекс. — Так это ж здорово! — добавил он, перейдя на более привычную ему прозу. — Центральная Африка — мечта моего детства! Я уж и не чаял туда попасть. Так, думаю, и помру, не увидев, как всякие там зебры и антилопы на воле пасутся…

— Путевку купи, — посоветовал Якушев. — Деньгами могу помочь. Если сильно гордый, — поспешно добавил он, увидев, как набычился Роман Данилович, — можешь отдать постепенно, частями. А сейчас — извини. О чем мы вообще говорим? — воскликнул он, внезапно осененный неуместно трезвой мыслью. — У тебя даже паспорта нет, а по водительскому удостоверению тебя за границу не выпустят.

— Тьфу ты черт, — огорчился Быков и, поскольку за разговором оба успели осушить свои рюмки, торопливо налил по новой. — Ладно, давай хоть мечту помянем…

Чокаясь с ним, Юрий с холодным цинизмом подумал, что сделать Данилычу все необходимые документы генерал Алексеев мог бы легко и непринужденно, в течение какого-нибудь получаса, от силы — часа. Сообщать об этом Быкову он, естественно, не стал, хотя идея прогуляться по «желтой жаркой Африке» в паре с Ти-Рексом выглядела куда более заманчивой, чем план осуществить эту прогулку в одиночку.

— В Центральной Африке, говоришь? — выпуская в потолок густые клубы сигаретного дыма, задумчиво переспросил Быков. — Это, случаем, не в Верхней Бурунде?

Юрий поперхнулся куском остывшего шашлыка и тут же об этом пожалел: Данилыч, привстав, заботливо хлопнул его между лопаток тяжелой, как ковш экскаватора, ладонью.

— Ты-то откуда знаешь? — просипел Юрий, двигая лопатками, чтобы проверить, цел ли позвоночник.

— Значит, там, — удовлетворенно пробасил Роман Данилович и хитро ухмыльнулся. — Не напрягайся, чекист, ничего я не знаю, это — так, пальцем в небо… Да, жалко, что у меня паспорта нет! Мы бы твое дельце в два счета обтяпали, там же Машка президентом…

— Какая еще Машка? — изумился Якушев, покосившись на бутылку: вроде выпили всего ничего, а Данилычу уже какие-то Машки мерещатся, да не просто Машки, а облеченные президентскими полномочиями…

— Не какая, а какой, — поправил Быков. — Он же, если мне не изменяет память, Пьер Мари, верно? Мы его за это в училище Машкой дразнили. Он же из наших, из рязанских, на курс старше меня учился. Тот еще, скажу я тебе, был жульман, недаром в президенты выбился! Я, как услышал по ящику про эту самую Бурунду, так сразу и подумал: вот Машка отчебучил! Не знаю, как кому, а мне лично кажется, что это название — Бурунда — он из головы выдумал. Ерундой независимую республику назвать не решился, чтоб наша делегация в ООН в полном составе со смеху не померла, но словечко подобрал все равно в рифму. До сих пор, поди, потешается, когда перед своими подданными речи толкает. У нас — дорогие россияне, у него — уважаемые верхние бурундуки…

— Погоди, погоди, — перебил его Юрий. — Вы что, знакомы?

— Ну а то! Такой был проходимец, словами не передать. Бывало, набедокурит — ну, как все, дело-то молодое, — его в наряд, а он: дискриминация, мол, по расовому признаку! Нашли, говорит, себе негра — полы в казарме драить! И, чуть что, грозился: дескать, ночью подкрадусь, зарежу и съем. Шутил, конечно, но, ты знаешь, некоторые опасались: а вдруг и вправду съест?

Юрий наполнил рюмки и тоже закурил.

— За здоровье господина президента! — предложил он тост, чувствуя, как колеблются чаши внутренних весов. На одной из них, помимо превосходных личных качеств Быкова и его абсолютной, не подлежащей сомнению надежности, теперь лежало его личное знакомство с главой самопровозглашенного государства, на территории которого предстояло действовать, а на другой не осталось ничего, кроме легких угрызений совести и укоризненного взгляда Даши.

— За него, чернокожего жулика! — Быков с силой ударил своей рюмкой о рюмку Якушева и выпил залпом. — Вот уж действительно, десант — он и в Африке десант. Я тебе говорю, со мной это и в самом деле была бы прогулка. Взяли бы по литру на нос — он, помнится, нашу водочку ох как уважал, — посидели бы, поговорили, молодость вспомнили. А его бойцы, президентская, так сказать, гвардия, пока мы сидим, твоего человечка в два счета из-под земли достали бы.

— Если бы да кабы, — сказал Якушев, пряча лицо в клубах табачного дыма.

— Ты мне мозги не керосинь, — сказал Быков. — Можно подумать, для твоей конторы загранпаспорт человеку сделать — проблема. Особенно когда в деле лично заинтересован целый, понимаешь ли, генерал-лейтенант… Неохота мне, Юрок, тебя одного к этим гамадрилам отпускать. Там нынче стреляют, и стреляют, как я понял, не в воздух. Да и потом, получается, что я твоему генералу теперь вроде как должен.

— Ну, про это, положим, забудь…

— Черта с два! Мне благотворительность не нужна, а долги я привык отдавать.

— Обижаешь, Данилыч, — ровным голосом произнес Юрий, на мгновение действительно почувствовав укол обиды. — Может, блокнотик заведем и будем записывать, кто из нас кому и сколько должен?

— Во-первых, я говорю не про тебя, а про твоего генерала, — не обратив на его обиду ни малейшего внимания, возразил Быков. — А во-вторых, пойми, голова твоя садовая, что я не на амбразуру прыгнуть норовлю, как ты, кажется, вообразил, а просто хочу чуток размяться. Тебе этого не понять, ты постоянно в деле, а пошли тебя сейчас курсантам-первогодкам объяснять, которая нога правая, а которая левая, — ты ж на второй день волком взвоешь!

Спорить с этим было трудно, если вообще возможно. Войну часто сравнивают с сильнодействующим наркотиком, вызывающим быстрое и устойчивое привыкание. Юрий находил это сравнение довольно точным, а Роман Данилович сидел на адреналиновой игле с незапамятных времен, и нынешняя жизнь педагога и примерного семьянина при всех ее неоспоримых достоинствах наверняка казалась ему пресной и скучной до невозможности. Кроме того, близкое знакомство Ти-Рекса с президентом М’бутунга и впрямь могло существенно облегчить выполнение возложенной на Якушева миссии.

— А Дашка? — выложил он свой последний козырь.

Быков крякнул, заметно помрачнел и, завладев бутылкой, наполнил рюмки.

— А что Дашка? — подумав, выдал он не блещущий оригинальностью и вполне предсказуемый ответ. — Навру чего-нибудь. Командировка по обмену опытом, плановый медосмотр в закрытом госпитале… И вообще, вышла замуж за военного — пусть терпит.

— Сейчас, — вслед за чмоканьем дверной защелки прозвучал в прокуренной кухне голос, хозяйка которого, судя по тону, была не прочь выцарапать кому-нибудь глаза, — сейчас-сейчас, только галоши надену. И сразу начну терпеть.

— Попали, — упавшим голосом сказал Быков.

— Беги, Данилыч, я прикрою, — предложил Юрий.

— От меня не убежишь, — предупредила Даша. Взъерошенная со сна, одетая в чересчур большую для нее тельняшку Якушева, она выглядела не на шутку рассерженной. Взяв со стола только что наполненную мужем для себя рюмку, мадам Быкова лихо ее хлопнула и со стуком поставила на место. — Орать надо потише, заговорщики. А когда заговор раскрыт, бегать бесполезно — пуля догонит.

Она без спросу вытряхнула из пачки Юрия сигарету. Якушев машинально чиркнул зажигалкой; Даша прикурила, выпрямилась и, подбоченившись, решительно объявила:

— Никогда не была в Африке. Решено: еду! А с вами или без вас — думайте сами.

— Не было печали — черти накачали, — сказал Якушев.

— Интересно, — на правах законного супруга рискнул осторожно съязвить Роман Данилович, — как это ты туда доберешься без паспорта и денег?

— Продам все Юркино барахло, — хладнокровно предложила первый пришедший в голову вариант Даша, — а на вырученные деньги куплю фальшивый паспорт. Тоже мне, проблема! Или договорюсь с каким-нибудь пилотом. Если понадобится, даже с целым экипажем. Если с дальнобойщиками ездят плечевые путаны, почему бы им не летать с пилотами?

— Но-но! — забеспокоился Быков.

— А ты как думал? Вы будете в президентском дворце с негритянками обниматься, а я — дома перед телевизором твои носки штопать?!

— Какие еще негритянки? — безнадежным тоном огрызнулся Быков. — Какие носки? Можно подумать, ты умеешь их штопать…

— Тем более, — не слишком логично, зато с большим апломбом заявила Даша. — Чем в таком случае прикажешь заниматься — сидеть у окна и вздыхать, глядя на дорогу?

— Не едет ли в кораблике доктор Айболит, — не ко времени вспомнив детство, вполголоса пробормотал Якушев.

Быков посмотрел на него, и в грустном взгляде Ти-Рекса Юрий разглядел отражение собственной мысли: эта бешеная все равно не отстанет.

— Сидеть дома и ждать мужа — нормальное дело для нормальной женщины, — сделал последнюю попытку перейти в контратаку Роман Данилович.

— Вот и женился бы на нормальной, — одним выстрелом заставила контратаку захлебнуться непобедимая госпожа Быкова. — А будешь обзываться — получишь в глаз.

— Бачили очи, що купувалы, — от полноты чувств перейдя на украинский, сказал Быкову Юрий и обратился к Даше: — Ты чокнутая, Дашка, но это, к счастью, не моя проблема. Если ты настаиваешь, а Данилыч не возражает…

— Пусть попробует, — жадно глотая сигаретный дым, в тон ему произнесла Даша.

— Разбирайтесь сами. Я спрошу, возможно ли это…

Сказать «но» и завершить фразу обтекаемым намеком на невозможность удовлетворения выдвинутых требований ввиду их заведомой невыполнимости Юрию не дали.

— А ты спроси так, чтоб было возможно, — посоветовала Даша, и Якушев не нашелся с ответом.

Человек, которого Роман Данилович Быков охарактеризовал как проходимца и чернокожего жулика, стоял на обочине загородного шоссе, подняв воротник куртки и пряча в карманах зябнущие ладони. В свете фар проезжающих мимо машин седыми космами клубился, лениво перемещаясь над сырым асфальтом, густой туман. Каждый раз, когда туман над гребнем ближнего холма наливался размытым сиянием, беглый президент Верхней Бурунды вскидывал руку, голосуя, но машины одна за другой проносились мимо, даже не притормаживая. Некоторые принимали влево, будто опасаясь, что несостоявшийся ночной попутчик в отместку прыгнет под колеса, другие раздраженно сигналили, предлагая убраться с дороги, а один ухарь на джипе пронесся так близко, что африканцу пришлось отскочить, спасая свою жизнь: вынесенное далеко в сторону на металлическом кронштейне зеркало едва не снесло ему голову.

Психика у него была устойчивая, но мало-помалу М’бутунга начинал нервничать. Его уже ждали, а он все еще находился в точке, расположенной в добрых двадцати километрах от места встречи. Угнанная «тойота» подвела экс-президента: в ней банально кончился бензин. Пускаясь в бега, М’бутунга за всеми своими волнениями и заботами просто забыл посмотреть на датчик; неприятность вышла глупейшая, и, сколько бы оправданий своей рассеянности он теперь ни придумал, легче от них не становилось: веские доводы и уважительные причины в бак, увы, не зальешь.

Ситуация усугублялась тем, что сдохла не только машина, но и батарея мобильного телефона. Швырев, у которого беглец реквизировал телефон, пользовался аппаратом известной фирмы, собранным в Китае. Эта игрушка имела большой сенсорный экран, встроенные радио- и телеприемник, музыкальный проигрыватель и массу дополнительных функций. В результате заряд батареи она не потребляла, а буквально жрала, как старый «кадиллак» бензин, и единственный короткий разговор с нужным человеком прикончил ее так же верно, как если бы М’бутунга швырнул проклятую штуковину на асфальт и растоптал каблуком.

На гребне холма опять вспыхнули яркие фары. Африканец повернулся к машине лицом, поднял руку и скроил просительную мину, хотя и сомневался, что водитель движущегося на большой скорости автомобиля сумеет в тумане рассмотреть и по достоинству оценить богатство и выразительность его мимики. Машина поравнялась с ним, и африканец, боясь поверить своей удаче, услышал громкий шорох цепляющихся за шершавый асфальт покрышек и увидел рубиновое сияние вспыхнувших тормозных огней.

Автомобиль, оказавшийся немолодой «Волгой» с тонированными окнами и титановыми колесными дисками, остановился на обочине в десятке метров впереди, и М’бутунга неуклюже побежал к нему, держа руки в карманах и втянув в воротник куртки непокрытую голову. Добежав, он сразу схватился за ручку передней двери, но дверь оказалась запертой. Оконное стекло немного опустилось, открыв щель шириной с ладонь, из салона повеяло теплом и запахом табачного дыма. М’бутунга увидел тускло освещенную приборную панель и повернутое к нему лицо водителя.

— В Африку собрался? — спросил тот.

Это был мужчина лет тридцати пяти, а может быть, и сорока — разумеется, белый и, судя по прозвучавшей шутке, не слишком большого ума. М’бутунга на шутку не обиделся — в курсантские времена он и сам шутил примерно так же, вовсю эксплуатируя как особенности своей необычной для здешних мест внешности, так и предрассудки, питаемые местным населением в отношении людей с его цветом кожи.

— Кушать хочу, — подыгрывая шутнику, сообщил он. — Ищу, кого схавать. До города не подбросишь? А то здесь я уже два часа охочусь и никого не поймал.

Мимо с шумом пронеслась, обдав тугим ветром и вонью дизельного выхлопа, очередная машина. Ее фары осветили салон «Волги», дав африканцу возможность убедиться, что, кроме водителя, внутри никого нет, а производимый ею шум полностью заглушил негромкий щелчок взведенного в кармане курка. Когда стало тише, М’бутунга услышал доносящийся из салона «Волги» хрипловатый смех.

— Веселый ты мужик, даром что черный, — сказал водитель и, потянувшись через сиденье, разблокировал дверной замок. — До города два косаря, меньше не возьму — кризис!

М’бутунга открыл дверь, вынул из правого кармана пистолет и выстрелил в улыбающееся лицо.

— А ты тупой, даром что белый, — сказал он и огляделся.

На шоссе было пусто. Изношенный движок «Волги» клокотал под капотом, заставляя машину мелко вибрировать, из выхлопной трубы, смешиваясь с туманом, выбивался подсвеченный красным пар. Туман клубился в лучах фар, из открытой двери по-прежнему тянуло теплом и табачным дымом. Африканец поставил на предохранитель и убрал в карман пистолет, обошел машину, открыл переднюю дверь и, подхватив под мышки, выволок оттуда мертвого водителя. Пятки убитого прочертили две кривые борозды в утрамбованной каменистой земле обочины, левая туфля свалилась с ноги и осталась лежать в метре от асфальта, хорошо заметная в свете задних габаритных огней. М’бутунга сбросил труп в кювет, пинком отправил туда же туфлю, забрался на переднее пассажирское сиденье, захлопнул обе дверцы и включил потолочный плафон.

На водительском сиденье крови почти не было. В кармане на дверце обнаружилась испачканная моторным маслом тряпка. Африканец тщательно протер руль, сиденье и пробитое пулей стекло левой дверцы, которое было-таки основательно заляпано, заткнул пробоину тряпкой, чтобы не сквозило, и только после этого, погасив в салоне свет, перебрался за баранку. Бумажник убитого водителя лежал во внутреннем кармане его куртки. Там было немного денег и пластиковая кредитная карточка, на обратной стороне которой покойный недоумок нацарапал чем-то острым ПИН-код.

— Живем, — обнаружив это обстоятельство, вслух сказал Пьер Мари М’бутунга.

Под ветровым стеклом лежала открытая пачка сигарет. Африканец закурил, закашлялся и, бросив сигарету на пол, растер ее по резиновому коврику подошвой: он уже позабыл, какой дрянью травятся широкие массы рядовых россиян. Сигареты, прихваченные во время побега в охотничьем домике, были получше; М’бутунга зажег одну из них, воткнул первую передачу и аккуратно тронул «Волгу» с места.

Вскоре, следуя полученным по телефону инструкциям, он свернул с шоссе на придорожную стоянку для отдыха. Здесь уже стоял черный «мерседес», кажущийся матовым из-за осевших на нем мельчайших капелек тумана. Въезжая на стоянку, М’бутунга постарался развернуть машину так, чтобы фары хотя бы ненадолго осветили «мерседес». Это у него получилось, но мало что ему дало: стекла в «мерине» были тонированные, а когда он поставил «Волгу» точно позади, на просвет ему стали видны только высокие подголовники. Он погасил фары, выключил зажигание и наудачу порылся в бардачке. К его немалому облегчению, среди загромождавшего бардачок ни на что не годного хлама нашелся небольшой электрический фонарик, который к тому же исправно работал.

Кроме фонарика, здесь же обнаружилось кепи — камуфляжное, явно армейского образца, но без следа от кокарды. Нахлобучив этот головной убор, который пришелся ему почти впору, М’бутунга протер окровавленной тряпкой все, к чему прикасался, вылез из машины и неторопливо двинулся к «мерседесу», держа в левой руке выключенный фонарик, а правой сжимая рукоятку лежащего в кармане пистолета. Судя по окрашенному в цвета российского флага номерному знаку и торчащему на крыше синему стеклянному ведерку проблескового маячка, «мерседес» был именно тот, а не какой-то другой, но после своих дорожных приключений экс-президент Верхней Бурунды был склонен слепо верить людям на слово еще меньше, чем когда-либо прежде.

Подойдя к «мерседесу», он постучал в окно со стороны водителя. Стекло поехало вниз с мягким шорохом и едва слышным жужжанием и почти сразу остановилось.

— В чем дело? — резко и неприветливо осведомился знакомый голос. М’бутунга включил фонарик, подсветив снизу свое лицо, и недовольство сменилось искренним изумлением: — О господи! Ты в своем репертуаре, шагу по-людски не ступишь… Залезай!

— Минуточку. — Наклонившись к открытому окну, африканец обвел лучом фонарика пустой салон и только после этого, обойдя машину, забрался на переднее пассажирское сиденье. Когда он открыл дверь, под потолком автоматически зажегся матовый плафон, в свете которого неярко, но весьма красноречиво блеснул вороненый ствол направленного на водителя пистолета. — Шпалер на заднее сиденье, живо!

Водитель, оказавшийся крупным, слегка погрузневшим мужчиной с холеным, но грубым лицом человека, привыкшего к беспрекословному подчинению окружающих, криво усмехнулся, двумя пальцами выудил из-под полы дорогого пальто пистолет, подержал перед собой, демонстрируя африканцу, а затем все с той же брезгливой, презрительной усмешкой швырнул на заднее сиденье.

— Доволен? — спросил он. — Какая муха тебя укусила?

— Заводи, — распорядился М’бутунга и в свою очередь криво ухмыльнулся. — Муха… Если хочешь знать, меня покусал целый рой мух. Они вьются надо мной от самого Найроби. Поэтому я сегодня нервный.

— А тебе не приходило в голову, что это неспроста? — невинным тоном поинтересовался водитель, запуская мотор. — Мухи, знаешь ли, редко ошибаются.

— Ха. Ха. Ха, — раздельно, с неимоверной язвительностью произнес Пьер Мари М’бутунга, демонстрируя, что по достоинству оценил не блещущую новизной подначку, и расслабленно откинулся на обитую шелковистой натуральной кожей спинку.

Водитель включил фары. «Мерседес» мягко тронулся, почти беззвучно выкатился на дорогу и, набирая скорость, устремился сквозь густеющий туман в сторону Москвы. Только после этого, убедившись, что водитель целиком сосредоточил свое внимание на управлении машиной и неспособен выкинуть какой-нибудь неожиданный фортель, экс-президент Верхней Бурунды поставил на предохранитель и убрал в карман ставший ненужным пистолет.

— Подумай, сынок. По-моему, твой Быков — неплохой вариант, как ты полагаешь? — своим глубоким, прямо-таки оперным басом сказал генерал Алексеев и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Он все еще чему-то улыбался. Это выражение лица было ему, в общем-то, несвойственно, не говоря уже о громком хохоте, которым его превосходительство минуту назад основательно напугал подполковника Егорушкина. Впрочем, уже в следующее мгновение тяжелая, будто вырубленная тупым топором из дубового корневища, физиономия генерала привычно нахмурилась, и Егорушкин сел ровнее, глядя на начальство с подчеркнутым вниманием. При этом он старался не слишком таращиться, отчего, как сам чувствовал, со стороны сильно напоминал сыча. На протяжении трех минувших суток подполковник проспал в общей сложности часа четыре, от силы пять; сейчас время близилось к полуночи, и кофе, который Егорушкин почти непрерывно, чашку за чашкой, садил чуть ли не с самого утра, не вызывал уже ничего, кроме тошноты и сердцебиения.

— Вот и славно, — сказал Алексеев и, взяв со стола забытый стакан в массивном литом подстаканнике, хлебнул крепкого чая. Кофе он не признавал и пил его в исключительных случаях, когда этого требовали правила этикета или оперативная необходимость (что применительно к нему, как правило, было одно и то же). — Можешь передать благодарность своим ребятам, подполковник. Они отлично сработали, все вышло вполне убедительно. По крайней мере, объекты клюнули. Они уже здесь, в Москве, скрываются на квартире Спеца. О чем это нам говорит?

Подполковник напряг умственные способности. Он был далеко не глуп, но сейчас испытывал такое ощущение, словно кто-то украл у него головной мозг, натолкав вместо него в череп сырой ваты. Кроме того, он давно отвык действовать вслепую, не зная конечной цели операции, и с трудом перебарывал раздражение: ну что вы еще от меня хотите, откуда я знаю, о чем это вам говорит, и какое мне до всего этого дело?!

— Это, — сказал он, — говорит нам о том, что гражданин Быков, как и подавляющее большинство российских граждан, боится полиции и не верит в ее способность разобраться, кто прав, кто виноват, защитить невиновных и наказать злодеев. Особенно если злодеи облечены какой-никакой властью, — добавил он, подумав еще секунду.

— И все?

— И все, — понимая, что сильно рискует, но испытывая от этого какое-то мазохистское удовольствие, с вызовом сказал Егорушкин. — Я не понимаю, каких глубоких выводов вы ждете от меня на основании этого рядового факта, товарищ генерал. И еще я не понимаю, что вас так обрадовало, чем так уж сильно отличились мои люди. Я лично считаю, что поставленную перед ними задачу — проверить, на что способны объекты, — они выполнили только наполовину.

— А почему? — нисколько не обескураженный этим тихим бунтом на корабле, спокойно спросил Ростислав Гаврилович.

— Ну, почему… — остывая, пожал плечами подполковник. — Изначально планировалось спровоцировать женщину на силовой контакт, проверить, так сказать, ее навыки — аккуратно, не нанося телесных повреждений, — а затем нейтрализовать, зафиксировать и посмотреть, что станет делать мужчина…

— Это ты так спланировал? — с непонятной интонацией уточнил генерал.

— Так точно. На основании ваших указаний.

— Давая указания, я имел в виду нечто иное, — заметил Алексеев. — Впрочем, повторяю, вышло все наилучшим образом. Это их счастье, что женщина не дала им возможности посмотреть, что станет делать мужчина, когда они справятся с ней. Либо калеки, либо покойники — так или иначе, мы лишились бы четырех кадровых офицеров. И поблагодарить их от моего имени я просил, конечно, не за то, что позволили бабе наделать из себя отбивных котлет, а за то, что сумели вовремя остановиться, понять, где проходит черта, через которую лучше не переступать. Поверь, они отлично справились с задачей. Как умеет ломать кости боевой офицер ВДВ, я знаю безо всяких проверок. Мне нужно было убедиться в наличии у него серого вещества, и я в этом убедился. Осознав, в какие неприятности вляпался, он выбрал самый оптимальный из всех возможных вариантов. Не сдался полиции, чтобы потом качать права и доказывать в суде, что он не верблюд, не ввязался в драку с группой захвата, а сразу обратился к единственному человеку, который хотя бы теоретически может решить проблему, — к Спецу. Значит, службу он закончил подполковником не потому, что туп, как говорят его недоброжелатели, а в силу обстоятельств и благодаря недостаточно гибкому характеру. Короче говоря, я получил окончательное подтверждение тому, о чем и раньше догадывался: он — идеальный напарник для Якушева, другого и искать не стоит. Готовь оперативные документы, подполковник, — загранпаспорт, визы, билеты — словом, все, что надо. На него и на всякий случай на эту драчливую особу, его жену. Имена и фамилии подберешь сам, возраст тебе известен… Действуй.

— А если они не договорятся? — резонно усомнился Егорушкин.

Ростислав Гаврилович пренебрежительно хмыкнул.

— Если, — передразнил он. — Если подполковник ФСБ не знает, как избавиться от пары ненужных бумажек, даю совет: кладешь их в рот, тщательно разжевываешь и глотаешь. Но, полагаю, до этого дело не дойдет.

— Интуиция? — спросил подполковник Егорушкин, напустив на себя вид записного льстеца, подхалима и карьериста.

— Что-то вроде этого, — кивнул генерал Алексеев, показав обезобразивший макушку страшный шрам. — А будешь в служебное время дразнить начальство, поставлю в угол. В самый дальний, какой только смогу отыскать на карте Российской Федерации. Хватит болтать, иди занимайся документами. Распорядись, отдай ребятам фотографии, паспортные данные и — спать. Чтоб раньше десяти часов завтрашнего утра я тебя не видел, а в десять их паспорта должны лежать здесь, у меня на столе. — Для убедительности он потыкал указательным пальцем в крышку стола. Палец у него был как палец, но со стороны почему-то казался каменным, как у древнего языческого идола, да и о полированное дерево стучал точь-в-точь как камень.

Уже было отправившись выполнять полученный приказ, подполковник вдруг остановился в дверях и, обернувшись, с мечтательным выражением произнес:

— Но какая женщина!..

— На мой взгляд, худовата, — проворчал, глядя в какие-то бумаги, Ростислав Гаврилович, — да и характер — боже сохрани. Но о вкусах не спорят, а в главном ты прав: будь, скажем, у декабристов такие жены, еще неизвестно, чем кончилась бы та заварушка на Сенатской площади.

— Да, — улыбнувшись шутке, кивнул подполковник, — но все-таки я не уверен в целесообразности подключения ее к операции.

— Ее участие в операции пока что писано вилами по воде, — напомнил Алексеев. — И должен добавить: к сожалению. Ты напрасно сомневаешься. На начальном этапе она послужила бы неплохим прикрытием. Все-таки официально это туристическая поездка, а не высадка союзных сил в Нормандии, а женщина, особенно красивая, по старинке инстинктивно воспринимается как гарант мирных намерений. Да и смотрят все на нее, а не на мужчин, которые рядом. Это может оказаться весьма удобным. Ну а в дальнейшем ее характер и навыки, вполне возможно, также окажутся небесполезными.

— Может быть, в перспективе стоило бы ее завербовать?

— Вампиры говорят: обратить.

— Простите? — переспросил подполковник.

— Ты меня слышал. И надеюсь, знаешь, что даже матерый упырь иногда предпочитает небольшую голодовку перспективе напиться крови и при этом наскочить на осиновый кол. Хватит молоть чепуху, — добавил генерал, подумав при этом, что валит с больной головы на здоровую, — ступай.

Когда за Егорушкиным закрылась дверь, Ростислав Гаврилович отложил в сторону ненужные бумаги, снял темные очки и некоторое время массировал натертую ими переносицу. Обсуждение личных качеств супруги подполковника Быкова разбередило старую рану, и сейчас, оставшись наедине с собой и не имея дел, которые не могли чуточку подождать, генерал позволил себе минутную слабость. Его сын нелепо и страшно погиб в возрасте семнадцати лет — вступился за женщину, которая вовсе того не стоила, и умер в грязной подворотне, получив восемь ножевых ранений. Жена обвинила в этой смерти Ростислава Гавриловича. Наверное, в чем-то она была права: он всегда старался воспитать из сына настоящего мужчину и, кажется, преуспел. Простить ему этого жена не смогла — ушла и больше не захотела с ним видеться, даже бумаги о разводе пришли по почте. За восемь лет генерал привык к одиночеству и порой находил его даже весьма удобным — вот как сейчас, например. Другое дело, что подчиненные вряд ли разделяли его мнение: в отличие от него, их ждали дома, и им вовсе не улыбалось вместе с начальником круглосуточно торчать на службе.

Решив, что отведенная для слабости минута истекла, генерал легко, как случайную муху, прогнал ненужные мысли. Если бы кто-то вздумал поделиться с ним подобными воспоминаниями, Ростислав Гаврилович в зависимости от обстоятельств отделался бы парой сочувственных междометий или просто посоветовал не отвлекаться от дела. Именно такой совет он дал себе сейчас, и вовремя: едва темные очки заняли привычное место на его переносице, телефон опять зазвонил.

Это снова был Якушев. Язык у него слегка заплетался, из чего следовало, что они с Быковым не теряют времени и, как положено двум старым солдатам, стойко, до победного конца сражаются с зеленым змием. Проглотив продиктованное завистью язвительное замечание, Ростислав Гаврилович выслушал извинения за поздний звонок и сдержанно предложил говорить по делу.

— Дело у меня тонкое, товарищ генерал, — доложил Спец. — Тут, видите ли, образовалась парочка добровольцев, которым кажется, что воздух отечества в данный момент вреден для их нежных организмов… Оба с детства мечтали увидеть стадо жирафов на воле и сфотографироваться с носорогом. Вот я и интересуюсь, нельзя ли организовать для них еще две путевки на этот курорт.

— А ты хорошо подумал? — умудрившись сохранить хмурое выражение лица, чтобы Якушев по голосу не догадался, что он улыбается, спросил Ростислав Гаврилович.

— Как всегда, — объявил этот самонадеянный мальчишка.

— Этого-то я и боялся, — сказал генерал. — А они?

— А они вообще не думают, — без задержки ответил Спец. — Хлопают в ладоши и читают наизусть Корнея Чуковского: «В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие, злые крокодилы. Будут вас кусать, бить и обижать — не ходите, дети, в Африку гулять!» В Африке разбойник, в Африке злодей… Кстати, вы в курсе, что один из этих любителей кататься по миру за чужой счет лично знаком с упомянутым злодеем?

— С каким еще злодеем? — сердито переспросил генерал. Когда Якушев давал волю своему языку, тот превращался в настоящее помело, а в подпитии, да еще и находясь в приподнятом настроении, этот балабол бывал просто несносен. — Изволь хотя бы частично протрезветь и выражаться яснее!

— Да куда ж яснее-то? — удивился Якушев. — Корней Иванович имел в виду Бармалея, а я — его духовного наследника, президента независимой республики Верхняя Бурунда Пьера Мари М’бутунга.

— Вы там что, совсем перепились? — спросил Ростислав Гаврилович.

— Пытаемся, — признался Якушев. — Пока не выходит. Да нет, товарищ генерал, я не брежу. Этот их президент, оказывается, учился в Рязанском училище ВДВ одновременно с… ну, вы поняли.

— Вот это новость, — хмыкнул генерал. Центральной Африкой он никогда не занимался, и о президенте М’бутунга не знал ничего, кроме имени и самого факта его существования.

— Так я же и говорю! С таким блатом мы это дельце обстряпаем буквально в два счета.

— Хорошо, — умело разыгрывая нерешительность, сказал Ростислав Гаврилович, — я подумаю. А вы там прекращайте пить и марш по койкам, иначе завтра окажетесь не в Африке, а в вытрезвителе.

Положив трубку, он наконец позволил себе улыбнуться. Впрочем, улыбка у него получилась не столько веселая и довольная, сколько удивленная. Генерал ФСБ Алексеев, как и подавляющее большинство его коллег, был настоящим докой по части манипулирования людьми, но иногда ему начинало казаться, что, пока он манипулирует окружающими, кто-то невидимый мастерски проделывает то же самое с ним самим. Сейчас выпал как раз такой случай; возникшее в связи с этим чувство, что ты контролируешь события не больше, чем увлекаемая стремительным течением щепка, было достаточно неприятным, и избавиться от него оказалось нелегко.

В глухой предрассветный час во дворе гигантского, протянувшегося на целый квартал многоэтажного жилого дома в одном из окраинных микрорайонов столицы остановился черный «мерседес» с проблесковым маячком на крыше. Огромное здание было погружено в сон и темноту, светились лишь вертикальные колодцы лестничных клеток да беспорядочно разбросанные редкие окна, за которыми кому-то не спалось.

Из машины вышли двое — крупный, слегка грузноватый, отменно одетый мужчина лет пятидесяти с холеным неприятным лицом прирожденного бюрократа и смахивающий на бомжа из-за напяленных на него обносков африканец с уже успевшей обрасти редкой седой щетиной подвижной физиономией пожилого орангутанга. Последний, едва очутившись на воздухе, поднял воротник куртки, втянул голову в плечи, как можно ниже надвинул козырек пятнистого армейского кепи и ссутулился, пряча лицо.

«Бюрократ» приложил чип к контакту электрического замка, и странная парочка без помех проникла в подъезд. Африканец упорно держал руки в карманах и стрелял глазами по сторонам, словно опасаясь нападения из-за угла. Очутившись в лифте, его спутник сразу же закурил длинную тонкую сигарету: от господина экс-президента ощутимо попахивало, а тут, в отличие от салона «мерседеса», не было ни кондиционера, ни освежителя воздуха.

Скоростной лифт вознес их на шестнадцатый этаж. Остановившись перед дверью квартиры с трехзначным номером, «бюрократ» принялся перебирать ключи в большой связке, отыскивая нужный. Африканец ждал, не вынимая рук из карманов, и от нечего делать разглядывал дверь. Дверь была современная — несокрушимо прочная, с хитрыми запорами и в то же время очень красивая.

— Хорошая дверь, — сказал он. — Обошлась, наверное, в половину годового бюджета Верхней Бурунды.

— Не прибедняйся, — вполголоса, чтобы не разбудить соседей, откликнулся хозяин «мерседеса», вставляя ключ в замочную скважину. — И забудь уже, наконец, о своей Бурунде. Если ты здесь, значит, такой страны больше не существует.

— Да. Государство — это я, — важно изрек М’бутунга.

— Тоже мне, Людовик Четырнадцатый, — фыркнул собеседник и распахнул дверь. — Прошу!

— Только после вас, — галантно отказался африканец, сделав красноречивое движение засунутой в карман рукой, вернее, тем, что эта рука сжимала.

— Вот чудак, — фыркнул «бюрократ» и первым вошел в квартиру.

Квартира оказалась двухкомнатной, хорошо отделанной и недурно обставленной, но при этом какой-то неуютной. Идеально отциклеванный и натертый паркет свежо поблескивал, на гладких кремовых стенах висели писанные маслом пейзажи и фотографии каких-то людей. Окна были закрыты дорогими, со вкусом подобранными шторами, новенькая мебель ласкала взгляд своими формами и прямо-таки манила развалиться на мягких подушках. На книжных полках солидно поблескивали потускневшим золотом и серебром корешки многотомных собраний сочинений, бар ломился от качественной выпивки. Нигде не было ни пылинки, но почему-то чувствовалось, что люди здесь не живут, а лишь изредка наведываются, ненадолго и исключительно по делу, и что пульт управления большим плазменным телевизором, лежащий на подлокотнике кресла, не забыт здесь хозяевами, а положен специально, чтобы придать этой казенной берлоге видимость человеческого жилья.

— А квартирка-то казенная, — бегло осмотревшись, заключил М’бутунга. — А, Писарь?

— А ты хотел, чтобы я привел тебя к себе домой? — откликнулся из прихожей тот, кого он назвал Писарем. Пристроив на плечики в стенном шкафу тонкое шерстяное пальто и пригладив перед зеркалом и без того пребывающие в идеальном порядке жидковатые светлые волосы, он вошел в гостиную. — По-моему, вполне приличная квартирка. Извини, но мне почему-то кажется, что на родине у тебя не было и такой. По крайней мере, с тех пор, как ты заделался президентом.

— Это факт. — Не снимая куртки, африканец повалился в ближайшее к нему кресло и задрал ногу на ногу. — Но теперь я не президент, а несчастный изгнанник — правда, довольно состоятельный.

— И это главное, — роясь в баре, подхватил Писарь. — Согласись, затея с президентством себя изжила.

М’бутунга сунул в зубы сигарету и прикурил левой рукой, продолжая держать правую в кармане.

— Я как раз начал об этом задумываться, — сказал он, — когда из джунглей на мои позиции вдруг поперли танки. Представляешь? Еще неделю назад у них не было ничего серьезнее легкого бронетранспортера, и вдруг — танки!

— И вертолеты, — одной рукой ставя на низкий столик перед гостем чистую пепельницу, а другой — бутылку водки и две рюмки, подсказал Писарь. — В новостях говорили, что против тебя использовали танки и боевые вертолеты.

— Точно так, — кивнул «изгнанник» и, проигнорировав пепельницу, стряхнул пепел на паркет. — Я был к этому совершенно не готов и сначала даже не поверил, когда мне доложили, что нас атакуют танки при поддержке вертолетов. Боевых, да! — Он даже закряхтел от воспоминаний. — Думал, этим черномазым померещилось со страху… До сих пор не могу понять, где они все это раздобыли.

— Купили, надо полагать, — сказал Писарь, садясь в кресло напротив и вскрывая бутылку.

— Понятно, что купили, а не сорвали с пальмы, — проворчал бывший президент. — Но у кого?!

— Да хоть бы и у меня, — наливая по полной, с улыбкой сказал Писарь.

— Это сошло бы за хорошую шутку, если бы не так сильно смахивало на правду, — в упор разглядывая его через стол, медленно проговорил М’бутунга.

— А никто и не думал шутить, — продолжая улыбаться, сообщил Писарь. — Я лишь капельку преувеличил свою скромную роль. Продавать в страны третьего мира танки и вертолеты мне не по чину, в этой сделке я выступал в качестве посредника.

— Странно, почему я не удивлен? — саркастически изрек М’бутунга.

— Потому что ты неглупый человек, — сделал ему комплимент Писарь. — В любом деле главное — вовремя поставить точку. А этот фарс начал непозволительно затягиваться, вот я и решил, что тебя надо чуточку подтолкнуть. Споры и уговоры — дело затяжное, а если они ведутся через полмира по телефону, так еще и небезопасное. А танки — это такой аргумент, с которым соглашаешься автоматически, на подсознательном уровне. Еще и подумать ни о чем не успел, глядь, а ты уже далеко-далеко… И продолжаешь бежать.

— Время идет, а твои методы не меняются, — заметил африканец. — Что ж, как говорится, спасибо за откровенность.

— Насчет методов ты неправ, — сказал Писарь. — Меняются, и еще как! Просто в данном случае не было никакой необходимости изобретать велосипед. Кажется, как раз во времена твоей курсантской молодости у нас была популярна песня с такими словами: «Нажми на кнопку — получишь результат». Я нажал, и результат налицо: мы — вот они, сидим за бутылкой водки, оба живые, здоровые и при деньгах. Чем плохо? Кстати, о водке, — спохватился он. — Чего мы ждем-то? Давай-ка дернем за встречу! Сто лет тебя, черта африканского, не видел, даже соскучился.

Отсалютовав рюмкой, он выпил ее залпом, опрокинул, встряхнул, показывая, что внутри ничего не осталось, и, вопросительно заломив бровь, взглянул на африканца. М’бутунга спокойно пронаблюдал за его действиями, помедлил еще немного, будто чего-то ожидая, поднес свою рюмку ко рту, передумал, вылил водку в пустую рюмку Писаря и только тогда выпил, крякнув от удовольствия и привычно понюхав рукав.

— Ну, ты, брат, даешь, — изумленно протянул явно впечатленный его действиями Писарь. — Видал я параноиков, но таких!.. Таких, честно скажу, не видел — по крайней мере, на воле. Да-а, поистрепались нервишки на президентской службе!

— А пожрать нету? — невозмутимо попыхивая сигаретой, осведомился М’бутунга.

— Пожрать есть, — разглядывая его, как некое экзотическое, неизвестное современной науке животное, ответил Писарь. — Холодильник на кухне, возьми, что приглянется. А то, если я принесу, ты меня пробовать заставишь. А я по ночам не ем — берегу фигуру.

— Нашел о чем беспокоиться. — М’бутунга погасил в пепельнице сигарету, но отчего-то не торопился последовать приглашению наведаться к холодильнику. — Подгонка гроба по фигуре — не твоя забота. Знаешь, Писарь, мне не до смеха. Ты не спрашиваешь, как я доехал…

— Потому что в этом нет нужды, — вставил Писарь. — Судя по обстоятельствам нашей встречи, без приключений не обошлось.

— Правильно. — Африканец наконец вынул из карманов обе руки, в каждой из которых было по пистолету Стечкина. — Видишь эти стволы? Это трофеи, добытые в бою. По дороге к тебе я убил несколько человек и угнал две машины — не дома, в Африке, а уже здесь, в России. Надеюсь, ты понимаешь, что меня вынудили это сделать. Ты можешь сколько угодно смеяться над моей паранойей, но сейчас я скажу что-то, что отобьет у тебя охоту шутить. У меня нет твоего образования и опыта, но даже я понимаю: то, что со мной случилось, возможно только в двух случаях. Первый: меня похитили, чтобы заставить отдать деньги, и сделал это кто-то, кто слишком много знает о наших с тобой делах. Это значит, что где-то рядом с тобой завелся…

Он пощелкал длинными тонкими пальцами, вспоминая слово чужого языка, которым, надо отдать ему должное, по-прежнему владел весьма и весьма прилично.

— «Крот», — подсказал Писарь.

— Правильно, «крот». Тебе все еще весело?

— Более или менее. А второй вариант?

— Второй вариант еще смешнее. Если «крота» нет, значит, все это — твоя работа. И после этого ты хочешь, чтобы я спокойно ел и пил из твоих рук?

— Соображаешь, — с улыбкой кивнул Писарь и наполнил рюмки. — И по-прежнему стреляешь без промаха… Что ж, те, кого ты убил, это заслужили — не надо было хлопать ушами. Правильно говорят: если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам.

Рука экс-президента потянулась к одному из лежащих на краю стола пистолетов.

— Давай-давай, не стесняйся, — подбодрил его Писарь. — Интересно, что ты станешь делать дальше. Обидно, наверное, будет сесть в российскую тюрьму за кражу буханки хлеба или околеть в подворотне, имея солидный счет в офшорном банке, до которого не можешь дотянуться.

— А ты что предлагаешь: сказать тебе «спасибо»?

— Для начала, — снова кивнул Писарь. — Оба названных тобой варианта отчасти верны. Под меня действительно копают, и как раз поэтому мне пришлось — понимаешь, пришлось! — обставить твой побег как похищение. Теперь, даже если кто-то пронюхает, что это именно я тебя… гм… упаковал, ему будет ясно, что ты мне не друг и не родственник. Конечно, на пальбу в своем загородном доме и человеческие жертвы я не рассчитывал, но так, пожалуй, даже лучше. Камеры наблюдения, несомненно, запечатлели твой побег во всех драматических подробностях, и теперь, если что, с меня взятки гладки: был и сплыл, и концы в воду… Спустя какое-то время — скажем, весной, когда сойдет снег, — кто-то где-то наткнется на разложившийся труп представителя негроидной расы со шрамом на левой щеке. Мои люди аккуратно позаботятся, чтобы он не остался неопознанным, и все, кого это может интересовать, узнают, что сбежавший президент Верхней Бурунды нашел бесславный конец среди бескрайних русских снегов…

— М-да, — неопределенно промолвил слегка сбитый с толку М’бутунга.

— Если бы ты, как собирался, сошел по трапу самолета с бутылкой водки в одной руке и гроздью бананов в другой, сейчас кто-то другой записывал бы на диктофон твои показания. Тебя даже пытать не стали бы — один укол, и ты уже заливаешься соловьем… Согласись, лучше быть усталым, помятым и злым, чем мертвым и обобранным до нитки!

М’бутунга поразмыслил, ухмыльнулся и, дотянувшись до бутылки, доверху наполнил рюмки. Он был злопамятен, но необидчив и, считая месть святым делом, никогда не поддавался эмоциям.

— Ладно, — сказал он, поднимая рюмку, — давай выпьем за нашу дружбу. В конце концов, на твоем месте я поступил бы так же, а может быть, и хуже.

— Тем более что способов поступить хуже существует великое множество, — согласился Писарь, в свою очередь поднимая рюмку.

Они чокнулись и выпили — на этот раз нормально, без многозначительных пауз, обмена посудой и прочих глупостей, как встретившиеся после многолетней разлуки добрые приятели. Африканец опять занюхал выпивку рукавом, демонстрируя прискорбную неистребимость приобретенных в юности дурных привычек, потянулся за сигаретами, но, передумав курить, встал и направился на кухню, не забыв прихватить свои пистолеты. Этот чудак, видимо, по многолетней привычке продолжал свято верить в силу оружия и наивно полагал, что, постоянно таская при себе ствол — или, как в данном случае, целых два ствола, — сохраняет контроль над ситуацией.

Когда он проходил мимо Писаря, тот незаметно задержал дыхание. От господина экс-президента разило сложной смесью запахов грязи, застарелого пота, дешевого табака и водочного перегара. В душ он при этом не торопился, из чего Писарь сделал недалекий от истины вывод, что во времена своего президентства этот гиббон вряд ли пах намного лучше.

— Тебе принести что-нибудь? — спросил его беглое превосходительство, притормозив в дверях.

— По ночам не ем, — повторил Писарь и устало добавил: — Впрочем, как знаешь, а то решишь еще, что я и впрямь хочу тебя отравить.

М’бутунга коротко хохотнул и скрылся из вида. Мужчина он был крепкий, в самом расцвете сил, но усталость и пустой желудок сделали свое дело: он заметно захмелел. Писарь немного посидел, слушая, как господин экс-президент хлопает ладонями по стенам в поисках выключателя и сдавленно матерится, забавно коверкая слова. Потом открылась дверца холодильника, послышалось шуршание полиэтилена и дребезг передвигаемых стеклянных банок. Тогда Писарь вынул из кармана пузырек с прозрачной жидкостью, одним движением беззвучно извлек пробку и вылил содержимое в бутылку, где оно мгновенно и бесследно растворилось, смешавшись с водкой. Писарь убрал пустой пузырек в карман, достал другой, вытряхнул на ладонь таблетку и проглотил всухую, не запивая: запить было нечем, кроме водки, которая была уже не совсем водкой, а антидот, пусть себе и быстродействующий, еще должен был всосаться в кровь.

Африканец вернулся, нагруженный таким количеством провизии, словно собрался в далекий поход по безлюдной пустынной местности. Вывалив все это добро на стол и вооружившись принесенным с кухни ножом, он жадно набросился на еду. Писарь закурил, наполнил рюмки и предложил тост за здоровье и материальное благополучие присутствующих. «Чтоб у нас все было, а нам за это ничего не было!» — прошамкал набитым ртом сведущий в русском фольклоре африканец и выпил, снова предоставив Писарю право сделать это первым.

Теперь оставалось только ждать — недолго, минут пять, от силы десять. Писарь налил еще по одной и, чтобы скоротать время, затеял разговор о пустяках — о том, например, гражданином какой страны хотел бы стать месье М’бутунга. Вопрос был непраздный, поскольку, согласно существующей договоренности, Писарь должен был не только тайно вывезти делового партнера с Африканского континента, земля которого начала гореть у него под ногами, но и предоставить гражданство любой страны, какую тот выберет. Возможности Писаря позволяли изготовить любой паспорт, в подлинности которого не усомнился бы никто, и этим его обязательства перед африканцем исчерпывались целиком и полностью: остальное этот ловкач, с некоторых пор заделавшийся весьма состоятельным человеком, вполне мог решить и устроить сам, без посторонней помощи.

Обсудив тему гражданства, они сошлись на Франции. М’бутунга признался, что ему больше импонирует Англия или Австралия, но английским языком он владел значительно хуже, чем французским или даже русским, — можно сказать, не владел вообще, — а потому не хотел привлекать к себе внимание странным сочетанием британского паспорта с неспособностью связать хотя бы несколько слов на языке Шекспира.

К концу обсуждения язык у африканца уже заметно заплетался, взгляд осоловел, а лицо приобрело сонное, тупое выражение, свойственное людям, находящимся в предпоследней стадии опьянения.

— Что за черт? — едва шевеля одеревеневшими губами, с трудом выговорил он. — Что за… дрянь ты… пьешь… на своей конспиративной квартире?

— Хорошая водка, — равнодушно возразил Писарь. — Ты просто устал. Поспишь немного, и все пройдет. Поверь, проснешься ты уже совсем другим человеком.

Последнее заявление не содержало ничего, кроме голой правды, и М’бутунга, несмотря на свое стремительно ухудшающееся самочувствие, кажется, это понял.

— Ах ты… прохвост! — не столько воскликнул, сколько промямлил он и вскочил, опять схватившись за пистолеты.

Его качнуло, глаза его закрылись, и он начал валиться вперед, прямо на заставленный тарелками, банками и свертками стол. На дворе стояла глубокая ночь, и, чтобы не объясняться с разбуженными грохотом и звоном соседями, Писарь, привстав, легонько толкнул все еще продолжающего цепляться за рукоятки наполовину вытащенных из карманов «стечкиных» африканца в грудь. М’бутунга рухнул обратно в кресло, бессильно откинув голову на спинку.

Писарь немного подождал, пощелкал у спящего перед носом пальцами, опасаясь подвоха, а затем завладел пистолетами.

— Отвоевался, господин президент, — сказал он, сковывая запястья спящего вынутыми из кармана дорогого пиджака хромированными наручниками.

— 3-зараза! — Быков отшвырнул монтировку, и она с глухим звоном упала в красную пыль. — Ну жулье, ну прохвосты! Вернусь — всех наизнанку выверну!

Юрий Якушев нерешительно потеребил лежащую в нагрудном кармане пачку сигарет, но доставать ее не стал. Теперь, когда машина стояла и создаваемый ее движением ветерок не обдувал лицо, жара навалилась сверху, как тонна тлеющего угля, и было страшно даже подумать о том, чтобы еще что-то зажечь, пусть даже это будет всего-навсего сигарета.

— Брось грозиться, Данилыч, — сказал он. — Тебя же воспитывали в духе интернационализма.

— Жулик — понятие интернациональное, от цвета кожи не зависящее, — сказал Быков.

Выпрямившись во весь рост, он бесцельно повертел в руках сломанный гидравлический домкрат и с лязгом швырнул его обратно в захламленный багажник. Домкрат, по всей видимости, был сломан уже тогда, когда они брали машину напрокат в последнем большом городе на своем пути; возможно, он пребывал в нерабочем состоянии уже не первый десяток лет — такой, по крайней мере, у него был вид, — но чернокожий механик, вручая Быкову ключи от машины, об этом не упомянул.

Вокруг дремала разморенная полуденным зноем саванна. Повисшее почти в зените злобное солнце выжигало с небосвода остатки голубизны, в вышине описывали широкие плавные круги две большие птицы. Даша сидела в машине и, задрав голову, разглядывала их через видоискатель фотоаппарата. Юрий предположил, что это стервятники, и без особых усилий проглотил мрачноватую шутку по этому поводу: было так жарко, что не хотелось даже зубоскалить.

Поправив на макушке купленную в Каире всего три дня назад, но уже начавшую приобретать заслуженный, потрепанный вид панаму, Юрий неторопливо двинулся вдоль обочины.

— Ты куда намылился, военный? — осведомился Быков.

— Все тебе расскажи, — не оборачиваясь, сказал Юрий. — Камень поищу.

— Это дело, — одобрил его смекалку Роман Данилович.

Чтобы не терять время, он освободил и снял укрепленную на капоте запаску — лысую, как и все остальные колеса доставшегося им ископаемого «лендровера», не внушающую особого доверия, но целую и, как ни странно, даже не нуждающуюся в подкачке. Бросив ее в пыль рядом с пробитым колесом, он отыскал в багажнике крестообразный баллонный ключ, наверняка, как и машина, помнивший времена колониального рабства, и принялся поочередно отвинчивать приржавевшие намертво крепежные болты. Его могучие мышцы перекатывались под тонкой тканью пропотевшей насквозь рубашки — просторной, навыпуск, с широкими, до локтей рукавами. Эту распашонку он приобрел там же, в Каире, по настоянию Якушева, считавшего необходимым замаскировать впечатляющее телосложение Ти-Рекса и придать ему более или менее мирный, праздношатающийся вид.

Африка, в которую так мечтал попасть Роман Данилович, встретила его не горячо и не холодно, а вполне обыкновенно — как всех. Он ехал сюда как турист и поначалу именно им и являлся — неискушенным, не шибко богатым среднестатистическим туристом из России, в высшей степени подверженным всем мелким неприятностям и нелепицам, которые выпадают на долю неопытного путешественника.

Из-за продолжавшихся в Египте беспорядков им пришлось провести в Каире целых двое суток, дожидаясь оказии, чтобы двинуться вглубь континента. Не воспользоваться таким случаем и проваляться все это время в гостинице было бы просто преступно — так, по крайней мере, считала Даша. Быков был с ней целиком и полностью согласен. Он пожелал осмотреть пирамиды. Пирамиды были осмотрены и признаны им сооружениями впечатляющими, особенно с учетом возраста, но не стоящими той шумихи, которую вокруг них подняли. Якушев промолчал: он уже бывал здесь раньше и пришел поначалу к такому же мнению, а потом, поразмыслив, решил, что виноваты не пирамиды, а именно их слава. И даже не слава как таковая, а разбуженное ею воображение: когда долго чего-то ждешь, предвкушая и по-разному представляя себе счастливый миг, предмет желания всегда оказывается намного скромнее того, что ты успел нафантазировать.

Потом Даша захотела сфотографироваться с верблюдом. Юрий нашел это желание немного странным, но спорить не стал: пусть ее резвится, заняться-то все равно нечем! Кроме того, это было не его ума дело и не его проблема: с некоторых пор обязанность по удовлетворению желаний этой сумасбродной особы лежала на Быкове, чем тот, кажется, был вполне доволен.

Говорливый и жуликоватый с виду погонщик приглянувшегося госпоже Быковой верблюда установил ее в наиболее, по его мнению, выигрышную позицию, дал в руку богато изукрашенный повод и, не переставая сыпать неудобопонятными комплиментами, задним ходом убрался из кадра. Быков поднял фотоаппарат, намереваясь сделать снимок. И тут «корабль пустыни», до этого момента не имевший ничего против маленькой фотосессии, вдруг решил внести разнообразие в излишне мирный, предсказуемый и, следовательно, скучный ход событий. Возможно, ему чем-то не понравился Быков; возможно, его обидело вскользь оброненное Романом Даниловичем замечание по поводу его внешности («Ну и рожа у него все-таки», — сказал, наводя камеру, Ти-Рекс). Как бы то ни было, злокозненная двугорбая скотина в истинно верблюжьей манере выразила свое недовольство, с достойной лучшего применения меткостью плюнув в его предмет — то бишь в Быкова.

Этот акт неспровоцированной агрессии не обернулся для агрессора катастрофическими последствиями сразу по нескольким причинам. Во-первых, Быков успел уклониться, и меткий выстрел противника на деле оказался не таким уж и метким. Поэтому Роман Данилович, хотя и заметно осатанел, сумел сдержаться и не дал, как стало модным выражаться, «адекватного ответа на вызовы современности». Глядя в его мгновенно насупившееся лицо, Юрий успел во всех подробностях представить себе убитого кулаком верблюда, вопящего на всю пустыню погонщика, полицию и все прочее, без чего в подобной ситуации не обойтись при всем своем желании. В считаные доли секунды прокрутив в голове этот короткометражный триллер, Якушев ужаснулся, но тут Даша сказала: «Роман, не пугай животное». Она еще добавила, что девочек обижать нельзя; беглый осмотр выявил тот факт, что верблюд на самом деле является верблюдицей, и Быков отмяк, ограничившись ворчливым: «Бабы — они и в Африке бабы». Инцидент был исчерпан, и на память о нем остался лишь смазанный, нечеткий кадр (увертываясь от плевка, Данилыч машинально нажал на кнопку), который впоследствии был с шутками и прибаутками удален из памяти фотоаппарата.

Потом был восточный базар, на котором, помимо рубашки и соответствующего погодным условиям головного убора, Роман Данилович приобрел кальян и богато изукрашенный кинжал. С какой целью и даже каким образом были сделаны две последние покупки, Быков объяснить затруднился. «Как маленький, — вздохнув, сказала Даша, — на минуту нельзя одного оставить»; Якушев ограничил свои комментарии жизнерадостным ржанием — удержаться было просто невозможно, уж очень потерянный был у Данилыча вид. Кинжал, оказавшийся дешевой китайской подделкой, Ти-Рекс нечаянно сломал, опрометчиво решив проверить лезвие на упругость и слегка согнув двумя пальцами, а кальян торжественно презентовал гостиничному бою, который почему-то совсем не обрадовался столь щедрому подарку.

Потом Романа Даниловича обокрали. Это произошло в парке, где чета Быковых прогуливала свои организмы и набиралась экзотических впечатлений, пока Якушев торговался с владельцем гаража, где давали напрокат машины. Согласно свидетельским показаниям Даши, подтверждавшимся снятым ею видеороликом, Данилыч остановился, чтобы угостить печеньем зеленых мартышек, неисчислимые стада которых бродили по дорожкам и газонам парка, выпрашивая вкусненькое у немногочисленных прохожих. При виде умильно моргающих глаз и протянутых к нему черных, карикатурно похожих на человеческие ладошек простодушный Ти-Рекс, ранее наблюдавший обезьян только по телевизору да в клетке зоопарка, слегка растрогался. Почуяв слабину, хвостатые попрошайки облепили его с головы до ног — перебирали волосы, теребили уши, обследовали одежду, всеми доступными средствами выражая дружелюбие. Потом, когда печенье в пакете кончилось и банда удалилась на поиски новой жертвы, обнаружилось, что из карманов у Быкова пропали пачка сигарет и бумажник с небольшой суммой, выделенной женой на мелкие расходы. Паспорта, по счастью, лежали в Дашиной сумочке. На этот раз Даша воздержалась от комментариев, поскольку дело происходило у нее на глазах. «Не ходите, дети, в Африку гулять», — сказал по этому поводу Якушев и, не выдержав, все-таки расхохотался, хотя к тому времени им, строго говоря, было уже не до смеха.

Инструктируя Юрия перед вылетом из Москвы, генерал Алексеев не рекомендовал обращаться за содействием к местным властям и сотрудникам российских дипломатических миссий ввиду заведомой бесполезности таких обращений. Дипломаты в этой ситуации предпочитали придерживаться сформулированного еще древними римлянами принципа: где ты ничего не можешь, там ничего не должен хотеть, — а местные чиновники, если и знали что-то о судьбе пропавших россиян, ни в какую не желали делиться информацией. Излишне настойчивые расспросы могли спровоцировать их на какие-нибудь жесткие меры, которые, в свою очередь, помешали бы Юрию и Быковым выполнить поставленную перед ними задачу.

Поэтому действовать приходилось наугад, вслепую, основываясь на том немногом, что было известно о маршруте и планах исчезнувшей группы. Ростиславу Гавриловичу удалось по официальным каналам узнать, что специалисты, завербовавшиеся на строительство железной дороги, вылетели в Верхнюю Бурунду из ближайшего аэропорта рейсом частной авиакомпании, занимающейся местными перевозками. Регулярного сообщения с единственным расположенным на территории самопровозглашенного государства аэропортом Лумбаши не существовало — самолеты летали, когда в этом возникала необходимость и лишь в том случае, если выручка от продажи билетов окупала стоимость перелета.

Пытаясь повторить маршрут исчезнувшей группы, Быковы и Юрий наведались в аэропорт. Эта поездка оказалась напрасной: полеты в Лумбаши были прекращены на неопределенный срок без объяснения причин, и никакие доводы, даже финансового характера, не помогли. Это казалось тем более странным, что район, в котором располагался аэропорт Лумбаши, уже неделю назад был отбит правительственными войсками у вооруженных формирований президента М’бутунга. Когда Юрий, худо-бедно владевший несколькими иностранными языками, сообщил Быкову о нулевых результатах переговоров с администрацией аэровокзала и пилотами частных самолетов, Роман Данилович лишь пожал широкими плечами. Он уже в полной мере проникся здешним духом и не находил в творящемся вокруг бардаке ничего удивительного: Африка — она и в Африке Африка.

Попасть в предполагаемый район строительства (именно предполагаемый, поскольку конкретная информация о том, где М’бутунга намеревался проложить новую железнодорожную ветку, тоже отсутствовала) можно было по уже существующему рельсовому пути. Это выглядело вполне логично: если господин президент, которого Быков продолжал упорно именовать Машкой, собирался добывать уголь и вывозить его за пределы своей самопровозглашенной республики по железной дороге, эта новая дорога должна была соединить копи с магистральной трассой. В противном случае затея со строительством просто не имела смысла, если только его превосходительство не планировал воздвигнуть угольную пирамиду где-нибудь посреди саванны.

Не менее логично было бы начать прокладку новой трассы в месте ее соединения с уже существующей. Это решило бы вопрос подвоза строительных материалов и разом сняло бы целую кучу других проблем, которые неизбежно возникли бы, затей М’бутунга стройку на голом месте. («Ну-ну, — скептически изрек Быков, выслушав соображения Юрия. — Вроде все правильно, но где логика, а где Машка?»)

Их спор разрешился сам собой, когда выяснилось, что железнодорожное сообщение тоже прервано. Точно никто ничего не знал; поговаривали, что рельсовый путь в нескольких местах поврежден взрывами и что его восстановлению препятствуют отряды мятежного президента, до сих пор совершающие набеги на отбитые у них территории. «Сам не гам, и другим не дам», — кратко и исчерпывающе прокомментировал некрасивое, с какой стороны ни глянь, поведение старого знакомого Быков. Впрочем, он тут же, противореча самому себе, высказал предположение, что ремонту железнодорожного полотна мешают не мятежники, а безалаберность местных чиновников и отсутствие денег, которые, если и выделялись, почти наверняка были в два счета разворованы до последнего гроша.

Так в конечном итоге родилась идея поездки на автомобиле, с самого начала представлявшаяся всем участникам экспедиции далеко не самой привлекательной и удачной. Увы, ничего иного им не оставалось, разве что отправиться в путь пешим порядком, а может быть, верхом на каких-нибудь ослах или, согласно предложенному Дашей варианту, на велосипедах.

Присмотрев в сухой траве на обочине камень подходящего размера, Юрий поднатужился и принял его на грудь, а затем взвалил на плечо. Прятавшийся под камнем от дневной жары небольшой скорпион угрожающе поднял хвост.

— Ну, извини, — сказал ему Якушев и понес камень к машине.

Булыжник был тяжеленный, и Юрий вздохнул с облегчением, сбросив его в пыль рядом с приготовленной Быковым запаской.

— Ну что, попробуем? — спросил он, слегка задыхаясь.

— А чего тут пробовать? — пренебрежительно откликнулся Ти-Рекс. — Только отдышись сначала. Хлипкий, однако, у вас в ФСБ народец!

Юрий не стал ввязываться в дискуссию, а просто нагнулся, половчее ухватил камень с двух сторон и нетерпеливо посмотрел на Быкова. Пожав плечами, Роман Данилович ухватился за нижний край борта там, где тот еще не проржавел до дыр, крякнул, поднатужился и приподнял машину.

— Поаккуратнее там, мужчины! — сказала с удобством расположившаяся на заднем сиденье Даша. — Даму не опрокиньте!

Юрий поспешно опустился на четвереньки, задвинул камень под балку переднего моста, посмотрел, ладно ли получилось, задним ходом выбрался из-под машины и кивнул Быкову. Данилыч аккуратно опустил свою ношу, помедлил немного и отступил на шаг. «Лендровер», перекосившись на левый бок, прочно стоял на опоре, пробитое переднее колесо повисло в воздухе в нескольких сантиметрах от земли. Ти-Рекс снял его и откатил в сторону, Юрий пристроил на место запаску, наживил гайки, и они прежним порядком убрали из-под машины камень.

— Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, — сообщил Быков, вытирая испачканные руки куском грязной ветоши. — Действуй, боец.

Юрий вооружился баллонным ключом и принялся затягивать гайки — по науке, крест-накрест. Быков тем временем расстелил на капоте уже успевшую порядком поистрепаться карту и принялся изучать ее так внимательно, словно надеялся рассмотреть там что-то новое, до сих пор остававшееся не замеченным — например, аккуратный крестик, обозначающий лагерь пропавшей где-то в этих местах бригады русских строителей.

— Ох, Машка, Машка, — шурша картой, бормотал он, — чего ж ты тут намутил?

Закончив с колесом и побросав в багажник инструменты, Юрий присоединился к нему. Быков водил грязным указательным пальцем по карте в том месте, где некогда захваченный головорезами президента М’бутунга район клином вдавался в территорию, контролируемую законным правительством страны. Единственная в здешних краях железнодорожная магистраль пересекала этот клин почти строго с востока на запад. При взгляде на карту создавалось вполне определенное впечатление, что этот плацдарм М’бутунга отвоевал с единственной целью — получить выход к железной дороге. Особого смысла в этом завоевании Юрий не видел: железка — не море и даже не река; чтобы ею пользоваться, мало просто отбить у противника участок протяженностью в несколько километров и купить паровоз. Каким образом господин президент намеревался транспортировать строительные материалы и добытый где-то в предгорьях уголь по дороге, контролируемой его заклятыми врагами, оставалось загадкой.

— Ты не в курсе, — вторя его мыслям и продолжая разглядывать карту, спросил Быков, — вышло у него что-нибудь с этой его независимостью? Я имею в виду, на международном уровне.

— В Интернете писали, что вопрос признания суверенитета Верхней Бурунды обсуждался на заседании специальной комиссии ООН, — сказал Юрий. — И был отложен на неопределенный срок. Да и вообще, какое это имеет значение? Можно подумать, резолюция ООН заставит этих каннибалов перестать палить друг в друга из кустов! Возьми для примера Израиль и Палестинскую автономию. Оба признаны международным сообществом, а как грызли друг другу глотки, так и продолжают грызть…

— Вы еще долго будете переливать из пустого в порожнее? — поинтересовалась из машины Даша. — Вон уже и птички нами заинтересовались.

Юрий поднял голову и убедился, что она права: теперь давешняя пара стервятников описывала круги прямо над «Лендровером».

— Черный ворон, что ты вьешься… — пробормотал Быков, складывая карту по сгибам. — Надо трогаться. На месте разберемся. Ты колесо нормально закрепил, проверять не надо?

— Не понимаю, Данилыч, как я дожил до своих лет без твоего присмотра, — оскорбился Якушев.

— Вот и я диву даюсь, — проворчал Роман Данилович, садясь за руль.

Двигатель завелся со второй попытки, машина задрожала нехорошей крупной дрожью, в багажнике задребезжали наваленные как попало железки и канистры с бензином. Им достался открытый вездеход с правым рулем — именно достался, потому что выбора, по сути, не было. Эту машину так и подмывало назвать обломком колониальной системы, но, судя по цвету, некогда белому, «лендровер» был из той довольно крупной партии старых машин, которую какие-то британские благотворители пару десятков лет назад отреставрировали и подарили свободной Африке. Воды с тех пор утекло немало; автомобиль носил на себе многочисленные следы неквалифицированного, произведенного буквально на колене ремонта и до сих пор передвигался лишь из истинно британского упрямства. Впрочем, трудно было только его завести; дальше, как всякая построенная с умом и на совесть машина, он вел себя вполне прилично и даже бензин расходовал довольно умеренно — естественно, настолько, насколько позволяли его конструкция и возраст.

Справа и слева от дороги переливалось металлическими оттенками с преобладанием латуни и меди бескрайнее море выжженной солнцем травы с темными купами каких-то кустарников и редкими рощицами черных акаций. Первый повстречавшийся на пути баобаб стал предметом восторженного обсуждения; второй и третий удостоились лишь простой констатации факта их существования: «О, а вон еще один», а все последующие воспринимались уже как рядовая деталь пейзажа: ну дерево; ну и что? Вопреки ожиданиям, ни жирафов, ни слонов на обочинах не наблюдалось; в тени акаций не дремали, пережидая дневное пекло, сытые львиные прайды, и свирепые, неукротимые африканские буйволы ни разу не попытались атаковать вторгшийся на их территорию автомобиль. Не было видно ни зебр, ни бородатых винторогих антилоп, зато с избытком хватало кусачей мошкары.

Даша, которая развалилась на заднем сиденье, положив на край борта ноги в пыльных туристских ботинках, предположила, что во всем виновата засуха, прогнавшая зверье на север, ближе к воде. Предположение было резонное, но сидевшие спереди мужчины подозревали, что оно не совсем верно. В отличие от Даши, они смотрели не столько по сторонам, сколько на дорогу, и хорошо видели, что уже некоторое время движутся по следам колонны каких-то гусеничных машин. Юрий от души понадеялся, что это были тракторы, следовавшие по каким-то сугубо мирным делам — например, строить насыпь для новой железной дороги. Потом на правой обочине показалась снарядная воронка, на краю которой стоял горелый остов небольшого грузовика. Кабина была смята в лепешку и буквально втоптана в землю, напоминая пивную жестянку, на которую кто-то с силой наступил каблуком. Подъехав ближе, они увидели в перемешанной с черным пеплом красной глине четкие отпечатки гусеничных траков и тусклый медный блеск густо разбросанных вокруг автоматных гильз. Над воронкой с громким жужжанием роились мухи, и Юрий понял, что не имеет ни малейшего желания знать, что лежит на дне.

— Чем это воняет? — поинтересовалась Даша, которая не видела грузовика из-за своей фривольной, вверх ногами, позы.

— Падалью, — коротко проинформировал Быков и, прибавив газу, опять пробормотал: — Ну, Машка!

На этот раз в его голосе не было даже намека на прежнюю игривость, и Юрий отчего-то вдруг преисполнился уверенности, что на теплый прием в президентских апартаментах с водочкой и задушевными разговорами рассчитывать уже не приходится.

Скоростной лифт бесшумно вознес Ростислава Гавриловича на самый верх воздвигнутой на берегу Москвы-реки стеклянной башни. Лифт тоже был стеклянный и формой напоминал стакан, сквозь прозрачные стенки которого генерал мог видеть стремительно проваливающийся куда-то вниз просторный вестибюль с бассейном и пальмами, а также пролетающие мимо плавно изогнутые балюстрады густо нашпигованных офисным планктоном этажей шикарного небоскреба. Воздух в кабине был свежий, в меру прохладный, и все вокруг, на что ни посмотри, радовало глаз продуманной гармонией красок и форм. Здешний комфорт граничил с роскошью, и это обстоятельство, по большому счету отрадное, служило дополнительным источником одолевавшего Ростислава Гавриловича раздражения.

Да и как было не злиться? Он, генерал-лейтенант, в высшей степени занятой, до последнего мыслимого предела загруженный работой, немолодой уже человек, был вынужден, как последний оперуполномоченный, мотаться по городу, следуя прихотям засевших в этой хрустальной башне денежных мешков. Причем, насколько он понимал, позвали его сюда, чтобы обсудить дело, по которому не далее как вчера категорически отказались разговаривать с подполковником Егорушкиным. Да оно и понятно: с высоты денежной кучи, которую здешние обитатели за десятилетия построения капитализма в России нагребли себе под седалища, очень трудно разглядеть разницу между подполковником ФСБ и каким-нибудь таджиком, продающим у входа на рынок пирожки с собачьим мясом.

В отделанном черным мрамором и хромированной сталью холле у лифта его встретила сногсшибательной красоты девица в строгом деловом костюме и туфлях на таких высоких шпильках, что при одном взгляде на них генерал испытал легкий приступ головокружения. Дамочка очень эффектно смотрелась на фоне огромного, в полстены, сверкающего надраенной до солнечного блеска бронзой логотипа банка; мизансцена выглядела такой совершенной, что Ростислав Гаврилович почти не сомневался: она продумана до мелочей и, возможно, даже отрепетирована.

— Господин Алексеев? — хрустальным колокольчиком прозвенел голос встречающей.

Генерал утвердительно наклонил голову. Девица — надо понимать, секретарь-референт — не перестала вежливо улыбаться и не вздрогнула, но в глубине ее глаз что-то испуганно мигнуло, и Ростислав Гаврилович с мрачным удовлетворением подумал, что эта милашка только что получила впечатление, столь же неизгладимое, как и шрам на его макушке.

— Пройдемте, — предложила секретарша, — вас ждут.

Она была брюнетка, и, поймав себя на констатации этого спорного факта, Ростислав Гаврилович раздражился еще сильнее. В мире, где невозможно включить телевизор, не наткнувшись на рекламу краски для волос, судить о характере и умственных способностях человека по цвету волосяного покрова, по меньшей мере, глупо. И вообще, с какой стати он привязался к девчонке? Вероятнее всего, у нее блестящее резюме, живой ум и отличная деловая хватка. Бесспорно, при приеме на работу внешность тоже сыграла роль, и немаловажную — богатый наниматель может позволить себе роскошь снимать сливки, выбирая персонал не только по рекомендациям и оценкам в дипломе, но и по экстерьеру, — но разве девочка виновата, что в наше время людей опять начали покупать, как говядину? Она может быть холодной стервой, у которой на уме нет ничего, кроме карьеры и денег, а может и не быть — как знать? Таких высот, как она, достигают, как правило, именно стервы, но нет правил без исключений, да и какое ему, генералу ФСБ Алексееву, дело до личных и деловых качеств чьей-то секретарши?

Его действительно ждали — целых три человека; все как один спортивные, подтянутые, одетые, как манекены из арбатского бутика, и вылощенные до полной невозможности на глаз определить возраст, они сидели за огромным, как танковый полигон, сверкающим, как озеро сырой нефти, столом в просторном зале для совещаний. Стеклянная стена, за которой в серой ненастной дымке расстилалась панорама Москвы, переходила в наклонный, тоже стеклянный потолок. За спинами сидящих, отделенная от них еще одной стеклянной стеной, буйно зеленела тропическая растительность зимнего сада. «Африка», — взглянув в ту сторону, подумал Ростислав Гаврилович и усилием воли отогнал несвоевременное беспокойство.

Последний раз Якушев выходил на связь из Момбасы. Обстановка в районе, где предстояло действовать его группе, оставалась сложной и запутанной; поезда туда не ходили, самолеты не летали, и Спец доложил о коллегиально выработанном решении продолжить путешествие на автомобиле. Эта коллегиальность активно не нравилась генералу, но в сложившейся ситуации была, пожалуй, неизбежна: Якушев не мог единовластно командовать человеком, на которого привык смотреть снизу вверх, а Быков, являясь, по сути дела, волонтером, принять командование на себя просто не имел права. Впрочем, эта парочка уже не раз себя показала, и, если генерал чего-то всерьез опасался, то никак не возможных разногласий. Иное дело — танки. Прилетевший из-за горизонта снаряд не собьешь с пути ударом кулака — как, впрочем, и винтовочную пулю. А стреляют в тех краях нынче густо — сначала нажимают на спуск, а уж потом, если получится, проверяют документы…

Не дожидаясь приглашения, он уселся за стол напротив хозяев кабинета. Секретарша, каблучки которой волшебным образом перестали цокать, выслушала поступившее распоряжение насчет напитков и удалилась, беззвучно закрыв за собой дверь. В помещении воцарилась напряженная тишина. Хозяева явно не спешили раскрывать карты, предоставляя Ростиславу Гавриловичу сомнительную честь заговорить первым. Алексеев тоже никуда торопился: в конце концов, это не он их, а они его пригласили.

Эти люди были ему незнакомы, из чего следовало, что это не хозяева и, скорее всего, даже не члены совета директоров, а их доверенные лица — какие-нибудь топ-менеджеры, директора или как там еще они называются. Хозяева ждали результата переговоров где-то в другом месте; возможно, они вели наблюдение, и Ростислав Гаврилович не отказал себе в маленьком удовольствии: отыскал взглядом притаившуюся в углу под самым потолком видеокамеру и пару секунд, поблескивая темными очками, смотрел прямо в объектив.

— Итак, — нарушил наконец молчание человек, сидевший по центру, — мы вас слушаем, господин Алексеев.

— Вы? — подчеркнуто изумился Ростислав Гаврилович. — Меня?

— Понимаю, — после довольно продолжительной паузы сказал тот же человек. Двое других сидели как истуканы, и генералу пришлось специально к ним приглядеться, чтобы установить, что они дышат и время от времени моргают. — Действительно, это мы настояли на вашем визите, что говорит об определенной заинтересованности с нашей стороны.

— По-моему, звучит логично, — заметил генерал.

На ум ему вдруг пришло сравнение со сказочным Змеем Горынычем, и он едва справился с желанием нагнуться и заглянуть под стол, чтобы посмотреть, действительно перед ним сидят три отдельных человека или там, под столом, спрятан некий общий корень, из которого они произрастают. По всей видимости, правом голоса была наделена только одна из трех голов этого осовремененного дракона — средняя; две другие, очевидно, выполняли какие-то вспомогательные функции — ели, пили или, скажем, читали.

— Да, — сказала средняя голова, сопроводив это междометие солидным утвердительным кивком. — Но первый ход, если позволите так выразиться, был сделан вами. Не далее как вчера наш директор по кадрам имел беседу с неким господином… э…

— Егорушкиным, — подсказала правая голова, на поверку тоже оказавшаяся говорящей.

— Совершенно верно, Егорушкиным. Он интересовался одним из наших сотрудников…

Ростислав Гаврилович переменил позу, усевшись свободнее. Он испытывал сильнейшее искушение немного позлить эту финансовую рептилию, притворившись, что ничего не понимает, но решил воздержаться от мелочной мести. В конце концов, приняв приглашение, он молчаливо признал, что Егорушкин приходил от него; кроме того, он остро нуждался в дополнительной информации, которую ему не мог дать никто, кроме этих хлыщей.

— А разведка у вас работает недурно, — заметил он.

— Стараемся, — сказала средняя голова. — Хотя отсутствие Михаила Леонидовича чувствуется. Вас ведь интересует именно Саранцев?

— Предположим, — не стал спорить генерал. — И?..

— И нам очень хотелось бы знать, зачем он вам понадобился.

— А с чего вы взяли, что я стану перед вами отчитываться?

— Нам известно, что это дело вы расследуете частным порядком, неофициально, — подала голос левая голова.

Ростислав Гаврилович подумал, что, окажись на его месте кто-то другой — скажем, тот же Копытин, — стеклянные стены офиса уже дрожали бы от гневного начальственного рева — вероятнее всего, матерного. Впрочем, Копытин ни за что на свете не оказался бы на его месте — по крайней мере, без выгоды для себя. А раз так, то и жаловаться нечего: за что боролся, на то и напоролся.

— Что за времена настали! — с горечью, которая была почти искренней, пожаловался он. — Информация продается, информация передается по секрету друзьям и знакомым, информация выбалтывается за бокалом коньяка… И притом не какая попало информация, а строго конфиденциальная!

— Разве не так испокон веков работает любая разведка? — без тени сочувствия откликнулась средняя голова. — Давайте прекратим обмен бессмысленными репликами, Ростислав Гаврилович. Вы здесь, и это означает, что вы заинтересованы в разговоре. Вас сюда пригласили, и это, в свою очередь, свидетельствует о нашей заинтересованности. Мы предлагаем вам сотрудничество, границы и условия которого, надеюсь, прояснятся вместе с ситуацией. Вы не возражаете?

— Там видно будет, — расплывчато ответил генерал. — Вам почти наверняка известно, что Михаил Саранцев — мой бывший сослуживец. Он пропал где-то в Африке, его жена обратилась ко мне за помощью, и я не смог отказать — вот, собственно, и все мои мотивы. Они же — поводы для неофициального, как вы совершенно справедливо заметили, расследования.

— Весьма похвальные мотивы, — высказалась средняя голова.

— Похвальные или нет, они мои и касаются только меня, — отрезал Ростислав Гаврилович. — И упомянул я о них только затем, чтобы вы не думали, будто я копаю под ваш банк, выполняя чей-то приказ… или, пуще того, заказ.

— Это очень утешительно, — сообщила левая голова. Змей Горыныч не сдавался, не верил в альтруизм и не лез за словом в карман. — Так что конкретно вас интересует?

— Конкретно меня интересует всего одна вещь, — честно признался Ростислав Гаврилович. — Пустячок, мелкая, но довольно странная, на мой взгляд, неувязочка. Вопрос у меня такой: с какого это переполоха сотрудник службы безопасности известного коммерческого банка, причем сотрудник не рядовой, находящийся на хорошем счету и пользующийся соответствующими материальными благами, вдруг, ни с того ни с сего завербовался специалистом по снабжению на строительство железной дороги в одном из самых неспокойных регионов Центральной Африки? Или он просто забыл сказать жене, что его выгнали с работы?

— Пустячок, — с откровенно иронической интонацией повторила левая голова.

— Мелкая неувязочка, — хмыкнула правая.

— Да, — помолчав, подытожила средняя, — всегда приятно иметь дело с умным человеком. Вы, Ростислав Гаврилович, с первого взгляда ухватили самую суть.

— Откуда вы взяли, что так уж прямо и с первого? — отверг генерал Алексеев комплимент, который был ему нужен, как хронический насморк.

— Неважно, с какого именно, — примирительно сказала средняя голова, — важно, что ухватили. Разумеется, Саранцева никто не увольнял. Он являлся… то есть я надеюсь, что и по сей день является одним из наиболее ценных сотрудников банка. Михаил Леонидович возглавляет в нашей службе безопасности отдел финансовых расследований. Благодаря его опыту и интуиции нам не раз удавалось избежать серьезных финансовых потерь. Выяснение кредитной истории потенциального клиента — непременное условие заключения серьезного кредитного договора. Этим в основном и занимался Михаил Леонидович Саранцев. Надеюсь, нет необходимости говорить о том, что он не разменивался на рутинные мелочи. Выяснением степени платежеспособности какого-нибудь… э… Лени Голубкова, решившего приобрести в кредит холодильник или подержанный автомобиль, занимались сотрудники низшего звена. Саранцев ведал по-настоящему серьезной клиентурой — крупными частными клиентами, фирмами, корпорациями…

— Государствами, — внезапно увидев свет в конце тоннеля, подсказал Ростислав Гаврилович.

Оратор замолчал с видом человека, неожиданно с разбега налетевшего на глухую стену.

— Что вам известно? — осторожно спросил он после продолжительной паузы.

— Успокойтесь, — проворчал генерал. — Ничего мне не известно, я просто продолжил смысловой ряд. В конце концов, с точки зрения банкира, государство — не что иное, как крупный корпоративный клиент, и процент невозврата долгов среди таких клиентов едва ли не выше, чем среди простых налогоплательщиков. И риска больше, потому что у Лени Голубкова можно за долги отобрать холодильник, а заодно и квартиру, а с государством этот номер не пройдет. Верно?

— Уж куда вернее, — вздохнула средняя голова, внезапно превратившись в почти нормального, обыкновенного, очень усталого и крайне озабоченного мужчину средних лет и ничем не примечательной наружности.

— Конечно, — пришел на выручку давшему слабину коллеге менеджер, сидевший слева, — мы не Всемирный банк, и лидеры мировой экономики к нам за финансовой поддержкой не обращаются. Соединенные Штаты, Китай, страны Евросоюза — это, увы, не наш клиент. Мы — частный коммерческий банк, куда нам до акул главных финансовых бирж! Как умеем, возделываем свой маленький, скромный огород…

Ростислав Гаврилович уже все понял. «Огород-то маленький, — подумал он без особого сочувствия, — а вот попали вы, кажется, по-крупному».

— Сколько? — спросил он напрямик.

— Пятьсот миллионов, — сказала правая голова Змея Горыныча.

— Евро, — без необходимости уточнила левая.

А средняя, ничего не говоря, налила себе стакан воды, позволив присутствующим насладиться мелкой мелодичной дробью, выбиваемой по краю стакана горлышком хрустального графина.

Примостившаяся в тени гигантского, древнего, как пирамиды, баобаба заправочная станция, мягко говоря, не функционировала. Если же говорить прямо, не прибегая к эвфемизмам, следовало признать, что она уничтожена — расстреляна, взорвана и сожжена дотла. Живых тут, разумеется, не было. К счастью, не было видно и мертвых, и после того, чего они насмотрелись в деревне, вид разбросанных по пепелищу горелых бочек из-под солярки и бензина не произвел на них сколько-нибудь глубокого впечатления.

В деревне было хуже. Кто-то вырезал ее население поголовно, от мала до велика, не обойдя своим вниманием также собак, коров и прочий домашний скот. Убрать трупы никто не потрудился, и теперь это упущение с усердием исправляли стервятники. Судя по множеству следов на песке, ночью сюда приходили и другие падальщики. Там, в деревне, Быков последний раз помянул Машку и больше этого имени не произносил. Там же, на заваленной трупами площади под засохшим общинным деревом, Дашу вырвало. Ее рвало долго и мучительно; Быков стоял рядом, бессильно уронив руки, а Юрий мрачно курил, глядя в сторону.

— Что же это, мальчики? — слегка отдышавшись, больным голосом спросила Даша.

— Это Африка. Колыбель человечества, — сказал Юрий, воздержавшись от напоминания о том, что кое-кто сам напросился в эту поездку, буквально силой вырвав у них с Ти-Рексом согласие. Упрекать Дашу, которой и без того пришлось несладко, не стоило, да и не за что было; если кто и заслужил хорошую трепку, так это они с Данилычем. Они-то не понаслышке знали, что такое гражданская война, и надо было перепиться до полной потери рассудка, чтобы сказать «да» там, где надо было ответить категорическим, без аргументов и оправданий отказом. — В желтой жаркой Африке не видать идиллий…

Быков свирепо покосился на него, и Юрий умолк, остро жалея о том, что перед началом этого сафари не потрудился обзавестись парочкой стволов. Много времени и усилий это бы не потребовало: здешние края всегда были для торговцев оружием настоящим золотым дном, и в приграничных районах они роились, как мухи над падалью. Располагая скромной по европейским меркам суммой, здесь не составляло особого труда обзавестись солидным арсеналом. А с другой стороны, они ведь уже не раз обсуждали это и с его превосходительством, и с Данилычем, придя к общему выводу: в той каше, которая тут заварилась, автомат может принести больше вреда, чем пользы. От танка им не отобьешься, а первый же патруль — неважно, чей именно, — увидев европейца с автоматом, сразу решит, что перед ним наемник, и откроет огонь, не вступая в переговоры…

Они покинули деревню со всей поспешностью, на какую были способны, и через пару часов очутились на новом пепелище, некогда являвшемся заправочной станцией. Две колонки, которыми она могла похвастаться, торчали посреди выжженной, усеянной фиолетовыми от окалины железными бочками и горелыми обломками площадки, как парочка закопченных клыков в беззубой прокуренной пасти мертвого бомжа. На краю выжженного пространства возвышалась покосившаяся, готовая завалиться от малейшего дуновения ветерка конструкция из обугленных жердей, некогда служившая каркасом какого-то строения; в придорожной пыли валялся покоробленный, выбеленный солнцем и дождями фанерный щит со сделанной от руки красной краской надписью «Супермаркет».

Поскольку разжиться здесь бензином им явно не светило, а ни один двигатель внутреннего сгорания, даже сделанный в Британии, не может работать на голом принципе, Юрий отыскал в багажнике мятую жестяную воронку и перелил в бензобак «лендровера» содержимое предпоследней канистры.

— Недавно мне на глаза попалась реклама какого-то благотворительного фонда, — под бульканье исчезающего в горловине бака бензина вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла Даша. — Вы же в курсе, что в этом году умер основатель корпорации «Эппл». Так вот, там, на рекламе, эмблема «Эппл», это их надкушенное яблоко, и подпись: «Умер один — рыдают миллионы». А рядом — силуэт Африки. И тоже подпись: «Умирают миллионы — не плачет никто».

Быков промолчал, с мрачным видом катая носком ботинка пятнистую от жара пулеметную гильзу. Юрий завинтил пробку бензобака, отнес в багажник пустую канистру и воронку и уселся за руль — была его очередь вести машину. Он тоже промолчал, уклонившись от участия в дискуссии по поводу бедственного положения коренного населения Африки: предложить решение проблемы он не мог, а впустую сотрясать воздух не было настроения. У него за спиной, на заднем сиденье, щелкнула зажигалка, и сразу же потянуло дымком, который, несмотря на жару, показался неожиданно вкусным, ароматным — наверное, потому, что хотя бы отчасти забивал удушливый запах пепелища.

Старый баобаб, в тени которого осталась сгоревшая заправка, еще немного помаячил в пыльном боковом зеркале и окончательно скрылся из вида. Местность становилась все более холмистой, изрезанной, темные пятна зарослей увеличивались, разрастались, сливаясь друг с другом, и время от времени дорога ныряла в то, что можно было бы назвать перелесками, если бы дело происходило в России. Здесь было относительно прохладно и сумрачно из-за сплошного полога смыкающихся над дорогой ветвей. С этого зеленого свода свисали перепутанные канаты лиан и других растений-паразитов, в зеленом сумраке громко что-то обсуждали, перепархивая с ветки на ветку, яркие, как бред сюрреалиста, птицы, в профиль напоминающие карикатуру на лицо «кавказской национальности». В памяти сами собой всплыли навсегда, казалось бы, забытые названия — туканы, топороклювы… Кто тут есть кто, Юрий, разумеется, не знал; это были просто словечки из детства, вычитанные из ярких, как эти птицы, путевых заметок знаменитого английского натуралиста и талантливого литератора.

В тех книгах не было ни слова о свирепом голоде, выкашивающем миллионы, о танковых атаках на скопления сколоченных из чего придется лачуг, о «стингерах», выстреливающих из зарослей по везущим гуманитарные грузы самолетам, о флагах с изображением АК-47 и напалме — не было и не могло быть, потому что книги эти писались еще до того, как рухнула колониальная система и свободная Африка встала на кровавый путь так называемого самоопределения.

Юрий не чувствовал себя достаточно компетентным, а главное, безгрешным, чтобы всерьез рассуждать о том, насколько правилен этот путь. Да ему и не хотелось морализировать — хотелось поймать кого-нибудь, ухватить за загривок и тыкать мордой в это кровавое дерьмо, пока не надоест. Найти подходящую кандидатуру не так уж и сложно, да только выйдет ли из затеи толк? Вряд ли, ох вряд ли! Потому что ни одно хорошее дело не обходится без подонка, который норовит оседлать его и извлечь из него выгоду, и на смену взятому к ногтю мерзавцу всегда приходит новый — да хорошо, если один…

Километрах в двадцати от сгоревшей заправки им повстречался грузовик. В кузове было полно народу, каких-то пестрых тюков, чемоданов, ящиков и узлов; среди всего прочего там поместилось даже несколько коз. Люди пели — так, как умеют петь только африканцы, — отбивая ладонями ритм по донышкам мятых закопченных кастрюль и фанерным бокам каких-то ящиков, и сквозь пелену клубящейся красной пыли на темных лицах сверкали белозубые улыбки. Юрий успел заметить в пыльном ветровом стекле грузовика две круглые, окруженные звездочками мелких трещин дырки, которые не могли быть ничем, кроме пулевых пробоин, а в следующее мгновение грузовик прогромыхал мимо, оставив после себя только пыль и медленно затихающую в отдалении песню.

Какое-то время они с Быковым еще пытались разговаривать, но вскоре беседа увяла сама собой. Планы их были неясны, перспективы туманны, а болтать ни о чем, чтобы насладиться звуками собственного голоса, ни тот, ни другой не умели, да и потребности такой не испытывали. Быков курил сигарету за сигаретой, время от времени опять принимаясь разглядывать карту, как будто это была не пестрая зелено-коричневая бумажная простыня, а что-то вроде телевизора, по которому могли показать что-то новенькое. На заднем сиденье было тихо: утомленная жарой, тряской и новыми впечатлениями, среди которых, увы, было очень мало приятных, Даша задремала. За кормой «лендровера» клубилась невесомая красная пыль, обещающая после первого же дождя превратиться в непролазную грязь. Впрочем, ожидать выпадения сколько-нибудь серьезных осадков раньше весны не приходилось, да и Юрий с Быковым не собирались застревать здесь надолго.

Вскоре Роман Данилович перестал тиранить ни в чем не повинную карту. Глаз его Юрий не видел, поскольку те были закрыты большими солнцезащитными очками, но, судя по тому, как безвольно моталась, то и дело падая на грудь, его увенчанная широкополой шляпой голова, Данилыча тоже одолевала дремота. Юрий машинально потянулся к приборной доске, но радиоприемника, не говоря уже о современной магнитоле, здесь не было и в помине, и он ограничился тем, что закурил сигарету.

Заметных следов военных действий по дороге больше не встречалось, хотя, если верить карте и тому, что удалось узнать в городе, зыбкая, изменчивая линия фронта была еще далеко впереди. То есть линии фронта как таковой здесь, как в любом краю, где ведется партизанская война, не существовало, но до района, по-прежнему контролируемого отрядами «президента» М’бутунга, оставалось еще километров двести или чуточку меньше. Юрий предположил, что первый же танковый удар по передовым позициям войск независимой Верхней Бурунды опрокинул бравое чернокожее воинство, обратив в паническое бегство, и кончился этот великий драп только тогда, когда беглецы достигли лесистых предгорий. Там, на крутых каменистых склонах, среди непролазных девственных лесов, эффективность танков и авиации существенно понизилась, что позволило отступающим худо-бедно закрепиться и дать преследователям какой-никакой отпор. А может быть, мятежники просто запыхались, а в танках, которые загнали их в лесные норы, кончилась солярка; наверняка Юрий ничего не знал, но все, что он успел увидеть с начала своей командировки, убеждало: здесь возможно еще и не такое.

Юрий постарался выбросить тревожные мысли из головы, и это оказалось неожиданно легко. Сейчас, когда ничто вокруг не напоминало о войне, было очень приятно просто вести машину, притворяясь, что эта поездка — обычное сафари, легкая, ни к чему не обязывающая прогулка по местам, куда редко забираются европейцы и где он давно мечтал побывать. Все здесь было не такое, как дома, и даже воздух пах иначе и был другим на вкус. Это была Африка — страна невиданных зверей и фантастических ландшафтов, и Юрию совсем не хотелось думать о судьбе полутора десятков российских инженеров и техников, бесследно затерявшихся где-то в этих местах. Потому что наиболее вероятным выглядело самое скверное из возможных предположений, и даже его было очень нелегко проверить. Хорошо рассуждать, сидя в московской квартире или за столиком уличного кафе в Момбасе: дескать, тут никто ничего не знает, и ладно — на месте разберемся. И вот оно, место, — тысячи, миллионы гектаров диких, малоисследованных земель, населенных крупными хищниками, ядовитыми змеями и насекомыми, а также вооруженными до зубов дикарями. Именно дикарями, потому что дикарь, как и жулик, — понятие интернациональное, не имеющее отношения ни к цвету кожи, ни к уровню образования. Да, место хорошее, что ни говори, но дела тут творятся поганые, а хуже всего, что ни на одном дереве не видать таблички с указателем: партизаны — направо, российские железнодорожники — прямо и налево. И спросить, что характерно, не у кого…

Железная дорога появилась перед ними совершенно неожиданно. Не было ни дорожных знаков, ни шлагбаумов, ни светофоров; пыльный проселок сделал очередной поворот, огибая голый пригорок с изъеденными эрозией скальными выступами, и Юрий затормозил, увидев впереди характерный металлический блеск прячущихся в траве рельсов.

Никаким строительством тут, разумеется, и не пахло, да никто и не ожидал, что, проехав сколько-то километров пыльной грунтовкой до ее пересечения с железной дорогой, сразу наткнется на палатки или, скажем, вагончики, из которых навстречу своим спасителям с радостными воплями выбегут исхудалые, обросшие бородами соотечественники.

— Ну и что дальше? — поставив на рельс ногу в пыльном ботинке, мрачно осведомился хмурый спросонья Ти-Рекс.

Юрий не ответил: подняв капот, он копался в двигателе. На последних километрах тот начал нехорошо, подозрительно чихать, хотя бензина было еще почти полбака. Мотор густо зарос мохнатой коричневой грязью, состоявшей из перемешанной с протекшим моторным маслом пыли; детали, на которые масло не попадало, были просто пыльными и ржавыми. Тут наблюдалась уйма небрежных проволочных скруток и пересохшей, намотанной впопыхах изоленты. В очередной раз обжегшись о раскаленный блок цилиндров, Юрий плюнул и бросил свои бесполезные изыскания, ограничившись тем, что долил в двигатель масла: было совершенно очевидно, что надо чистить либо карбюратор, либо бензопровод, либо и то и другое разом. Якушев решил, что это подождет, поскольку вовсе не был уверен, что, разобрав данный конкретный механизм, сумеет снова его собрать: уж очень оно все было ржавое, дряхлое, так и норовящее рассыпаться прямо в руках.

— Надо бы прошвырнуться вдоль железки, — рассуждал тем временем Быков. — Участок, который контролировал этот прохвост до того, как его отсюда поперли, совсем небольшой — километров двадцать, ну, тридцать…

— Без дороги, — с лязгом захлопнув капот и вытирая грязные руки замасленной тряпкой, подхватил Юрий, — на этом корыте… Что-то я, Данилыч, сомневаюсь.

— А что ты предлагаешь? — с надеждой спросил Ти-Рекс.

— А хрен его знает, — честно ответил Якушев.

Даша, устав бродить вокруг, присела на рельс. Изогнувшись, чтобы достать из заднего кармана шортов пачку сигарет, она оперлась свободной рукой о горячее, чуть тронутое рыжим налетом ржавчины железо и, неожиданно передумав курить, замерла, будто к чему-то прислушиваясь. Потом переменила позу, присев на корточки, уперлась обеими руками в промасленный щебень насыпи и, повернув голову набок, прильнула к рельсу ухом.

— Ты чего? — удивился Быков, обратив наконец внимание на странные маневры супруги.

— Брось, Дашка, — посоветовал Якушев, — взрывчатки все равно нет. Да и под откос тут пускать некого.

Он нацелился швырнуть ветошь, которой пытался оттереть грязь с ладоней, обратно в багажник, но, трезво оценив ее состояние, бросил тряпку в придорожную траву.

— Гринписовцев на тебя нет, — сказал Быков.

— Тише! — прикрикнула на них Даша. — Кажется, поезд едет.

— Это у тебя в голове гудит, — предположил Роман Данилович.

— От вашей болтовни еще и не там загудит, — сказала Даша и, состроив нетерпеливую гримаску, снова приложила ухо к рельсу. — Ну точно, едет!

— Да ладно! — не поверил Быков и, последовав примеру жены, опустился на четвереньки.

Ракурс был такой, что Юрий не удержался и, взяв с сиденья Дашину фотокамеру, щелкнул пару кадров.

— Убью, папарацци! — не оборачиваясь, пригрозил Роман Данилович, а затем, разогнувшись, добавил: — А ведь и вправду едет. Поезд не поезд, но что-то такое там есть.

Юрий не стал спрашивать, где это «там», поскольку это не имело существенного значения. Он посмотрел налево, потом направо. Слева рельсы, по замыслу прямые, а на деле пьяно вихляющие из стороны в сторону, сходясь в одну точку, исчезали в дрожащем знойном мареве. Справа, примерно в двухстах метрах от переезда, железнодорожное полотно плавно закруглялось, огибая пологую возвышенность. С той стороны послышался медленно нарастающий гул, а вскоре уже можно было разобрать треск маломощного двигателя и железный перестук колес на неровных стыках.

— Ну вот, а говорили, движения нету, — проворчал Быков. — На ловца и зверь бежит!

Юрий промолчал. Напоминать, что в здешних краях водятся зверушки, способные показать кузькину мать любому ловцу, не стоило: Роман Данилович знал это и без его напоминаний.

Догадливость генерала Алексеева если и не растопила лед до конца, то заставила его слегка подтаять. Господа топ-менеджеры вынужденно признали в нем равного себе если не по уровню благосостояния и осведомленности в хитросплетениях банковского дела, то, как минимум, по интеллекту, вследствие чего перестали корчить принцев крови и начали вести себя почти как нормальные люди. Теперь перед Ростиславом Гавриловичем сидел не офисный Змей Горыныч о трех головах, а три отдельных человека с российскими паспортами, московской регистрацией и, как водится у живых людей, массой разнообразных проблем, больших и маленьких, одну из которых они надеялись разрешить с помощью генерала ФСБ Алексеева. У них, как у всех простых смертных, имелись имена, и теперь, когда лед тронулся, Ростиславу Гавриловичу эти имена любезно сообщили. Среднюю голову самоликвидировавшегося сказочного дракона звали Алексеем Трофимовичем; левая называлась Дмитрием Семеновичем, а правая — Альбертом Эммануиловичем. Фамилий своих господа менеджеры не назвали, должностей тоже, и Ростислав Гаврилович отметил для себя этот факт как требующий всестороннего обдумывания.

Начавшимся ледоходом секретаршу, которая доставила в переговорную заказанные ранее чай и кофе, вынесло обратно в приемную, откуда она вернулась уже без кофе и чая, но зато с графином коньяка и крошечными хрустальными рюмками. Лимона не было, и генерал отдал должное как осведомленности господ банкиров, так и их разборчивости в выборе напитков: обычай заедать коньяк лимоном возник в нелегкие времена, когда под видом коньяка продавался низкокачественный коньячный спирт, и лимон был необходим, чтобы отбивать его неприятный, резкий привкус.

Смочив губы коньяком, который, с учетом количества выпитого, едва ли достиг пищевода, Алексей Трофимович вздохнул и вернулся к делу. Руки у него уже перестали дрожать, голос звучал ровно, уверенно и спокойно. Фразы он строил правильно, внесмысловых слов и междометий не употреблял и вообще говорил так, словно загодя написал свою речь на бумажке, выучил наизусть и тщательно отрепетировал — возможно, даже перед зеркалом.

— Пару месяцев назад, — говорил он, — к нам обратилось правительство республики Верхняя Бурунда, расположенной, как вы, должно быть, знаете, на севере Центральной Африки. Им понадобился кредит на сумму в пятьсот миллионов евро для возобновления разработок месторождения каменного угля, расположенного на территории этого молодого государства, и в самую первую очередь строительства железнодорожной ветки для его транспортировки. Я имею в виду, разумеется, транспортировку угля. Правлению банка был представлен на рассмотрение бизнес-план — это неотъемлемая часть стандартной процедуры, без которой клиент не получит ни цента, особенно когда речь идет о серьезной сумме. А полмиллиарда, согласитесь, сумма достаточно серьезная.

Ростислав Гаврилович молча наклонил голову в знак согласия. Его так и подмывало спросить, каким образом столь серьезную сумму выдали такому сомнительному клиенту, как правительство никому не известной, самопровозглашенной, только что возникшей буквально на голом месте африканской республики, но он промолчал: судя по всему, необходимую информацию ему намеревались предоставить и без наводящих вопросов.

— Бизнес-план был рассмотрен и признан грамотно составленным, реально осуществимым и сулящим впоследствии солидные прибыли, — продолжал Алексей Трофимович, грея в ладонях рюмку. — Вложения должны были окупиться в течение, самое большее, двух лет разработки месторождения, запасы которого эксперты оценили как весьма внушительные. Точных цифр я сейчас не помню, но речь в экспертном заключении шла о запасах, которые способны вывести Верхнюю Бурунду в число мировых экспортеров углеводородного сырья. Разумеется, я не говорю о нефтеносных регионах Северной Африки и Аравийского полуострова, — уточнил он, — но по части экспорта каменного угля, причем высококачественного, Бурунда обещала стать лидером среди стран своего континента.

Генералу отчего-то вдруг вспомнился некто Станислав Степанович Орешин — геолог, работавший в представительстве Международной независимой экспертной фирмы по оценке запасов полезных ископаемых и застреленный снайпером в московском кафе, где он, вооруженный осколочной гранатой и древним тульским наганом, удерживал заложников.

— Простите, — перебил он оратора, — а кто выдал экспертное заключение?

Алексей Трофимович оглянулся на коллег. Дмитрий Семенович развел руками, зато Альберт Эммануилович практически без задержки сказал название фирмы, добавив, что эта организация пользуется в профессиональных кругах довольно широкой известностью и заслуженным авторитетом. «Вот это и есть самое странное», — подумал генерал. Ему не нужно было сверяться с записями, чтобы убедиться: это та самая экспертная фирма, в которой работал Орешин. Впрочем, связь между Верхней Бурундой, экспертным заключением известной международной фирмы и диким коленцем, которое выкинул один из ее сотрудников под воздействием большой дозы психотропного препарата, пока была лишь предполагаемой, и Ростислав Гаврилович допускал, что ее на самом деле не существует.

— Понятно, — сказал он. — А что еще обещала вам Верхняя Бурунда?

— Простите, — помедлив, осторожно произнес Алексей Трофимович, — боюсь, я не понял вопроса.

Это было откровенным враньем: он все прекрасно понял, если только не был идиотом или не принимал за такового генерала ФСБ Алексеева.

— Что ж, я спрошу по-другому, в развернутой форме, — не стал обострять ситуацию Ростислав Гаврилович. — Запасы полезных ископаемых, наличие которых подтверждено солидным экспертным заключением, — это превосходно. Железная дорога — это тоже отлично, это прогресс, цивилизация и так далее… Но Верхняя Бурунда на момент выдачи кредита представляла собой сомнительное, никем не признанное новообразование, находящееся к тому же в состоянии гражданской войны. А сегодня, судя по обрывкам информации, которые доходят до нас из тех мест, это независимое государство вообще сократилось до размеров партизанского отряда, что, как я понимаю, вызывает у вас определенное беспокойство.

— Есть такое дело, — вздохнул молчаливый Дмитрий Семенович.

— А между тем, — продолжал генерал Алексеев, — нынешнее положение дел можно было прогнозировать еще тогда. По меньшей мере, как один из возможных вариантов. И все-таки кредит, как я понимаю, был выдан.

Алексей Трофимович молча осушил свою рюмку. Генерал был почти уверен, что он тут же нальет себе вторую, но Алексей Трофимович ограничился тем, что извлек из золотого портсигара тонкую сигариллу, щелкнул кнопкой массивной настольной зажигалки и окутался облаком густого табачного дыма с отчетливым запахом вишни.

— Выдача кредита, особенно крупного, — это всегда определенный риск, — подхватил выпущенное коллегой знамя Альберт Эммануилович. — Как, впрочем, и любая финансовая операция, будь то спекуляция на биржевом рынке или банальный обмен валюты. Кто не рискует, тот не выигрывает, и все, что мы можем, — это постараться свести риск до минимума. На момент заключения кредитного договора информация, поступавшая из Африки, не внушала особых опасений. Повсюду говорилось, что речь идет о молодой прогрессивной демократии, вопрос о признании которой международным сообществом находится в стадии рассмотрения специальной комиссией ООН. Риск представлялся минимальным, а стимул — как вы выразились, то, что обещала нам Верхняя Бурунда, — достаточно заманчивым. Клиент согласился на самую высокую из предлагаемых нашим банком процентную ставку по кредиту — это во-первых. Во-вторых, в случае невыплаты кредита высшее руководство республики обязывалось предоставить банку эксклюзивное право разработки своего угольного месторождения сроком на десять лет, о чем был составлен соответствующий договор. Ну и, наконец, в-третьих, банк оставил за собой право отозвать кредит задним числом в случае выявления заведомой неплатежеспособности клиента или ложности предоставленных им сведений.

— Ого, — сказал Ростислав Гаврилович. — Однако! Я, конечно, не специалист, но мне почему-то кажется, что это новое слово в банковском деле.

— Данный пункт договора целиком и полностью является заслугой нашего кредитного отдела в лице его руководителя Виктора Яковлевича Лисовского.

— Как-то это все, извините… м-да… — неопределенно пошевелив пальцами, произнес Ростислав Гаврилович. Подобрать подходящее слово, которое исчерпывающим образом выразило бы его мнение и в то же время не задело чувств собеседников, оказалось трудно.

— Отдает произволом? — пришел ему на выручку Альберт Эммануилович. — Не совсем порядочно?

— Это не я, — заметил генерал, — это вы сами сказали.

— Что и должно послужить свидетельством нашей полной откровенности, — снова вступил в беседу Алексей Трофимович, а молчаливый Дмитрий Семенович утвердительно кивнул, опять не раскрыв рта. — Видите ли, порядочность — категория нравственная, отраженная преимущественно в художественной литературе и потому не вполне конкретная. В банковском деле приходится руководствоваться другими категориями, и единственная этика, которая здесь приемлема, — этика деловая.

— Иными словами, деньги не пахнут.

— Случается по-разному. Но, если сделка не противоречит законам государства, на территории которого осуществляется, и нормам международного права, это действительно так. И потом, мы ведь финансировали не войну или, не к ночи будь помянут, какой-нибудь геноцид, а благое дело строительства железной дороги и возрождения экономики, мягко говоря, небогатой африканской страны. А поскольку, как вы совершенно справедливо заметили, платежеспособность этой молодой демократии, несмотря на все предоставленные свидетельства, вызывала у нас определенные сомнения, мы сочли необходимым подстраховаться всеми доступными нам средствами.

Ростислав Гаврилович вдруг подумал, что эти люди почему-то все время говорят «мы», не ссылаясь на высшее руководство. Возможно, это было проявлением корпоративной этики, отождествления себя с родным учреждением, представляющим собой по замыслу единый организм, каждая клеточка которого трудится, не щадя себя, для достижения общей цели. Но не исключался и другой вариант. Генерал неоднократно встречал на официальных приемах президента этого банка. Упомянутый господин был уже немолод и со стороны сильно напоминал персонаж американского комедийного фильма в исполнении известного актера Лесли Нильсена. Как и Лесли Нильсен, он был благородно сед, имел такую же моложавую, симпатичную, располагающую наружность и был так же, как герой этого актера, непроходимо туп и склонен к плоским остротам и дешевым клоунским выходкам. Повстречав этого типа впервые и узнав, кто он, Ростислав Гаврилович решил, что имеет дело с непревзойденным артистом, мастером мимикрии, способным дать сто очков вперед любому хамелеону. Позже, приглядевшись, он понял, что это не так. Человек, некогда считавшийся одной из самых серьезных, чтобы не сказать страшных, фигур деловой России, за десятилетия спокойной, сытой жизни размяк, потерял хватку, а затем просто выжил из ума. Теперь это был просто свадебный генерал, мнимая величина, расписная ширма, за которой прятался кто-то другой. И сейчас у Ростислава Гавриловича родилось и начало стремительно крепнуть подозрение, что этот другой — вернее сказать, другие — в данный момент сидят напротив него за столом. Нет, это был не сказочный Змей Горыныч, а Три Толстяка Юрия Олеши, с той лишь разницей, что эти трое не были ни толстыми, ни глупыми.

— Поэтому, — продолжал Алексей Трофимович, — когда стало известно, что посредническая фирма «Гермес» вербует специалистов для строительства железной дороги в Верхней Бурунде, мы решили, что будет небесполезно ознакомиться с положением дел прямо на месте. Если вы действительно лично знакомы с господином Саранцевым, вам должно быть понятно, что лучшего человека для этой работы мы найти не могли — по крайней мере, из числа пользующихся доверием руководства служащих банка. Соорудить соответствующее случаю резюме не составило труда, а небольшая вз… э-э-э… скромное пожертвование в фонд развития фирмы «Гермес» помогло ее руководству выбрать из имеющихся претендентов на место специалиста по снабжению того, который устраивал нас.

— Ну, знаете, это уже попахивает вредительством, — хмыкнул Ростислав Гаврилович. — Какой из него, кадрового разведчика, специалист по снабжению?

— Такой же, как из любого другого человека, — вместо коллеги ответил Альберт Эммануилович. — Для этого большого ума не требуется, особенно в наше время, когда при наличии денег любой товар к твоим услугам. Принять от строителей заявку на те или иные материалы, изучить рынок предложений, выбрать оптимальное сочетание цены и качества, сделать заказ, организовать доставку и проследить, чтобы бухгалтерия произвела соответствующие выплаты, — дело нехитрое. Тут не нужно никаких специальных навыков, кроме владения иностранными языками, умения обращаться с компьютером, элементарной человеческой коммуникабельности и головы на плечах. Всеми перечисленными качествами, особенно последним, Саранцев обладает в полной мере. Да и потом, никто не собирался держать его в Африке до окончания строительства. Осмотрелся, уяснил ситуацию, выслал отчет, а потом пожаловался на проблемы со здоровьем, расторг контракт и домой. Заработки там обещали приличные, так что подыскать ему замену не составило бы никакого труда.

— Понятно, — сказал Ростислав Гаврилович.

— Ну и слава богу, — снова подал голос молчаливый Дмитрий Семенович. Он сидел в прежней позе, не шевельнув и пальцем, но впечатление было такое, словно он вдруг выдвинулся на передний план и даже чуточку увеличился в размерах. — Таким образом, можно констатировать, что мы в полной мере удовлетворили ваше любопытство по поводу того, как, почему и зачем Саранцев оказался в составе группы специалистов по строительству железных дорог.

— В общих чертах, — кивнул Ростислав Гаврилович.

— В таком случае у нас к вам имеется встречная просьба. После всего вышесказанного вы являетесь человеком, весьма удачно сочетающим в себе широкую осведомленность в том, что касается этого дела, с еще более широкими возможностями и полномочиями. Вам известно, что ситуация в Верхней Бурунде изменилась не в лучшую сторону и что Саранцев, как и вся группа, не дает о себе знать. Отчета от него мы, естественно, так и не получили, но, с учетом общеизвестных фактов, это уже вряд ли можно считать существенным. Если мы правильно поняли, любопытство ваше не праздное и вы намерены принять меры к отысканию Саранцева и возвращению его на родину…

— Во-первых, не только Саранцева… — начал генерал.

— Ну, разумеется, — перебил его Дмитрий Семенович. — Я просто оговорился, поскольку нас в первую очередь интересует именно он.

— А во-вторых, — спокойно продолжил Ростислав Гаврилович, — меры уже приняты. Процесс пошел, как любил выражаться один политический деятель. Так в чем состоит ваша встречная просьба?

— Нас по-прежнему остро интересует положение дел в Верхней Бурунде, — услышал он вполне предсказуемый ответ. — Нам нужна подробная, достоверная информация. И если в силу каких-либо причин господин Саранцев не сможет нам ее предоставить, мы хотели бы получить ее от ваших людей.

— А ведь вы его уже похоронили, — заметил Алексеев.

— Отнюдь. Но мы следим за новостями и все время пытаемся с ним связаться — как вы понимаете, безуспешно. Что прикажете думать? Профессия обязывает нас — как, впрочем, и вас — быть трезвыми прагматиками, а сплошь и рядом еще и прожженными циниками. На кону огромные деньги, и риск потерять их слишком велик, чтобы говорить намеками и маскировать свои намерения словесной мишурой.

— Иными словами, вас беспокоит в основном судьба денег, — уточнил генерал.

— А вы бы на нашем месте не беспокоились? Полмиллиарда евро — не та сумма, которую можно вот так запросто потерять или опустить в копилку первого попавшегося нищего!

— Ну, положим, информацией, если таковая поступит, я с вами охотно поделюсь, — сказал Ростислав Гаврилович. — Это все?

— Пока да, — ответил Дмитрий Семенович.

— Вы в милиции не служили? — не сочтя нужным сдерживать естественные порывы, вежливо осведомился Ростислав Гаврилович.

— Что за странное предположение? Неужели я похож на бывшего милиционера?

— Еще как! Оперативники — в основном низшего звена, в чине не старше капитана, — обожают заканчивать допросы этим словечком: «пока». Подпишите протокол и можете быть свободны… пока.

— Гм, — не найдясь с ответом, молвил Дмитрий Семенович.

Через пару минут из-за поворота показалась дрезина — простая четырехколесная конструкция из тех, что в России называют «пионерками», рассчитанная на то, чтобы нести пару путевых обходчиков и ящик с инструментами, необходимыми для мелкого ремонта железнодорожного полотна. Впрочем, мысль о ремонте пришлось немедленно отбросить: народу на дрезине ехало столько, что издалека она напоминала самодвижущийся пенек с буйно разросшейся на нем колонией опят. Среди узлов, пестрых одеяний и аляповатых женских украшений Юрий издалека разглядел знакомый блеск вороненого железа, но решил не обращать внимания на эту мелкую неприятную деталь. В таких регионах, как здешний, автомат Калашникова распространен едва ли не шире, чем мотыга, и даже воины обитающих в труднодоступных горных районах диких племен, не имея никакой одежды, кроме набедренной повязки, отдают последнюю тощую корову за АК-47 китайского производства.

Когда дрезина приблизилась, стало видно, что управляет ею пожилой африканец, одетый в расстегнутую сверху донизу, некогда белую рубашку и обтрепанные шорты. Он был босиком, зато курчавую голову венчал лихо заломленный на сторону картуз с блестящей кокардой. Даша уже стояла около машины: даже она, несмотря на строптивый характер, научилась понимать, когда с Ти-Рексом лучше не спорить. Быков снова поставил ногу на рельс и поднял над головой руку, а затем, подумав, поднял и вторую, показывая, что безоружен. Дрезина замедлила ход, протяжно заныли ржавые тормозные колодки; чернокожий машинист сделал приглашающий жест, предлагая усаживаться, народ на дрезине начал тесниться, рискуя посыпаться на рельсы. Быков с улыбкой отрицательно покачал головой и оглянулся на Юрия.

Якушев подошел, стараясь не обращать внимания на стволы двух нацеленных ему в грудь автоматов, и в свою очередь улыбнулся, постаравшись придать себе как можно более миролюбивый и дружелюбный вид. Настала его очередь вступить в игру. Данилыч вполне свободно изъяснялся на нескольких наиболее распространенных наречиях народов Северного Кавказа; его основательно подзабытые познания в немецком и английском языках не простирались дальше стандартного набора, который можно почерпнуть из военного разговорника. Что же до французского, который в этих местах имел статус государственного, то здесь дело ограничивалось буквально парой фраз — «шерше ля фам» и «се ля ви», — которые в данном случае вряд ли могли пригодиться. Даша, насколько было известно Юрию, бегло владела испанским, читала со словарем по-английски и когда-то давно, в период усвоения азов восточных боевых искусств, убила несколько месяцев на тщетные попытки выучить японский. Сложная и почетная миссия ведения дипломатических переговоров, таким образом, автоматически легла на плечи Якушева — легла, надобно заметить, едва ли не в тот самый день и час, когда они сошли по трапу самолета в аэропорту Хургады.

Продолжая дружелюбно скалиться, из-за чего чувствовал себя похожим на лежащий в придорожной пыли лошадиный череп, Юрий поздоровался и вступил в переговоры. Немедленно выяснилось, что его дипломатическая миссия не столько почетна, сколько сложна: из всех присутствующих французский знал только погонщик моторизованной колымаги, да и тот изъяснялся на каком-то варварском, неудобопонятном диалекте, служившем, по всей видимости, местным эквивалентом пиджин-инглиш.

При ближайшем рассмотрении кокарда на его видавшем виды картузе оказалась железнодорожной — во всяком случае, так показалось Юрию. Продолжительные, в течение, самое меньшее, пяти минут расспросы позволили установить, что Якушев не ошибся: до начала активных боевых действий в этом районе его собеседник действительно служил на железной дороге в почетной должности путевого обходчика. Юрию также удалось выяснить, что на станции, где они пытались купить билеты на поезд, их не обманули: поезда действительно не ходили, ибо железнодорожное полотно в нескольких местах было сильно повреждено случайными попаданиями снарядов и взрывами фугасов, заложенных отрядами мятежников. На этом участке пути дрезина осталась единственным транспортным средством, которое могло с грехом пополам передвигаться по уцелевшим отрезкам колеи. В данный момент, добавил машинист, он перевозил людей, которые до вчерашнего дня жили в деревне двадцатью километрами восточнее этого места. Этой ночью деревню сожгли дотла; кто именно сжег, машинист не знал, поскольку те, кто это сделал, не сочли нужным представиться. Теперь уцелевшие ехали в дальнюю деревню, где у одних были родственники, а у других — просто знакомые, в надежде, что война туда не доберется.

О президенте М’бутунга почтенный железнодорожник отозвался нелестно — правда, только после того, как убедился, что повстречавшиеся ему на пути европейцы не имеют намерения присоединиться к армии повстанцев в качестве наемников. О специалистах из России, приехавших сюда на работу, он ничего не слышал, а когда Юрий спросил, где здесь строится железная дорога, посмотрел на него, как на умственно отсталого, и, ткнув длинным, как у пианиста, пальцем в насыпь у себя под ногами, сказал:

— Вот железная дорога.

Юрий потратил еще пару минут, втолковывая, что его интересует новая дорога — та, которую недавно начал строить президент М’бутунга.

— М’бутунга строить дорога? — с веселым изумлением переспросил африканец, поняв наконец, чего от него добиваются, но явно не веря своим ушам. Обернувшись к своим попутчикам, он что-то сказал на местном наречии — судя по проскочившему где-то в середине фразы слову «М’бутунга», объяснил, что ищут в этом диком краю чудаковатые иностранцы. Пассажиры встретили его слова дружным смехом, который сказал Якушеву больше, чем самые пространные объяснения и самые веские доводы. — Нет другой дорога, — снова повернувшись к нему, сказал машинист дрезины. — Вот железная дорога. Другой нет. Совсем нет.

На прощание Юрий презентовал ему полпачки сигарет и сунул несколько местных купюр, которые были приняты с охотой и подобающими случаю изъявлениями благодарности, но без недостойной поспешности. На дрезине было человек пять детей разного возраста — черненькие, глазастые, они, одинаково приоткрыв рты, с изумленным любопытством разглядывали незнакомцев. Незамедлительно расчувствовавшаяся Даша вывернула наизнанку свой рюкзак и сунула в руки самому старшему из них весь имевшийся у нее в наличии запас шоколада — три основательно подтаявшие плитки. Из-за них на дрезине немедленно началась шумная потасовка. Кто-то из старших резким гортанным окриком призвал малолетних дебоширов к порядку. Немолодая африканка в просторной, до земли, юбке и линялой розовой футболке с надписью «Crazy Frog» и портретом указанного персонажа на груди, сверкая зубастой улыбкой, вручила Даше гроздь мелких бананов и средних размеров тыкву, после чего дрезина укатила, оглушительно треща мотором и стреляя сизым дымком выхлопа. Люди на ней махали им руками и что-то оживленно, со смехом обсуждали между собой — наверное, их все еще забавляла глупость приезжих, проделавших такой длинный путь в поисках того, чего никогда не существовало.

Даша молча отломила от грозди банан, снова уселась на рельсы и стала жевать, поглядывая по сторонам, с таким видом, словно приехала на скучноватую экскурсию. Юрий пересказал содержание разговора, которое его спутники в общих чертах поняли и так, без перевода.

— Не знаю, — добавил он от себя, — может быть, мы начали не с того конца. Возможно, этот твой Машка решил тянуть дорогу от шахты. Начни он строить здесь, практически на линии огня, это было бы рискованно. А если начать с противоположной стороны, это будет, конечно, дороже и хлопотней, зато опасности почти никакой. И фактор времени в этом случае работает на него: авось международное сообщество спохватится, оценит его мирный, созидательный труд на благо народа Верхней Бурунды, признает ее независимость, приструнит политических оппонентов и введет сюда миротворческий контингент, чтобы никто не мешал господину президенту довести до конца строительство.

— Может, и так, — подумав, мрачно буркнул Роман Данилович, — а может, и нет. Леший его разберет, этого прощелыгу! Может, он и не думал ничего строить. Видал, как они над нами ржали? Как будто ты спросил, где тут у них ближайший пятизвездочный отель или, к примеру, завод дирижаблей!

— Ну, как это «не думал»? — возразил Юрий. — А строители наши ему тогда зачем понадобились?

— А я знаю? Может, он их в банановые листья завернул, на углях испек и сожрал. С него, проходимца, станется! Вот никогда я его не любил. Как знал, честное слово! Еще в училище сто раз хотел эту черную рожу набить, да все сдерживался, уговаривал себя: нельзя, мол, расизм! А может, если б вовремя в бубен настучал, там, внутри, что-нибудь на место встало бы…

— Слушай, Юрка, — с истинно женской мудростью проигнорировав не несущую смысловой нагрузки воркотню Ти-Рекса, сказала Даша, — а ты уверен, что они были?

— Кто? — не понял Якушев.

— Да эти твои… строители!

Юрий посмотрел на нее. Даша сидела на рельсе, обняв одной рукой полосатую грушевидную тыкву, и с рассеянным видом вертела перед собой банановую кожуру.

— Вы, ребята, перегрелись, что ли? — спросил он, обращаясь к обоим Быковым сразу. — У одного дороги не было, у другой — строителей… Ладно, не будем трогать выпуски новостей, в них действительно чего угодно могли наплести. Но здешние официальные власти не отрицают, что наши строители сюда прибыли и отправились на частном «Дугласе» в Лумбаши…

— А это кто тебе сообщил — местные власти или твой генерал? — лениво поинтересовался Быков.

— Ну, знаешь, Данилыч, это уже слишком! — не вытерпел Юрий. — В конце концов, я вас сюда на аркане не тащил…

— Ну, ладно, ладно, — явно почувствовав, что перегнул палку, миролюбиво пробасил Быков. — Твоя правда, так до чего угодно можно договориться: что черное — это белое, что приказы должны выполняться только после широкого обсуждения и всеобщего тайного голосования и что строители эти сами во всем виноваты — их, как и нас, силком сюда никто не гнал. Что делать-то станем, Юрок?

Юрий без необходимости огляделся по сторонам, словно ожидая, что из пыльных придорожных кустиков сейчас выйдет генерал Алексеев в парадном мундире со всеми регалиями и даст четкие указания по поводу дальнейших действий группы. Вместо его превосходительства из кустов с шумом выпорхнула какая-то пестрая, ярко окрашенная птаха и, испуганно молотя крылышками, стремглав унеслась прочь. Непривычно огромный, уже начавший приобретать малиновый закатный оттенок шар солнца мало-помалу клонился к потемневшему горизонту, на фоне нежно-бирюзового неба четкими, словно вырезанными из темной бумаги силуэтами выделялись плоские кроны черных акаций.

— Укрытие надо искать, — сказал он.

— Это понятно, — нетерпеливо кивнул Быков. — На открытом месте, да еще и без оружия, ночевать негоже. Того и гляди, съедят — не львы какие-нибудь, так местные интернационалисты без расовых предрассудков. Под шкурой-то мясо у всех одинаковое!

— Что ты заладил: съедят да съедят, — отмахнулся Якушев.

— Опасаюсь, — сообщил Быков таким тоном, что плохо знающий его человек, пожалуй, мог бы поверить в искренность этого заявления. — Эх, надо было у этих, на дрезине, автоматы отобрать! Ну хотя бы один!

— Представляешь, сколько они за эти стволы отдали? — возразил Юрий. — Небось последнюю скотину со двора увели…

— А зачем? — немедленно спросил Быков. — Зачем крестьянину автомат, если скотины не осталось? Не знаешь? Я тебе скажу. Чтобы соседей грабить — вот зачем. Политэкономия! Ладно, не нам их учить, наше дело маленькое — ночь до утра скоротать и проснуться там, где легли, а не в чьем-нибудь брюхе. А дальше-то что?

— Я бы еще поискал, — сказал Юрий. — Если не согласны, возвращайтесь. А я планирую осмотреть эти знаменитые копи — может, наши люди где-нибудь там, дожидаются, когда пальба кончится. По дороге загляну в этот их аэропорт. Это крючок, но небольшой, всего километров сто — сто двадцать…

— Правильно, — одобрил этот не блещущий оригинальностью замысла план Быков. Предложение вернуться домой, пока не стало поздно, он спокойно проигнорировал, сделав вид, что не слышал; впрочем, ничего иного Юрий от него и не ждал. — Для бешеной собаки сто верст — не крюк. Почему не заглянуть, раз все равно по дороге? В здешнем аэропорту самолеты, поди, раз в месяц садятся, и то не всегда. А тут — целый «Дуглас», да еще с иностранцами! Диспетчер их наверняка запомнил. Может, подскажет, куда их повезли. А там — как карта ляжет.

— Уважаю, — ухмыльнулся Юрий. — Мало того что политэконом и антрополог, так еще и стратег!

— Правильно, — горделиво напыжился Ти-Рекс. — Это как у Жюль Верна, помнишь? Там у него в каждой экспедиции, в каждой компании обязательно есть какой-нибудь эрудит с энциклопедическим образованием, который все на свете знает и всем растолковывает, что к чему, как оно называется и с чем его едят. Этот, как его, черта… Паганель!

Даша поперхнулась бананом.

— Да, — под доносящийся с заднего сиденья «Лендровера» сдавленный хохот пополам с кашлем уважительно произнес Якушев, — что Паганель, то Паганель. Ну просто вылитый. Только сачка для бабочек не хватает…

С этими словами он уселся за руль и принялся терзать стартер, запуская уже успевший остыть и оттого ставший особенно норовистым движок. Юрий действительно был впечатлен: он никогда бы не подумал, что грозный Ти-Рекс не только читал, но, оказывается, еще и хорошо помнит книги Жюля Верна.

«Лендровер» наконец завелся, выплюнув из ржавой выхлопной трубы облако сизого дыма, перевалил через невысокую железнодорожную насыпь и, отчаянно пыля, бодро запрыгал по ухабам в юго-западном направлении.

Майор Швырев надел перчатки, поочередно подтянул их, любуясь тем, как играют на лоснящейся коже матовые блики, а затем резко, с разворота ударил сидящего в железном вертящемся кресле человека кулаком в лицо. Голова пленника тяжело мотнулась, прикованные к подлокотникам руки напряглись, заставив стальные браслеты наручников глубоко впиться в кожу. Эта кожа была почти такого же цвета, как черные перчатки Швырева.

— Пальцы побереги, — пьяно помотав головой и сплюнув кровь, посоветовал экс-президент Верхней Бурунды Пьер Мари М’бутунга.

Его торс был накрепко примотан к спинке кресла огромным количеством клейкой ленты; податься вперед, таким образом, не получилось, и плевок, не долетев до пола, попал на колено, расплывшись по светлой ткани брюк красной слизистой кляксой.

— Ты о моих пальцах не беспокойся, — пренебрежительно обронил Швырев. — Я кулаком кирпичи из печки выбиваю. Не веришь? Могу доказать.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как ты сломаешь руку, — сказал африканец, — но печки-то и нету!

— А ты чем хуже? — сказал Швырев и изо всей силы ударил его в живот.

Будучи не в силах согнуться, пленник охнул и мучительно закашлялся. Швырев снова подтянул перчатки и пошевелил пальцами правой руки, проверяя, не расшиб ли в самом деле суставы.

— Слабак, — презрительно процедил М’бутунга, когда к нему вернулась способность разговаривать.

Стоявший у него за спиной седой охранник поднял резиновую дубинку, но Швырев отрицательно покачал головой и снова наотмашь ударил пленника по лицу. Красные капли веером брызнули на стену, которой было не привыкать к такому декору: по ней, бывало, стекали даже мозги. М’бутунга хрипло засмеялся — ему тоже было не привыкать. Он попадал в переделки и покруче нынешней и всегда выходил сухим из воды. Сколь веревочке ни виться, все равно конец будет, говорят русские; Писарь со своими прихвостнями, очевидно, был уверен, что хитро закрученная нить судьбы Пьера Мари М’бутунга размоталась до конца и что живым ему отсюда не выйти. Экс-президент придерживался прямо противоположного мнения по этому вопросу и, что самое главное, имел для этого все основания.

Место, где он пришел в себя после ночных посиделок с Писарем на его конспиративной квартире, было знакомое — тот самый подвал, из которого М’бутунга давеча совершил побег. Это обстоятельство все проясняло; правда, по обыкновению, была примитивна, как каменный топор, и неприглядна, как прилипший к подошве клочок использованной туалетной бумаги. Случившееся можно было и, более того, следовало предвидеть, но М’бутунга не корил себя за неосмотрительность, с которой доверился Писарю: у него просто не было другого выхода. Да и Писарь совершенно напрасно думал, что является хозяином положения; сейчас он, конечно, был на коне, но все еще могло перемениться, и не раз.

— Смешно тебе, макака чернозадая?! — рассвирепел Швырев и нанес очередной удар, пришедшийся пленнику в правый глаз.

— Хреновый из тебя зоолог, — сообщил ему М’бутунга. — Черный зад не у макаки, а у гориллы. А у макаки он красный — такой, какой будет у тебя, когда я встану из этого кресла.

— Ты отсюда не встанешь, — пообещал Швырев, — ты отсюда ляжешь.

— Я где-то слышал, — подал голос охранник, — что у диких африканских племен считается самым большим позором быть укушенным гориллой. Интересно, почему?

— Это ты у него спроси, — посоветовал Швырев, кивнув в сторону кресла. — В конце концов, кто из нас негр?

— Почему, а? — почти дружелюбно спросил у М’бутунга охранник.

— Не скажу, — пошел в глухой отказ африканец.

— Скажешь, — заверил Швырев и снова с хрустом ударил его по разбитой в кровь физиономии. — Ты у меня еще не то скажешь!

— Скажу, — кашляя и плюясь кровью, неразборчиво пообещал М’бутунга. — Когда ты отсосешь у дохлой мартышки. Сами вы дикари! Потеете тут, как негры, вместо того чтобы купить одну-единственную ампулу скополамина… Может, у вас денег нет?

— Может, предложишь взаймы?

— Я уже предложил, — оскорбительно улыбнулся разбитым ртом африканец. — Отсоси у дохлой мартышки, тогда и поговорим.

Швырев провел мощный апперкот, заставив голову упрямого пленника запрокинуться на спинку кресла, и потряс в воздухе ушибленной кистью руки.

— Борзый, сука, — сказал седой охранник. — Была б моя воля, я б его живьем на ленточки порезал. Сколько он, гнида, наших ребят положил!

— Еще порежешь, — пообещал Швырев. — Живым ему отсюда не уйти. Потому и хорохорится, что терять уже нечего.

М’бутунга снова засмеялся и был награжден очередным ударом, от которого едва не потерял сознание. Наверное, дразнить тюремщиков не стоило, но, с другой стороны, почему бы и нет? Он не боялся боли и привык ее терпеть; сейчас, не имея возможности ударить в ответ, он мог лишь трепать врагам нервы, чем и занимался в меру своих способностей. Происходящее было просто предварительными ласками, прелюдией, которую следовало терпеливо переждать; до прихода Писаря ему ничего не грозило, кроме более или менее сильных побоев.

Временно прервав словесные дебаты, Швырев принялся старательно и умело обрабатывать пленника кулаками. Тот дважды терял сознание, и оба раза седой охранник приводил его в чувство, обливая холодной водой из стоящего наготове ведра. Его бритый наголо напарник, из предосторожности, ставшей следствием приобретенного накануне горького опыта, дежуривший за открытой дверью, с ворчанием забирал пустое ведро и вскоре возвращался с полным. На бетонном полу стояли лужи, вода в которых имела розоватый оттенок. Швырев с головы до ног забрызгался кровью, его правая перчатка лопнула по шву, и наполовину превращенный в отбивную котлету экс-президент Верхней Бурунды заметил это.

— А у меня СПИД! — с трудом шевеля чудовищно распухшими, почерневшими, рассеченными в двух местах губами, невнятно произнес он и, озабоченно ощупав кончиком языка шатающийся зуб, добавил: — И значит, ты умрешь…

Занесший, было, кулак для нового удара Швырев заколебался и медленно опустил руку. Его круглая румяная физиономия мгновенно стала далеко не такой румяной, как прежде, а свирепая радость палача, измывающегося над беззащитной жертвой, уступила место выражению озабоченности и испуга. Продемонстрированное пленником знание классики русского рока майора нисколько не впечатлило, зато угроза, содержавшаяся в перефразированной строчке из известной песни, заставила крепко задуматься.

— Врешь, сука, — нерешительно сказал Швырев.

— Честно говоря, я и сам не знаю, — улыбаясь окровавленным ртом, признался М’бутунга. — Не успел провериться. Ничего, время покажет.

— Между прочим, Африка — родина СПИДа, — снова не к месту блеснул эрудированностью охранник. — Так что, может, и не врет.

— Заткни пасть и дай сюда демократизатор, — потребовал майор. — Понабирали умников на мою голову… — Он взял протянутую охранником резиновую дубинку и похлопал ею по обтянутой перчаткой ладони. — Ничего, ниггер, через эту штуковину зараза не передается! Ну что, продолжим?

— Отставить! — прозвучал со стороны двери начальственный окрик. — Развлекаетесь? — спросил, переступая порог, Писарь. — Ты, Швырев, в своем репертуаре — напакостил, как свинья, сам с головы до ног заляпался… Никакого уважения к главе иностранного государства! Кто же так допрашивает президентов?

— Какое государство, такой и президент, — проворчал Швырев, отдавая охраннику так и не пригодившуюся дубинку. — Это макака бешеная, а не президент! Обзывается, матерится, как биндюжник, да еще и пугает — СПИД у него, говорит…

— Очень может статься, — даже не подумал утешать своего подручного бессердечный Писарь. — Вирусу что биндюжник, что президент — все едино. Думать надо, прежде чем руки распускать. А теперь плакать поздно. Но ты не переживай — все там будем. Зато развлекся, посвятил полчаса любимому занятию. К тому же получил дополнительный козырь. В следующий раз, когда станешь кого-нибудь допрашивать, сразу так ему и скажешь: дескать, я спидозный, будешь запираться — трахну тебя разочек, и ты покойник… Расколется как миленький!

— Зря вы так, — совсем расстроился Швырев. — Что значит «развлекся»? Я просто хотел его немного размягчить…

— Вижу, — сказал Писарь, окинув красноречивым взглядом избитого до полусмерти пленника, кровь на полу и стенах, встрепанного, перемазанного красным, как упырь, майора и разложенный на передвижном медицинском столике пыточный арсенал. — По-твоему, размягчить — значит переломать все кости и превратить в отбивную? Ты б его еще на фарш перекрутил, чтоб совсем уж мягко было! Все, ступайте все трое! Ждите меня наверху.

Железная дверь закрылась с деликатным лязгом, и старые знакомые остались наедине.

— Потолкуем? — непринужденно предложил Писарь.

— Зря ты их отпустил, — проигнорировав риторический вопрос, невнятно проговорил М’бутунга. — Надо было сразу замочить. А вдруг я им все рассказал? Пока ты тут со мной будешь возиться, они уже далеко убегут!

— Ты все такой же шутник, — холодно улыбнулся Писарь. — Молодец, присутствие духа терять нельзя ни при каких обстоятельствах! А насчет ребят не волнуйся, никуда они не побегут. Потому что, в отличие от тебя, знают: от меня не убежишь, я не то что из-под земли — из-под антарктической ледовой шапки достану! Да и не сказал ты им ничего. По роже твоей протокольной вижу, что не сказал.

— А вдруг? — продолжал давить противнику на психику изворотливый экс-президент. — Рожа — не показатель, особенно в таком состоянии.

— Сейчас проверим, показатель или не показатель, — пообещал Писарь и, небрежно смахнув со столика устрашающе поблескивающие хромом и никелем железки, положил на него извлеченный из кармана одноразовый шприц в стандартной аптечной упаковке.

За шприцем последовала ампула — не ампула, собственно, а маленький пузырек с герметично завинчивающейся пробкой, наполненный какой-то мутно-коричневой жидкостью.

— Скополамин? — без необходимости поинтересовался М’бутунга, наблюдая за тем, как Писарь неумело, явно без привычки, совершает нехитрые приготовления к инъекции. — Пентотал натрия?

— Не то и не другое, — рассеянно откликнулся Писарь. Надорвав упаковку, он извлек шприц, снял с иглы защитный пластмассовый колпачок и погрузил ее кончик в содержимое пузырька. — Здесь коктейль из барбитуратов — если верить автору, забористая штука, куда забористей скополамина. А главное, уникальная, состряпанная специально для тебя — по индивидуальному рецепту, с учетом особенностей твоего организма… Есть среди моих ребят один тип, кличка — Алхимик. Чокнутый, конечно, и вдобавок отъявленный расист, но талант, каких поискать. А главное, настоящий фанат своего дела. Представляешь, разработал собственную теорию, по которой одни и те же вещества по-разному воздействуют на представителей различных рас. Бред, конечно, но, как ни странно, неоднократно подтвержденный практикой. Это как с астрологией: любой здравомыслящий человек тебе скажет, что астрология — полная чушь и шарлатанство, а предсказания тем не менее сбываются чаще, чем составленный учеными мужами прогноз погоды…

Он отбросил в сторону пустой пузырек, с видом заправского медбрата поднял шприц иглой кверху и надавил на поршень, выпуская воздух.

— С дозой не переборщи, доктор, — попросил М’бутунга.

— Боишься откинуть копыта? — с усмешкой спросил Писарь. — Вот человек! Знает, что его песенка спета, а все равно на что-то надеется… Не беспокойся, приятель, это будет совсем не больно — наоборот, даже приятно. Сделаем укольчик, ты мне все расскажешь, а потом мирно, сладко уснешь и больше не проснешься. Согласись, это лучше, чем если бы соотечественники повесили тебя на каком-нибудь баобабе!

М’бутунга криво усмехнулся, не сводя глаз с наполненного вечным забвением шприца. Сделать так, как говорил Писарь, то есть рассказать все и тихо отдать концы, было бы по-настоящему забавно. Если мыкающиеся в Африке христианские миссионеры не врут насчет загробной жизни, душа экс-президента перед отбытием в чистилище здорово повеселилась бы, наблюдая, как Писарь рвет на себе волосы, выслушав предсмертную исповедь бывшего делового партнера. Таких шуток судьба над ним еще наверняка не выкидывала, и при других обстоятельствах М’бутунга, наверное, не стал бы сопротивляться. Но сейчас у него имелись причины хотеть жить, и было этих причин очень много — что-то около двухсот пятидесяти миллионов.

— Погоди, — сказал он. — Давай поменяем очередность: сначала я тебе что-то расскажу, а потом ты сам решишь, делать мне укол или не делать. И если делать, то какую дозу ввести.

— Финтишь, приятель, — подозрительно вглядываясь в его обезображенное побоями лицо, медленно проговорил Писарь. — Темнишь, изворачиваешься… Ладно, будь по-твоему. В конце концов, торопиться некуда. Валяй рассказывай, почему это я должен заботиться о твоем здоровье. Только учти: со мной твои негритянские штучки не пройдут!

— Это как сказать, — возразил экс-президент независимой республики Верхняя Бурунда. В его голосе звучала спокойная уверенность: он точно знал, что одна из только что упомянутых Писарем негритянских штучек прошла-таки, причем прошла уже давно и весьма удачно.

— Аэропорт закрыт по техническим причинам, — объявил Быков, без необходимости констатируя очевидный факт, и, подумав, добавил: — Видимо, надолго.

Юрий промолчал: комментарии явно были излишни. На перепаханной взрывами грунтовой взлетно-посадочной полосе теперь вряд ли мог приземлиться даже вертолет, изрытое воронками летное поле было усеяно пустыми ржавыми бочками, из которых давно выветрилась последняя молекула бензиновых паров, и обломками каких-то старых досок. На краю одной из воронок, наклонившись под немыслимым углом, торчал кривой сучковатый шест, с верхушки которого свисал изодранный в клочья осколками полосатый матерчатый конус ветроуказателя. Поодаль виднелся застрявший в колючих ветках какого-то куста ржавый скелет дамского велосипеда; колес и руля не было, а изгиб открытой рамы воскрешал в памяти кадры старинных, еще немых, черно-белых фильмов. Вдалеке дрожали, колеблемые струящимся снизу вверх раскаленным воздухом, уже ставшие привычными силуэты черных акаций, в красной пыли блестели латунью россыпи автоматных гильз. Пыль была испещрена следами, похожими на собачьи, выгоревшую до тускло-золотистого цвета траву кое-где покрывали какие-то засохшие темно-бурые пятна. В воздухе до сих пор явственно ощущался горький запах гари; вообще, здесь, в аэропорту Лумбаши, можно было получить массу неприятных впечатлений с солнечным ударом в придачу, но никак не информацию о прибывшей недавно на частном «Дугласе» группе российских специалистов.

— Зуб даю, это Машкина работа, — авторитетно заявил Роман Данилович, обозревая с переднего пассажирского сиденья «лендровера» картину постигших воздушные ворота Верхней Бурунды катастрофических разрушений. — Отступая, уничтожь все стратегически важные объекты — это он в нашем училище, похоже, усвоил крепко.

— Веселые у тебя, Данилыч, знакомые, — заметил Юрий.

— Факт. Один другого смешнее, — с ехидцей поддакнула с заднего сиденья Даша, намекая, по всей видимости, на ночной инцидент, в ходе которого дежуривший у костерка Якушев геройски вступил в схватку с набежавшим на их временный лагерь крупным зверем. Из оружия у него при себе было только купленное в городе тяжеленное мачете, и этим мачете он ухитрился сразить врага наповал. Когда кто-то из разбуженных шумом битвы супругов Быковых включил электрический фонарь, выяснилось, что убитый кровожадный хищник на самом деле был чьей-то заблудившейся коровой — мелкой, низкорослой, худой как скелет, несчастной животиной с покрытыми коркой засохшего навоза и пыли впалыми боками. Корову решено было хотя бы частично употребить в пищу — не пропадать же добру, — но при более внимательном осмотре выяснилось, что вся шкура у нее покрыта страшными язвами, в которых кишмя кишат какие-то паразиты. Юрий вдвоем с Быковым, взяв за задние ноги, отволокли горемычную скотину подальше от стоянки, а потом до утра слушали концерт, который закатили обрадованные таким угощением гиены.

После этого происшествия Даша осталась единственным членом их маленькой команды, который здесь, на территории Африканского континента, еще ни разу не опростоволосился и потому мог язвить и ехидничать, сколько заблагорассудится, не опасаясь ответных высказываний в свой адрес. Правда, пользовалась она этой сомнительной привилегией нечасто: обстановка отнюдь не способствовала юмористическому расположению духа.

— Смейся, смейся, — сказал ей Юрий. — В следующий раз я и пальцем не шевельну, чтобы тебя защитить. Даже будить не стану.

— Ну, от коровы-то я как-нибудь и сама отобьюсь, — самонадеянно объявила Даша.

— Снаряд дважды в одну воронку не падает, — напомнил Якушев. — Так что отбиваться, скорее всего, придется от гиены. Или, скажем, от льва.

— Или от крокодила, — вступил в беседу Быков. — В Австралии, помнится, был случай, когда крокодил ночью забрался прямо в палатку, взял одну дамочку за ногу и потащил к себе в болото или где он там живет — в речке, что ли…

— И заметьте, — подхватил Юрий, — выбрал не мужика, который рядом храпел, а именно женщину. Рептилия, мозг размером с детский кулачок, а сообразил, чье мясо нежнее.

— Сочиняйте, сочиняйте, — скептически произнесла Даша.

— Да нет, — сказал Роман Данилович, — это во всех газетах было, и по телевизору тоже…

— И чем кончилось — съел?

— Да нет, муж проснулся, отбил…

— Наверное, она его никогда не подначивала, — предположил Юрий. — Относилась с должным уважением, как к защитнику и кормильцу. А иначе зачем стараться? Пусть бы ел на здоровье, к обоюдному удовольствию: крокодилу — ужин, мужику — свобода…

— Дураки, — объявила Даша тоном, каким ставят неутешительный диагноз, и отвернулась, надув губы.

— Поехали отсюда, Юрок, — сказал Быков. — Куда ты там хотел наведаться — на угольные копи?

Якушев повернул ключ, стартер закудахтал, как железная курица, собравшаяся снести противотанковую гранату, машина затряслась, но мотор не завелся. После нескольких неудачных попыток стало ясно, что, продолжая в том же духе, Юрий просто угробит аккумулятор — двигатель, что называется, не схватывал.

— Приехали, — констатировал Быков.

— Похоже на то, — вздохнул Якушев. Он хорошо помнил, что творится под капотом, и перспектива ковыряться на жаре в ржавых железных потрохах ему совсем не улыбалась.

Делать, однако, было нечего. Среди прочего хлама в багажнике «лендровера» лежала жестяная коробка с разрозненными гаечными ключами, производившими совершенно определенное впечатление, что их долго собирали по всем свалкам и помойкам севера Центральной Африки. С самого начала пути эта коробка действовала всем на нервы, гремя и дребезжа на разные лады, и Даша неоднократно предлагала выбросить эту погремушку вон. Сдержанно радуясь, что не поддался искушению последовать ее совету, Якушев отыскал ключи, поднял капот и взялся за дело.

Для начала он отсоединил трубку бензопровода и экспериментальным путем убедился, что тот в полном порядке. Это было скверно, поскольку означало, что обойтись малой кровью не удастся.

— Карбюратор надо снимать, — сообщил Роман Данилович, оказавшийся в незавидном положении зеваки, стоящего рядом и от нечего делать подающего советы.

— Правда? — язвительно изумился Якушев и в очередной раз сплюнул слюну с привкусом бензина, которого нахлебался в ходе эксперимента с топливной трубкой.

Данилыч молча удалился: мужик он был сообразительный и отлично понял, что означают прозвучавшие в голосе Юрия ядовитые нотки. Окончательно оставшись не у дел, он принялся в меру своих сил и способностей развлекать супругу, затеяв разговор на тему политкорректности, очевидно показавшуюся ему отвлеченной.

— Выдумали беду на свою же голову, — разглагольствовал он под доносящиеся со стороны моторного отсека металлические позвякивания, сдавленные ругательства и шипение сквозь зубы. — Почему это я не имею права негра негром назвать? Что тут обидного? И как, спрашивается, мне его величать? Ладно, допустим, в Америке выкрутились — афроамериканцы, фу-ты ну-ты! А тут, в Африке, он кто?

— Афроафриканец, — высунув голову из-под капота, подсказал Юрий.

— Вот разве что… Чудит народ! Сами не знают, что бы еще такое придумать, чтоб самим себе жизнь усложнить. Как будто она без этого простая!

— Ты чего развоевался? — спросила Даша. — Ты же с ними все равно не разговариваешь, потому что по-французски ни бе, ни ме, ни кукареку. Вот тебя, к примеру, за границей спросят: ты кто? И что ты ответишь?

— Известно, что: русский.

— А почему не европеец? Вот и он никакой не негр, а эфиоп, или конголезец, или…

— Есть еще такая страна — Нигер, — снова встрял Якушев.

— Во-во, — поддакнул Роман Данилович. — А там кто живет — нигеры?

— Нигерийцы, — сказала Даша и, поняв наконец, что ее разыгрывают, повторила: — Дураки.

Юрию удалось выкрутить приржавевшие намертво крепежные болты, ни одного не сломав. Ободренный этой маленькой удачей, он попытался снять карбюратор, но тот будто примерз. Юрий потянул сильнее, послышался тихий треск, и герметизирующая прокладка разделилась на две неравные части, одна из которых осталась на основании снятого карбюратора, а другая — на блоке цилиндров. Этого, в принципе, следовало ожидать, но поводом для радости данное мелкое происшествие служить, увы, не могло.

— Черт, — сказал Юрий.

— Что? — спросил немедленно очутившийся рядом Быков.

Якушев молча показал ему карбюратор с приставшими ошметками прокладки.

— Ну, это полбеды, — утешил его Роман Данилович. — Сейчас из колеса камеру достанем — все равно дырявая, — и вырежем твою прокладку. Надолго, конечно, не хватит, но сколько-то продержится…

Он потянулся к запаске, но Юрий его остановил.

— Погоди, Данилыч, — сказал он. — Что ты с этой прокладкой… Гляди.

Он протянул Роману Даниловичу снятую запчасть. Быков повертел карбюратор в руках, внимательно его разглядывая, зачем-то потрогал пальцем заслонку, размахнулся, словно намереваясь зашвырнуть навсегда остановившееся сердце двигателя подальше, а затем, передумав, с негромким стуком положил на жестяную крышку воздушного фильтра.

— Дело было не в бобине — раздолбай сидел в кабине, — пробормотал он.

Юрий промолчал. Оправдываться не имело смысла: Данилыч отлично разбирался в технике и знал, разумеется, что в приключившейся беде виноват не водитель, а почтенный возраст автомобиля. Всему рано или поздно приходит конец; это Роман Данилович тоже знал и, сказав то, что сказал, просто пожертвовал фактами ради художественной выразительности, как делали многие до него и, несомненно, многие будут делать после.

— Интересно, сколько отсюда до ближайшего магазина запчастей? — задумчиво произнес Быков.

— По-моему, угольные копи ближе, — ответил Юрий.

— Жалко, — сказал Ти-Рекс. — Хорошая была машина. Ей бы жить да жить!

— Зато отмучилась, — возразил Якушев.

— Это да…

— Вы уже закончили гражданскую панихиду? — заставив обоих вздрогнуть, прозвучал голос Даши. — Или еще поплачете?

Они обернулись. Даша стояла под палящим солнцем Африки, воинственно вздернув подбородок, и сердито сверкала из-под полей панамы темными стеклами очков. На плечах у нее был рюкзак, на поясе фляга, на груди — фотоаппарат, а в руке — последний банан из полученной в дар от местного населения грозди.

— Мальбрук в поход собрался, — сказал Быков.

Юрий кое-как вытер испачканные руки и направился к багажнику, чтобы взять рюкзак и мачете. Быков присоединился к нему, беззлобно ворча по поводу женщин, которые повсюду норовят захватить командные высоты и взять под каблук всех, сколько их есть в округе, мужчин. Под его воркотню Якушев продел руки в лямки, вскинул рюкзак на плечи и потянулся за мачете, попутно прикидывая, много ли у них шансов добраться живыми до хоть сколько-нибудь цивилизованных мест, как вдруг снова послышался голос Даши:

— А вон кто-то едет!

Мужчины повернули головы в направлении, которое указывала ее вытянутая рука, и увидели над морем выжженной травы разрастающееся прямо на глазах густое облако красной пыли. Пыль, вне всякого сомнения, была поднята колесами какого-то транспортного средства, и это транспортное средство приближалось, причем с очень приличной по местным меркам скоростью.

Генерал был уже в дверях, когда его окликнули. Он ожидал этого, поскольку, вставая из-за стола, заметил произошедший между господами банкирами обмен короткими, но выразительными взглядами. Ему опять подумалось, что приобретенная вследствие ранения в голову светобоязнь может расцениваться не только как увечье, но и как своего рода дар, особенно для человека его профессии, поскольку вынуждает носить темные очки. Надеть темные очки, разумеется, может каждый, но носить их в помещении — дурной тон. Окружающие вечно подозревают чересчур горячего приверженца этого аксессуара то в глупом подражании какому-нибудь кумиру, то в желании придать себе загадочный, «шпионский» вид, то в неодолимом пристрастии к алкоголю, а то и в дурных намерениях — иначе зачем человеку так старательно прятать глаза? Что бы они ни думали, их реакция на темные очки всегда одинаковая, а именно негативная, что создает владельцу очков массу мелких неудобств. А когда всем и каждому известно, что у тебя чересчур чувствительная к свету сетчатка, подозрительность окружающих сменяется сочувствием, на фоне которого все как-то забывают, что ты вовсе не слепой и, загородившись темными стеклами, можешь беспрепятственно и совершенно безнаказанно смотреть, куда тебе заблагорассудится.

— Прошу прощения. Если вас не затруднит, нам хотелось бы отнять еще минуту вашего драгоценного времени, — сказал все тот же Дмитрий Семенович, переставший притворяться глухонемым и более не пытавшийся скрыть свою руководящую роль в сидящем за столом переговоров триумвирате.

— К вашим услугам, — сказал Ростислав Гаврилович. Секретарша, появившаяся на пороге, чтобы проводить его до лифта, молча попятилась в приемную и тихо закрыла за собой дверь. — Я почему-то так и знал, что ваше «пока» долго не продлится.

Дмитрий Семенович молча проглотил очередную шпильку и, вежливо привстав, указал генералу на только что покинутый им стул. Алексеев вернулся к столу и уселся.

— Слушаю вас. Вы ведь явно высказались не до конца.

— А почему, если не секрет, вы в этом так уверены? — холодновато осведомился Альберт Эммануилович.

— Не секрет, — усмехнулся генерал. — У каждого разумного, воспитанного человека всегда остается про запас что-то, что он мог бы сказать, но не сказал в ходе обсуждения того или иного вопроса. А у менеджеров вашего уровня это «что-то» наверняка имеет очень внушительные размеры. Это — вообще. А если говорить о данном конкретном случае, ваша заинтересованность в этом деле вряд ли ограничивается желанием получить информацию. Информация может вам не понравиться, и сам факт нашей беседы прямо указывает на то, что такой вариант представляется вам весьма вероятным. Я бы даже сказал, наиболее вероятным. Если все плохо, надо что-то делать, чтобы снова стало хорошо. Ну, или покориться судьбе, сложить руки на груди и величаво уйти на дно. Что, как мне кажется, для вас неприемлемо.

Банкиры снова, уже не скрываясь, обменялись многозначительными взглядами.

— С вами приятно иметь дело, — сказал Дмитрий Семенович. — Откровенно говоря, мы действительно не на шутку обеспокоены. Верхнюю Бурунду снова стали часто упоминать в выпусках новостей, и то, что мы сегодня о ней слышим, не внушает оптимизма. Возможность того, что в ближайшее время данное государство прекратит свое существование, в свете этих новостей представляется вполне реальной…

— Что автоматически превратит ваше эксклюзивное право на десятилетнюю разработку угольного месторождения в пустой звук, верно? Государство, исчезнувшее с политической карты мира раньше, чем успело там появиться, — это и не государство вовсе, а так, маленький грустный курьез. Его президент — не президент, а просто частное лицо, дезертир и мятежник, и заключенный с ним договор не имеет никакой законной силы: это — обыкновенная бумажка, испачканная чернилами, не более того. С вами на эту тему никто и разговаривать не станет: кому выдали кредит, с того и спрашивайте.

— А спросить скоро станет не с кого, — подхватил Дмитрий Семенович. — Вы ухватили самую суть — и ситуации, и нашей просьбы. Нам видятся только два приемлемых выхода из сложившегося положения. Первый: помочь президенту М’бутунга удержать власть и всемерно способствовать укреплению государственности Верхней Бурунды, что, в свою очередь, поспособствует выполнению условий кредитного договора…

— Государство — это не я, — перефразировал известное высказывание короля Франции Ростислав Гаврилович. — В том смысле, что я — не государство и решение подобных вопросов находится далеко за пределами моей компетенции. Давайте отталкиваться от наших реальных возможностей и интересов, в число которых не входят ни финансирование гражданской войны, ни переброска в Верхнюю Бурунду частей и соединений российских вооруженных сил.

— Да, это слишком дорого и громоздко, — согласился Дмитрий Семенович. — Тогда рассмотрим второй вариант. Он сводится к тому, чтобы заставить господина М’бутунга вернуть деньги — разумеется, в том случае, если подтвердятся наши худшие предположения.

— Не знаю, — честно признался Ростислав Гаврилович. — Боюсь, это немного сложнее, чем заставить гопника отдать чужой мобильный телефон.

— Это очевидно, — согласился Дмитрий Семенович. — Ясно также, что судьба наших денег интересует вас и в особенности ваших людей не настолько, чтобы они рисковали ради них своими жизнями.

— Золотые ваши слова, — произнес генерал Алексеев.

— Мы готовы предложить миллион за услугу, — сказал Алексей Трофимович.

— То есть две десятых процента от суммы, — произведя быстрый подсчет, уточнил Ростислав Гаврилович. — И срок лишения свободы за взятку в особо крупных размерах в придачу.

Собеседники заметно оживились, ошибочно решив, что генерал заговорил с ними на их языке.

— Взятку можно предложить только официальному лицу, находящемуся при исполнении должностных обязанностей, — мгновенно отреагировал на реплику генерала Альберт Эммануилович. — А вы действуете неофициально, на свой страх и риск, так что мы предлагаем не взятку, а вознаграждение. Так сказать, маленький презент в знак нашей горячей и искренней благодарности. Что же до срока, то, если ваше руководство узнает, чем занимаетесь вы и ваши люди в Африке, он вам, можно сказать, гарантирован — что со взяткой, что без взятки.

— А размеры вознаграждения можно обсудить отдельно, — добавил Алексей Трофимович. — Сколько вы хотите — полпроцента? Процент?

— Пятьдесят процентов, — сказал Ростислав Гаврилович и рассмеялся. — Шучу. Мне лично от вас ничего не нужно, я жар чужими руками загребать не приучен. А ребята… Не знаю, это надо у них спросить. Хотя должен заметить в скобках, что мне лично эта идея активно не нравится. Какой дурак станет и дальше тянуть лямку и лезть под пули, имея такие деньги? Получается, что за мою же доброту вы мне подкладываете здоровенную свинью.

— То есть вы отказываетесь? — уточнил Дмитрий Семенович.

Генерал откинулся на спинку стула, сцепил на животе руки и немного повертел большими пальцами, размышляя.

— Пожалуй, нет, — сказал он наконец. — Потому что в случае моего отказа вы за те же деньги навербуете целую банду и забросите ее в Африку. Верно?

— У нас не останется другого выхода, — согласился Дмитрий Семенович.

— Вот, — веско произнес генерал. — И очень может статься, что пути обеих групп пересекутся. А это с большой степенью вероятности закончится перестрелкой. Не знаю, как вам, а мне это точно не нужно. Мне мои люди дороги.

Расставшись наконец с трехголовой банковской гидрой и вернувшись в свой кабинет, Ростислав Гаврилович уселся за стол, придвинул к себе чистый лист писчей бумаги и вооружился старомодной чернильной ручкой с золотым пером. По пути у него было время подумать, и теперь он без проволочек приступил к делу, начав последовательно, по пунктам излагать на бумаге одолевавшие его сомнения, подозрения и дурные предчувствия. Выглядело это не как дневниковая запись или отчет, а скорее как список покупок или, скажем, дел на завтрашний день.

Первым пунктом в этом списке значился Станислав Степанович Орешин. Начертав его имя, генерал поставил тире и дописал: «Эксп. заключение?» Под вторым номером Ростислав Гаврилович внес в список президента М’бутунга, связав его еще одним тире со словом «Рязань». Золотое перо мягко бежало по гладкой бумаге, оставляя за собой влажный, быстро подсыхающий след, который в свете настольной лампы отливал слегка позеленевшей бронзой. Генерал поставил тройку, написал рядом: «Кредитный отдел», подумал секунду, зачеркнул написанное и заменил его на «В. Я. Лисовский». Подумав еще немного, добавил четвертым пунктом «Банк»; пятым номером стала посредническая фирма «Гермес», вербовавшая для Верхней Бурунды специалистов в области строительства железных дорог. Под номером шесть значилось: «Телевидение — новости?». Ростислав Гаврилович одним взмахом пера подвел под списком черту, а затем, осененный новой мыслью, дописал снизу: «Центральная Африка».

Надев на ручку колпачок и отложив ее в сторону, он зажег сигарету и некоторое время рассеянно дымил, изучая оставленные благородным «паркером» на мелованной бумаге неудобочитаемые каракули. Его мысли, как луч радара, описывали круги, сканируя ситуацию на предмет выявления не обнаруженных ранее очагов беспокойства. Его подмывало добавить к списку слово «крот», но он воздержался: недоумков, неспособных самостоятельно сложить два и два, среди его подчиненных не водилось.

Выкурив сигарету до половины, он раздавил окурок в пепельнице и потянулся к трубке внутреннего телефона, чтобы вызвать подполковника Егорушкина и отдать ему список, сопроводив это простое действие столь же простыми и лаконичными инструкциями.

— Когда вернемся, пойдем все вместе в казино, — объявил Роман Данилович. — Или купим по лотерейному билету. Надо же, в конце концов, выяснить, кто из нас такой везучий. Ты посмотри, не успели сломаться, а уж и помощь на подходе!

Не спуская глаз с быстро приближающейся пылевой тучи, Юрий положил обратно в багажник мачете, прикрыл его сверху куском грязной ветоши, а затем снял и поставил туда же, в багажник, рюкзак.

— Я бы не спешил радоваться, — сказал он, глядя в прежнем направлении.

Машина выскочила из-за обрамлявших поворот дороги кустов, оказавшись открытым джипом. Быков прищурился, пристально вглядываясь в вырастающую прямо на глазах темную точку, и досадливо крякнул. Джип был размалеван желто-серо-коричневыми камуфляжными разводами, а мотавшийся сверху длинный хобот установленного в кузове на поворотной турели пулемета прозрачно намекал на то, что в машине едут не охотники на антилоп.

— Да ладно, — сказал Роман Данилович, — подумаешь! Мы люди мирные, не местные, нам со здешними вояками делить нечего.

И тут же, противореча собственным словам, по примеру Якушева сбросил с плеч лямки тяжелого рюкзака. Даша немного помедлила, переводя настороженный взгляд с одного на другого, а затем тоже избавилась от стесняющей движения ноши.

— Только спокойно, — сказал им Юрий, — без фанатизма.

— Яйцо курицу будет учить, — пренебрежительно фыркнул Быков. — Мы за что всю жизнь боролись? Правильно, за мир во всем мире!

Юрий не стал напоминать, сколько народу они как в составе подразделения, так и каждый по отдельности уложили в землю ради мира во всем мире. Это была щекотливая тема, затрагивать которую без острой необходимости не хотелось. К тому же время для дискуссий на отвлеченные темы стремительно истекало: джип приближался, и на фоне клубящейся, издалека кажущейся почти неподвижной стены поднятой его колесами красной пыли уже можно было разглядеть, что в машине едут трое — двое спереди, один сзади, у пулемета. Отсутствие крыши позволяло рассмотреть пятнистый камуфляж, одинаковые кепи с кокардами, пеструю россыпь каких-то нашивок и торчащие кверху вровень с головами тонкие хоботки автоматных стволов. Кокарды и нашивки намекали на принадлежность их владельцев к регулярной армии; впрочем, это еще ни о чем не говорило, поскольку ушедшие в лесные лагеря отряды «президента» М’бутунга тоже по сей день претендовали на то, чтобы называться армией. Кроме того, у Юрия были все основания предполагать, что одни недалеко ушли от других и что дальнейшее развитие событий во многом будет зависеть от настроения начальника патруля.

Даша присела на краешек открытого багажника, пошуршала сигаретной пачкой и закурила, бездумно пуская дымок в блекло-голубое, мутное от зноя небо. Вид у нее был безмятежный, как и полагается слабой, а главное, недалекой женщине, находящейся под защитой двух крепких мужчин и на этом основании наивно полагающей, что с ней не может случиться ничего плохого. В небе над превратившимся в рельефную модель лунной поверхности аэродромом описывала круги пара стервятников. Юрию мимоходом подумалось, что их компания явно чем-то приглянулась этим симпатичным птахам, но он тут же прогнал глупую мысль: с учетом событий, происходивших на протяжении последнего месяца, здешние места превратились для падальщиков в настоящий рай.

Джип лихо затормозил в нескольких метрах от «лендровера». Пылевая туча нагнала его, накрыв обе машины почти непрозрачной мутно-красной пеленой. Даша пару раз чихнула и закашлялась. Потихоньку оседая, редея на глазах, пыль потянулась дальше, в сторону покосившегося шеста ветроуказателя, и стало видно, что двое патрульных уже выгрузились из машины и стоят, широко расставив ноги в высоких армейских ботинках и направив на пассажиров «лендровера» автоматы, а третий, стоя во весь рост в кузове, целится в них из пулемета. По пути сюда Юрий более или менее разобрался в тонкостях местной униформистики — ну, по меньшей мере, настолько, чтобы отличить офицера от унтера, а унтера от рядового; судя по кокардам, патруль был не партизанский, а армейский, а надписи на белых нарукавных повязках гласили: «Военная жандармерия».

Начальник патруля открыл переговоры, резким тоном осведомившись, кто они такие и что делают на территории стратегического объекта. Не дав времени на ответ, он потребовал предъявить документы, каковое требование было незамедлительно выполнено. Рассеянно перелистывая паспорта, он краем уха невнимательно слушал объяснения Якушева: мы туристы из России, заблудились, на стратегический объект, если господину офицеру угодно так называть это место, попали случайно и в данный момент, как видите, терпим бедствие…

У офицера было твердое надменное лицо с гладкой темно-шоколадной кожей и брезгливо оттопыренной нижней губой. Сложен он был, как Аполлон, и вид имел вполне сытый и благополучный. Его подчиненные, сравнительно молодые, мускулистые и поджарые, как профессиональные вояки, откровенно пялились на Дашу, ощупывая ее взглядами с головы до ног. Заметив это, Юрий покосился на Быкова. Данилыч выглядел так, будто вот-вот заснет. Глаза его прятались под солнцезащитными очками, плечи расслабленно опустились, а руки он держал на виду, мирно сцепив ладони на животе. Физиономия Ти-Рекса не выражала ничего, кроме полного покоя и терпеливой скуки. «Быть беде», — не переставая вдохновенно вешать лапшу на уши начальнику патруля, подумал Якушев.

Офицер немедленно подтвердил это предположение, сложив украшенные золочеными двуглавыми орлами паспорта в стопку и аккуратно запрятав в нагрудный карман своей камуфляжной куртки.

— Э! — забеспокоился Роман Данилович. — Э, э, э, господин хороший! Слышь, ты, афроафриканец или как тебя там… верхний бурундук! Документики верни! Не имеешь права!

Один из патрульных довольно ловко двинул его в живот прикладом автомата. Ребята были вооружены добрыми старыми АК-47, пользующимися непреходящей популярностью в странах третьего мира, — безотказными, обладающими солидной убойной мощью и при этом весьма увесистыми. Быков охнул и сложился пополам, обхватив руками живот; патрульный сунул ему под нос ствол, и Роман Данилович, как был, в полусогнутом состоянии, поднял руки над головой. Несмотря на серьезность положения, Юрий с трудом сдержал улыбку: актер из Данилыча был, как из бутылки молоток, и только очень самоуверенный обитатель Центральной Африки, редко встречавший на своем пути европейцев и плохо разбирающийся в тонкостях их мимики, мог купиться на разыгранный Ти-Рексом любительский спектакль.

Третий патрульный уже оставил свой пост у пулемета, выпрыгнул из кузова и теперь направлялся к Юрию, одной рукой придерживая наведенный на него автомат, а другой отцепляя от пояса наручники. Компания, таким образом, была в сборе; чтобы сделать обстановку еще более дружеской и непринужденной, Юрий слегка подался вперед, к начальнику патруля, и высоким голосом напуганного почти до истерики человека воззвал:

— Господин офицер, что происходит?! Это произвол! Мы будем жаловаться!

Господин офицер обратил на Юрия ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы взять его на мушку, и, обернувшись через плечо, что-то сказал патрульным. Он говорил по-французски довольно чисто, но к своим людям обратился на местном наречии. Как это частенько случается с языками народов, которые долго жили в полной изоляции от внешнего мира и которым сомнительные блага современной западной цивилизации свалились как снег на голову, собственных слов для обозначения упомянутых благ в этом наречии не было. Уловив в короткой, абсолютно непонятной фразе заимствованное из языка французских колонизаторов слово «вуатюр», Юрий сообразил, что патрульные получили приказ грузить подозрительных иностранцев в машину. Тон, которым был отдан приказ, приготовленные для использования по назначению наручники и глядящие в лицо слепые зрачки автоматных дул прозрачно намекали на крайне нежелательное развитие событий. Полномочные представители местных властей явно не боялись международного скандала, и Юрий был вынужден признать, что в этом они правы: какой там еще скандал, мало ли туристов ежегодно пропадает без вести?! Кто, в конце-то концов, их сюда гнал? Сидели бы спокойно на своем курорте, плавали в море и пользовались всеми преимуществами проживания в пятизвездочном отеле. Нет, их зачем-то понесло в дикие, кишащие крупными хищниками места, да еще и в район активных боевых действий! Ну, и кто после этого виноват, что они пропали?

Подошедший патрульный грубо ухватил Юрия за рукав, всем своим видом демонстрируя твердое намерение нацепить на него наручники. Якушев дернул плечом, намекнув тем самым, что не в восторге от этой идеи. Солдат сердито прикрикнул на него и замахнулся прикладом; Быков наконец разогнулся и тут же согнулся снова, получив еще один удар в живот. Дивясь его непривычной кротости, Юрий покосился на Дашу. Даша неторопливо погасила окурок о железный борт «лендровера», легко поднялась и, пользуясь тем, что все внимание патрульных сосредоточено на мужчинах, зашла им в тыл. Юрий увернулся от мелькнувшего в воздухе приклада и оскорбил представителя власти действием, легонько отпихнув его ладонью. Патрульный отлетел на метр, с трудом устояв на ногах, скорчил зверскую рожу и взял автомат на изготовку. Офицер красноречиво лязгнул затвором и, от волнения перепутав склонения и падежи, крикнул по-французски:

— Всем лежать земля! Будем стреляй!

В это время подошедшая со спины мадам Быкова аккуратно ударила его ногой под колено, а когда он начал опрокидываться навзничь, коротко и точно рубанула по основанию шеи ребром ладони. Господин офицер издал странный квакающий звук, упал на землю и не сделал попытки подняться.

Он еще падал, когда Быков, не разгибаясь, ухватился за ствол направленного на него автомата, отвел его в сторону, легко, как морковку из рыхлой земли, выдернул оружие из рук патрульного, после чего наконец выпрямился во весь рост и съездил бедняге по уху. Удар был нанесен небрежно, как ласковый отцовский подзатыльник, но патрульный кубарем покатился по земле, вздымая клубы пыли и теряя мелкие детали амуниции.

Буквально через две секунды после того, как прозвучал приказ лечь на землю, Юрий остался со своим противником один на один. Противник по-прежнему целился в него из автомата, но вид у него был совершенно ошалелый, а глаза суетливо бегали из стороны в сторону, силясь одновременно ухватить все подробности фантастической, абсолютно нереальной — по крайней мере, с его точки зрения — картины.

— Это тебе не коз по деревням воровать, — по-русски сказал чернокожему воину Юрий и коротким ударом ноги выбил у него из рук автомат.

Проводив кувыркающийся в воздухе символ самоопределения свободной Африки грустным взглядом, солдат нерешительно взялся за клапан висящей на животе кобуры. Якушев ласково улыбнулся, безмолвно воззвав к здравому смыслу; здравый смысл возобладал, и, передумав испытывать удачу, патрульный покорно поднял руки.

Быков уже деловито собирал оружие, то и дело, как через бревно, перешагивая через неподвижно лежащего в пыли начальника патруля. Даша снова закурила, присела на корточки и, брезгливо морщась, кончиками пальцев выудила из нагрудного кармана поверженного блюстителя закона конфискованные им паспорта. Чтобы не стоять без дела, пока другие работают, Юрий подобрал с земли наручники и красноречиво покачал ими перед лицом «своего» патрульного. Жандарм покорно вытянул вперед руки, соединив запястья; Юрий уже нацепил один браслет, когда его остановила Даша.

— Ты что, обалдел? — изумленно спросила она. — Их же живьем съедят!

Юрий хлопнул себя по лбу.

— И верно, съедят. Место, по всему видать, прикормленное, а вкусненького уже не осталось. Как пить дать съедят. Все, свободен, отвали, — добавил он, обращаясь к патрульному, и махнул рукой в произвольном направлении.

— А по мне, так пусть бы и съели, — проворчал, направляясь к джипу, нагруженный стволами Ти-Рекс. — И что за народ такой, чему их только в школе учат? Нельзя русских трогать — ну нельзя, и точка! Себе дороже обходится, это в любом учебнике по истории написано…

— Это, Данилыч, только в российских учебниках написано, — снимая с патрульного пояс с кобурой и всем прочим, что на нем болталось, сказал Юрий. Патрульный робко пытался ему помочь. — И потом, ты вспомни: разве то, о чем пишут в книгах по истории, когда-нибудь кого-нибудь останавливало? Свободен, свободен! — добавил он и снова махнул рукой, предлагая обезоруженному жандарму идти на все четыре стороны. — Ну, чего тебе еще?

Патрульный молча достал из кармана и протянул ему запасную обойму для пистолета.

— Молодец, — сказал Якушев, — честный парень, хвалю. А теперь ступай к маме. Домой, говорю, иди — а тон мезон! Видишь, Данилыч, — добавил он, обращаясь к Быкову, — какие у парня задатки! Его шлифануть самую малость — глядишь, и человек получится… А ты говоришь — пусть бы съели!

— Тоже мне, задатки, — фыркнул Ти-Рекс, с грохотом и лязгом сваливая свою ношу в кузов армейского джипа. — Боится — значит, уважает, вот и все его задатки. Таких задатков, Юрок, у любой бродячей собаки хоть отбавляй. Да и потом, на кой ляд ему обойма без пистолета?

Независимо от того, говорил он серьезно или опять демонстрировал присущее ему своеобразное чувство юмора, возразить было нечего, и Юрий молча полез за руль. «Начинается», — с неудовольствием подумал он, сдвигая на бок мешающую сидеть тяжелую кобуру.

Быков по командирской привычке нацелился было сесть спереди, рядом с водителем, — затем, надо полагать, чтобы и дальше бесцельно шелестеть картой, прикидываясь штурманом, без которого ни тпру ни ну. Но тут взбунтовалась Даша: во-первых, жесткие скамейки вдоль бортов показались ей недостаточно удобными для продолжительного путешествия по тряским африканским проселкам, а во-вторых, ей было неприятно близкое соседство целой груды оружия — в основном, как понял из завязавшейся перепалки Якушев, мотающегося прямо над головой пулемета.

Бранились милые недолго, и финал их дебатов оказался вполне предсказуемым: Быков, ворча, как побитый пес, перебрался назад, а Дарья Алексеевна победно утвердилась на переднем сиденье справа от Юрия. Поерзав там, она подобрала под себя левую ногу, упершись пяткой в край сиденья, так что ее голая загорелая коленка оказалась у Юрия чуть ли не под самым носом. Якушев мысленно плюнул: вот еще напасть-то! Мадам Быкова, как всегда, являла собой весьма приятное для мужского глаза, чертовски соблазнительное зрелище. Юрий никогда не предполагал, что продолжительное пребывание в непосредственной близости от чужой жены — да не просто чужой, а жены Романа Даниловича Быкова — может обернуться для него проблемой. Собственно, проблемы как таковой не было и не могло быть, но вести машину, не отвлекаясь при этом на маячащее буквально в нескольких сантиметрах от глаз гладкое, шелковистое даже на вид женское колено, оказалось неожиданно сложно. Юрий еще очень живо помнил, каково оно на ощупь; вспоминалось также еще много всякой всячины, и никакие резоны тут не помогали: молодой, здоровый и сильный мужской организм реагировал на обладающий такими же характеристиками, да к тому же еще и красивый, организм противоположного пола вполне однозначно — как умел.

Разумеется, ни о каком адюльтере Юрий не помышлял — организм организмом, а голову на плечах иметь надо, да и совесть, говорят, хорошее дело; Даша, вероятнее всего, тоже не собиралась его дразнить, но раздражающий фактор тем не менее присутствовал, и его надлежало как можно скорее устранить. Просто попросить Дарью Алексеевну убрать коленку туда, где ей надлежит находиться, означало бы публично признаться в своих греховных помыслах и посеять в душе Данилыча подозрения, которых там, надо полагать, и без того хватало. Поэтому Юрий просто присмотрел на дороге подходящих размеров колдобину и аккуратно въехал в нее передним колесом. Машину жестоко тряхнуло, Даша едва не вылетела за борт и наконец убрала ногу с сиденья.

— Не дрова везешь, — сердито сказал Быков, больно ударившийся задом о жесткую скамейку.

— Не нравится — возьми такси, — в тон ему посоветовал Юрий.

— Права купил, а на ездить денег не хватило, — проворчал Данилыч и принялся экспериментировать с ручками настройки рации, установленной позади водительского кресла.

Некоторое время рация только выла, улюлюкала и астматически хрипела. Потом Быкову удалось поймать какую-то легкую музыку, и по просьбе присутствующих он оставил верньеры в покое. Вскоре музыка сменилась выпуском новостей; Ти-Рекс снова потянулся к ручкам настройки, но Юрий решительно запротестовал, и Данилыч, для которого французская скороговорка диктора была сплошной абракадаброй, сердито задымил сигаретой.

Прием был неуверенный, в динамике то и дело трещали и хрипели помехи, но Юрию все же удалось понять, что станция, которую поймал Быков, местная — в смысле, столичная. О том, что их интересовало, в новостях говорили мало. Старого знакомого Романа Даниловича, незабвенного Машку, диктор называл не иначе как главарем мятежников, о его армии упоминал как о «разрозненных бандах мародеров», давая понять, что те находятся на грани поголовного истребления, а о русских строителях в выпуске новостей не было сказано ни словечка, что Юрия сильно разочаровало, но нисколечко не удивило.

Потом по радио начали передавать прогноз погоды, что, по единодушному мнению всех присутствующих, являлось делом абсолютно бессмысленным: и так было ясно, что снега не предвидится. Быков снова принялся вертеть ручки, ничего не нашел, безнадежно потерял прежнюю станцию, плюнул и выключил рацию. К дороге все чаще подступал лес, и было ясно, что скоро его отдельные островки сольются в сплошной, протянувшийся на многие сотни километров массив. Один раз они заметили стаю обезьян, которые некоторое время сопровождали машину, лихо сигая с дерева на дерево и отчаянно бранясь. Роман Данилович с ехидцей поинтересовался, знает ли сидящий за рулем полиглот обезьяний язык, и Юрий ответил, что когда-то знал, но забыл, потому что давно вышел из-под начала подполковника Быкова и с тех пор команды ему подавали на человеческом языке — преимущественно на русском.

— После этого он еще удивляется, почему студентов в армии не любят, — неизвестно кому пожаловался Ти-Рекс.

Поглядывая на него в зеркало, Юрий видел, что Данилыч мучительно томится от вынужденного безделья. До сих пор ничего подобного за ним не замечалось — несмотря на свою деятельную натуру, Ти-Рекс всегда был сдержан, терпелив и непроницаемо спокоен. Возможно, на него возбуждающе подействовал воздух Черного континента, но Юрий подозревал, что дело тут в другом. Быков сейчас немного напоминал ему алкоголика, которому поднесли стопочку, а второй не дали, или наркомана, вместо ломовой дозы героина получившего таблетку метадона. Всю дорогу, наблюдая вокруг хорошо знакомые отметины, оставленные гражданской войной, он копил злость, которая требовала выхода. Если бы Данилыч чуточку хуже владел собой, наскочивший на них патруль полевой жандармерии был бы попросту уничтожен; Быков сдержался, но печать была сломана, пробка извлечена, и душа старого воина требовала продолжения прерванного банкета.

Поймав в зеркале взгляд Юрия и поняв, по всей видимости, что он означает, Роман Данилович насупился.

— Ну, чего зыркаешь? На дорогу гляди! — проворчал Быков. — Я вот думаю, — добавил он после короткой паузы другим, рассудительным и озабоченным тоном, — может, зря мы тех ребят прессанули? Как ни крути, а они-то при исполнении…

Юрий сдержал улыбку, за которую можно было с легкостью схлопотать подзатыльник. Данилыч на старости лет, похоже, научился-таки разбираться в себе самом, понял, что не дает ему покоя, нашел свои мотивы предосудительными, и теперь его повело каяться. Кающийся ищет утешения, и Юрий решил на этот раз для разнообразия пойти навстречу чаяниям мятущейся души подполковника ВДВ Быкова.

— Вот шлепнули бы они нас без суда и следствия, — сказал он через плечо, — легче тебе стало бы оттого, что они при исполнении? Обобрали бы до нитки, пришили и поехали исполнять дальше. И даже трупы прятать не надо, гиены всегда на подхвате…

— Фу, — сказала Даша, — типун тебе на язык. А еще на философа учился!

— Почему сразу «шлепнули»? — не принял протянутую Юрием руку помощи одержимый бесом противоречия Ти-Рекс. — Может, разобрались бы, что к чему, помогли…

— Разобрались бы, да, — неожиданно приняла сторону Юрия Даша. — Ты, по-моему, первый на себе почувствовал, как они разбираются. Прикладом в пузо — ну, о-о-о-оч-чень цивилизованный метод установления личности! Помогли бы… Даже в Москве — да что в Москве, даже у нас, в Рязани! — человек, который чем-то не понравился патрульным ментам, может сутки на нарах просидеть. А они тем временем постараются на него все свои висяки повесить, у которых срок давности не истек.

— Ого, — восхитился Юрий, — гляди, как грамотно излагает! Похоже, Дарья Алексеевна, мы с Данилычем о тебе многого не знаем!

— Помолчи, болтун, — отмахнулась Даша и, обернувшись к мужу, для чего ей пришлось сесть на сиденье боком, продолжила: — А ты, между прочим, не турист и не челнок, ты людей спасать приехал! Тебе по местным кутузкам чалиться некогда. Понял?

— Понял, — с подозрительной кротостью сказал Быков. — Тогда у меня другой вопрос: зачем мы их отпустили? Настучат ведь, как пить дать настучат! Это ж ты, Юрок, лично мне из какой-то своей книжки в уши дул… в смысле, цитировал: дескать, раненый мент хуже раненого зверя, его уж если бить, так непременно наповал…

— Ну и бил бы, — не оборачиваясь, огрызнулся Юрий. — Кто тебе мешал?

— То-то и оно, — вздохнул Быков. — Рука не поднялась, они ведь нас даже тронуть толком не успели. Вот я и говорю: сложная штука жизнь!

— Да уж, — сказала Даша и, повернувшись к мужу спиной, стала смотреть на дорогу.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Юрий понял, что не ошибся в возникшем буквально минуту назад подозрении: думая, что его никто не видит, Данилыч хитро ухмылялся. Он был неисправим, и Якушев вдруг понял, что любит его в основном именно за это. Он был, как пирамиды, — потихонечку старел, но не менялся, и это было хорошо: как и в пирамидах, менять в нем было нечего и незачем.

Потом впереди, справа по курсу, над лесом взмыла большая стая каких-то птиц. Было похоже, что их кто-то вспугнул; Юрий еще не успел как следует обдумать это предположение, как справа промелькнул наполовину скрытый растительностью поворот — устье, а может быть, исток еще одной малоезжей, не обозначенной на карте, ведущей из ниоткуда в никуда проселочной дороги. Роман Данилович полез в рюкзак за картой, желая в этом убедиться, но тут из-за поворота, едва не опрокинувшись на чересчур крутом вираже, в вихре сломанных веток и оборванных листьев выскочил и целеустремленно ринулся за их машиной еще один джип — тоже пятнистый, с пулеметом на турели и с эмблемой военной жандармерии на капоте. Если у кого-то еще оставались сомнения относительно его намерений, они вмиг развеялись после того, как в клубящейся за кормой пыли простучала короткая предупредительная очередь. Стреляли в воздух, и притом довольно удачно: на головы посыпались листья и древесная труха.

— Ой, — сказала Даша.

— Беда одна не приходит, — проинформировал ее Якушев и прибавил газу.

Слева воздвигся изъеденный временем и непогодой, раскрошенный корнями растений скальный выступ. Дорога здесь была густо усеяна щебенкой; пыли стало значительно меньше, и преследователи немедленно этим воспользовались, открыв прицельный огонь. По заднему борту джипа залязгали пули, и Юрий услышал шипение воздуха, вырывающегося из пробоины в покрышке запасного колеса.

— А вот этот диалект мы понимаем, — с глубоким удовлетворением пробасил за спиной у Якушева Ти-Рекс. — Так-то разговаривать мы и сами умеем!

Далее последовала серия характерных звуков — маслянистых щелчков, клацаний и металлических позвякиваний, — в которых опытное ухо Якушева без труда угадало звуковой ряд, сопровождающий подготовку пулемета к стрельбе. Длилась эта процедура недолго, но за это время преследователи успели дать еще одну очередь. Звякнуло стекло, и к ветру, который ерошил волосы на голове и трепал одежду, добавилась еще одна тугая, бьющая прямо в лицо струйка. Юрий увидел образовавшуюся в ветровом стекле аккуратную круглую дырку, но не успел даже выругаться: прямо над их с Дашей головами оглушительно загрохотал пулемет.

Он почти сразу замолчал, и стало слышно, как, звеня, перекатываются по железному днищу кузова стреляные гильзы. Бросив взгляд в боковое зеркало, Юрий успел увидеть, как машина преследователей, кособоко осев на простреленное колесо, пьяно вильнула в сторону и завалилась носом в придорожные заросли. Над кустами поднялся столб горячего пара из пробитого радиатора; дорога сделала новый поворот, и в зеркале не осталось ничего, кроме колючих зарослей и клубящейся красноватой пыли.

— Я же говорил: настучат, — сквозь гул мотора и монотонный свист врывающегося в пулевую пробоину тугого сквозняка донесся до Юрия голос Быкова. — И настучали, ябеды черномазые…

Якушев опять промолчал, сосредоточив свое внимание на дороге. Слова Романа Даниловича представляли собой простую констатацию свершившегося факта, а Юрий изучал философию не так долго, чтобы квалифицированно, убедительно, а главное, без зазрения совести отрицать очевидное.

После перестрелки на дороге Юрий все время ждал новых неприятностей и, как обычно бывает в подобных случаях, благополучно дождался. Очередная напасть подстерегла их примерно пятьюдесятью километрами южнее так называемого аэропорта Лумбаши, на открытой местности. Причем, скорее всего, именно подстерегла, потому что в буквальном смысле свалилась им на головы именно там, где от нее некуда было спрятаться.

Впереди уже синели округлые, сглаженные временем верхушки лесистых холмов. Где-то там, в почти непроходимых лесах, сплошным одеялом покрывающих склоны предгорий, все еще держали оборону, время от времени совершая набеги на гарнизоны правительственных войск, отряды мятежного президента Машки. Справа и слева от дороги, насколько хватал глаз, лежала неровная, покрытая скудной растительностью поверхность плато. Она была изрезана глубокими оврагами, до краев наполненными застоявшимся, густым, как кисель, зноем, который, казалось, копился здесь миллионами лет, с самого сотворения мира. Край плато то подступал почти вплотную к дороге, то удалялся куда-то к самому горизонту — вернее, это дорога удалялась от него, огибая очередную расселину, которую так и подмывало назвать каньоном.

Юрий вел машину, мало-помалу тупея от жары, пыли, тряски и однообразия проплывающих мимо пейзажей, в которых уже не видел ничего экзотического. Один раз Даша закричала, что видит вдалеке стадо жирафов. Кроме нее, жирафов не видел никто, и, лениво поспорив с мужчинами минут пять — явно не в интересах истины и справедливости, а просто от нечего делать и, конечно, из принципа, — Даша нехотя признала, что ей, возможно, показалось. Вскоре она начала клевать носом; Быков к этому времени уже спал, о чем свидетельствовал доносившийся сзади могучий храп. Колеса с глухим гулом бились о неровности дороги, в кузове, бренча, перекатывались от борта к борту стреляные гильзы да изредка, когда попадался глубокий ухаб, лязгали, ударяясь друг о друга, лежащие на полу под скамейкой автоматы. Юрия тоже клонило в сон; чтобы не задремать прямо за рулем, он курил одну сигарету за другой, бездумно уничтожая небогатый запас, и строил предположения о том, что могло случиться с людьми, которых они искали.

Вообще-то, вероятных вариантов было только два: плен или смерть. Невероятных было больше, но их Юрий решил пока не рассматривать ввиду полной бесперспективности этого занятия. В плен российских специалистов мог взять кто угодно; в конце концов, бесцельное, не по своей воле прозябание в лесном лагере несостоявшегося президента Машки тоже могло расцениваться как разновидность плена. Плен — это было бы хорошо, просто чудесно; каким бы тяжелым и унизительным он ни был, из плена всегда можно освободиться. Иное дело — смерть. Нет войны более жестокой, чем гражданская; охваченные кровавым безумием люди не щадят ни своих, ни чужих, никакие международные конвенции тут не действуют и никем не признаются, и в плен на такой войне берут редко.

Юрий знал, что толку от этих его размышлений не предвидится никакого. Все равно ни он, ни Быков, взявшись за дело, не бросят его на полдороге; Даша слеплена примерно из того же теста, так что здешние края их троица покинет только после того, как потерявшиеся соотечественники будут найдены живыми или мертвыми. А раз так, то и думать не о чем: надо просто гнать машину вперед, придерживаясь плана, каким бы туманным и сомнительным тот ни казался, другого-то все равно нет!

И Юрий давил на газ, вертя горячую от солнца баранку и косясь одним глазом на приборную панель. Стрелка топливного датчика, как ей и полагается, неумолимо ползла вниз, зато температура двигателя, к счастью, оставалась нормальной. Вообще, машина была далеко не старая, не чета тому ржавому обломку колониальной системы, на котором они с грехом пополам добрались до Лумбаши. Сытые, одетые в чистую и добротную униформу солдаты, надежный автомобиль, отличное оружие — не новейшие образцы, приобретенные на международной выставке последних достижений истребительной техники, но проверенные временем, безотказные, популярные и пребывающие в отличном состоянии стволы, — изобилие боеприпасов, хорошая рация, неплохой набор продуктов и охлажденных напитков в железном рундучке под сиденьем — все это было нормально для любой уважающей себя регулярной армии. Но после всего, чего они навидались по дороге, сытый, благополучный вид отдельно взятых представителей местного населения не мог не раздражать. И, то и дело возвращаясь мыслями к стычке на аэродроме, Юрий неизменно приходил к одному и тому же выводу: другого выхода не было, и пусть парни благодарят бога, что легко отделались.

Другое дело, что драка с законными представителями власти, захват оружия и обстрел патруля военной жандармерии поставили их вне закона. Какими бы цивилизованными или, наоборот, варварскими ни были царящие в той или иной стране порядки, на подобные выходки любое государство реагирует одинаково — негативно и резко, вплоть до физического уничтожения возмутителя спокойствия. Впрочем, ожидать, что все пройдет легко и гладко и что трудности спасательной миссии ограничатся более или менее тяжким похмельем после предсказанных Быковым посиделок с президентом М’бутунга, было бы, по меньшей мере, наивно. Неприятности они себе нажили уже тогда, когда согласились отправиться в эту экспедицию; это было известно заранее, неясными оставались только масштабы неприятностей.

Вскоре, однако, прояснилось и это. Началось со звука, который потихонечку вплелся в монотонную симфонию дороги, — гул мотора, шорох и удары катящихся по неровной грунтовой дороге колес, шум ветра и дребезг железа в кузове. Юрий расслышал его, только когда он усилился, и насторожился: ему показалось, что что-то не в порядке с машиной. Поначалу он решил, что барахлит двигатель, потом — что накрылся подшипник одного из колес. Звук стал сильнее, понемногу превращаясь в низкий, басовитый рокот; тогда Юрий подумал, что в джипе, возможно, прогорел глушитель и звук выхлопа меняется по мере того, как расширяется дыра. Потом Быков у него за спиной с чувством произнес: «Ну, заразы!» И Юрий понял, что машина тут ни при чем.

Странный рокот усилился, в нем появились новые, мучительно знакомые нотки — металлический клекот и тяжелый, глухой, прерывистый свист рассекаемого воздуха, — и Юрий сообразил наконец, что это такое, за мгновение до того, как из-за края плато обманчиво неторопливо и грозно всплыл и закачался в дрожащем от зноя воздухе размалеванный камуфляжными разводами вертолет.

Вертушка была хорошо знакомая, можно сказать, родная, но сегодня ее вид не вызвал привычного облегчения: на этот раз Ми-6 прилетел не затем, чтобы разогнать прячущихся за камнями «духов» и выручить своих из беды, а, наоборот, чтобы смешать их с землей. Железо не разбирает, где свой, где чужой; оно подчиняется тому, кто им управляет, а людей, что сидели в кабине этого вертолета, вряд ли можно было отнести к разряду своих.

— В укрытие! — повинуясь скорее рефлексу, чем голосу рассудка, скомандовал Быков.

— Предложи вариант! — вдавливая педаль газа в пол, через плечо проорал в ответ Якушев.

Быков помолчал. Слева, как назло, откуда ни возьмись, воздвигся не очень высокий, но крутой откос, вскарабкаться на который нечего было и думать, а справа опять зиял глубоченный овраг с почти отвесными склонами. Спуститься туда можно было разве что кувырком, причем данная самоубийственная затея обещала стать абсолютно бессмысленной: ширина оврага позволяла вертолету не только последовать за беглецами, но и вполне свободно маневрировать, расстреливая их практически в упор.

— Ну, тогда молитесь, — неожиданно спокойно сказал Роман Данилович. Предложение было не самое конструктивное, но в сложившейся ситуации Юрий, хоть убей, не мог придумать ничего, что представлялось бы хоть чуточку более умным.

За первым вертолетом из-за края плато вынырнул второй. Рокот двигателей и свист рассекаемого лопастями воздуха превратились в оглушительный плотный рев, по выжженной солнцем земле побежали пылевые смерчи. Вертолеты поднялись выше, синхронно заложили крутой вираж и пошли над дорогой, хищно опустив носы, словно пара ищеек, вынюхивающих добычу. Свернуть по-прежнему было некуда, и кургузый джип продолжал с самоубийственной скоростью мчаться по разбитой дороге, волоча за собой длинный шлейф клубящейся пыли. Эта дымовая завеса, увы, не могла скрыть его от преследователей, а установленный в кузове танковый американский MG73 против звена боевых вертолетов был так же эффективен, как заряженная утиной дробью двустволка против пары бешеных носорогов.

Сквозь рев моторов послышался частый грохот очереди, склон по левую руку вспенился длинной цепью пылевых фонтанчиков, которая пробежалась параллельно дороге и иссякла, обогнав скачущий по ухабам джип на пару метров. Еще одна кустистая пылевая стена выросла справа, окатив сидевших в джипе градом мелких камешков. Быкову оцарапало щеку; он свирепо выругался, но стрелять не стал, что, на взгляд Юрия, заслуживало удивления: Данилыч был не из тех, кто сдается, даже если капитуляция представляется единственным выходом из положения.

Еще одна очередь легла прямо по курсу, так что, проскакивая сквозь вздыбленную ею пылевую тучу, Юрий едва не слетел с дороги в условиях нулевой видимости. У него за спиной, в кузове, снова начала хрипеть и улюлюкать рация: Данилыч то ли решил помереть с музыкой, то ли хотел вступить с экипажами вертушек в переговоры. И то и другое представлялось бессмысленным — как, впрочем, и стрельба по бронированным боевым машинам из устаревшего танкового пулемета, которую Юрий ожидал от Ти-Рекса.

Дорога нырнула в узкую щель между двумя крутыми, иссеченными трещинами, слоистыми от эрозии каменными лбами. Вертолетам пришлось резко набрать высоту; миновав опасный поворот, Юрий на время потерял их из вида. Пользуясь короткой передышкой, он бросил быстрый взгляд направо. Даша сидела, вцепившись обеими руками в приваренную к передней панели металлическую скобу и изо всех сил зажмурив глаза. Юрию захотелось что-нибудь ей сказать, но он не знал что: то ли обозвать дурой и напомнить, что сама набилась в компанию («Вот, наверное, что означает выражение “дура набитая”», — подумал он мимоходом), то ли попросить прощения за то, что вовремя не послал их с Данилычем ко всем чертям и позволил ввязаться в это безнадежное, самоубийственное предприятие.

Пока он колебался, время, отпущенное на разговоры, истекло. Скалы остались позади, слева опять потянулся склон — уже не такой крутой, зато, как противотанковыми надолбами, утыканный крупными каменными обломками, — а справа, в каком-нибудь десятке метров от дороги, обнаружился край плато, за которым далеко внизу, насколько хватал глаз, расстилалась подернутая мутноватым знойным маревом саванна с темными пятнами растительности. Вертолеты тоже были тут как тут — хищно спикировав сверху, пристроились справа и слева и пошли на бреющем полете, чуть отставая от машины, так что поднятая лопастями пыль практически полностью скрыла дорогу.

— Чердак, я Мельница, — неожиданно раздался из динамика рации искаженный помехами голос. — Цель на предупредительные не реагирует, продолжает движение. Прошу разрешить огонь на поражение!

Пилот говорил по-русски, но вспыхнувшая было радость от нежданной встречи с земляком так же быстро угасла. В здешних краях девяносто процентов пилотов общаются друг с другом на языке Тургенева и Толстого, что не мешает им честно выполнять свои обязанности, сполна отрабатывая полученные от нанимателей деньги. Радоваться было нечему; напротив, по зрелом размышлении перспективу быть убитым в Африке русским вертолетчиком можно было расценить как злую и, увы, последнюю шутку судьбы. И потом, что с того, что летчик — русский? На протяжении последних десяти лет Юрия сто раз пытались убить, и были это именно свои, русские люди — если и не чистокровные русаки, то, как минимум, граждане Российской Федерации. Якушев платил им той же монетой, так что в теперешней ситуации, пожалуй, присутствовала определенная логика: столько лет воевать с соотечественниками и погибнуть от руки африканца было бы не совсем порядочно по отношению ко всем, кого он перестрелял за эти годы.

— Успеешь позабавиться, — прохрипел в ответ командир звена, откликавшийся на позывной «Чердак». — Дай еще одну предупредительную. Как понял меня? Прием.

— Понял тебя, Чердак, даю предупредительную.

Новая очередь легла в опасной близости от машины, заставив Юрия инстинктивно крутануть руль в противоположную сторону. Кабину заволокло густой пылью, по железному борту с лязгом забарабанил разбрасываемый крупнокалиберными пулями щебень, левая пара колес запрыгала по крупным острым камням обочины. Передний бампер с лязгом и скрежетом чиркнул по большому обломку скалы, машина опасно накренилась на крутом склоне, и Юрий почти вслепую вернул ее на дорогу.

— Чердак, я цель! — неожиданно заговорил за спиной у Якушева Ти-Рекс. — Как слышишь меня, Чердак? Повторяю: я, мать вашу, твоя цель! Предупреждаю: еще один выстрел — и я вас обоих мехом внутрь выверну!

— Наши, что ли? — удивленно прохрипела рация голосом того пилота, которому не терпелось открыть огонь на поражение.

— Ну и что? — выдал вполне предсказуемый ответ хладнокровный Чердак. — Мало ли в Бразилии педров? «Духи» на Кавказе тоже по-русски чешут, так что мне, целоваться с ними из-за этого? Джип, я вертушка, — подпустив в голос командного металла, заговорил он, явно обращаясь к беглецам. — Приказываю остановиться, в случае неповиновения открываем прицельный огонь! Как поняли меня? Прием.

— Я-то все понял, — перекрывая адский шум, проорал в микрофон Быков, — а вот ты, я вижу, ни хрена не понимаешь. Отвали, по-русски тебе сказано, а то намну бока, как тогда в Урус-Мартане!

Рев двигателя и железный клекот винтов усилились до почти нестерпимого предела. Даша вцепилась руками в поля норовящей улететь панамы, попутно зажав ладонями уши; дышать стало невозможно — воздух теперь процентов на девяносто состоял из пыли, — а уж разговаривать и подавно. Один из вертолетов прошел над машиной так низко, что Юрию захотелось пригнуться: казалось, одно из колес шасси вот-вот заденет макушку. Быков похлопал его по плечу и сделал красноречивый жест, предлагая остановиться. Совет был излишним: вертолет уже завис в метре над землей прямо по курсу, винты продолжали гнать навстречу джипу целые тонны красной пыли, и продолжать движение не было никакой возможности, даже если не принимать во внимание маячившие в самом сердце пыльной бури многочисленные, начиненные верной смертью широкие дула.

Юрий выжал сцепление, поставил рычаг коробки передач в нейтральное положение, надавил на тормоз и, освободив, таким образом, руки, сразу прикрыл рот и нос панамой. У него имелись кое-какие догадки по поводу причин странного поведения Романа Даниловича, но он суеверно гнал их прочь, боясь поверить в такую нежданную удачу.

Вертолет поднялся в воздух и завис на месте, слегка покачиваясь. От поднятого винтами сильного ветра по воде побежала мелкая рябь. Вода была мутная, изжелта-зеленая и с виду казалась глубокой, хотя на середине реки глубина едва ли достигала полутора метров. Ближе к ней растительность по берегам меняла окраску, становясь из золотисто-рыжей сочно-зеленой, и лишь дорога оставалась прежней — неровной полоской красной глины с намертво вбитыми в нее россыпями серовато-желтых камней.

Там, где она ныряла в реку, чтобы вынырнуть на противоположном берегу, стоял, по самый радиатор погрузившись в воду, открытый джип пятнистой военной окраски. С небольшой высоты, на которой зависла вертушка, было видно, как плещется, вымывая из-под педалей пыль и мелкий мусор, затекшая в кабину вода и весело поблескивают на солнце россыпи стреляных гильз на протертом ногами до голого железа днище кузова. Длинная, как удилище, антенна рации гнулась и раскачивалась на ветру, одетый в дырчатый жестяной кожух ствол пулемета был свернут на сторону и бессмысленно таращился в реку, будто высматривая в мутной воде подходящую добычу — гиппопотама или, на худой конец, крокодила покрупнее.

Вторая вертушка, в течение последнего получаса патрулировавшая окрестности, вернулась и повисла недалеко от первой, так же, как и она, развернувшись носом в сторону остановившейся у брода машины. В наушниках прозвучала команда, две руки практически синхронно одинаковым движением откинули защитные колпачки и перебросили тумблеры, два пальца легли на гашетки, и два боевых вертолета обрушили на беззащитный джип сокрушительный шквал огня. Вода вокруг машины вскипела, проросла сотнями высоких мутно-желтых фонтанов, во все стороны, беспорядочно кувыркаясь, полетели клочья обивки, обломки пластика и жести. По рябой сморщенной поверхности воды поплыли бесформенные радужные пятна пролитого масла и бензина; сорванный крупнокалиберными пулями капот неуклюже подпрыгнул, несколько раз дернулся, уже на лету получив с десяток новых пробоин, и с брызгами шлепнулся в реку. Следом с тяжелым всплеском упал изуродованный прямыми попаданиями, сбитый с турели пулемет; пуля снесла боковое зеркало, сбросив висевшую на нем широкополую панаму. Простреленная шляпа, наполовину погрузившись, проплыла вдоль борта машины, куда ее прибивал ветер от винтов, нырнула, всплыла метром ниже по течению, задержалась ненадолго, зацепившись за корягу, снова освободилась, но, не проплыв и двух метров, попала в маленький водоворот, который вынес ее к берегу. Там панама остановилась, застряв в траве немым свидетельством постигшей ее владельца печальной участи.

Командир звена нанес завершающий штрих, выстрелив из пушки. Снаряд ударил в середину кузова, взметнув к небу столб дыма, грязной воды, песка и ила. В основании столба коротко сверкнуло бледно-рыжее пламя, а на верхушке на мгновение зависла переломленная пополам, разваливающаяся на куски машина. Потом столб распался, и искореженный остов тяжело рухнул обратно в реку, подняв новую тучу грязных брызг.

— Вот теперь, — прозвучал в наушниках голос майора Черданцева, — ни одна собака не разберет, был кто-нибудь в этой машине в момент попадания или нет.

— Вот никогда ты, Чердак, боезапас экономить не любил, — с укоризной откликнулся голос Ти-Рекса.

— А чего его экономить? — возразил вертолетчик. — Не мое — не жалко. Неграм этим несчастным меньше достанется, если хочешь знать мое мнение. Ты чем недоволен-то? Гляди, как красиво получилось! Для полноты картины только парочки покойников и не хватает.

— Хватит с них моей шляпы, — проворчал Быков. — Пусть думают, что нас крокодилы сожрали.

— Пусть, — согласился Черданцев и, вынув откуда-то фотокамеру с довольно мощным объективом, несколько раз сфотографировал то, что осталось от машины, — на память, а еще как доказательство того, что полученный приказ добросовестно выполнен.

Юрий помалкивал. Его участие в беседе на данном этапе обещало свестись к череде бессмысленных возгласов, которых он в течение последнего получаса издал уже более чем достаточно. Теперь, когда первая волна восторгов по поводу заново обретенной жизни схлынула, Якушев находил происшедшее если не закономерным, то, по крайней мере, не таким невероятным, каким оно показалось в первый момент. Если кто и заслуживал такого вот небольшого чуда, так это именно Быков. Ти-Рекс воевал с младых ногтей, на заре своей карьеры успев захватить даже самый краешек Афганистана. Судьба проволокла его через все, сколько их было на территории бывшего Союза, горячие точки; если верить слухам, за его здравие до сих пор регулярно ставило свечки население нескольких сербских деревень, а награда, объявленная за его голову еще чуть ли не Дудаевым, за десятилетия выросла до астрономических размеров. Поэтому круг фронтовых друзей и просто знакомых у него был неимоверно широк, и вышло так, что майор запаса Черданцев, уже третий год бороздивший небо Черного континента, входил в этот круг.

Выпитый на голодный желудок спирт разливался внутри приятным теплом, слегка туманя сознание. Это тоже было приятно, тем более что здесь, под защитой брони и бортового вооружения, можно было почувствовать себя в относительной безопасности, слегка расслабиться и хотя бы ненадолго отдаться во власть ласковой отравы.

Юрий посмотрел, как там Даша. Утомленная приключениями и жарой, да еще выпив спирта, Даша уснула, едва ли досмотрев до конца устроенный Черданцевым и его напарником Гришей Мельниковым концерт с расстрелом пустой машины. Брод с наполовину затонувшими обломками джипа уже остался далеко позади. Вертушки шли на юг, мало-помалу забирая к западу, в обход неспокойных мест, где вероятность нарваться на засевшего в джунглях каннибала со «стингером» на плече была особенно высока. За иллюминатором расстилалось море растительности — курчавой, как прическа местного жителя, только не черной, а темно-зеленой. Внимательно поглядывая по сторонам, чтобы вовремя засечь оставляемый самонаводящейся ракетой извилистый дымовой след, майор рассказывал Быкову о своем африканском житье-бытье. Юрий откинул голову на спинку кресла, устроившись так, чтобы не мешали наушники, и стал сквозь накатывающую волнами дремоту слушать этот нехитрый и не особенно, с его точки зрения, волнующий рассказ человека, отправившегося за тридевять земель зарабатывать длинный доллар единственным ремеслом, которым владел.

Поначалу майор служил в Конго, где между боевыми вылетами обучал местных пилотов искусству управления вертолетом. Потом судьба занесла его в Анголу. Там, по словам Черданцева, было немного веселее. Судя по доносившимся до Юрия сквозь шум винтов и накатывающую дремоту обрывкам разговора, веселье у майора в Анголе было еще то. Его должностные обязанности там, по его собственным словам, больше всего смахивали на обязанности сторожа и сводились к охране с воздуха алмазного прииска, который подвергался регулярным набегам партизан. Захватив прииск, предприимчивые лесные братья принимались с лихорадочной поспешностью ковырять землю, чтобы, пока их не прогнали, добыть пару горстей алмазов, которые затем обменивались на оружие, боеприпасы и амуницию. Осознав, что противопоставить боевым вертолетам им практически нечего, эти веселые ребята поднакопили деньжат и обзавелись собственной военной авиацией, выставив против четырех Ми-6 отряда, в котором служил Чердак, четыре точно такие же машины с точно таким же вооружением. Первая встреча противоборствующих сторон едва не кончилась настоящей, всерьез, мясорубкой, но за мгновение до того, как открыть огонь, кто-то, совсем как Быков полчаса назад, услышал в эфире родную речь — правда, с ярко выраженным украинским акцентом.

Далее были произнесены подобающие случаю слова, и противные стороны сели за стол мирных переговоров. С земли переговорный процесс выглядел как самый настоящий, без дураков, воздушный бой. Вертолеты с ужасающим ревом носились на бреющем полете над верхушками деревьев, паля изо всех стволов и пуляя во все стороны ракетами, или затевали высоко в небе классическую воздушную карусель, норовя зайти друг другу в хвост. Очереди из скорострельных бортовых пушек стригли верхушки пальм, как будто по джунглям беспорядочно передвигался пьяный в лоскуты сказочный великан с газонокосилкой, над лесом вставали дымные, с прожилками пламени грибы разрывов. Время от времени какой-нибудь из вертолетов, прорвавшись через поставленный противниками заслон, пикировал на вражеские позиции, смешивая их с землей, — на этот раз всерьез, без шуток и притворства, все по тому же железному, безотказному принципу: не мое — не жалко.

Все это время в эфире велись понятные только русскоговорящим летчикам переговоры: кто, откуда, какими судьбами и, главное, что делать дальше. Украинцы, как выяснилось, занимались здесь тем же, что и их российские коллеги, — зашибали деньгу. На третьей минуте «боя» обнаружилось, что у противников имеются общие знакомые; то обстоятельство, что никто из присутствующих не горит желанием убивать своих и тем паче быть убитым ими, не обсуждалось: это было ясно и так. Придя к соглашению и составив что-то вроде графика, стороны обменялись свежими анекдотами про хохлов и москалей, после чего машина Черданцева густо задымилась и, никем не преследуемая, в сопровождении напарника на малой скорости уковыляла в сторону базы, оставив поле боя за торжествующим противником.

Через три дня русские вертолетчики «отбили» прииск, через неделю снова были вынуждены отступить. Горючее исправно сгорало, боезапас расходовался, прииск, как и прежде, регулярно переходил из рук в руки. Правда, теперь это обходилось воюющим сторонам чуточку дороже, но за роскошь приходится платить — за любую, в том числе и за роскошь использовать в грабительских набегах пилотируемые иностранцами боевые вертолеты.

Так, ко всеобщему удовольствию, продолжалось почти год, а потом все неожиданно и резко, как часто бывает на войне, переменилось. Возможно, на земле кто-то что-то заподозрил; возможно, ведущиеся по радио переговоры случайно услышал человек, худо-бедно владеющий русским языком. Как было на самом деле, Чердак не знал и не рассчитывал когда-либо узнать. Украинские коллеги их ни о чем не предупредили — да, скорее всего, и не могли предупредить, поскольку связь друг с другом они поддерживали только по радио и только во время коротких встреч в небе над алмазным прииском. Как бы то ни было, во время следующего вылета ни о чем не подозревающий ведомый Черданцева был сбит выпущенной с минимальной дистанции — по меркам воздушного боя практически в упор — ракетой.

Стреляли с вертушки, пилот которой еще три дня назад травил по радио анекдоты и многословно сетовал на невозможность усидеть с российскими коллегами четверть горилки. Вертолеты, повстречавшиеся звену Черданцева в небе над прииском, были те же, что и раньше, а вот люди в них сидели другие. Чердак убедился в этом, когда в ответ на свой полный ужаса и недоумения вопль: «Ты что творишь, чепушило?!» — получил короткое, но емкое: «Фак ю».

Сбитый вертолет догорал в джунглях. Из него никто не спасся, да и не мог спастись — на войне чудес не бывает даже под Рождество. «Лафа кончилась, пацаны», — констатировал Чердак и принял неравный бой. Одну вертушку он вогнал в землю почти сразу, проводив ее тем же напутствием, которое услышал по радио сразу после гибели товарищей. Вторая, дымя, как сложенный из старых автомобильных покрышек костер, пыталась уйти, но Чердак ее догнал и отправил вслед за первой, и с той же краткой напутственной речью. Две оставшиеся в распоряжении противника машины были уничтожены в течение следующих полутора недель. А еще через полгода, когда Чердак уже малость оклемался и почти вышел из томительного и долгого, как затяжное пике, запоя, местное правительство решило наконец взять к ногтю мятежников, откусивших у него почти половину территории страны, разжилось где-то деньжатами, купило с десяток ископаемых танков советского производства и переманило к себе русских вертолетчиков.

Теперь пьянствовать Чердаку и его коллегам было некогда — у них с избытком хватало других занятий. Самопровозглашенное государство, именовавшееся Верхней Бурундой, фактически прекратило свое существование после недели упорных, довольно кровопролитных боев, однако откатившиеся в лесистые предгорья разрозненные отряды продолжали оказывать правительственным войскам яростное сопротивление. Ходили упорные слухи, что самозваный президент М’бутунга тайно покинул страну, бросив своих соратников на произвол судьбы, и было невозможно понять, правда это или очередная пропагандистская уловка правительственных средств массовой информации.

— Вот народ, — вздохнул Быков. — И чего им неймется? Ясно же, что дело — труба. Побросали бы оружие и разбежались по домам! Тем более ты говоришь, что ни республики, ни президента больше нет. За что воюют-то?

— Во-первых, воевать легче и веселее, чем работать, — сказал Черданцев. — Особенно когда путной, человеческой работы, за которую деньги платят, днем с огнем не сыщешь. А во-вторых, Данилыч, тут все наоборот. Понимаешь, плевать они хотели и на президента, и тем более на республику с демократией заодно. Это старая межплеменная вражда, и больше ничего. Перессорились триста лет назад из-за водопоя для скотины или там из-за охотничьих угодий и пошли друг дружке черепа раскалывать. Давно уж, поди, забыли, с чего все началось, а остановиться — да где там!.. Что делить, всегда найдется, а уж когда жрать нечего, можно и из-за колбасной шкурки войну затеять. А М’бутунга — просто ловкий проходимец. Заговорил этому дурачью зубы, стволов подбросил, и пошло-поехало: даешь самоопределение! А что с этим самоопределением делать — на хлеб его мазать или, скажем, в кашу лить, — ни один баран не задумался. Так что воюют они тут не за идею, а, можно сказать, по привычке. Раньше воевали, сейчас воюют и дальше будут воевать, если какие-нибудь оккупанты здесь порядок не наведут. А кому охота оккупировать эту помойку? Здесь и взять-то нечего, кроме инфекции…

— А уголь? — послышался в наушниках удивленный голос Быкова.

— Какой уголь? — еще больше удивился Чердак.

Юрий вдруг понял, что ему уже не хочется спать. Коснувшись насущных проблем, разговор становился интереснее с каждой минутой, чуть ли не с каждым произнесенным словом.

— Активированный, — сказал Ти-Рекс. — От поноса и алкогольного отравления… Каменный, какой же еще!

— Впервые слышу про какой-то каменный уголь в здешних краях, — сказал Черданцев. — Хотя я, конечно, не энциклопедия. Сижу на базе — ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю.

— Вам что, телевизор смотреть не разрешают?

— Почему не разрешают? Смотри сколько влезет — хоть Си-эн-эн, хоть Би-би-си… Только про запасы угля в этих местах по ящику ни гу-гу. Хотя, опять же, я мог что-то пропустить.

— Пропустил, наверное, — сказал Быков, успокаиваясь, явно довольный тем, что недоразумение благополучно разрешилось. — У нас об этом долго трубили: мол, крупнейшее месторождение в Центральной Африке, которое окажет огромное положительное влияние на развитие экономики независимой Верхней Бурунды…

— М-да, — неопределенно промолвил Чердак.

— Вроде открыли его еще при французах, — продолжил воодушевленный неосведомленностью собеседника Ти-Рекс. — Потом французов отсюда поперли, а месторождение забросили…

— А! — воскликнул Чердак. — Как же, слышал краем уха. Только мне лично говорили, что разработку прекратили лет за десять до начала Второй мировой. Выгребли все до последней крошки и ушли.

— Значит, не все, — авторитетно заявил Роман Данилович. — Есть заключение независимых экспертов. Угля там еще навалом, М’бутунга даже железную дорогу начал строить, чтоб его оттуда вывозить…

Повернув голову, майор Черданцев некоторое время внимательно осматривал его с головы до пят, словно пытаясь отыскать внешние признаки помешательства и понять, следует ли ожидать буйного припадка или дело так и ограничится безобидным бредом.

— Что? — настороженно спросил Быков. — Чего ты уставился?

— Какую железную дорогу? — осторожно, будто и впрямь разговаривал с умалишенным, переспросил Чердак.

Форма, в которой был задан вопрос, исключала возможность ответа, аналогичного тому, который Ти-Рекс выдал по поводу угля. Пребывая в явном затруднении, Роман Данилович поерзал в кресле, оглянулся и откровенно обрадовался, обнаружив, что Якушев уже не спит.

— Выспался, Юрок? Давай растолкуй ему про железную дорогу, а то я никак не пойму, дурак он или притворяется.

Юрию подумалось, что дураков здесь, похоже, и впрямь хватает, но ни один из них не имеет отношения к военно-воздушным силам вообще и к пилотированию вертолета в частности. Он вспомнил, как полдня шарил в Интернете, пытаясь отыскать сведения о запасах полезных ископаемых на территории Центральной Африки. В общем и целом все, что ему удалось узнать о залежах каменного угля в указанном районе, сводилось к тому, что сказал Чердак: может, запасы эти и существуют — почему бы и нет, в конце-то концов, — только их до сих пор никто не видел.

Собравшись с мыслями, Юрий по возможности коротко и связно изложил все, что знал о планах строительства железной дороги.

— Нет, ребята, — выслушав его, сказал майор Черданцев, — тут какая-то путаница. Насчет угля, повторяю, я могу чего-то не знать. Но дорога эта — чушь собачья, бред сивого мерина. Все районы, которые контролировали повстанцы, я на этой птичке, — он похлопал ладонью по рычагу, — лично проутюжил — квадрат за квадратом, чуть ли не сантиметр за сантиметром. Если бы строительство было, пусть даже в начальной стадии — разметка трассы, подвоз материалов и так далее, — я бы его обязательно заметил. И наверняка получил бы приказ сровнять с землей. Но ничего похожего я не видел, и ребята мои тоже не видели, иначе я бы знал.

— Может, он просто не успел? — предположил Быков.

— Может, — пожав плечами, с изрядной долей сомнения согласился Чердак.

— А насчет специалистов из России у вас там ничего не было слышно?

— Где это у нас? — уточнил Черданцев. — На аэродроме? Нет, там о русских специалистах ничего не говорят. А что за специалисты? Только не говорите, что по строительству железных дорог!

— А что тогда прикажешь говорить? — огрызнулся Быков, а Юрий вкратце растолковал вертолетчику, о каких специалистах идет речь и по какой причине эти специалисты так интересуют Ти-Рекса, а заодно и его самого.

— Ну вот теперь хоть что-то прояснилось, — удовлетворенно кивнул майор. — Ясно, по крайней мере, что это за сафари и почему его участники охотятся не на львов и антилоп, а на патрули военной жандармерии.

— Хотелось бы еще понять, какие у военной жандармерии претензии к нам, — сказал Якушев.

— Точно, — подхватил Роман Данилович. — Они первые начали!

— Как дети, честное слово, — хмыкнул Чердак. — Первые начали… Они тут полновластные хозяева: что хотят, то и творят, и никто им не указ. Выехал из расположения части — все, ты царь и Бог, можешь карать и миловать на свое усмотрение. И никому не интересно, сколько народу ты положил и за что. Сотней больше, сотней меньше — какая разница, кто их вообще считал? Может, начальнику патруля жена твоя приглянулась, а может, ее фотоаппарат… или, скажем, ваши бумажники. Какие претензии… Он — шишка на ровном месте, а ты его кулачищем по сопатке — кто ж такое стерпит?! А уж стрелять и вовсе не стоило. Ох и взвились они! Галдежа на весь эфир: вооруженное нападение, взять живыми или мертвыми! Думаете, я шутил, когда обещал стрелять на поражение?

— Гляди ты, какие недотроги, — проворчал Быков. — Стрелять не стоило… Да кто в них стрелял? Так, пугнул маленько, чтоб остыли. А что я должен был делать — мишень на груди нарисовать?

— Вот как раз и нарисовал, — утешил его Чердак. — Хотя, знаете, ребята, что-то тут не так. Какие-то они в последнее время странные, дерганые какие-то… Боевые действия, считай, прекратили, хотя этих клоунов из леса выкурить и перебить, как собак, — раз плюнуть. Мы уже целую неделю лесные лагеря не трогаем, патрулируем вдоль границы на случай партизанских вылазок. Буквально позавчера вижу на этой самой дороге два грузовика. Грузовики армейские, идут в горы, в лес, и ежу понятно, что не порожняком: либо боеприпасы везут, либо харчи, а скорее всего, и то и другое. Запрашиваю базу — мол, разрешите уничтожить, — а они мне дают отбой: пусть себе едут, не твоего ума дело; не к нам ведь едут — от нас… Неделю назад, не поверите, пешеходов приходилось ракетами шугать — запретная зона, домой иди, пока цел. А тут — два грузовика, и ничего. Вроде так и надо. Странно это как-то. Как будто перемирие у них, как будто переговоры какие-то…

— Заложники! — с уверенностью объявил Роман Данилович. — Партизаны небось за них денег требуют или там гарантий безопасности. И прикрываются ими, как щитом: давайте стреляйте, а мы потом всему миру расскажем, кто мирных российских граждан убил. И не просто так убил, не в случайной перестрелке, а преднамеренно! А этим, в столице, платить неохота, или нечем, или еще что… Гарантий никаких они давать не хотят, с российским МИДом ссориться страшновато, вот и темнят бурундуки…

— Плохо, — сказал Юрий. — Темнить они будут ровно до тех пор, пока не установят точное местонахождение заложников. А потом — ракетный удар с воздуха, и концы в воду. Какие еще заложники, не было никаких заложников! Ах, строители из России? Так их, наверное, мятежники убили…

— Очень может быть, — авторитетно подтвердил Черданцев. — С этих бармалеев станется, штучка как раз в их духе. А я или, к примеру, Гриша Мельников будем смотреть сверху, как оно все ясным пламенем горит, и радоваться: задание выполнено, лагерь мятежников уничтожен. Нас-то наверняка забудут просветить, есть там заложники или нет. Ребятки, — добавил он уже другим, деловым и озабоченным тоном, — разговоры разговорами, а по сторонам поглядывать не мешает. Вы мужики бывалые, не мне вас учить, как «стингер» в полете выглядит.

— Уже? — мгновенно отворачиваясь к окну, удивился Быков.

— Если честно, это «уже» начинается в пяти километрах от базы, — проинформировал его Чердак. — Да и на базе, прямо скажем, не санаторий. А вообще-то мы уже, считай, на месте. Входим в заданный район. Так вы, стало быть, решили угольными копями полюбоваться? Ну-ну. Где, говоришь, они расположены?

Ти-Рекс ткнул пальцем в карту:

— Примерно тут.

— Ну и мы уже примерно тут. Нейтральная зона, ничейная территория… — Он вздохнул. — Это-то самое поганое и есть — по крайней мере, для вас. Нарваться можно и на тех и на других, так что вы уж там поаккуратнее. Я бы вас прямо туда, к ним, забросил, да топлива осталось в обрез на обратную дорогу. Пройду точку невозврата, сяду и буду ждать, которые меня к ногтю возьмут, те или эти…

Вертолеты шли низко — казалось, над самыми верхушками деревьев. Это делало их завидной мишенью для переносных зенитно-ракетных комплексов, зато установленные на базе радары не могли уличить напарников в том, что те совершили «левый» рейс в район, где им было абсолютно нечего делать. Вскоре Чердак высмотрел внизу свободную от растительности, относительно ровную площадку и, сделав над ней круг, пошел на посадку.

Юрий шел впереди, прорубая дорогу сквозь сплошное переплетение колючих лиан и ветвей. Деревянная ручка мачете стала скользкой от пота и все время норовила вывернуться из ладони, широкое, заметно утолщающееся к концу темное лезвие влажно поблескивало от липкого сока растений. Над головой роем кружились насекомые, но уставшая до последнего мыслимого предела Даша уже не взвизгивала, даже когда на глаза ей попадались экземпляры величиной с ладонь, каких не встретишь в более высоких широтах. Мачете взлетало и опускалось, взлетало и опускалось, с тупым стуком врубаясь в тугие канаты переплетенных друг с другом лиан и время от времени отзываясь негромким звоном, когда сталь по касательной задевала твердую древесину. Спина под рюкзаком стала горячей и скользкой, под мышками, казалось, можно было плавить руду. Висящий на плече дулом вниз автомат, как живой, цеплялся за все подряд, норовя потеряться, и Юрию все сильнее хотелось помочь ему в этом благом намерении — прощай, оружие, как сказал Хемингуэй…

Когда-то здесь, очевидно, была тропа или даже дорога. Как это чаще всего происходит с лесными дорогами, которыми не пользовались на протяжении многих лет, она густо заросла разнообразнейшей ползучей, колючей и стелющейся дрянью. Идти по ней было труднее, чем по девственному лесу, но они не сворачивали из опасения потерять этот полустертый след человеческого присутствия и больше его не найти.

Даша шла за Юрием. Она не жаловалась, но Якушев понимал, что она начинает сдавать. Ее дыхание оставалось ровным, но то, что Юрий начал его слышать, само по себе свидетельствовало об усталости. Быков замыкал короткую колонну, и Юрию не надо было оглядываться, чтобы убедиться, что он несет два автомата и два рюкзака — свой и жены. Он с охотой забрал бы поклажу и у Юрия, если бы тот согласился ее отдать, — Ти-Рекс оставался Ти-Рексом и вел себя так, словно совершал тяжелый марш-бросок по пересеченной местности во главе роты новобранцев. Он ничуточки не запыхался, хотя тропа довольно круто поднималась в гору, и, пользуясь тем, что сейчас не его очередь прорубать дорогу, развлекал спутников разговорами.

— А может, Чердак прав? — говорил он, деликатно поддерживая Дашу под локоток, чтобы не навернулась с опутанного колючими стеблями каких-то вьюнов каменного обломка. — Может, никакого угольного месторождения и нет? Они же в самом деле сто раз здесь летали. Не заметить с воздуха угольную шахту — это надо уметь. Я уж не говорю об открытой разработке — такую ямищу, наверное, даже из космоса без очков видно… Не слепые же они, в самом-то деле! Это ж наши, русские военные летчики, у них же глаз — ватерпас…

— Молодец, Данилыч, — остановившись, чтобы немного перевести дух, с трудом выговорил Юрий сквозь одышку. — Что ты всегда умел, так это найти правильные слова, чтобы поднять боевой дух вверенного подразделения.

— А мне это подразделение никто не вверял, — хладнокровно парировал Быков. — Это ты на задании, а я — лицо частное, вольноопределяющееся. Нахожусь в законном отпуске и, стало быть, имею полное право канючить, сколько захочу. А ты валяй поднимай мой боевой дух.

— Можно сесть, пока вы треплетесь, или мы пойдем дальше? — устало поинтересовалась Даша, через голову которой велась эта словесная дуэль.

— Да, чего стоим-то? — с готовностью подхватил Быков. — Устал, что ли? Давай сменю.

— Давай, — саркастически согласился Юрий. — А я тебе на закорки сяду и буду командовать: дышло влево, дышло вправо!

— Иди-иди, командир, — проворчал Быков, — ищи свои копи царя Соломона.

Юрий не сумел даже плюнуть: организм задействовал всю имеющуюся в его распоряжении влагу на то, чтобы усиленно потеть. Он повернулся к Быкову спиной и, размахнувшись, отсек преграждающую путь лиану. Лиана с шумом упала, потянув за собой косматый, спутанный клубок каких-то изжелта-зеленых плетей. Они были жесткие, как стальная проволока, и колючие, как осот.

— Ох, Машка, ну, Машка! — под размеренные удары мачете снова завел говорильню неутомимый Ти-Рекс. — Вот намутил так намутил! Куда-то мы не туда идем, — добавил он деловито. — Хрен с ним, с углем, но что здесь делать нашим строителям? Какая тут может быть железная дорога?

— Такая же, как в любых других горах, — вместо Юрия ответила Даша. — Серпантином.

— Серпантином… С тоннелями, стало быть, с мостами…

— Это уж как водится, — мстительно отсекая ветку, которая только что едва не сделала его кривым на левый глаз, выдохнул Юрий.

— Это ж какие нужны деньжищи! Спрашивается: откуда?

— От верблюда, — огрызнулся Якушев. — Чего ты пристал? Откуда я знаю, где твой однокашник на целую железную дорогу денег наворовал?

— Прощелыга он, а не однокашник, — сказал Быков. — Тоже мне, президент! Страна называется! Республика! Что это за республика такая, в которой, чего ни хватишься, ничего нет? Угля нет, железной дороги нет… Строителей прислали, так и те потерялись! И ведь не иголка, не американцы какие-нибудь или, скажем, французы — наши, русские мужики! Как же это их угораздило?

В целях экономии дыхания Юрий решил воздержаться от участия в беспредметной дискуссии. Его не оставляло чувство, что они здесь с самого начала занимаются чем-то не тем, чем следовало бы заниматься, — как любил выражаться один его старый знакомый, ищут вчерашний день. Воркотня Быкова только подливала масла в огонь терзавших Якушева сомнений, и время от времени ему начинало казаться, что он чем-то сильно не угодил генералу Алексееву, в результате чего тот решил избавиться от него таким утомительным, изуверским способом — послал в Африку искать строителей, которых никогда не было. Впрочем, это была, конечно же, продиктованная усталостью и раздражением чепуха на постном масле: решив, что кого-то пора убрать, его превосходительство всегда делал это быстро, аккуратно и наверняка, не оставляя жертве никаких шансов.

Клинок опять издал высокий металлический звон, по касательной задев что-то твердое. Юрий немного изменил направление следующего удара, и мачете с тупым звуком неглубоко вонзилось в нечто массивное, неподатливое, по ощущению напоминающее голый, без коры, ствол сухого дерева. Несколькими ударами расчистив этот предмет, Юрий обнаружил косо торчащий посреди зарослей деревянный столб — четырехгранный, грубо, вручную отесанный и основательно изглоданный временем. Древесина была очень плотная и твердая; наверное, дерево, из которого когда-то вытесали столб, относилось к какой-то ценной породе.

— Гляди, Данилыч, — вполголоса позвал Юрий, — что-то здесь все-таки было.

Быков, с треском проломившись сквозь заросли на краю тропы, обошел Дашу и остановился рядом.

— Может, какой-нибудь тотем? — предположил он, зачем-то проведя ладонью по бугристой, отполированной временем поверхности столба.

— Вряд ли, — сказал Юрий. — Ни узоров, ни изображений… Зато дырка от гвоздя — вот она.

— А вон еще один, — сказал Быков, указав концом мачете на торчащий из переплетения ветвей четырехгранный, заметно подгнивший торец.

Через пять минут усиленной работы тесаками они расчистили небольшую площадку, посреди которой торчали остатки завалившегося сооружения, похожего на какой-то навес. Здесь же, немного в стороне, обнаружилась лежащая на боку, проржавевшая до дыр ручная вагонетка. Сориентировавшись, Юрий молча врубился в кусты; Роман Данилович не замедлил к нему присоединиться, и вскоре перед ними открылось обрамленное массивными деревянными балками крепежа черное устье штольни. В паре метров от входа, преграждая путь, громоздился густо перевитый вьюнами каменный завал, из которого торчали расщепленные концы сломанных балок. Ржавые рельсы, по которым когда-то катались вагонетки, начинаясь в двух шагах от входа, уходили под завал. Непродолжительные поиски добавили к списку находок ржавую кирку без рукоятки и покореженный остов керосинового фонаря.

— Копи царя Соломона, — повторил Роман Данилович. Повертев в руках фонарь, он пожал плечами и бросил его в штольню. Ржавая жестянка лязгнула о камень и, дребезжа, откатилась к стене. — И как это понимать?

Юрий преодолел искушение заглянуть в карту: он и так, без карты, знал, что они пришли именно туда, куда шли, и нашли то, что искали — пресловутое угольное месторождение, разработку которого намеревался возобновить президент по кличке Машка.

— А что тут понимать? — прервал его размышления ясный, неожиданно насмешливый голос Даши. — Развел всех, как лохов, и смылся!

Мужчины удивленно обернулись. Даша полулежа расположилась на груде срубленных веток, подложив под спину свой рюкзак и задрав натруженные ноги на рюкзак мужа. В правой руке у нее была фляга, в левой уже дымилась сигарета.

— В каком это смысле «развел»? — осторожно спросил Роман Данилович. — По-твоему, это что — шутка?

— Угу. — Даша глотнула воды, завинтила флягу, отложила ее в сторонку и затянулась сигаретой. — Поздравляем, вы участвовали в программе «Розыгрыш». Сейчас из этой дыры выйдет ваш М’бутунга с букетом роз, за ним — радостные, смеющиеся строители, а следом — Валдис Пельш и остальные члены съемочной группы…

Юрий положил мачете и, последовав примеру Даши, уселся на землю.

— Перекур, Данилыч, — сказал он. — Все равно, прежде чем куда-то двигаться, надо, как минимум, определиться с направлением. Ну, — добавил он, обернувшись к Даше, — говори, что надумала. Судя по твоему тону, тебя осенила какая-то свежая идея. Только воздержись от иронических иносказаний, я сегодня что-то туго соображаю.

— Оно и заметно, — фыркнула Даша. — Ну, мальчики, ну нельзя же, в самом деле, быть такими недалекими! Это же элементарно! Роман, — обратилась она к мужу, — ты же сам всю дорогу возмущался: что это такое, ничего нет — ни угля, ни дороги, ни президента…

— Ну? — тоже усаживаясь, произнес Быков. Он явно ничего не понимал — как, впрочем, и Юрий.

— И ты же гадал, откуда у этого нищего проходимца столько денег, чтобы разрабатывать угольное месторождение и тянуть через здешние места железнодорожную ветку, пользуясь для этого услугами иностранных специалистов.

— Ну, — нетерпеливо повторил Ти-Рекс.

— Что ты нукаешь? — рассердилась Даша. — Пошевели мозгами! Вариантов всего два. Либо это действительно дурацкий розыгрыш — тоже, между прочим, не дешевый, потому что доставка полутора десятка инженеров и техников из Москвы сюда — установленный факт, и этот факт влетел кому-то в солидную копейку…

— Да ни хрена б себе — розыгрыш! — взорвался Быков. — Что ты несешь, сама подумай!

— Правильно, — с удовлетворением согласилась Даша. — Это полная ерунда, потому что трудно, дорого, ни капельки не смешно и абсолютно бессмысленно. Значит, остается только второй вариант: крупная афера. Именно афера, потому что, если взяться за строительство железной дороги ваш Машка мог просто-напросто не успеть, то вот это, — она указала дымящимся кончиком сигареты на вход в заваленную штольню, — явный кот в мешке. Ежу понятно, что никакого угля здесь нет и что никакие эксперты тут своих исследований не проводили. Да тут вообще не ступала нога человека с тех самых пор, как отсюда ушли французы! Зато звона в новостях было хоть отбавляй, причем, если я правильно поняла вашего Чердака, только у нас, в России. Возобновить добычу угля, построить железную дорогу — это стоит сумасшедших денег. А где их взять, если не в банке?

— Данилыч, а ведь она дело говорит, — изумленно признал Юрий. — Запорошил всем глаза, хапнул солидный кредит и смылся… Молодец, Дашка! Нет, ей-богу, золотая голова! Как же это я сам не дотумкал? Ведь это же все объясняет! А я, дурак, хожу и думаю: что за бред, на что он вообще рассчитывал? А он вообще ни на что не рассчитывал и ничего не собирался делать. Суммы, которая нужна, чтобы все это раскопать и построить, ему на три жизни хватит. Да какие жизни! Все правильно, украсть по-настоящему большие деньги может только большой человек — министр, а лучше президент… Отсюда и республика — какой может быть президент без государства? Провозгласил независимость, наделал шуму, обратился в ООН, а как только получил денежки — тишина: ни республики, ни президента…

— Да, — сказал Быков, — на Машку это похоже. Он еще в училище, помню, говорил: вот вернусь домой, стану президентом. У нас, говорит, образованных людей — раз, два и обчелся, а с военным образованием мне, говорит, все карты в руки… Вот прохвост! Поймаю — ноги выдерну!

— Да где ты его теперь поймаешь, — усомнился в осуществимости прозвучавшей угрозы Якушев.

— Да, Юрок, — протянул Роман Данилович, — как же это ты, а? Ладно я, мое дело солдатское, но ты-то! Заслуженный, можно сказать, чекист, элита спецслужб, а не сообразил. Баба сообразила, а ты не сообразил!

— Это кто здесь баба? — приподнявшись на локте, грозно спросила Даша.

— Ну, виноват, нечаянно сорвалось… Женщина. Красавица. Умница. Мы, мужики, тебе в подметки не годимся.

— То-то же. А то — баба… Сам ты дед!

— Я, Данилыч, спецназовец, а не специалист по расследованию крупных финансовых махинаций, — дождавшись конца короткой перебранки, высказался в свое оправдание Якушев. — Хотя, конечно, да…

— Только все это чепуха, мальчики, — вторично огорошила участников военного совета Даша.

— То есть как это? — изумился Быков. — Я тебе говорю, фокус как раз в его духе! Да и сходится все так, что лучше не придумаешь… Почему чепуха?

Юрий предпочел промолчать — не потому, что догадался, к чему клонит уважаемая Дарья Алексеевна, а просто потому, что за последние пять минут уже достаточное количество раз публично признал свою острую умственную недостаточность и не считал необходимым повторяться.

— А как ты себе это представляешь? — обращаясь к мужу, воинственно осведомилась Даша. — У него тут гражданская война, вялотекущие бои по всей линии фронта, а он бросает все и летит в Москву. Прилетает и, даже не заходя в гостиницу — денег-то нет, весь госбюджет ушел на покупку авиабилета, — идет пешочком в РИА «Новости», прямиком к генеральному. Приходит и говорит: здравствуйте, я президент! У меня ничего нет, но очень хочется, чтобы было. Поэтому не могли бы вы, уважаемый, распространить информацию о том, что на территории моей так называемой республики обнаружены крупные залежи чего-нибудь полезного — ну, скажем, каменного угля? И дает взятку — связку бананов, сетку кокосовых орехов, масайское копье и засушенную голову вождя враждебного племени… Потом берет у секретарши в приемной взаймы пару тысяч рублей, хватает такси и едет в представительство экспертной компании: здравствуйте, я президент, выдайте заключение! И те сразу выдают заключение и шлепают печать…

— А это-то зачем? — возразил наивный в житейских вопросах Ти-Рекс. — В смысле, если по телевизору уже и так говорят, что уголь есть…

— А ты когда-нибудь пытался получить кредит?

— Бог миловал, — с достоинством отверг такое предположение Быков.

— А ты?

— А я, — сказал Юрий, к которому был обращен этот вопрос, — когда мне чего-нибудь не хватает, стараюсь на это заработать. А если заработать не получается, предпочитаю обходиться тем, что есть.

— Правильно, — одобрил его позицию Быков. — Зачем эти долги, да еще и волокита с бумажками…

— Вот, — сказала Даша, — волокита, бумажки. Без бумажек даже телевизор в рассрочку не купишь. А чтобы получить такие деньги, нужен вагон всяких гарантий.

— Или сообщник в банке, — сказал Якушев, у которого наконец открылись глаза. — И не только в банке. Масштабная пиар-акция в средствах массовой информации, фальшивое экспертное заключение уважаемой международной фирмы — все это по плечу только очень умному, прекрасно владеющему ситуацией, а главное, влиятельному человеку. И притом небедному. Черт!

Он огляделся. Вокруг густо усеянного срубленными ветками и лианами пятачка крутого каменистого склона стеной стоял девственный лес, в котором не было ни одного знакомого растения. Палящее солнце, дикие джунгли, низкий портал засыпанной штольни, лежащая на боку ржавая вагонетка, пирамида из трех бесполезных автоматов — все это напоминало студийную декорацию к очередному фильму об Индиане Джонсе. Неизвестный гений, объединивший в своем лице автора сценария, режиссера и продюсера данной киноленты, спокойно подсчитывал барыши в далекой Москве. Актеры разъехались по домам, и только три заблудившихся статиста все еще бродили среди бутафорских кустов, наивно полагая, что их продолжают снимать и что кульминационный момент картины, в котором им отведены главные роли, еще впереди.

— Ну, что притихли? — нарушила воцарившееся молчание Даша. — Это ведь ничего не меняет. Мы-то приехали сюда искать не деньги, а людей! С деньгами пусть разбираются те, кто дал их этому проходимцу.

— На самом деле это меняет многое, — сказал Юрий, роясь в своем рюкзаке. — Но, как ты совершенно справедливо заметила, не для нас. Надо же, а я жалел, что позволил тебе за нами увязаться!

— Кто б тебя спрашивал! — пренебрежительно фыркнула Дарья Алексеевна.

— Не для нас, — даже не подозревая, насколько глубоко заблуждается, повторил Якушев.

Рука наконец нащупала на самом дне рюкзака искомый предмет и выволокла его наружу. Нажатием кнопки осветив дисплей, Юрий убедился, что нужды разворачивать солнечную батарею для подзарядки аккумулятора нет, и раздвинул похожую на пистолетный глушитель антенну спутникового телефона. Регулярной связи с генералом Алексеевым они не поддерживали — в этом не было необходимости, — но теперь такая необходимость возникла. У Юрия было чем порадовать его превосходительство, да и вопросов накопилось предостаточно. И он твердо намеревался эти вопросы задать, хотя получить ответы, честно говоря, не рассчитывал.

Холодный ветер морщил темную мутную воду, по которой наперегонки, как участники парусной регаты, плыли желтые кругляши опавших листьев. До финиша добирались не все. Многие, намокнув, тихо шли на дно, но остальные мужественно продолжали путь к далекому — естественно, по меркам опавшего листа — берегу, чтобы выброситься на мель или, застряв в заторе, со временем разделить участь своих менее удачливых собратьев — набухнуть, размокнуть, отяжелеть и тоже лечь на дно, внеся малую лепту в никому не нужное дело наращивания толщины донных отложений. Осень уже перевалила за середину, и на Патриарших прудах было неуютно. Ветер забирался холодными пальцами под одежду, прохватывая до костей. По небу носились, мало-помалу сбиваясь в сплошную пелену, рваные клочья туч, и, шагая по аллее вдоль берега, Ростислав Гаврилович периодически поглядывал то с опаской на небо, то с завистью на сложенный зонт, которым его собеседник, пока не пошел дождь, пользовался, как тростью. Никелированный наконечник то отчетливо цокал, в такт неторопливым шагам ударяясь о цементные плитки тротуара, то мягко вонзался в наметенные вдоль бордюра кучки опавшей листвы.

— А почему вы сразу не сказали мне, что Лисовский погиб? — спросил Ростислав Гаврилович.

Собеседник — это была левая голова банковского Змея Горыныча, называвшаяся Дмитрием Семеновичем, — остановился и, повернувшись к генералу лицом, эмоционально прижал к груди руки, в одной из которых была зажата изогнутая ручка зонта. Ростислав Гаврилович заметил, что на наконечнике зонта висит пронзенный почти точно посередке, испещренный черными точками гниения желтый кленовый лист.

— Клянусь, мы об этом ничего не знали! — воскликнул Дмитрий Семенович. — Буквально в день смерти он взял отпуск, который, насколько мне известно, намеревался провести в Таиланде. С женой он развелся, любовницы не имел, и нам просто никто не сообщил… Кстати, это довольно странно, — не дождавшись ответной реплики генерала, уже другим тоном добавил он. — Вы, насколько я понимаю, узнали о его смерти из обыкновенной сводки происшествий. То есть его личность установили сразу же, по документам…

— А вам почему-то не сообщили, — закончил за него Ростислав Гаврилович. — Возможно, это обыкновенная халатность какого-нибудь инспектора ГИБДД, но я так не думаю. Одному из моих сотрудников удалось разыскать машину Лисовского на штрафной стоянке. Беглый поверхностный осмотр выявил причину аварии: у машины надрезан тормозной шланг. Это видно невооруженным глазом, а уголовное дело тем не менее не возбудили. Возможных причин мне видится только две. Первая — уже упомянутая мною халатность и нежелание вешать себе на шею очередного «глухаря». Вторая — нажим со стороны кого-то, кому гаишники не смогли отказать. Как бы то ни было, мы имеем то, что имеем: человек, принявший окончательное решение о выдаче правительству самопровозглашенной республики Верхняя Бурунда валютного кредита в размере пятисот миллионов евро, мертв и ответить на наши вопросы, таким образом, неспособен.

— Это печально, — сказал Дмитрий Семенович, — но я не понимаю…

— Сейчас поймете. Если позволите, я постараюсь изложить все по порядку. Я, видите ли, предпринял небольшое расследование. Так сказать, порылся в истории выдачи этого кредита. И вот что мне удалось установить. В РИА «Новости», откуда, по идее, информация о Верхней Бурунде поступала на радио, телевидение и в газеты, только разводят руками. Никто не знает, откуда эта информация взялась, кто ее проверял и каким образом она попала в СМИ. Один из моих сотрудников посетил представительство международной компании, которая выдала заключение о перспективах разработки месторождения каменного угля в Верхней Бурунде. Так вот, специалисты компании высказались по этому поводу примерно следующим образом: возможно, серьезные месторождения каменного угля на территории Центральной Африки существуют, но их пока никто не обнаружил и достоверной информации о них нет. А когда им предъявили заключение, на основании которого Лисовский выдал кредит, подняли моего сотрудника на смех. Бланк наш, сказали они, и печать тоже наша, а вот текст и подписи — извините…

— Подделка? — проявил догадливость банкир.

— Несомненно. И изготовил ее, вероятнее всего, некто Орешин — ныне покойный сотрудник фирмы, имевший прямой доступ к бланкам и печатям. Не так давно упомянутый господин, находясь под воздействием большой дозы психотропного вещества, захватил в центре Москвы заложников. Угрожая ручной гранатой и древним солдатским наганом, он выдвигал идиотские, невыполнимые требования и был в конце концов застрелен снайпером.

— Какой ужас, — сказал Дмитрий Семенович. Прозвучало это как-то неубедительно, но Ростислав Гаврилович не очень разочаровался: это пока что была только присказка, настоящий ужас поджидал Дмитрия Семеновича и его оставшихся за кадром коллег впереди.

— Вы не спрашиваете, каким образом такой опытный, пользующийся доверием руководства сотрудник, как Лисовский, ухитрился отдать полмиллиарда евро первому попавшемуся проходимцу с фальшивой бумажкой на руках, — заметил генерал.

— Полагаю, речь идет о солидной взятке, — пожав плечами, сказал Дмитрий Семенович.

— Возможно, но не только. Знаете, почему от него ушла жена? Его поймали на попытке совратить шестилетнего мальчугана. Каким-то непостижимым образом Лисовскому удалось замять дело. Родители мальчика стали чуточку богаче, а ваш сотрудник превратился в отличный объект для грубого шантажа.

— Черт, — произнес Дмитрий Семенович, показав тем самым, что покрывающая его с головы до пят броня невозмутимости не является неуязвимой. — Мы этого не знали.

— Вы многого не знали, — без тени сочувствия сказал генерал Алексеев. — И многого не знаете до сих пор. Сегодня мне позвонили из Африки, и теперь я располагаю информацией, которую вы так стремились получить.

— И?..

— Мои люди достигли точки, в которой, если верить имеющемуся у вас экспертному заключению, находится угольное месторождение. Там полное безлюдье, скалы, непроходимые джунгли и одинокая заваленная штольня, к которой никто не приближался по меньшей мере полвека. Никаких следов человеческого присутствия, никакого угля и никакой железной дороги. Республики, правительству которой ваш банк в лице господина Лисовского выдал кредит, больше не существует, а ее президент, по непроверенным данным, покинул страну, а может быть, и континент, как только деньги поступили на его счет. И я склоняюсь к мысли, что эти данные даже не стоит проверять: на месте господина М’бутунга любой здравомыслящий человек именно так бы и поступил.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что вас банально обокрали, — жестко произнес Ростислав Гаврилович. — И помочь в этой ситуации я могу только советом. Вот он: обратитесь в правоохранительные органы — как положено, официальным порядком. Если, конечно, не боитесь.

— Чего?

— Того, что может выявить расследование. Очевидно, что Лисовский — не организатор преступления, а всего-навсего пешка, живая отмычка, которой настоящий преступник вскрыл двери вашего хранилища. Об этом неопровержимо свидетельствует сам факт его смерти. Тот, кто вас обчистил, — крупная фигура, и вы должны понимать, что какому-то самозванцу из Центральной Африки до нее далеко. Он тоже пешка, подставное лицо. И я не исключаю возможности того, что он вообще не имеет к этой афере никакого отношения. Боюсь, ее организатора следует искать в высшем эшелоне банковского руководства — среди крупных акционеров, в совете директоров… Возможно, это вы лично или в компании ваших коллег, Алексея Трофимовича и Альберта Эммануиловича.

Дмитрий Семенович помолчал, задумчиво вороша кончиком зонта кучку опавших листьев.

— Если вы ждете от меня драматических возгласов типа «Да как вы могли подумать?!», то лишь понапрасну теряете время, — сказал он наконец. — Вы могли подумать и подумали, и я, положа руку на сердце, нахожу ход ваших мыслей не только логичным, но и вполне естественным. Деньги к деньгам — это правило никто не отменял. И когда ежедневно через твои руки проходят огромные суммы, принадлежащие людям, которых ты никогда не видел и, возможно, никогда не увидишь, искушение прокопать небольшую отводную канавку и направить часть этого денежного потока в свой карман действительно очень велико. Словом, сотрясать воздух голословными оправданиями я не стану. Могу лишь повторить, что, как и прежде, готов к сотрудничеству и оказанию любой поддержки, какая только окажется в моих, то есть, я хотел сказать, в наших, силах.

— Это вы объясните следователю, — сказал Ростислав Гаврилович. — Конечно, учитывая размеры хищения и то обстоятельство, что я уже начал вникать в суть дела, расследование с большой степенью вероятности поручат мне — вернее сказать, возглавляемому мной отделу. Но это, что называется, бабушка надвое сказала. В данный момент я хочу всего-навсего довести до вашего сведения две простые вещи. Первая: человек, облегчивший вашу кассу на полмиллиарда евро, находится здесь, в Москве, и вы почти наверняка с ним знакомы.

— А второе?

— А второе является логическим продолжением первого. Искать экс-президента Верхней Бурунды М’бутунга в Центральной Африке, во-первых, бесполезно — его там, скорее всего, давно нет, и находиться он может где угодно, в том числе и на том свете, — а во-вторых, бессмысленно. Денег он вам все равно не вернет, а если вернет, то далеко не все.

— Звучит как приговор, — нейтральным тоном заметил Дмитрий Семенович.

— Как простая констатация свершившегося факта, — поправил генерал. — Приговор… — Хмыкнув, он пожал плечами, из-за неимоверной ширины которых его фигура казалась почти квадратной. — Великая депрессия, Уолл-стрит, револьвер в ящике стола, окно на верхнем этаже небоскреба… Не знаю, зачем я вам это говорю, но, признаться, никогда не понимал, почему люди воспринимают потерю крупной денежной суммы как катастрофу, после которой только и остается, что сигануть с двадцатого этажа.

— А как, по-вашему, это следует воспринимать?

— Как потерю крупной денежной суммы; событие, спору нет, неприятное, но не смертельное и где-то даже поправимое. В эту самую минуту полтора десятка наших с вами земляков мыкаются в плену — и это в самом лучшем случае, — а еще трое идут пешком через дикие джунгли, отстреливаясь то от патрулей правительственных войск, то от банд мятежников. И все это, заметьте, из-за того, что кому-то очень хотелось украсть крупную сумму, а еще кому-то до смерти охота ее вернуть. А для них эта сумма — просто абстракция, ничего не значащее сочетание знакомых звуков, написанное на бумажке число с восемью нулями…

— Очень трогательно, — холодно произнес Дмитрий Семенович. — Только непонятно, зачем вы это сейчас сказали.

— А затем, — не менее холодно ответил Ростислав Гаврилович, — чтобы вы знали: чем бы ни кончилась эта экспедиция, я постараюсь найти того, по чьей милости ее пришлось организовать. И если найду — вернее, когда найду, — мало ему не покажется.

— А ничего другого мне от вас и не нужно, — сказал банкир.

— Ну и превосходно. Будем считать, что каждый из нас четко обозначил свои позиции, и оставим этот разговор. Скажите лучше, эти пятьсот миллионов принадлежали вашему банку или вы их у кого-нибудь переодолжили?

— Да нет, деньги, слава богу, наши.

— А почему слава богу?

— А что тут непонятного? Сейчас, конечно, не лихие девяностые, но все равно… Если бы мы потеряли такое количество чужих денег, прыгать из окна офиса не пришлось бы — нас бы оттуда уже давно выбросили. Деньги наши, и только поэтому я сейчас имею удовольствие беседовать с вами.

— Одной версией меньше, — пробормотал Ростислав Гаврилович.

— Простите?

— Нет, ничего. Просто я подумал: если эти деньги дали вам в долг, кредитор мог сам их украсть, чтобы потом истребовать с вас эту же сумму, да еще и с процентами.

Дмитрий Семенович позволил себе улыбнуться.

— Хорошая схема, — сказал он, — но слишком старая, общеизвестная. Серьезные люди в наше время работают намного тоньше.

— Оно и видно, — вернув его с небес на землю, хмыкнул генерал. — Одна липовая бумажка, один уличенный педофил в кресле начальника кредитного отдела — и пятисот миллионов как не бывало. Уж куда тоньше!

— Туше, — с невеселой улыбкой сказал Дмитрий Семенович. — Тут вы меня уели.

Употребленный банкиром фехтовальный термин лишний раз напомнил генералу о Якушеве, и, идя через сквер к своей машине, Ростислав Гаврилович озабоченно хмурил брови. Практически не несущая смысловой нагрузки болтовня, которой он завершил разговор, прозвучала не случайно. По замыслу она должна была создать у Дмитрия Семеновича иллюзию откровенности и некоторой ограниченности собеседника: раз уж человека повело изрекать благоглупости и обсуждать морально-нравственные аспекты, значит, по делу ему сказать уже нечего, а признать, что зашел в глухой тупик, не позволяет гонор. На самом деле это было не так — вернее, не совсем так. Подполковник Егорушкин в эти дни трудился не покладая рук и добился неплохих результатов. Но составленный Ростиславом Гавриловичем список был отработан еще не до конца, и интуиция подсказывала, что именно оставшиеся пункты таят в себе массу неожиданных сюрпризов.

Католическую миссию они отыскали по карте, с которой перед расставанием основательно поработал майор Черданцев. Теперь эта карта была испещрена пометками, обозначавшими населенные пункты и, что представлялось куда более ценным, места, где ранее были замечены лагеря повстанцев, которых Роман Данилович упорно именовал верхними бурундуками.

Миссия располагалась на берегу реки, которая пересекала горное плато почти строго с востока на запад и, по слухам, даже в самые засушливые периоды не пересыхала до конца. Чердак рассказал, что в миссии постоянно проживают три монашки и священник, которые не только наставляют местных язычников на путь истинной веры, но и обслуживают небольшую, примерно на двадцать коек, больничку, которую сами же и организовали. Никто из членов группы не был ни болен, ни ранен, голодная смерть им пока тоже не грозила, и в миссию они решили наведаться просто так — поговорить с цивилизованными людьми, расспросить, не слышали ли те о пропавших русских специалистах, а заодно поесть чего-нибудь, что никогда не хранилось в консервной банке, — тем более что это все равно было по дороге.

Что разговора, скорее всего, не будет, стало ясно уже тогда, когда, поднявшись на гребень невысокого, почти безлесного холма, они увидели далеко впереди, на берегу реки, брезентовые шатры и дощатые строения миссии. Осмотрев это скопление хибар и старых армейских палаток в бинокль, Быков передал оптику Юрию и, пока тот регулировал резкость, в приказном порядке велел Даше оставаться здесь, на холме, и ждать их возвращения. Наладив наконец бинокль, Якушев признал его правоту: первым, что он увидел, был лежащий на земле седой старик в пыльной черной одежде с глухим стоячим воротничком католического священника. Он лежал перед входом в палатку, над которой в полном безветрии лениво повисло белое полотнище с красным крестом, и не подавал признаков жизни. На глазах у Юрия появившаяся откуда-то тощая как скелет шелудивая дворняга подошла к телу и начала принюхиваться, то ли пытаясь разбудить хозяина, то ли прикидывая, не перекусить ли, пока мясо не испортилось на жаре.

Внизу, как и следовало ожидать, было еще хуже. Миссия была вырезана поголовно, а монашек перед смертью, судя по некоторым признакам, еще и изнасиловали. Обнаружив это, Юрий молча отдал должное предусмотрительности Ти-Рекса: Даше этого видеть не следовало. Понятно, такое зрелище возымело бы мощный педагогический эффект — будешь знать, как не слушаться мужа и лезть туда, где женщинам не место, — но Юрий склонялся к мысли, что такая педагогика сродни удалению занозы из пальца путем ампутации конечности.

В палатке, где был оборудован больничный стационар, обнаружились еще четыре трупа, все местные. Один из них был одет в униформу правительственных войск; при желании в этом можно было усмотреть причину резни, но Якушев и Ти-Рекс сошлись во мнении, что это не столько причина, сколько повод, и притом не самый главный. Вопросы «почему» и «зачем» здесь вряд ли были уместны: на них вполне исчерпывающе ответил майор Черданцев, когда говорил о методах работы военной жандармерии. «Верхние бурундуки» перебили безоружных людей потому, что могли это сделать, не боясь возмездия, и не видели причин отказывать себе в маленьком удовольствии. А еще, наверное, потому, что не имели ни более полезного занятия, ни ярко выраженного желания его искать.

Продуктовый склад был разграблен дочиста, часовня осквернена, а старенький пикап, принадлежавший миссии, изрешечен пулями. Судя по диаметру пробоин, стреляли из пулемета пятидесятого калибра — в дыры свободно проходил указательный палец. По счастью, в одной из палаток Юрию удалось отыскать штыковую лопату и даже лом, что избавило их от необходимости ковырять сухую, спрессованную до каменной твердости глину клинками мачете.

Разумеется, Даша не смогла усидеть на месте, но к тому времени, когда она объявилась на берегу, мужчины уже начали засыпать братскую могилу, так что на этот раз обошлось без истерик. Быков вогнал в рыхлую могильную насыпь заостренный нижний конец грубо сколоченного из двух досок креста, а потом подобрал с земли автомат и пристрелил вертевшегося поблизости пса. Юрий его за это не осудил: у мертвого священника было обглодано бедро, а запекшаяся вокруг собачьей пасти кровь прямо указывала на то, чьих зубов это дело.

— Так нельзя, — нарушив долгое молчание, убежденно произнесла Даша, когда, перевалив через гребень холма, они окончательно потеряли миссию из вида.

— Что «нельзя»? — спросил Быков.

Это прозвучало немного агрессивно: видимо, Ти-Рекс, не видевший в поголовном истреблении католической миссии повода для обсуждения, опасался, что ему сейчас вставят фитиль за жестокое обращение с животными.

— Жить так нельзя, — сказала Даша, — и умирать так тоже нельзя. Это же просто ад! Наверное, люди ошибаются, когда думают что ад где-то там, — она махнула рукой в произвольном направлении, — где-то далеко — то ли под землей, то ли еще где-то… А он — здесь. Нагрешил в предыдущей жизни, умер и снова родился в каком-нибудь Сомали. Или в Верхней Бурунде.

— И кругом черти с автоматами, — подсказал Быков.

— Вот именно! — с вызовом откликнулась Даша.

— Не знаю, — подумав, уже без подначки сказал Ти-Рекс. — Ты прости, конечно, но мы с Юриком такого уже насмотрелись — во! — Он чиркнул себя по кадыку тупой стороной мачете, которое нес в руке. — За этим в Африку ехать необязательно. Кавказ, Югославия… Да что далеко ходить! Когда в Москве или, скажем, в Минске поезд метро взрывается — это, что ли, не ад? В Европе теракты пополам с бунтами, в Америке то же самое… Получается тогда, что мы все с самого рождения в аду обретаемся!

— В Австралии терактов нет, — напомнил Юрий. — В Новой Зеландии, в Исландии…

Разговор был беспредметный, но, видя, как старательно Роман Данилович его поддерживает, Якушев решил прийти командиру на выручку. Философ из Ти-Рекса был не ахти, трепотня на отвлеченные темы давалась ему с заметным усилием, но он мужественно и стойко, как и подобает российскому офицеру, заговаривал зубы жене, стараясь увести разговор как можно дальше в сторону от истребленной католической миссии и запаха разложения, который, казалось, насквозь пропитал их с Юрием одежду.

— Скажи еще: в Антарктиде. В Австралии лесные пожары и крокодилы, а в Исландии круглый год холодина. Со всех сторон ледяной океан, а под ногами — зона активной вулканической деятельности. — Судя по усталому, чуть снисходительному тону, которым говорила Даша, предпринятый господами офицерами отвлекающий маневр был ею своевременно замечен и разгадан, но она, совсем как Юрий, решила не усугублять ситуацию и поддержать беседу ни о чем. — Роман прав, Земля — это ад. Просто он, как у Данте, поделен на круги, и здесь, в Африке, самый нижний…

Подавив непроизвольный зевок, Юрий напомнил ей об Арабских Эмиратах — ведь рай же, разве не так? Ему ответили, что в Эмиратах нет ничего, кроме песка и нефти, а когда нефть кончится, шейхам останется только песок да накопленные за десятилетия эксплуатации месторождений нефтедоллары, которые в два счета будут истрачены на продовольствие и питьевую воду. И во что, спросила Даша, этот суперсовременный рай превратится тогда?

Чтобы не оставаться в долгу, Юрий напомнил и развил теорию, выдвинутую агентом Смитом в «Матрице», — что поведение человечества в целом как вида неотличимо от поведения колонии вирусов и что род людской, таким образом, является просто поразившим планету инфекционным заболеванием. Планета борется с болезнью, как умеет, и либо победит, либо погибнет. После чего, заключил Юрий, лишившееся питательной среды человечество тоже протянет ноги, точь-в-точь как колония вирусов, сожравшая организм, на котором паразитировала. Так ли, этак ли, конец один: всеобщее полное вымирание.

— А вы, батенька, оптимист, — сказала Даша.

— Да пошел ты, — практически одновременно с ней возмутился Ти-Рекс, не найдя, к чему прицепиться в выстроенной Юрием безупречной логической цепочке, но явно не горя желанием поверить в то, что он, подполковник ВДВ Быков, и какой-то там болезнетворный вирус принципиально ничем друг от друга не отличаются. — Ерунда это все, — добавил он после непродолжительного молчания. — Рай, ад, вирусы, бациллы… Просто жить народ не умеет. Одни с жиру бесятся, другие, как здесь, с голодухи… А как ты думаешь, Юрок, эти московские толстосумы и впрямь могут лимон евро отвалить? Это я к тому, — добавил он поспешно, — что на такие деньги можно половину местных от пуза накормить.

Юрий пожал плечами, а затем, сообразив, что идущий впереди Быков не видит его пантомимических ухищрений, озвучил свой ответ.

— Отвалить-то они отвалили бы, — сказал он. — Если Алексееву обещали, отвалят даже через «не хочу» — его превосходительство сам слов на ветер не бросает и другим не дает. Но насчет «накормить от пуза» — это ты, Данилыч, загнул. Ты прикинь, сколько их тут обитает! Даже если разделить всего по одному евро на нос, получится миллион голодных. Всего один.

— Всего, — хмыкнул Быков.

— В любом случае, — сказал Юрий, — за красивые глаза нам этих денег никто не даст. Сказано ясно: вернем всю сумму — получим вознаграждение. Сумма у твоего кореша Машки, Машка в бегах. И где ты его станешь искать? Пока мы тут слоняемся, он этими бабками, наверное, уже направо и налево швыряется — яхты, виллы, девочки, автомобили…

— Ничего, — подумав, мрачно проворчал Ти-Рекс. — Бог — не Тимошка, видит немножко. Не все коту масленица, будет и Великий пост.

— Ну-ну, — с сомнением сказал Юрий.

Вскоре после полудня, отмахав десятка два километров и поднявшись на очередную возвышенность, они увидели впереди поднимающийся над лесом косой столб черного дыма. Сверившись с картой, Быков уверенно объявил, что горит в деревне. Юрий хотел сказать, что об этом несложно догадаться и так, без карты, — если бы горел лес, дымилась бы половина горизонта, — но тут издалека долетел раскатистый звук, похожий на удар молотком по доске. Вслед за первым выстрелом гулко простучала очередь, и чуть правее дымового султана возник второй; поначалу слабый, едва заметный, он прямо на глазах набирал силу, вырастал и темнел, наливаясь зловещей чернотой.

— Опять верхние бурундуки шалят, — сказал Быков, наблюдая до боли знакомую картину. — Что-то совсем они распоясались. Чует мое сердце, пора им укорот сделать. Ты как, студент, не возражаешь?

Хорошо его зная, Юрий видел, что возражать бесполезно, но в интересах дела предпринял слабую попытку обуздать естественный порыв Ти-Рекса, а заодно и свой собственный.

— Вообще-то, это не наше дело, — сказал он. — Сам ведь понимаешь, что в два ствола и четыре руки мы здесь правовое общество не построим.

— Капля камень точит, Юрок, — деловито убирая в ножны мачете и передвигая со спины на грудь автомат, рассеянно сообщил Быков. — Построим, не построим — это время покажет. Зато душу отведем. Да и потолковать с кем-нибудь из этих ребят не мешает. Если кто и знает, где наши люди, так это они.

Довод был вполне резонный, хотя Юрий, который никак не мог избавиться от привычки анализировать причины своих настроений и поступков, понимал, что это опять не причина, а повод. Истинную причину Быков назвал секундой раньше: ему хотелось отвести душу, и, как и разгромившие католическую миссию «бурундуки», он не видел повода отказать себе в удовлетворении этого маленького, простительного каприза.

— Ты держись сзади, — уже втолковывал Даше Ти-Рекс, для которого, похоже, вопрос был закрыт, — так, чтоб нас все время видеть, но не близко, под пули не лезь. Не женское это дело, да мы и сами справимся. Ты, главное, не волнуйся, мы аккуратно. С автоматом управляться умеешь? Гляди, вот предохранитель…

«Ну и ладно», — подумал Юрий, с неожиданным облегчением отдаваясь на волю обстоятельств — вернее, на волю Быкова, который, как обычно, в острой ситуации без раздумий принял командование. Если подумать, это было хорошо и правильно: в конце концов, он был отличный командир, и, воюя под его началом, можно было твердо рассчитывать на успех.

К тому же Юрий тоже был не прочь тряхнуть стариной и, как выразился Роман Данилович, «сделать укорот верхним бурундукам».

Врач наложил последний шов и бросил на передвижной металлический столик окровавленную хирургическую иглу. Пациент верхом, задом наперед, сидел на архаичном стуле с вертящейся спинкой и массивной железной опорой, обняв руками спинку и свесив обритую наголо голову через ее верхний край. Он был под наркозом, но на запястьях все равно поблескивали браслеты наручников — не то никелированных, не то сделанных из полированной нержавеющей стали. На затылке виднелся грубый, обращенный концами кверху П-образный шов. Врач, делавший операцию, подвизался в области пластической хирургии, снискав себе на этом поприще определенную известность. При необходимости он мог сделать шов почти незаметным, но такой необходимости не было. В этом его заверили люди, взявшиеся оплатить операцию. Доктор Селиверстов побаивался, что рассчитаются с ним пулей, что послужило еще одной причиной легкой неопрятности в работе: трудно унять дрожь в руках, когда не знаешь, доживешь ли до завтрашнего утра.

Сменив испачканные кровью латексные перчатки на свежие, извлеченные из стерильной упаковки, доктор Селиверстов принялся накладывать повязку: те, кто доставил его сюда, не удосужились прихватить еще и операционную сестру. Белая марля резко контрастировала с черно-фиолетовой лоснящейся кожей пациента; врач сосредоточенно виток за витком оборачивал стерильным бинтом обезображенную голову, избегая смотреть по сторонам и стараясь не думать о том, как попал сюда этот немолодой чернокожий бедолага, чем не угодил хозяевам этого места и что ждет его впереди.

— Я обязан вас предупредить, — по-прежнему не поднимая глаз, заговорил он, — что не ручаюсь за исход операции. Имплантат может просто не прижиться. Организм его отторгнет, начнется воспалительный процесс, который, если его вовремя не остановить, может привести к летальному исходу.

— Все там будем, — отозвался на эту полную профессиональной сухости речь глухой, как из-под земли, голос. — Недельку-другую протянет, и ладушки. Да что ему сделается! Это ж африканец — настоящий, коренной. Жил в грязи, ел грязь и водой из лужи, куда крокодил нагадил, запивал. Его после этого ни одна зараза не возьмет.

Хирург машинально поднял глаза и сразу же их опустил: вид резиновой противогазной хари, из-под которой доносился голос собеседника, отнюдь не способствовал сохранению душевного равновесия.

— Да вы не беспокойтесь, — неверно истолковав его взгляд, прогудела харя. — Оболочка из новейших медицинских материалов, мы ее по каталогу из самого Израиля выписали. Ничего ему не сделается!

— Даже самые новейшие материалы и лекарства не дают стопроцентной гарантии, — из любви к истине заявил Селиверстов, не переносивший самоуверенного невежества, которое демонстрировал счастливый обладатель противогаза. Смотрите, какой знаток! Каталог он в Интернете просмотрел… — К тому же условия, в которых проведена операция… гм, да.

Условия действительно были не самые подходящие. Операцию пришлось проводить в каком-то грязном бетонном подвале, при свете переносного софита, какими пользуются фотографы, с минимальным набором инструментов, предоставленных хозяевами и примерно так же подходящих для пластической хирургии, как топор-колун и двуручная пила — для хирургии обычной, пусть даже военно-полевой.

— Да ладно вам — условия, — послышалось из-под противогаза. — Вы рожу его видали? Думаете, это украшение ему в швейцарской клинике сделали?

Спорить с этим было трудно. Страшный, неправильно сросшийся рубец через все лицо, большой треугольный шрам на левой лопатке и характерный след от сквозного пулевого ранения на правом плече прозрачно намекали на богатую биографию, в которой, увы, не нашлось места для визита в институт пластической хирургии — да если уж на то пошло, то и в нормальный современный госпиталь. Помимо старых шрамов, на теле пациента усматривались следы недавних жестоких побоев, да и операция, только что завершенная доктором Селиверстовым, вряд ли была направлена на укрепление его здоровья.

Доктор напомнил себе, что все это его не касается и что заботиться ему сейчас надлежит прежде всего о своем собственном здоровье. Это было как-то некрасиво и шло вразрез с этическими нормами и принципами, разработанными основоположниками современной медицины. Эти люди без раздумий жертвовали собой ради спасения больных — не то, что Петр Вениаминович Селиверстов, который за десять лет медицинской практики не спас ни одной человеческой жизни, а теперь вот, похоже, активно содействует преднамеренному убийству. А с другой стороны, было бы интересно посмотреть, что стал бы делать, к примеру, доктор Пирогов — между прочим, не только светило военно-полевой, но и отец косметической хирургии, одним из первых предложивший хирургическим путем маскировать следы ранений, — в такой вот ситуации.

А ситуация была, без преувеличения, аховая. Доктор Селиверстов имел очень смутное представление о том, как очутился в этом бетонном склепе. Он помнил, что ушел с работы пораньше, собираясь прошвырнуться по магазинам и поискать подарок жене к годовщине свадьбы. На стоянке возле клиники к нему подошел какой-то бородатый гражданин — не бомж, нет, скорее уж представитель так называемого андеграунда, нешибко успешный рок-музыкант, художник или мнящий себя непризнанным гением графоман — и довольно вежливо поинтересовался, который час. Петр Вениаминович поддернул левый рукав куртки, чтобы посмотреть на часы, и в этот момент произошло что-то, на чем его воспоминания обрывались и начинались вновь с того момента, когда он пришел в себя в этом подвале и едва не умер от испуга, увидев склонившиеся над ним противогазные рыла: одно зеленое, одно черное и еще одно — бледно-серое. Сначала он подумал, что стал жертвой террористического акта, или на каком-нибудь заводе произошла утечка ядовитых газов, или, упаси бог, началась мировая война, но вскоре выяснилось, что все эти предположения весьма далеки от истины. Состав атмосферы не таил прямой угрозы его здоровью и жизни — угроза заключалась в незнакомцах, которые не поленились напялить противогазы, чтобы впоследствии не быть опознанными.

— Условия как условия, — сказал собеседник доктора Селиверстова. Противогаз на нем был бледно-серого цвета, с выступом в лицевой части, очертания которого напоминали череп мартышки, и непривычно маленькими стеклянными кругляшами на месте глаз. В отличие от своих коллег, которые щеголяли в камуфляжной униформе без знаков различия, этот человек был одет в довольно приличный темно-серый костюм и белую рубашку с галстуком. Правая пола пиджака была некрасиво оттянута книзу лежащим в кармане пистолетом, рукоятка которого недвусмысленно отсвечивала из-под клапана. — Вы закончили, доктор?

— Настолько, насколько это возможно, — сердито сказал Петр Вениаминович. Затянув узел повязки, он отступил от кресла и стал нервными движениями снимать перчатки.

Между делом он отметил про себя, что повязка, как и шов, вышла неаккуратная, а главное, ненадежная. Это лишь увеличило начавшее овладевать им раздражение, причем настолько, что оно едва не пересилило страх. Чего, спрашивается, можно требовать от человека, вынужденного работать в таких условиях?! В грязном подвале, без элементарного оборудования и инструментов, под дулом пистолета и еще, не забудьте, в окружении трех резиновых нечеловеческих рыл… А главное, без опытной хирургической сестры, которая и должна заниматься ерундой наподобие накладывания повязок!

Серый противогаз повелительно кивнул черному и зеленому. Зеленый расстегнул наручники, и охранники, зайдя с двух сторон, подхватили голого по пояс африканца под мышки. На вид ему было около пятидесяти, хотя без остриженных седых кудряшек, которые сейчас валялись по всему полу, он начал выглядеть чуточку моложе. Живот у него уже заметно отвис и стал дряблым, но развитая мускулатура все еще вызывала опасливое уважение. Когда его стали поднимать, забинтованная голова бессильно свесилась на грудь, и пациент, не приходя в сознание, невнятно и с сильным акцентом, но прочувствованно и со знанием дела выругался матом.

— Видал? — отчего-то перейдя на «ты», сказал врачу человек в костюме и сером противогазе с мартышечьей мордой. — А ты говоришь — условия…

Пациента без особых церемоний уложили на скрипучую, накрытую грязноватым тощим матрасом железную койку. Последний раз доктор Селиверстов видел такие койки, когда тянул срочную службу в Чите, причем видел не в казарме и не в санчасти, где служил в качестве медбрата, а в холодной каптерке — говоря по-человечески, в сарае, — где хранилось пришедшее в негодность и ожидающее списания барахло. Зеленый противогаз, не мешкая, пристегнул наручниками правое запястье африканца к железной раме панцирной сетки и поспешно отошел, словно опасаясь, что только что прооперированный, лежащий без сознания человек схватит его за штаны или даст тумака. Черный противогаз небрежно укрыл пациента синим казенным одеялом с тремя серыми полосками в ногах, тоже отошел и остановился у двери, по примеру коллеги расставив ноги на ширину плеч и сложив руки поверх причинного места.

Теперь все три пары круглых противогазных стекляшек не мигая смотрели на доктора Селиверстова, и тот с замиранием сердца понял, что настала его очередь узнать свою судьбу.

— Рассчитаемся, — выдвинувшись на передний план, предложил серый противогаз и сунул руку за левый лацкан пиджака.

Петр Вениаминович испытал малодушное желание пискнуть: «А может, не надо?» — но короткопалая мясистая ладонь уже вынырнула из-за лацкана, держа, к немалому облегчению доктора, не пистолет или нож, а довольно внушительную на вид стопку тысячерублевых купюр.

— Получите, — сказал серый противогаз, отчетливым военным жестом протягивая деньги хирургу. — И попрошу иметь в виду следующее: мы знаем, как вас зовут, где вы работаете и по какому адресу проживаете. То же касается вашей жены и детей…

— Вы это уже говорили, — дрожащей рукой запихивая деньги во внутренний карман пиджака, раздраженно огрызнулся врач.

— Повторение — мать учения, — глухо прогудел голос из-под серой резиновой маски. Его обладатель, явно забывшись, достал из кармана пачку сигарет, выудил одну, поднес к выпускному отверстию лепесткового клапана, спохватился и убрал сигарету обратно в карман. Черный противогаз коротко хрюкнул, зеленый едва заметно покачал головой: вот дает! — Я хочу, чтобы вы поняли, — сделав вид, что ничего не произошло, продолжал серый противогаз, — что видны нам как на ладони. Мы будем следить за каждым вашим шагом, и малейшее поползновение поделиться с кем бы то ни было впечатлениями от сегодняшней прогулки кончится для вас очень печально. Если вы или кто-то из ваших близких, друзей и знакомых обратится по этому поводу в правоохранительные органы, такое обращение автоматически повлечет жесткие, я бы даже сказал крайние, меры. Вам все понятно?

— Да, — облизав сухим языком сухие губы, тихо произнес доктор Селиверстов. Желание огрызаться, гордо вздергивать подбородок и вообще держать хорошую мину при плохой игре как-то незаметно улетучилось. Теперь он был само послушание и, если бы серый противогаз предложил ему на прощанье облизать свои ботинки, наверное, сделал бы это, даже не поморщившись.

— Хорошо. Тогда можете быть свободны… пока.

Предложения лизать ботинки, слава богу, не последовало. Петр Вениаминович двинулся было к выходу, но тут выяснилось, что разрешение быть свободным он понял слишком буквально. Охранники синхронно шагнули ему наперерез; тот, что был в зеленом противогазе, ловко набросил на голову робко сопротивляющемуся доктору Селиверстову какой-то мешок, а тот, что в черном, не менее ловко прямо через рукав воткнул ему в бицепс иглу одноразового шприца. Петр Вениаминович дернулся, как ужаленная слепнем лошадь, но сразу же обмяк и наверняка упал бы на пол, если бы охранники не поддержали его, подхватив под руки.

— Уф! — с облегчением содрав противогаз, выдохнул красный, разопревший Швырев. — И кто его только выдумал, этот контрацептив? Давайте шевелите поршнями. Чтоб через полтора часа вернулись, как штык, — одна нога там, другая здесь!

— Может, его где-нибудь по дороге… того? — предложил седой охранник, одной рукой поддерживая обмякшее тело хирурга, а в другой держа только что снятый противогаз зеленого цвета. — Оно и быстрее, и надежнее…

— И бабки можно прикарманить, — саркастически закончил смысловой ряд Швырев. — Отставить! Ты что, приказы хозяина вздумал обсуждать? Доставите целым и невредимым, ясно? Это ж не бомжара, а модный пластический хирург. Его грохнуть — шума потом не оберешься, а зачем хозяину этот геморрой? Так что давайте без самодеятельности. И учтите: узнаю, что хотя бы рубль слямзили — семь шкур спущу и голыми в Африку пущу!

Придя в себя, доктор Селиверстов обнаружил, что сидит за рулем своей машины. Снаружи уже стемнело; какое-то время он никак не мог понять, куда его занесло, но потом увидел наискосок через улицу вывеску знакомого кафе, где иногда перекусывал в свободное от приема клиентов, операций и обходов время, и сообразил, что находится в тихом переулке в двух кварталах от клиники.

Во рту было сухо, голова раскалывалась. Грязный подвал, чернокожий пациент и резиновые хари, замещавшие ассистентов во время операции, вспоминались смутно, как дурной сон. Машинально запустив руку за пазуху, Петр Вениаминович ощупал внутренний карман. Полученная от человека в сером противогазе пачка никуда не делась. На ощупь в ней было тысяч сто; это, конечно, были не доллары, а всего лишь рубли, но все равно, если забыть о неприятных подробностях, приработок получился неплохой. «Интересно, за что мне все-таки заплатили?» — подумал он, но тут же прогнал неуместный вопрос, тем более что на самом деле это было ему ничуточки не интересно.

Часы на приборной панели показывали без четверти десять. Доктор Селиверстов охнул, запустил двигатель и поехал домой. Выражаясь обтекаемо и тактично, его жену можно было назвать ревнивой, но Петр Вениаминович изучил ее уже достаточно хорошо, чтобы точно знать: любовь и ревность тут ни при чем, она просто сварлива и ни за что не упустит повода поскандалить. Это свойство горячо любимой супруги неизменно служило для него источником неприятнейших переживаний, но сегодня оно было доктору Селиверстову даже на руку: занятый выдумыванием правдоподобных причин своего опоздания, он почти забыл о жутковатых событиях этого вечера.

Деревня и то, что в ней происходило, могли послужить неплохой иллюстрацией к докладу на тему «Что такое демократия Верхней Бурунды и с чем ее едят». Здесь была настоящая африканская глубинка, сохранившая тысячелетний уклад и не получившая от современной цивилизации ничего, кроме самых серьезных проблем и неприятностей. Крытые почерневшим тростником круглые глинобитные хижины издалека немного смахивали на колонию поганок. Одна из них уже догорела, рассыпавшись по утоптанной глине неровным кругом курящихся серым дымом углей и головешек, посреди которого гнилым зубом торчали закопченные остатки обвалившихся стен, другая готова была догореть. В деревне стоял адский гвалт; кричали все — налетчики в пятнистой униформе, женщины, дети, старики, взрослые мужчины; мечущиеся в хлипких загонах тощие козы вносили в эту какофонию свою лепту. Время от времени слышались выстрелы; стреляли в основном в воздух, но Юрий даже издалека разглядел в красной пыли три или четыре черных тела. Люди были одеты только в набедренные повязки, из чего следовало, что к так называемой армии Верхней Бурунды они не имеют никакого отношения — при жизни не имели, а уж теперь не имеют и подавно.

На этот раз бравое верхнебурундийское воинство занималось делом чуточку более осмысленным, чем резня в прибрежной миссии: оно грабило, пополняя запасы продовольствия. Чувствуя себя в полной безопасности вдали от условной линии фронта, чернокожие фуражиры не посчитали нужным выставить дозор — вернее сказать, оставить кого-нибудь на стреме. Воспользовавшись этой оплошностью, Юрий и Роман Данилович сумели незамеченными подобраться к самой околице.

Поначалу они двигались, сохраняя прямой визуальный контакт. Даша кралась сзади, метрах в двадцати, очень стараясь не шуметь. Получалось это у нее лишь отчасти, но даже если бы она топотала, как стадо слонов, в деревне ее все равно бы никто не услышал. Достигнув кустов, от которых до ближайшей хижины было не больше пятнадцати метров, Ти-Рекс обернулся к Юрию и принялся с привычной быстротой сигнализировать пальцами левой руки, подавая понятные каждому профессиональному солдату условные знаки: ты слева, я справа, твои с твоей стороны, мои — с моей, огонь на собственное усмотрение… Якушеву стало интересно, каким манером он собирается командовать Дашей, но у Данилыча и тут все было продумано и предусмотрено: обернувшись назад, тот отыскал взглядом жену и не мудрствуя лукаво погрозил ей кулаком. Не уловить смысл этого универсального жеста было трудно, если вообще возможно, и, оглянувшись, Юрий с удовлетворением убедился, что с соображаловкой у Дарьи Алексеевны полный порядок: у него на глазах она тихо присела и скрылась из вида за каким-то колючим кустиком. Убедившись, что с ней все нормально, Быков махнул рукой и первым перебежал отделявшее его от стены хижины открытое пространство.

Происходивший в деревне грабеж был поставлен на широкую ногу. На площади под многовековым, наполовину засохшим общинным деревом стоял армейский грузовик с кузовом, затянутым брезентовым тентом. На дверце, заметная даже издалека, красовалась пестрая, как парадные платья кенийских женщин, эмблема, в центре которой Юрий разглядел черный силуэт АК-47. Грузовик — это было хорошо, потому что Юрию уже поднадоело слоняться по жаре в пешем строю, и в то же время плохо, потому что лагерь, из которого он прикатил, мог располагаться как в десятке, так и в паре сотен километров от деревни.

Деловитые, уже слегка запыхавшиеся на жаре разбойники в пятнистой униформе волокли со всех концов деревни упирающуюся, отчаянно блеющую скотину. Их было что-то около десятка, и еще двое находились в кузове, принимая подаваемую снизу добычу. Какой-то смельчак из местных, явно поняв, что терять уже нечего, попытался не пустить грабителей в свой загон, замахнувшись на них мотыгой. Его ударили прикладом; один из солдат поднял автомат, взяв беднягу на мушку, и упал почти одновременно с прокатившимся над деревней звуком одиночного выстрела. Ти-Рекс открыл сезон охоты, и Юрий, передвинув флажок предохранителя в положение для одиночной стрельбы, отыскал стволом подходящую мишень.

«Калашников» коротко, оглушительно бахнул, выплюнув в сухую траву дымящуюся гильзу, и стоявший в кузове грузовика солдат, покачнувшись, выронил только что подхваченную на руки черно-белую козу. Коза упала на голову тому, что стоял внизу, а в следующее мгновение за ней последовал труп убитого мародера. Счастливо обретшая свободу животина ускакала, раздраженно взбрыкивая спутанными ногами и жалобно блея, и, пока суд да дело, Юрий очистил кузов, срезав второго грузчика.

Прежде чем сменить позицию, он выстрелил еще раз, свалив солдата, пытавшегося забраться в кабину грузовика. Краем уха он слышал, как палит автомат Быкова, и видел боковым зрением падающие в пыль пятнистые фигуры — одну, а за ней еще одну. Пока что счет был три — три, и все шло, как было обещано Даше — аккуратно, без скандала: банда потеряла уже половину личного состава, не сделав ни одного ответного выстрела.

Стоило Юрию об этом подумать, как противник оправился от неожиданности, залег и открыл ураганный огонь. От хижины, за которой прятался Якушев, полетели тучи пыли, куски сухой, смешанной с соломой глины и пучки тростниковых стеблей с кровли. На голову посыпались сбитые пулями листья и ветки; пробитая навылет стена буквально взорвалась в нескольких сантиметрах от лица, плюнув в глаза глиняной крошкой. Как только огонь немного утих, Юрий вскочил и, пригибаясь, бросился в заранее присмотренное укрытие. В это самое мгновение послышался характерный звук, отдаленно напоминающий хлопок извлеченной из бутылочного горлышка пробки. Якушев рыбкой нырнул в пыль, и хижина у него за спиной со страшным грохотом разлетелась на куски. На спину, больно ударив по лопаткам, упала дымящаяся жердь, приземлившийся в полуметре от головы глиняный горшок разбился вдребезги, по волосам и одежде забарабанил сыплющийся с неба мусор.

«Верхние бурундуки» палили густо и прицельно, не давая поднять голову. Углядев поблизости подходящий по размеру камень, Юрий схватил его и, не вставая, по навесной траектории запустил в сторону противника. Послышался предостерегающий крик, огонь прекратился, и, воспользовавшись этим, Якушев снова сменил позицию, обойдя залегших под прикрытием грузовика «бурундуков» с фланга. Один из них был убит, вряд ли успев понять, что происходит, зато другой довольно ловко юркнул под машину, послав оттуда длинную ответную очередь и снова заставив Юрия залечь.

Справа громыхнул еще один взрыв; с неба опять дождем посыпались обломки, тлеющая на лету солома косо планировала сверху вниз, припорашивая землю. В клубящемся дыму стремительно промелькнула хищно сгорбленная фигура Быкова, застрочил автомат. В ответ дружно ударили сразу из четырех стволов, и, приглядевшись, Юрий понял, что дело плохо: Ти-Рекса прижали к земле на открытом месте. Нужно было срочно что-то делать, но он и сам находился в почти таком же положении. Приходилось отдать «бурундукам» должное: воевать они таки насобачились и теперь, оправившись от неожиданности, с достойным лучшего применения усердием демонстрировали приобретенные под началом президента Машки навыки. «Научили на свою голову», — подумал о нем Юрий, вжимаясь носом в пыль под ураганным огнем. Еще ему подумалось, что взять «языка», как собирался Данилыч, будет непросто; пока что гораздо более реальной представлялась перспектива сложить голову здесь, «у незнакомого поселка, на безымянной высоте». А местные небось решат, что стали свидетелями перестрелки двух банд грабителей, и в самом лучшем случае присыплют убитых песочком на дне неглубокой, одной на всех могилы…

Собравшись с духом, он вскочил и сделал еще один рывок в сторону. Земля вокруг мгновенно вспенилась десятками пылевых фонтанчиков, рюкзак на спине дважды дернулся, как живой, приняв в себя предназначавшийся хозяину гостинец, и перебежка получилась куда более короткой, чем планировалось. Подняв тучу пыли, Юрий плюхнулся на землю под ненадежным прикрытием выдолбленного из цельного бревна корыта, по которому немедленно забарабанили пули.

Неожиданно в тылу противника послышался женский голос, крикнувший: «Алло, мужчины!» За криком последовала длинная, на весь рожок, автоматная очередь, и, только когда она отгремела, Юрий сообразил, что кричали по-русски. Быкову оставалось только посочувствовать: хуже нет, чем иметь под своим началом бойца, который плевать хотел на воинскую дисциплину и которого ты вдобавок ко всему даже не можешь поставить в наряд, не говоря уже о более жестких мерах дисциплинарного воздействия. Он вскочил, краем глаза увидев, как из-за какого-то плетенного из корявых веток сарайчика, распугивая тощих пыльных кур, как танк из засады, вырвался Ти-Рекс. «Злой белый великан», — вспомнив «Девятую роту», с неуместным весельем подумал Юрий.

Не поленившаяся обойти по периметру полдеревни Даша, разумеется, ни в кого не попала, да и вряд ли намеревалась попасть. Но внимание «бурундуков» ее обходной маневр привлек, и, пока ответный огненный шквал превращал в решето хижину, за которой она укрылась, Быков и Якушев стремительно пересекли открытое пространство и ворвались в стан противника. После двух или трех одиночных выстрелов магазин в автомате Романа Даниловича опустел, и, отбросив превратившийся в бесполезную железку ствол, Ти-Рекс взялся за мачете. Это выглядело по-настоящему жутко, но Юрию было некогда ужасаться: у него хватало других дел.

Все кончилось в считаные секунды. Юрий поймал Быкова за руку, не дав ударить лежащего на земле «бурундука» окровавленным мачете, но эта предосторожность оказалась запоздалой: грабитель уже испустил дух. Остальные, насколько мог судить Юрий, тоже были мертвы.

— Вот черт, — убедившись в правильности неутешительного диагноза, растерянно произнес Роман Данилович, — что ж это мы так увлеклись? Кого допрашивать-то станем, Юрок?

— Друг друга, — не придумав более умного ответа, буркнул Якушев.

В это время из-за хижины, служившей укрытием Даше, послышалась короткая автоматная очередь. Быков сорвался с места едва ли не раньше, чем она отгремела; Юрий бегал быстрее, но на этот раз догнать Ти-Рекса оказалось нелегко.

С топотом обогнув хижину, они остановились и облегченно перевели дух: живая и здоровая Даша стояла перед ними, держа в руках дымящийся автомат.

— Попала, — деловито шмыгнув носом, сообщила она. — Чуть было не ушел! Во-о-он в тех кустиках лежит. Только осторожно, я целилась в ноги, так что он еще живой.

Быков молча посмотрел на нее, взял на изготовку автомат и двинулся в указанном направлении. Прежде чем к нему присоединиться, Юрий негромко спросил:

— Слушай, Дашка, тебя Данилыч когда-нибудь лупил?

— Еще чего не хватало! — фыркнула мадам Быкова.

— Значит, сегодня будет первый раз. Готовься, тебе предстоит масса новых ощущений.

— Победителей не судят, — уже не так уверенно напомнила Даша.

— А он и не станет, — утешил ее Якушев. — Перекинет через колено и всыплет по пятой точке без суда и следствия.

— Эй ты, бурундук! — держа на прицеле кусты, в которых, по словам Даши, скрылся подстреленный ею мародер, воззвал Ти-Рекс. — Хенде хох! Хэндз ап, кому сказано! Выходи добром, не то хуже будет!

Кустики ответили молчанием. Засевший в них «бурундук» не торопился последовать приглашению, не очень-то веря, по всей видимости, в упомянутое Романом Даниловичем добро, а может быть, не уловив смысла произнесенной сразу на трех незнакомых ему языках речи. На ходу сменив магазин, Юрий догнал командира, и они потихоньку направились к кустам, обходя укрытие раненого мародера с двух сторон. Быков вдруг остановился, пристально вглядываясь в путаницу колючих ветвей, а потом опустил автомат и двинулся вперед расслабленной походкой человека, которому нечего опасаться и решительно некуда торопиться. Потом он остановился, сунул под мышку автомат и стал неспешно закуривать, продолжая рассматривать что-то у себя под ногами. Подойдя, Юрий понял причину этого странного поведения: в кустах, частично подмяв их под себя, широко разбросав руки и ноги, лежал человек в камуфляжной униформе. Попадание было всего одно, но этого хватило: входное отверстие располагалось точно по центру коротко остриженного курчавого затылка.

— Куда, говоришь, ты целилась? — обернувшись, спросил Юрий.

— В ноги, — ответила Да ша. — А что?

— Надо было целиться в голову, — сказал Юрий, а Быков, продолжая рассматривать труп, обронил неопределенное: «М-да».

Писарь жестом фокусника сдернул платок, которым был накрыт лежащий на принесенном в камеру столе округлый предмет. Предмет оказался человеческим черепом — судя по желтовато-коричневому цвету и отсутствию половины зубов, настоящим, не так давно извлеченным из земли. На то же намекали и латексные хирургические перчатки, которые брезгливый Писарь надел, едва войдя в помещение.

Череп стоял на небольшой вращающейся подставке, слепо тараща темные дыры глазниц и ухмыляясь щербатым ртом.

— Бедный Йорик, — сказал, садясь на кровати, Пьер Мари М’бутунга. — Послушай, — добавил он, дотронувшись до повязки на своей обритой наголо голове, — что вы со мной сделали?

— Как раз это я и собираюсь тебе объяснить, — сказал Писарь. — Зафиксируйте этого умника.

Седой охранник защелкнул один браслет наручников на запястье пленника, а другой — на облезлой никелированной спинке кровати. Африканец, словно только того и дожидался, одним движением снял верхушку спинки и огрел ею седого, который имел неосторожность повернуться к нему задом, по хребту. Бритоголовый коллега потерпевшего одним прыжком подскочил к кровати и, не вступая в переговоры, ожесточенно и умело заработал резиновой дубинкой. Выбитая из рук экс-президента железная труба со звоном запрыгала по бетонному полу; дубинки охранников размеренно взлетали к потолку и опускались, как цепы на деревенском току, издавая глухие шлепки. Отведя душу, охранники приковали строптивого пленника — на этот раз за обе руки, и не к спинке кровати, а к раме панцирной сетки — и отступили в сторону, тяжело дыша и приводя в порядок одежду.

— Бараны, — сказал им вслед М’бутунга, который, несмотря на полученные побои, выглядел вполне довольным жизнью. Он все еще чувствовал себя если не самым умным, то, как минимум, самым хитрым и предусмотрительным из присутствующих. До недавнего времени у него имелись для этого все основания, но теперь его карта была бита, и Писарь явился именно затем, чтобы сообщить старому знакомцу это пренеприятнейшее известие. — Это не меня, это вас надо бить палками, чтобы не расслаблялись и не забывали пользоваться мозгами!

— А он дело говорит, — обращаясь к Швыреву, заметил Писарь. — Палкой по почкам — это, конечно, дикость, а вот по карману кое-кого ударить не мешало бы. Кто додумался оставить в его распоряжении эту дубину?

Он пнул носком ботинка лежащую на полу верхушку спинки, и та с дребезгом отлетела к стене. Его вопрос остался без ответа; судя по этому да еще по тому, как забегали поросячьи гляделки Швырева, это был именно его просчет.

— Расслабились, — повернувшись к охранникам, продолжал Писарь. — А если бы он не шутил и врезал не по горбу, а по тупой башке — сначала одному, потом второму? Пошли вон, видеть вас не могу!

— Золотые слова, — напутствовал тихо покидающих камеру охранников Пьер Мари М’бутунга. — В следующий раз так и сделаю.

Дверь деликатно лязгнула, закрывшись, послышался маслянистый шелест хорошо смазанного засова.

— Не сделаешь, — оставшись с пленником наедине, спокойно сообщил Писарь. — Это была твоя последняя шутка, теперь шутить буду я.

— Неужели? — насмешливо изумился африканец.

Писарь сдержанно кивнул:

— Да. Именно так, и никак иначе. Хотя надо отдать тебе должное: ты заставил-таки меня крепко задуматься.

Это была правда. Допрос с применением сыворотки правды подтвердил то, что М’бутунга рассказал добровольно, без инъекции: этот чернокожий пройдоха был нужен Писарю живым. Принадлежащие ему двести пятьдесят миллионов евро, которые Писарь твердо решил присвоить, спокойно лежали в банке, и забрать их оттуда не было никакой возможности: на допросе выяснилось, что его беглое превосходительство не знает ни номера счета, ни кода доступа. Более того, даже под воздействием наркотика этот мерзавец не сказал, в каком именно банке и даже в какой части света хранятся деньги, — не сказал, потому что не имел об этом ни малейшего представления.

Описанная им схема была варварской, излишне громоздкой, но имела одно неоспоримое достоинство: она работала. Получив кредит на строительство железной дороги и разработку угольного месторождения (эту шутку господин М’бутунга придумал сам и очень ею гордился — надо сказать, по праву, потому что вышло и впрямь довольно смешно), он честно перевел половину денег на указанный Писарем счет. Сделано это было через Интернет; поскольку сам М’бутунга в смысле владения компьютером недалеко ушел от обезьяны, с клавиатурой управлялся его личный секретарь, которого месье президент специально для этого прихватил с собой. Неизвестно, знал ли этот бедняга, что именно и с какой целью делает, но, судя по тому, что свою долю Писарь получил своевременно и сполна, пользоваться клавишами и мышью парень умел.

Далее, рассказал М’бутунга, он приказал секретарю перевести оставшиеся на счете двести пятьдесят миллионов на другой счет, который надлежало открыть специально для этого. Пока стрекотали клавиши и щелкали кнопки, хитрый самозванец намеренно избегал даже смотреть в сторону компьютера. Все так же, не глядя, он велел секретарю занести все банковские реквизиты, а также номер счета и пароль на съемный носитель и удалить данные из памяти компьютера. Когда это было сделано и флэшка с бесценной информацией оказалась у него, М’бутунга вынул пистолет с глушителем и расстрелял сначала секретаря, а потом и ноутбук, с которого производились операции. Дело было в Лагосе, в номере четырехзвездочного отеля, который господин тогда еще президент незамедлительно покинул. В полном одиночестве, без охраны и сопровождения, этот проходимец с четвертью миллиарда в кармане худых штанов направился в самый надежный и современный банк, какой только нашелся в Лагосе, арендовал там ячейку и оставил флэшку в ней. Его выбор не случайно пал именно на этот банк: здесь, как он узнал из банального выпуска телевизионных новостей, совсем недавно установили систему биометрической идентификации клиентов. «Отпечатки пальцев?» — с надеждой спросил, услышав о биометрии, Писарь, и М’бутунга с ухмылкой ответил: «Как бы не так. Сетчатка глаза».

Из всего этого следовало, что перевести деньги на свой счет, не выходя из дома, Писарю не светит. Сначала нужно было добыть треклятую флэшку из треклятой ячейки банковского хранилища в треклятом Лагосе, а для этого требовался М’бутунга — ну, или, как минимум, его глаз. Да, придумано было хитро, но, к огорчению чернокожего умника, хитрить здесь умел не только он.

— Скажи спасибо, что имеешь дело со мной, — посоветовал Писарь, покровительственно похлопав стоящий на столе череп по голой макушке. — Окажись на моем месте кто-то из твоих земляков, тебе просто отчекрыжили бы башку, а потом ворвались в банк с автоматами наперевес и приложили бы ее глазом к сканеру.

— Если бы ты хоть немножко верил в успех такого налета, ты бы сам поступил именно так, — презрительно откликнулся африканец. — Скажешь, нет?

— Признаться, у меня была такая мысль, — кивнул Писарь. — Но я не дикарь и предпочитаю более цивилизованные методы.

— С каких это пор? — фыркнул М’бутунга. — Дай тебе волю, ты бы даже за столом пользовался не ножом и вилкой, а топором и кувалдой. Не могу поверить, что ты так сильно изменился!

— Сейчас я попытаюсь тебе это доказать, — пообещал Писарь, не подавая виду, что задет.

Он сделал шаг в сторону, став так, чтобы не заслонять от прикованного к кровати пленника стол со стоящим на нем жутковатым украшением, и одним движением руки повернул подставку, предоставив экс-президенту Верхней Бурунды возможность насладиться лицезрением затылочной части черепа. На желтовато-коричневой кости светлела квадратная нашлепка, издалека похожая на кусок широкого пластыря. Два тонких проводка тянулись от ее нижнего уголка, соединяя нашлепку с примитивным, собранным на скорую руку устройством, которое состояло из обыкновенной плоской батарейки и простого, архаичного тумблера, выглядевшего так, словно его украли со свалки списанной военной техники.

— Это модель, — тоном человека, намеренного представить цвету мировой науки сделанное им великое изобретение, изрек Писарь. — Как ты понимаешь, модель твоей головы — вернее, некоторых усовершенствований, которые мы внесли в твой закопченный котелок.

— Ого, — сказал М’бутунга. — Хорошо, что вы не вставили в меня аккумулятор от грузовика — это было бы немного неудобно.

Он еще зубоскалил, но голос звучал напряженно, и Писарь знал почему. Наметанный глаз опытного вояки наверняка опознал в том, что несведущему человеку могло показаться просто кусочком пластыря, раскатанный в тонкий блин заряд пластиковой взрывчатки, и старому клоуну мигом стало не до шуток.

— Не беспокойся, — сказал Писарь, — тебя мы оборудовали по последнему слову техники. Нанотехнологии — это, скажу я тебе, вещь. А тут, — он снова похлопал череп по макушке обтянутой тонким латексом ладонью, — настоящие только две вещи: черепная кость и то, что к ней прикреплено. Нам с тобой предстоит поездка в Лагос. Путь неблизкий, возможностей дать тягу у тебя по дороге будет хоть отбавляй, тем более что я не хочу привлекать к себе внимание и страдать от неудобств, связанных с необходимостью таскать тебя на поводке, как непослушного пса. Ты поедешь на родину как свободный человек — ну, по крайней мере, с виду. Французский паспорт, который ты так мечтал заполучить, уже готов, осталось только прикупить тебе приличную одежду и подождать, чтобы шов на твоем затылке хоть чуточку зажил. Мы поедем в Лагос, достанем из банковской ячейки флэшку, переведем деньги, и…

— И ты меня шлепнешь, — с уверенностью закончил М’бутунга.

— Нет, — возразил Писарь, — я тебя отпущу. И с того момента, как я это сделаю, продолжительность твоей жизни будет зависеть только от тебя. Вживленный под кожу на твоем черепе заряд оснащен дистанционным взрывателем, который срабатывает как принудительно — от нажатия кнопки, так и автоматически — в случае прерывания постоянно передаваемого на определенной частоте радиосигнала. Сигнал достаточно слабый и уверенно принимается в радиусе всего лишь трехсот метров. Так что, пустившись в бега, убежишь ты недалеко. Триста метров — это где-то пятьсот — шестьсот шагов. А потом — щелк, и тебя уже нет.

Протянув руку, он перебросил тумблер. Раздался громкий хлопок, по камере расползлось облачко сероватого, имеющего резкий химический запах дыма. Во все стороны брызнули осколки кости, череп, подпрыгнув, свалился с подставки. На месте затылка зияла большая неровная дыра; из нее, как и из всех естественных отверстий, лениво сочился дымок.

— Бедный Йорик, — повторил М’бутунга. — Помер второй раз подряд. И это ты называешь тонкой работой?

— Для тебя в самый раз, — сказал Писарь. — По делу вопросы есть?

— Целая куча, — с готовностью откликнулся африканец. — Надеюсь, ты не доверил эту хваленую кнопку своим гориллам?

— Кто бы говорил про гориллу, — усмехнулся Писарь. Он извлек из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку в матово-серебристом металлическом корпусе и продемонстрировал ее пленнику. — Вот она, смерть Кощеева! А кнопка — вот.

Облитый полупрозрачным латексом большой палец лег на кнопку авторучки и легонько на нее нажал. Раздался чуть слышный щелчок пружины. М’бутунга вздрогнул, заставив скрипнуть ржавую панцирную сетку кровати, но взрыва не последовало.

— Что такое? — делано изумился Писарь и тут же хлопнул себя по лбу, сделав вид, что спохватился: — Ах да, ручка не та! Та хранится в надежном месте, в радиусе действия передатчика. Так что можешь не беспокоиться: если мои ребята решат тебя прикончить, они сделают это каким-нибудь простым, традиционным способом.

— Каким ты был, таким остался, — безнадежно вздохнул африканец. — Сидел, ковырял в ухе, выдумывал пакости… Хирурга, наверное, под пистолетом заставил операцию делать, а для чего, зачем? Неужели двести пятьдесят миллионов — это для тебя мало?

— Двести пятьдесят — это хорошо, — сказал Писарь, — но пятьсот все-таки лучше.

— И зачем только я с тобой связался? Ты зря улыбаешься, дружище, — сказал М’бутунга. — Все, что ты сделал, — это, как вы говорите, мартышкин труд. Можешь прямо сейчас нажимать свою кнопку — по крайней мере, избежишь кучи неприятностей, когда я подниму крик в банке… да нет, не в банке, а в самолете. Крикнуть: «У него бомба!» — я успею в любом случае. До кнопки еще надо будет дотянуться, а я постараюсь тебе помешать. Мне терять уже нечего, зато ты рискуешь лишиться всего.

— Ну-ну, — с кривой улыбкой произнес Писарь. — Еще что-нибудь скажешь?

— Обязательно! Раньше приходилось молчать, а теперь я все скажу. Ты дурак, Писарь. Родился дураком, всю жизнь занимался глупостями и дураком помрешь. Причем нищим дураком. Не знаю как, но деньги ты потеряешь. Будешь долго думать и придумаешь способ, как прогадить четверть миллиарда и ничего не получить взамен. Не веришь? А ты вспомни, сколько денег всадил в эту свою идиотскую операцию по установлению вашего влияния в Африке!

— Нашел о чем вспоминать! — пренебрежительно произнес Писарь. Голос его звучал легкомысленно, но глаза недобро сузились, а левая щека начала едва заметно подергиваться: как все недалекие люди с большим самомнением, он ненавидел, когда ему указывали на ошибки и просчеты. — Во-первых, деньги были бюджетные, а во-вторых… Во-вторых, дружок, если бы все они расходовались по назначению, три четверти населения Африки сейчас стояли бы навытяжку и хором пели: «Россия, великая наша держава». Но я не такой идиот, каким тебе хотелось бы меня видеть. Да и зачем, в самом деле, моей великой державе ваша помойка? Еще лет тридцать — и там вообще ничего не останется, кроме песка и мертвых негров, которые издохли от голода и жажды. А насчет всего остального…

— Да, — подхватил М’бутунга, — как насчет остального? Что ты вор, я знал и раньше, этого ты мог и не говорить. Расскажи лучше, что станешь делать, когда я подниму шум в людном месте — в самолете, на таможне, в вестибюле банка? Нажмешь свою волшебную кнопку и выбьешь мне мозги? Даже ты должен понимать своей тупой башкой, что в следующую секунду твои собственные мозги потекут по стенке вперемешку с моими.

— Беспокойся о своих мозгах, а мои оставь мне, — неприязненно посоветовал Писарь. — Помнишь бумажку из геолого-разведочной компании? С ней, чтоб ты знал, вышла любопытная история. Чистый бланк с печатью для нас раздобыл некто Орешин — по отзывам, грамотный специалист, примерный семьянин без вредных привычек… ну, разве что жадный до денег, на чем в конечном счете и погорел. Как ты думаешь, что с ним случилось после того, как он передал моим людям эту бумаженцию?

— Что тут думать, — пренебрежительно пожал плечами африканец. — Оставить такого свидетеля в живых ты просто не мог, я тебя знаю. Ткнули беднягу ножиком, и весь разговор…

— А вот и не угадал. С ним, видишь ли, случилось что-то вроде приступа буйного помешательства. Взял гранату и старенький револьвер, ворвался в тихое кафе, захватил заложников и начал требовать то личной встречи с президентом, то луну с неба… В общем, его застрелил снайпер, и больших человеческих жертв удалось избежать только благодаря профессионализму бойцов спецназа. Все сложилось очень удачно: и ненужный свидетель погиб, и Алхимик проверил в действии свою новую смесь…

— А ты больной, — тоном спокойной констатации произнес М’бутунга. — Самый настоящий псих.

— Зато живой, здоровый и богатый, — сказал Писарь. — А ты — нищий черномазый покойник. И ты будешь очень тихим, послушным, исполнительным покойником до тех пор, пока все деньги до последнего цента не окажутся на моих счетах. Тогда, так и быть, я дам тебе шанс вернуться из загробного мира на грешную землю: садясь в машину, вручу столовый ножик, чтобы ты мог выковырять эту штуку из своей черепушки, пока я не уехал за пределы зоны уверенного приема. Только тебе придется поторопиться: я поеду быстро.

— Псих, — с уверенностью повторил М’бутунга. — «Пилы» насмотрелся?

— А может, это авторы сценария начитались моих рапортов о проделанной работе? — предложил встречный вариант Писарь и, посмеиваясь над собственной шуткой, направился к выходу.

Когда тюремщики ушли, освободив его от наручников и забрав стол со всем, что на нем стояло, лежало и валялось, экс-президент независимой республики Верхняя Бурунда Пьер Мари М’бутунга громко выругался по-русски, а затем, заранее морщась, полез двумя пальцами под марлевую повязку, чтобы проверить, не являлись ли слова Писаря обыкновенным блефом.

Свежий хирургический шов был тут как тут. Под кожей прощупывалось некое прямоугольное утолщение, свидетельствовавшее, что Писарь не соврал, по крайней мере насчет операции.

М’бутунга вынул руку из-под повязки и осмотрел пальцы. Подушечки были слегка испачканы красным: шов еще кровоточил, а это означало, что края раны пока что держатся вместе только благодаря ему. Африканец еще не успел обдумать перспективы, вытекающие из этого открытия, когда заслонка, прикрывающая снаружи прорезанное в двери окошко, откинулась и в камеру заглянул Швырев.

— Станешь рукоблудничать, — сказал он, — велю приковать обратно к шконке. Так и будешь лежать и гадить под себя до самого отъезда.

— Да пошел ты, козел, — вытирая пальцы о казенное одеяло, огрызнулся экс-президент.

— Я-то пойду, а вот ты останешься, — благодушно парировал Швырев и с грохотом захлопнул окошко.

Лязгнул засов, и стало слышно, как, удаляясь по коридору, майор вполголоса напевает: «Приплыл по океану из Африки матрос, малютку обезьяну он в ящике привез…» Пьер Мари М’бутунга снова выругался, на этот раз вполголоса, улегся, за отсутствием подушки положив под забинтованную голову кулак, и стал думать. Это занятие, которое он всегда считал небесполезным, в данном случае было еще и единственным, что ему осталось.

Юрий сидел, по-турецки поджав под себя скрещенные ноги, на горячей от солнца крыше кабины, правой рукой придерживая лежащий на коленях автомат, а левой держась за переднюю дугу тента, чтобы не свалиться со своего ненадежного насеста на очередной колдобине. Грузовик, сильно потрепанный жизнью трехосный армейский «мак», волоча за собой тучу красной пыли и хрипло рыча, полз по разбитой грунтовой дороге. Низкорослое редколесье сменялось полосами почти голой, поросшей лишь жесткой травой и колючими кустами, каменистой земли; время от времени Юрию приходилось уклоняться от норовящих хлестнуть по лицу веток. Купленная в начале путешествия панама окончательно потеряла товарный вид, пропитавшись потом, покрывшись белесыми соляными разводами и темными пятнами грязи. На шее, натирая потную кожу ремешком и ощутимо толкаясь в грудную клетку, висел подобранный в качестве трофея бинокль, через который Якушев время от времени озирал окрестности. Кабина покачивалась, как лодка в неспокойном море, навевая дремоту, из которой Юрия неизменно выводил какой-нибудь особенно резкий и неожиданный толчок. Позади, заволакивая непрезентабельный придорожный ландшафт, стояла клубящаяся, подвижная стена красной пыли; спереди змеился, убегая под пыльный кургузый капот, оставленный протекторами след, по которому Быков уже третий час вел машину. Если Юрий и Ти-Рекс хоть что-то понимали в следах (а Юрий смел надеяться, что они таки кое-что в них понимают), это был след грузовика — этого самого или другого такого же, двигавшегося во встречном направлении, то есть в недавно покинутую ими деревню.

Никакого братания с последующими торжественными проводами, как и предполагал Юрий, там, в деревне, не случилось. Местные просто попрятались кто куда, и Роман Данилович предположил, что искать их не стоит: судя по одежке и всему укладу жизни, вряд ли хоть один из обитателей деревни прежде видел белого человека и мог связать пару слов по-французски. «Еще пырнут тебя в брюхо какой-нибудь рогатиной, — сказал он, — что мне тогда прикажешь делать — зачистку производить?» — «А почему, собственно, меня?» — попытался откреститься от сомнительной чести Юрий. «А кого? — удивился Быков. — Ты у нас толмач, тебе и карты в руки… вернее, вилы в пузо. А ты как хотел?» — «Не знаю, — сказал Якушев. — Но уж точно не так».

На этой оптимистичной ноте обсуждение закончилось, и контакты с местным населением ограничились выгрузкой из кузова машины реквизированной мародерами домашней живности и скудных харчей. Живность брыкалась, орала и даже пыталась кусаться, так что Роман Данилович, не сдержавшись, проводил последнюю отпущенную на свободу козу аккуратным, вполсилы, пинком в кормовую часть организма. Забираясь в кабину, он вслух понадеялся, что у местных хватит ума закопать поглубже трупы, навести в деревне порядок, замести следы и держать языки за зубами: ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем. «А то вырежут всех, как цыплят», — мрачно заключил он, поворачивая ключ в замке зажигания.

Юрий уже не впервые воздержался от комментариев. Жертвами любой войны в самую первую очередь становятся те, кто не имеет к ней ни малейшего отношения и кому она нужна, как зайцу мобильный телефон. Возможно, услуга, которую они с Данилычем и Дашей оказали жителям деревни, обернется для тех гораздо большей бедой, чем потеря домашней скотины, но единственный следующий из этого предположения практический вывод: отвернуться и пройти мимо — не отличался конструктивностью, даже если отбросить соображения нравственного порядка. И потом, какая разница, от чего умирать? Смерть от пули, как ни крути, гуманнее, чем медленное умирание от голода на пороге пустой халупы. «Лучше сожалеть о сделанном, чем о том, что не сделано», — сказал он, видя, что Быкову позарез нужно выслушать его мнение. Прозвучавший афоризм, похоже, никого не удовлетворил: Роман Данилович лишь крякнул и воткнул первую передачу, а Даша посмотрела на Юрия так, словно боролась с желанием отвесить ему оплеуху. А за что, спрашивается? Пусть бы сама что-нибудь сказала, раз такая умная. Но нет, молчит. И правильно делает: после того цирка, что она устроила в деревне, внимания к своей персоне ей лучше не привлекать. «Алло, мужчины…»

Дорога опять начала карабкаться в гору, и минут через десять, после очередного поворота, Юрий увидел впереди конец подъема — обрамленный невысокими крутыми склонами кусок чистого неба, на котором, как на ватмане, был бледной акварелью нарисован голубовато-лиловый конус далекой горы. Он постучал костяшками пальцев по горячему железу крыши, и грузовик медленно, будто нехотя, остановился. Юрий усмехнулся, заметив, что Быков, прежде чем затормозить, съехал на обочину: дисциплинированный водитель остается дисциплинированным даже в Африке, — и с удовольствием встал во весь рост, разминая затекшие конечности.

Внизу распахнулась дверца, и на дорогу легко, как молодой, выпрыгнул Роман Данилович. Купленная на восточном базаре пестрая распашонка давно перекочевала на голову, заменив потерянную на переправе панаму. Теперь могучий торс Ти-Рекса плотно обтягивал едва не лопающийся по швам десантный тельник без рукавов. Туго, как у солдата-первогодка, затянутый ремень был отягощен кобурой с пистолетом и продетым в заменяющую ножны кожаную петлю мачете; в руке Быков держал автомат, казавшийся на фоне его фигуры просто детской игрушкой. Юрий удивленно приподнял бровь, разглядев там же, на поясе, матово лоснящиеся округлости целых четырех гранат, но задать вертевшийся на кончике языка вопрос не успел: свободной рукой Роман Данилович отцепил и бросил ему сначала одну, а затем еще одну гранату.

— Держи гостинцы, — сказал он. — Там, под сиденьем, этого добра целый ящик. Нет, ты скажи, ну что за идиоты! А если шальная пуля?

— То-то я гляжу, что ты первым делом остановился и перенес ящик в кузов, — рассовывая по карманам увесистые стальные яйца, заметил Якушев.

— А смысл? — противореча самому себе, сказал Быков. — Какая, на хрен, разница, где оно рванет — за спиной или под седалищем?

— Ну и не бухти тогда, — миролюбиво посоветовал Юрий и спрыгнул на землю. — Осмотримся?

— Яс вами, — высунувшись из кабины, объявила Даша.

— Не навоевалась еще, амазонка? — спросил Юрий.

— Нет, — лаконично отрезал Быков, и Дарья Алексеевна увяла.

Роман Данилович не стал пускаться в объяснения, а Даша их не потребовала. И то и другое было достаточно необычно. То есть по отдельности каждый из них оставался самим собой, но, собираясь вместе, они неизменно напоминали Юрию персонажей прочитанного в детстве рассказа о льве и собачке, которая поселилась у него в клетке. Однако теперь собачка взялась за ум и перестала тявкать, а лев, наоборот, едва ли не впервые подал голос. Вообще-то, после Дашиной отчаянной выходки в деревне Якушев ожидал более или менее громкой ссоры и на крышу кабины забрался исключительно для того, чтобы при ней не присутствовать. Но всю дорогу в кабине царила гробовая тишина. Вправлять личному составу мозги шепотом Быков не умел, из чего следовало, что за два с половиной часа он не проронил ни словечка. Видимо, его молчание прозвучало намного красноречивее самого громкого разноса, и впечатленная этой суровой тишиной Даша была сама кротость — зрелище, что и говорить, непривычное.

Преодолев врожденное человеколюбие, Юрий тоже не стал объяснять, что они с Данилычем хотят всего-навсего посмотреть, что ожидает их внизу, за гребнем холма. Наказана — значит, наказана; кроме того, он еще очень живо помнил испуг, который почувствовал, когда эта чокнутая вдруг объявилась в тылу у «бурундуков», и был не прочь с ней поквитаться. Неодобрительное молчание в данном случае представляло собой наилучшую тактику, поскольку любая воспитательная беседа в два счета закончилась бы возмущенным воплем «Неблагодарные! Да я вам жизнь спасла!», за которым с большой степенью вероятности могли последовать слезы. И мало того, что женские слезы — это оружие, которому нечего противопоставить; хуже всего, что в чем-то Дашка была бы права. Возможно, они с Ти-Рексом выкрутились бы и без ее помощи, но, не желая врать самому себе, Юрий честно признавал: был момент, когда он начал в этом сомневаться. И между прочим, Даша со своим «алло, мужчины» нарисовалась за спинами «бурундуков» именно в этот момент — ни секундой раньше, ни мгновением позже…

— От машины ни на шаг, — обернувшись через плечо, ровным голосом скомандовал Быков, и Даша все так же молча, не возразив даже взглядом, уселась на подножку кабины, положив на колени автомат и с видом примерной ученицы сложив поверх него ладошки.

Сначала они шли по дороге, а когда приблизились к гребню возвышенности, стали понемногу забирать вправо, наискосок карабкаясь по склону, который с этой стороны казался более пологим и был на десяток метров выше, чем его сосед на противоположной стороне дороги. Камни с негромким стуком выворачивались из-под ног, и даже сквозь толстые подошвы чувствовалось, какие они горячие. Все здесь было горячее — горячее раз и навсегда, от сотворения мира и до скончания веков. Сверху палило, напоминая о близости пустыни, беспощадное солнце, под ногами, кривляясь, перепрыгивали с камня на камень короткие уродливые тени. Хотелось пить, но воду следовало экономить, да и толку от питья на такой жаре не предвиделось никакого — только еще больше вспотеешь, вот и все удовольствие.

Чем выше они поднимались, тем осторожнее двигались. Заметив, что Быков пригибается, как под обстрелом, Юрий поймал себя на том же и подавил желание обернуться, чтобы помахать рукой Даше. Со стороны, да еще и издалека, они с Ти-Рексом, должно быть, здорово смахивали на парочку великовозрастных балбесов, которым вздумалось поиграть в индейцев. Мысль была никчемная, отвлекающая, и Юрий прогнал ее на все четыре стороны вместе с неуместным сравнением.

Взобравшись на макушку холма, они разом, не сговариваясь, опустились на корточки. Юрий посмотрел в бинокль; Роман Данилович, время от времени вдруг вспоминавший, кто тут старший по званию, нетерпеливо отобрал бинокль, насладился открывающимся сверху пейзажем и вернул бинокль Юрию.

— Приехали, что ли? — вполголоса, хотя здесь их никто не мог подслушать, спросил он.

— Похоже на то, — согласился Якушев.

Они действительно приехали. Внизу, видный как на ладони, дремал разморенный жарой поселок — пара десятков сколоченных из чего попало, одинаково жалких хибар, какое-то административное здание с белеными стенами, но под черной от старости тростниковой крышей, заброшенная водокачка с ржавым прохудившимся баком на покосившейся решетчатой башенке… Над упомянутым зданием болтался на кривом флагштоке уже успевший выгореть и поблекнуть пестрый флаг Верхней Бурунды; здесь же, на пыльной площади, калились на солнце машины — армейский джип, пожилой белый микроавтобус и старый японский пикап с установленным в кузове счетверенным крупнокалиберным пулеметом. На въезде в поселок виднелась выгоревшая добела брезентовая палатка, подле которой слонялись, изнывая от безделья, вооруженные люди в камуфляже. Их было трое; правда, слонялись только два — третий спал в тени, надвинув на лицо кепи, чтобы не донимали мухи. Как ни всматривался Юрий, других охраняемых объектов на территории поселка он не заметил, из чего следовало, что пленных русских специалистов содержат где-то в другом месте.

— Ну что, Данилыч, — сказал он, опустив бинокль, — действуем по плану?

— Это ерунда на постном масле, а не план, — насупился Ти-Рекс.

— Ну, тогда айда на штурм, — предложил Юрий. — Половину перебьем, а второй устроим допрос. И они, понятное дело, сразу все выложат как на духу.

— Мне б хотя бы взвод моих ребят, я бы так и поступил, — проворчал Роман Данилович.

— Ну, со взводом-то и я бы управился, — сказал Юрий и напоследок еще раз осмотрел поселок в бинокль. Заметив над хибарой с флагом переброшенную с дерева на дерево растяжку антенны, он указал на нее Быкову: — Видишь? Связь у них есть. И если заложников держат в каком-то другом месте, устраивать пальбу нам не с руки: чего доброго, труханут и перебьют всех, чтоб концы в воду.

— Да делай как знаешь, — буркнул Роман Данилович, сердито отстраняя протянутый Якушевым бинокль. — Тебе виднее, ты ж у нас теперь из этих, из суперменов, которые в одиночку мир спасают. Только не нравится мне это, не умею я так.

— Не можешь — научим, не хочешь — заставим, — вспомнил молодость Юрий и, не сдержавшись, весело хрюкнул.

Роман Данилович засопел.

— Вот же черт злопамятный, языкатый, — ворчал он, спускаясь по склону. — Угораздило меня с тобой, сопляком, связаться, сидел бы сейчас в рязанском СИЗО, груши околачивал…

Глядя себе под ноги, чтобы не оступиться на камнях, Юрий подумал, что Данилыч во многом прав: как ни крути, а сидеть на нарах в качестве подследственного по делу об оскорблении действием генерала ФСБ Копытина сейчас было бы не в пример спокойнее.

Юрий не сразу понял, в чем причина повышенного интереса, проявляемого к его рюкзаку местными насекомыми, в основном мухами. Потом он заметил на плотной ткани влажное пятно, увидел дырки от пуль и вспомнил наконец, что рюкзаку, в отличие от него самого, основательно досталось в перестрелке: в него попали как минимум дважды. Видимо, одна из пуль угодила в банку с тушенкой; жир расплавился на здешней адской жаре, мясной сок вытек, пропитав все, что возможно, и его запах, который явственно ощущался в радиусе метра, привлек крылатых представителей местной фауны. Эти представители отличались повышенной назойливостью, и их далеко не сразу удалось разогнать.

Откинув клапан рюкзака, развязав тесемку и раздернув горловину, Якушев убедился в правильности своих предположений: одна из трех оставшихся в его рюкзаке банок была прострелена почти точно посередине. Он отдал банку Ти-Рексу, предложив вскрыть ее и употребить содержимое, пока оно не протухло.

— Правильно, — одобрительно прогудел Роман Данилович, откровенно обрадованный не столько перспективой заморить червячка, сколько представившейся возможностью хоть чуточку оттянуть неизбежное, — основа любого мероприятия — сытый желудок.

Продолжив свои раскопки, Юрий убедился, что вторично убитая наповал меткой пулей «верхнего бурундука» свинья — это еще полбеды. Дальше было хуже; вторая половина несчастья обнаружилась, когда, вытряхнув на землю пропитавшуюся пахучим мясным соком рубашку, он выудил из рюкзака густо перепачканный все той же вездесущей субстанцией, вдребезги разбитый спутниковый телефон.

— Аппарат абонента отключен или находится вне зоны действия сети, — печально сообщил он, держа двумя пальцами злосчастный прибор.

Телефон выглядел так, словно побывал под колесами грузовика. Из разбитого корпуса свисали на разноцветных проводках обломки микросхем, батарея была расколота; вдобавок ко всему с него до сих пор капал растопленный, издающий острый аромат пряностей жир.

— Ну и леший с ним, — сказал Быков, деловито вскрывая простреленную банку. — Когда сделаем дело, придумаем, как сообщить об этом твоему генералу. А до тех пор ну о чем тебе с ним разговаривать? Чем он тебе поможет — добрым словом? Тоже мне, служба доверия…

— Тоже правильно, — согласился Юрий. У него было что возразить, но смысла в возражениях он не видел: о чем спорить, когда изменить все равно ничего нельзя? Это как на похоронах, когда сердобольные соседи, действуя из самых лучших побуждений, старательно и изощренно сыплют скорбящим родственникам покойного соль на свежую рану: вот если бы он поменьше работал и побольше заботился о здоровье, мог бы жить да жить… Может, и мог бы, да что теперь об этом говорить?

В мысли о похоронах было рациональное зерно. Звеня осколками разлетевшейся по всему рюкзаку солнечной батареи, Юрий вынул оттуда все, что еще могло пригодиться: чудом не пострадавший спутниковый навигатор, две уцелевшие банки с мясом, упаковку галет, крепкие походные ботинки и последнюю пачку сигарет, — и сложил в сторонке, предварительно обтерев рубашкой, отстирывать которую не имел ни желания, ни возможности. Оставшийся после этой процедуры мусор он ссыпал обратно в испачканный рюкзак, сходил к грузовику за лопатой и аккуратно закопал, для надежности, чтоб не разрыло зверье, привалив сверху средних размеров булыжником.

— Под звуки траурного марша тело было предано земле, — печально пошутила Даша, протягивая ему сэндвич из двух прослоенных тушенкой галет. — Ты чего так стараешься? Выкинул бы в кусты, и все.

Якушев с хрустом откусил от галеты и со скворчанием втянул в себя мясной сок.

— Планета постепенно превращается в сплошную мусорную свалку, — жуя, невнятно сообщил он. — Не хочу ускорять процесс. И еще меньше хочу, чтобы через день-другой какой-нибудь сердитый негр в погонах сунул все это мне под нос и спросил: кес ке се? В смысле: а это что такое?

Быков тяжело, протяжно вздохнул. Юрий сунул за щеку остатки сэндвича и, отвернувшись от раскинутой на плоском камешке импровизированной скатерти-самобранки, принялся переобуваться.

— Навигатор не потеряй, — прожевав, сказал он Быкову. — И нечего вздыхать. Можно подумать, ты сроду сам в разведку не ходил и других в нее не отправлял.

— Так то разведка, — уныло возразил Ти-Рекс. — А это… Черт, и слова-то не подберу!

— И не надо, — затягивая шнурки, посоветовал Якушев. — Лучше займись делом. Программа минимум — не попасться бурундукам в лапы. А программу максимум ты знаешь. Главное, если что, не забудь: твоя задача — не истребить здешнее поголовье счастливых обладателей АК-47, а вытащить наших людей.

— Не учи отца сморкаться, — огрызнулся Ти-Рекс. — Глядите, какая шишка на ровном месте выросла! Распоряжаться он будет: то не потеряй, это не забудь… Да ты еще пеленки пачкал, когда я взводом командовал!

— Удивительное долголетие, — сидя в прежней позе, отвернувшись от собеседников и сгорбившись, ехидно заметил Юрий. Шнурки давно были завязаны, но он не хотел, чтобы Роман Данилович заметил его улыбку и понял, что прощальные инструкции были обыкновенной провокацией, направленной на то, чтобы его печальные вздохи сменились наконец привычной воркотней.

Искоса посмотрев на Дашу, он увидел, что та с трудом сдерживает улыбку: мадам Быкова явно заметила и по достоинству оценила его маневр. Поймав на себе взгляд Юрия, Даша перестала улыбаться, уголки ее губ печально опустились.

— А ты не хулигань, — сказал он ей, вставая. — Жена да убоится мужа своего — так, по-моему, в Домострое было сказано. Как вернешься, сходи в библиотеку, почитай. Наши предки были умные ребята, полезную книжицу написали. Ну, не поминайте лихом!

— Ты что это, боец, никак прощаться удумал? — грозно набычился Ти-Рекс. — Еще чего не хватало! Давай вали, куда собрался, пока я тебя по хребтине не благословил!

…Роман Данилович лежал на горячем, перемешанном с крупным щебнем суглинке и, прильнув к окулярам бинокля, смотрел, как Якушев спускается с холма. Спец шагал по дороге не прячась, размеренной, обманчиво неторопливой походкой. Он шел налегке, без оружия и поклажи, заметный издалека, как ползущий по праздничной скатерти таракан, и такой же беззащитный. Его неновые, но крепкие походные ботинки, которые он зачем-то пронес в рюкзаке через пол-Африки, уже успели покрыться тончайшим слоем красноватой пыли; пыль оседала неохотно, неподвижным продолговатым облачком стоя над дорогой там, где он прошел.

Вскоре его заметили. Стоявший около беленого домика джип тронулся, описал по площади круг и, волоча за собой длинный хвост пыли, устремился навстречу одинокому путнику. Когда он проезжал мимо импровизированного КПП на окраине поселка, один из дежуривших там солдат что-то крикнул, махнув рукой в сторону идущего по дороге Якушева. Регулируя резкость бинокля, Роман Данилович вдруг сообразил, что других дорог здесь, скорее всего, нет и, если что, ехать придется напрямик — сначала через блокпост, а потом насквозь через весь поселок, несомненно до отказа набитый вооруженными до зубов «бурундуками». «Как сумеем, так и сыграем, — подумал он. — Впервой, что ли?»

Джип был метрах в ста от Якушева, когда один из сидевших в нем мятежников поднял автомат и дал короткую очередь в воздух. Намек был более чем понятен, и Спец послушно остановился, подняв руки и слегка поворачиваясь из стороны в сторону, чтобы показать, что при нем нет оружия. Подъехав к нему, джип резко затормозил. Пыль догнала его, накрыв непроницаемой мутной завесой, а когда она рассеялась, Роман Данилович увидел, что Якушев стоит на коленях под прицелом двух автоматов, заложив руки за голову, и что рубашка у него в крови.

— Вот собаки, — пробормотал Быков, наблюдая эту сцену в бинокль. — Что-то, Юрок, не нравится мне твоя затея!

Один из мятежников — судя по горделивой, тощим пузом вперед, походке считавший себя большим начальником — что-то спросил. Якушев ответил, повернув к нему голову, и получил полновесную, со всего маху, затрещину: а ты не пялься, твое дело — смотреть в землю, бояться и отвечать на вопросы! Спец покорно потупился, сплевывая кровь, а Роман Данилович сочувственно сморщился: он знал, что его бывший подчиненный при желании мог бы скрутить всех троих в бараний рог, но смотреть со стороны на творящееся на дороге безобразие все равно было неприятно.

Как и предрекал Якушев, убивать его не стали. Вместо этого, связав за спиной руки, его затолкали в джип; кургузый внедорожник лихо развернулся, пройдясь колесами по каменистой обочине и раскрошив в мелкую труху валяющийся в траве коровий череп, и бодро запылил в направлении поселка.

У беленого домика машина остановилась. Якушева из нее выгружать не стали — опять же, как он и предсказывал. Очередной «бурундук», выйдя на крыльцо, о чем-то коротко переговорил с начальником патруля, тот кивнул, махнул рукой водителю, и джип уехал, быстро затерявшись среди глинобитных стен и бурых тростниковых крыш. Он в последний раз мелькнул на противоположной, дальней от Быкова окраине поселка и окончательно скрылся из вида, нырнув в какую-то ложбину. Некоторое время Роман Данилович еще мог следить за его передвижениями по удаляющемуся облаку пыли, но вскоре исчезло и оно.

Тогда Ти-Рекс зачехлил бинокль, встал и, подняв с земли автомат, стал спускаться по склону туда, где стоял охраняемый его женой, кое-как замаскированный грузовик. Спохватившись, он остановился и, вынув из кармана, включил навигатор.

Машинка исправно работала. Стрелка в нижнем углу экрана указывала местонахождение прибора — точь-в-точь как в обычном навигаторе, которыми нынче оборудована половина автомобилей. В отличие от них, этот приборчик имел еще одну функцию, внешним проявлением которой служил мигающий красный кружок, который медленно полз по экрану, следуя изгибам тонкой светлой линии, обозначающей дорогу. Этот кружок был Якушев — вернее сказать, его запасные ботинки, по поводу которых Роман Данилович зубоскалил всю дорогу и которые все-таки пригодились своему хозяину. Последнее указывало на то, что свою сегодняшнюю одиночную вылазку Спец планировал заранее и постарался к ней подготовиться.

— Колдун, наверное, — отдав должное его предусмотрительности, пробормотал Роман Данилович, спрятал навигатор и заторопился к грузовику. Ему очень не хотелось волновать Дашу, которая при всех ее неоспоримых достоинствах имела и недостатки — в частности, не умела беспокоиться, сидя на месте.

«Бурундуки» оказались ребятами предусмотрительными: как только джип выкатился за околицу, один из них надел Юрию на голову непрозрачный полиэтиленовый пакет. Якушев слегка напрягся, ожидая, что кто-нибудь из этих весельчаков попытается затянуть горловину, перекрывая доступ воздуха, но его конвоиры почему-то предпочли этого не делать. Их поведение вселяло осторожный оптимизм: раз не шлепнули сразу, значит, он им нужен живым. Ведь это же повстанцы, мятежники; никакими международными договорами и конвенциями они не связаны, суда мировой общественности не боятся и, чтобы сохранить жизнь пойманному на дороге безоружному иностранцу, должны иметь серьезные причины — скорее всего, финансового характера. И раз они поступили так с одним иностранцем, почему должны были поступить иначе с другими?

На это же косвенно указывал и разговор, состоявшийся в момент задержания. Юрий представился отставшим от группы из-за болезни специалистом в области строительства железных дорог и попросил, чтобы ему помогли найти своих. Отобранный начальником патруля российский загранпаспорт подтвердил его слова. Конечно, это был не диплом инженера-строителя, но на группу быстрого реагирования одинокий безоружный путник не походил, а туристы в эти края не забредали уже давно — им тут не на что было смотреть. Патрульным ничего не осталось, как поверить в правдивость рассказанной Юрием истории: да, завербовался, а потом приболел, отстал от своих и горит желанием поскорее к ним присоединиться, чтобы ударным трудом наверстать ставшие результатом вирусной инфекции финансовые потери.

Такая наивность вызвала у «бурундуков» взрыв веселья. Не переставая смеяться, один из них ударил Юрия по лицу, а другой двинул прикладом под колени, заставив принять соответствующую случаю позу полной покорности и безоговорочного повиновения. После этого Юрий недаром опасался, что его в шутку попытаются придушить: чувство юмора у этих парней было весьма своеобразное.

Все переговоры между собой «бурундуки» вели на местном наречии. Юрию же на ломаном французском сообщили лишь, что он глупец и вскоре получит то, чего добивается, — получит, да, но вряд ли будет этому рад. «Там видно будет», — не считая нужным сдерживаться, по-русски ответил Якушев, за что и получил затрещину, которая так не понравилась наблюдавшему за происходящим в бинокль Ти-Рексу.

Один из сопровождавших Юрия шутников нахлобучил ему на голову поверх пакета панаму. Получившееся пугало развеселило «бурундуков» еще больше, и джип продолжил путь под смех и прибаутки. Водитель гнал машину, не разбирая дороги, и Якушев, лишенный возможности держаться руками за борта, изо всех сил упирался в пол широко расставленными ногами, чтобы не слететь с жесткой неудобной скамейки. В пакете было жарко и душно — сказывался парниковый эффект, — зато вездесущая пыль под него почти не проникала, что служило очередным подтверждением правдивости старой поговорки: нет худа без добра.

В детстве Юрий прочел много книг об Африке. Большая часть прочитанного за ненадобностью улетучилась из памяти; к тому немногому, что в ней сохранилось, относились и неоднократные упоминания разных авторов о почти детской непосредственности и беспечности местных жителей. Конечно, с тех пор, как одетые в соответствии с колониальной модой самодовольные бвана в пробковых шлемах снисходительно принимали почести от живущих в условиях первобытно-общинного строя дикарей, утекло много воды. Но за десятилетия войн и нищеты характер здешних обитателей изменился далеко не так сильно, как можно было ожидать, о чем свидетельствовало царившее в джипе веселье. Потерпевшие поражение, брошенные своим жуликоватым лидером и оттесненные в бесплодные предгорья мятежники вовсе не выглядели хмурыми и озлобленными. Здесь и сейчас, в данной точке пространства и времени они чувствовали себя не загнанными в угол крысами, а полными хозяевами положения и держались соответственно. Они были сыты, здоровы и вооружены до зубов; в эту минуту им ничто не угрожало, а о том, что будет с ними завтра, парни не думали. И правильно делали. Такие мысли неизбежно испортили бы им настроение, а толку от них не предвиделось никакого — сколько ни вздыхай, танковую атаку при поддержке с воздуха твои вздохи не остановят.

Дорога была недолгой — полчаса, от силы минут сорок. По истечении этого срока джип замедлил ход; гнусаво заныл клаксон, водитель лихо газанул и почти сразу же не менее лихо затормозил, так что удержаться на скамейке Якушев сумел только чудом. Его пихнули в плечо и на скверном французском предложили покинуть салон транспортного средства. Из-под края надетого на голову пакета Юрий видел небольшой участок у себя под ногами, но в интересах дела счел небесполезным оступиться и не столько выйти, сколько вывалиться из машины. Панама с его головы свалилась, но чертов пакет удержался. Юрия грубым рывком поставили на ноги и толкнули вперед; он споткнулся, снова упал, и под многоголосое ржание кто-то раздраженно сдернул с него пакет — что, собственно, и требовалось доказать.

Щурясь от ударившего в глаза яркого света, он огляделся. Лагерь располагался в просторной котловине, со всех сторон окруженной крутыми каменными склонами. По дну котловины протекал небольшой ручеек, служивший источником воды; узкий, как бутылочное горлышко, вход в это убежище был перекрыт высокой, сооруженной из камней, разнокалиберных досок и ржавых листов жести стеной. В стене имелись ворота, подле которых торчала шаткая сторожевая вышка, и можно было не сомневаться, что в скалах по обе стороны прохода оборудована пара-тройка пулеметных гнезд.

В тени высоких каменных склонов виднелись скопления брезентовых армейских палаток и хлипких, крытых листьями бамбуковых сарайчиков. Среди них под временными навесами громоздились штабели ящиков и железных бочек; где-то ровно тарахтел движок генератора, из трубы стоящей в стороне полевой кухни валил дым, и пахло стряпней. Запах солдатского нужника тоже присутствовал, хотя и не такой сильный, как можно было ожидать, — он скорее угадывался, и при желании на него можно было не обращать внимания.

В тени навесов и хижин стояли машины — трехосный грузовик, приходившийся родным братом тому, который Юрий и его спутники захватили в деревне, а также несколько джипов и пикапов, три из которых были оборудованы пулеметами. Самым мощным из этих отдаленных потомков махновских тачанок был широкий приземистый «хаммер», в открытом кузове которого, задрав к небу длинный, одетый в дырчатый кожух ствол, торчал авиационный «браунинг» пятидесятого калибра. Жестяная коробка с лентой была на месте, из чего следовало, что здесь, в лагере, «бурундуки» ничего не опасаются. «Ну и зря», — подумал Якушев.

От самой большой палатки, над которой Юрий заметил длинную растяжку антенны, к прибывшим уже направлялась небольшая депутация. Возглавлял ее африканец, имевший чуточку более солидный, зрелый вид, чем все «бурундуки», с которыми Юрию довелось столкнуться до этой минуты. Обритый наголо, лоснящийся, как начищенный до блеска сапог, крупный череп украшало камуфляжное кепи с пестрой кокардой, из-под козырька которого поблескивали стекла больших, на пол-лица, солнцезащитных очков; спереди на поясе, заметно его оттягивая, висела большая, основательно исцарапанная и потертая рыжая кобура. На мятых матерчатых погонах поблескивали крупные многолучевые звезды — знаки различия никогда не существовавшей армии фиктивного государства. Похоже, «верхние бурундуки» продолжали увлеченно следовать правилам игры, затеянной их сбежавшим предводителем; впрочем, вполне возможно, им просто не хотелось тратить время и силы, избавляясь от символов своей несостоявшейся государственности.

Начальник патруля, который доставил пленника в лагерь, скороговоркой доложил подошедшему начальству об обстоятельствах задержания. Трое чернокожих вояк, что сопровождали старшего, встретили этот доклад дружным смехом, но их командир даже не улыбнулся. Судя по этой мрачности, он был одним из тех, кто добровольно возложил на себя неприятную обязанность думать о будущем — разумеется, о своем собственном, поскольку думать о будущем независимой республики Верхняя Бурунда явно не имело смысла.

— Кто ты такой? — на местном варианте французского языка спросил у Юрия этот человек, рассеянно листая переданный начальником патруля российский паспорт.

— Я гражданин Российской Федерации, — с достоинством сообщил Якушев. — Я требую немедленно меня освободить. Это произвол! Я буду жаловаться самому президенту М’бутунга!

— Нет М’бутунга, — разглядывая фотографию в паспорте, под дружный смех присутствующих рассеянно проинформировал его собеседник. — Жаловаться мне, моя самый главный. Моя президент, моя главнокомандующий… Моя майор Бвамбе, ты мне говорить: мой господин.

— Сейчас, — сказал Юрий по-русски, — только галоши надену.

Его ударили по спине прикладом. Тот, кто это сделал, очевидно, рассчитывал, что таким манером заставит пленника упасть на колени. Чтобы достигнуть цели, бить надо было раза в три сильнее, но Юрий решил немного подыграть партнерам и послушно упал.

— Говорить французски, — повелительно произнес майор Бвамбе. — Зачем ты пришел?

— Я завербовался на строительство железной дороги, — пустился в объяснения Якушев, но изложить шитую белыми нитками легенду до конца ему не дали.

— Здесь нет строить железный дорога, — с похвальной прямотой сообщил майор Бвамбе. — Если ты это не видеть, ты сильно много глупый. Или сильно много хитрый? — добавил он после небольшой паузы.

— Я сильно много голодный, — ответил Юрий. — Когда тут у вас обед?

— Обед завтра, — сказал майор. — Сегодня ты его пропустить.

— А ужин? — продолжал прикидываться идиотом Якушев.

— Ужин в Египет, в дорогой отель, — любезно ответил майор. — Здесь нет Египет, нет курорт. Нет завтрак, нет ужин — есть один раз получать еда, чтобы сильно много рано не умер. Завтра кушай, сегодня мало терпеть!

Юрий понял, что слегка ошибся в майоре Бвамбе: он вовсе не был мрачным и озабоченным, а просто относился к тому разряду комиков, которые потешают публику, сохраняя похоронное выражение лица. Повинуясь небрежному кивку своего нового предводителя, «бурундуки» поставили пленника на ноги и несколькими тычками направили в нужную сторону.

Обойдя складской навес, он увидел впереди сложенное из каменных обломков, крытое какой-то соломой приземистое строение. Красотой и четкостью линий, как и все здесь, эта каменная будка не блистала. Она была пристроена к скале, которая служила ей задней стеной, и издалека напоминала обыкновенную кучу мусора. Зато запертая на засов дверь выглядела добротной и прочной, а подойдя ближе, Юрий с некоторым удивлением заметил, что каменная кладка стен скреплена цементным раствором. Расположенное под самой крышей, похожее на амбразуру дзота узкое горизонтальное окошко было забрано ржавой стальной решеткой; судя по всему, эта халупа изначально задумывалась и строилась именно как тюрьма. Удивляться было нечему, вербовка российских строителей заведомо представляла собой отвлекающий маневр, сопряженный с получением дополнительной прибыли в виде выкупа. Уже в тот момент, когда они подписывали документы в московском агентстве, здесь их рассматривали как будущих заложников, а заложников надо где-то содержать. И лучше, если это будет капитальное строение, а не сплетенный из веток загон для скота, который можно развалить одним пинком…

На ходу конвоиры о чем-то посовещались между собой, и один из них вдруг сделал красноречивый жест стволом автомата, приказав пленнику остановиться. Последовал еще один короткий обмен мнениями на местном наречии. Начальник конвоя воровато оглянулся через плечо; последовав его примеру, Якушев убедился, что с того места, где они сделали явно незапланированную остановку, штабная палатка не видна.

Тут его грубо пихнули в грудь, после чего конвоир обратился к Юрию на ломаном французском. Как и майор Бвамбе, он не придавал значения таким мелочам, как грамматика и правильность произношения, однако прозвучавший приказ не допускал двойного истолкования: пленнику предлагали разуться.

— Твоя ботинки снимать! — повторил конвоир и на тот случай, если его вдруг не поняли, указал стволом «калашникова» на ботинки Якушева — не новые, но еще очень крепкие, мало поношенные походные ботинки песочного цвета на толстой рубчатой подошве.

— Вот зараза, — огорченно произнес Юрий.

Готовясь к этой экспедиции, он предусмотрел многое, но не это. Тут не было ничего удивительного: живя в относительно цивилизованной стране, он привык считать, что времена, когда добычей грабителей, помимо бумажника и мобильного телефона, могла стать еще и обувь, остались в далеком прошлом. Это ошибочное мнение так глубоко укоренилось в его сознании, что желание чернокожего начальника патруля обновить гардеробчик за счет подвернувшегося под руку иностранца стало для него настоящим сюрпризом. А с другой стороны, куда еще, кроме каблука, он мог спрятать радиомаяк, не опасаясь, что его обнаружат при самом беглом, поверхностном осмотре?

— С-зараза! — на французский манер перенеся ударение на последний слог, с огромным удовлетворением произнес начальник патруля, когда, затянув шнурки и пару раз притопнув, убедился, что ботинки Юрия ему как раз впору.

— Что зараза, то зараза, — подтвердил Юрий.

Его ткнули стволом между лопаток, недвусмысленно намекнув, что пора продолжить путь. Раскаленная почва жгла босые ступни, острые камешки впивались в подошвы, норовя добраться до живого мяса, но Юрия сейчас беспокоило не это: он очень надеялся, что, доставив его в лагерь, новый обладатель желтых походных ботинок производства известной европейской фирмы не отправится странствовать в них по белу свету, а хотя бы на время останется здесь. В противном случае ситуация обещала непредвиденно и резко осложниться. Что ж, сказал себе Юрий, как сумеем, так и сыграем. В конце-то концов, он с самого начала собирался управиться с этим делом в одиночку, без посторонней помощи; хуже было то, что Быков с Дашей в погоне за желтыми ботинками могли нажить себе очень крупные неприятности.

Сколоченная из схваченных стальными полосами толстых досок дверь в каменной стене распахнулась, и Юрия грубо впихнули в душный, пропахший испарениями множества давно не мытых тел полумрак. Дверь за его спиной захлопнулась, лязгнул засов. Дав глазам немного привыкнуть к освещению, Якушев огляделся и, стараясь, чтобы голос прозвучал бодро, сказал:

— Привет, славяне! Как продвигается строительство?

Замаскированный срубленными ветками грузовик стоял в узкой, заросшей кустарником ложбинке метрах в двадцати от дороги. Ветки пожухли и высохли, листва на них отзывалась на каждое прикосновение шорохом и хрустом, словно была вырезана из кальки, но это не имело значения: стояла засуха, и кусты были почти такими же сухими уже тогда, когда их рубили.

Тени прямо на глазах удлинялись и делались гуще, затапливая ложбину, как медленное темно-лиловое половодье. Потом солнце скрылось из вида за западным краем ложбины, испепеляющий дневной зной сменился ровным сухим жаром, щедро отдаваемым раскалившейся за день землей. Даша сидела наверху на плоском камешке — теоретически была на боевом посту, ведя наблюдение за дорогой, а на самом деле, наверное, просто любовалась закатом, поскольку наблюдать на дороге было не за чем. Роман Данилович предавался занятию, ничуть не более полезному, чем то, что выпало на долю жены: приводил в порядок снаряжение, которое и так пребывало в полном порядке. Стараниями «верхних бурундуков» недостатка в оружии, боеприпасах и провианте они не испытывали; чуточку хуже было с водой, но Быков рассчитывал в ближайшее время исправить положение — как водится, за счет противника.

Ти-Рекс собирался произвести командирскую рекогносцировку. Сигнал запрятанного в каблуке правого ботинка Якушева радиомаяка исправно поступал на следящее устройство. Если верить этой мудреной штуковине размером с обыкновенный мобильный телефон, джип, в котором Спеца увезли из поселка, находился в движении около получаса, держа путь почти по прямой в северо-западном направлении. При средней скорости в сорок — пятьдесят километров в час за это время он должен был покрыть где-то от двадцати до тридцати километров. Даша, смыслившая в электронике чуточку больше супруга, поиграла клавишами навигатора, после чего тот выдал на дисплей тот же результат: двадцать шесть километров и сколько-то там метров. Поскольку подполковник Быков не привык вести вверенное ему подразделение в атаку наугад, без предварительной тщательной разведки, ночка ему предстояла веселая: двадцать шесть туда, двадцать шесть обратно, и все это в темноте, по пересеченной, кишащей зверьем и вооруженными бандитами местности. Дашу перспектива овдоветь и остаться в одиночестве посреди Африканского континента никоим образом не устраивала; обсуждение данного вопроса вышло достаточно бурным, в результате чего мадам Быкова и удалилась любоваться закатом. Быков за ней не последовал: она отлично все понимала и без многословных уговоров, ей просто нужно было немного времени, чтобы отойти и смириться с мыслью, что не все и не всегда будет по-ее, стоит только посильнее топнуть ножкой. Говорят, мужчина в семье — голова, а женщина — шея: куда повернет, туда и будет. В семейной жизни, как правило, так и есть, но сейчас они, увы, находились не на кухне в своей рязанской квартире, и сердито нахмуренные брови жены трогали старого десантника гораздо меньше, чем ей бы того хотелось: лучше сердитая супруга, чем мертвая.

Выкурив сигаретку, Роман Данилович навесил на себя автомат и попрыгал на месте, проверяя, не бренчит ли амуниция. Предосторожность была излишней: за десятилетия службы он так навострился по части подгонки снаряжения, что теперь, наверное, мог собраться в рейд по тылам противника даже во сне. Ничто не гремело и не брякало; все было под рукой, нож легко выходил из ножен, а пистолет из кобуры. Обувь идеально сидела по ноге и была в меру разношенной, что в данной ситуации представлялось едва ли не самым важным: отмахать за ночь более полусотни верст на стертых ногах — задачка не из легких, и приятным такое времяпрепровождение не назовешь.

В ложбине быстро темнело. Южные сумерки скоротечны; это заметно даже на Черноморском побережье, а тут, в двух шагах от экватора, темнота надвигалась с прямо-таки пугающей быстротой. Роман Данилович уже собрался окликнуть Дашу, чтобы дать последние наставления и попрощаться, но тут ему пришло в голову, что напоследок не мешало бы свериться с навигатором — просто так, для страховки. Он вынул прибор из наколенного кармана брюк, которые отличались от армейских разве что лишенной камуфляжных пятен расцветкой, нажал на кнопку в левом нижнем углу, вгляделся в мерцающую на дисплее красную точку и изумленно присвистнул. За те несколько часов, что он не смотрел на экран, местоположение радиомаяка изменилось; теперь, если верить навигатору, он находился буквально под боком, в какой-нибудь паре километров от ложбины — вероятнее всего, в расположенном прямо за холмом, в низине, поселении.

Рядом послышались знакомые шаги, стукнул потревоженный камешек, и, повернув голову, Роман Данилович увидел справа от себя силуэт покинувшей свой наблюдательный пост жены.

— Что тут у тебя? — спросила она.

Быков молча протянул ей навигатор. Даша всмотрелась в экран, и в его голубоватых отсветах Роман Данилович заметил, что она озабоченно хмурится.

— Это в поселке, что ли? — спросила Даша.

— Больше негде, — ответил Быков.

— Но ты же сам сказал, что заложников там нет!

— Я сказал, что мы с Юркой не заметили охраняемых объектов, — справедливости ради уточнил Роман Данилович. — Но это, во-первых, не значит, что их на самом деле нет. А во-вторых, эти бурундуки — такой народ, что могли не позаботиться выставить часового. Днем-то он и в самом деле не нужен — по такой местности далеко не убежишь, все просматривается как на ладони…

— И что ты собираешься делать?

— А что тут думать? Как говорится, баба с воза — кобыле легче. План этой деревни я тебе с закрытыми глазами нарисую, сигнал маяка — вот он… В общем, как стемнеет, будем брать.

— Странно, — с прежней озабоченностью произнесла Даша.

— Что тебе странно? — сердито спросил Ти-Рекс, недовольный не столько въедливостью супруги, сколько собственными ощущениями, которые, если подумать, характеризовались как раз этим расплывчатым, неуставным определением «странно».

— А куда, как ты думаешь, они Юрку возили? Сначала увезли, потом привезли…

— В штаб, — предположил Быков, — на допрос. Привезли, предъявили начальству: так, мол, и так, поймали еще одного русского, что прикажете с ним делать — сейчас в котел пустить или погодить до утра? Начальство подумало и решило: есть нельзя, сильно жилистый, пускай покамест с остальными посидит. Помнишь, как в «Джентльменах удачи»: чем больше сдадим, тем лучше. В том смысле, что дополнительный заложник — это ж, как ни глянь, дополнительная прибыль…

— Ты кого сейчас уговариваешь, — прервала его пространные рассуждения Даша, — меня или себя?

Роман Данилович сердито засопел.

— А что тебе не нравится? — спросил он. — Можно подумать, у нас есть выбор!

— М-да, — сказала Даша.

Роман Данилович немного подождал, но продолжения не последовало.

— Я пошел, — сказал он тогда, — посмотрю еще разочек, пока не стемнело, что там да как. Ты оставайся тут. От машины ни на шаг… Грузовик вести сумеешь?

— Три педали, один рычаг, — пренебрежительно откликнулась Даша. — Что тут уметь?

— Вот и ладно, — с уверенностью, которой не испытывал, сказал Быков. — Значит, как увидишь зеленую ракету, заводи и подавай к парадному подъезду. Где подъезд, я пока не знаю…

— Разберусь, — сказала Даша.

— Вот и ладно, — повторил Роман Данилович.

Ночь была душная, безветренная. В небе сторожевым прожектором висела полная луна, в свете которой все казалось густо припорошенным серебряной пылью. Каждый предмет отбрасывал глубокую черную тень, и весь мир был двухцветным, как на экране старого телевизора или на гравюре, отпечатанной на голубовато-серебристой бумаге.

Разбитая на обочине грунтовой дороги у въезда в поселок палатка светилась неярким, теплым оранжевым огнем, напоминая китайский бумажный фонарик. Освещенный изнутри ветхий брезент походил на ширму театра теней. По нему неторопливо перемещались темные силуэты людей — вставали, садились, наполняли стаканы из большой круглой фляги, оживленно жестикулировали. Судя по доносившимся оттуда звукам, едва различимым за громким стрекотом одуревших от жары цикад, в палатке происходило застолье, такое веселое, словно ее обитатели только что получили известие о признании независимости республики Верхняя Бурунда международным сообществом, объявлении перемирия и прибытии в район активных боевых действий подразделений миротворческих сил ООН.

Брезентовый полог откинулся, и из палатки, слегка покачиваясь, вышел африканец в камуфляжной униформе и лихо сдвинутом на затылок берете с пестрой кокардой. Автомат висел у него на плече дулом вниз, как охотничья двустволка. Что-то напевая под нос, караульный утвердился на широко расставленных ногах, запрокинул голову и замер в характерной позе человека, справляющего малую нужду. Догадку о роде его занятия немедленно подтвердил негромкий, глуховатый плеск льющейся в мягкую дорожную пыль жидкости.

Из придорожной травы беззвучно поднялась темная человеческая фигура. Блики лунного света заиграли на угольно-черной, жирно лоснящейся коже лица, сверкнули белки глаз, и тусклым, потаенным блеском на мгновение засветилось вороненое лезвие ножа. Из палатки послышался громкий оклик; не прерывая своего важного дела, караульный повернул голову и отозвался, произнеся на гортанном местном наречии какую-то фразу, встреченную оставшимися в палатке очередным взрывом веселья. Темная фигура за его спиной присела и замерла, но из палатки никто не вышел. Что-то ворча, караульный закончил свои дела, застегнулся, повернулся лицом к палатке и тихо умер, напоровшись на нож, который почти беззвучно вонзился в его гортань. Темный призрак подхватил падающее тело, привычно придержал соскользнувший с плеча автомат и, пятясь, утащил бороздящий пятками землю труп в темноту за палаткой.

Через несколько мгновений он вернулся, чтобы довершить начатое. Караул на въезде в поселок легче и проще было бы обойти, но эта троица могла создать массу проблем для грузовика, который вскоре должен был здесь проехать. Вся эта затея и так была чересчур рискованной, и Роман Данилович не хотел лишний раз пытать судьбу, заставляя жену прорываться сквозь огневой заслон.

Держа наготове нож, он откинул полог и шагнул в палатку. Внутреннее пространство брезентового шатра освещалось подвешенной к центральному столбу керосиновой лампой. В центре стоял заваленный оружием, грязной посудой и объедками стол, за которым сидели на складных стульях два человека. Третий стул пустовал — тот, кто недавно с него поднялся, сейчас лежал в темноте за палаткой, и его кровь, вытекая из перерезанной глотки, впитывалась в сухую горячую землю.

Как и предполагалось, вынужденные бодрствовать в этот поздний час «бурундуки» коротали время за выпивкой. Судя по стоявшему в палатке кислому духу брожения, употребляли они какую-то местную разновидность браги. В данный момент один из них в очередной раз наполнял стаканы, держа на весу большую круглую флягу в тисненом кожаном чехле, явно отобранную в качестве военного трофея у кого-то, кто мог позволить себе не экономить на походном снаряжении. Другой ковырялся ложкой в содержимом вскрытой жестяной банки с изображением рогатой коровьей головы на этикетке. «Тушенка говяжья пряная», — было написано там же. Чтобы прочесть надпись, не нужно было обладать познаниями полиглота: написано было по-русски, что прямо указывало на происхождение продукта.

Участники застолья повернули головы на шорох откинутого полога, уверенные, что вернулся их товарищ, и на мгновение замерли, обнаружив вместо него стоящего у входа русоволосого гиганта с неожиданно черной, как вакса, и такой же, как вакса, лоснящейся физиономией. Забыв пожелать им приятного аппетита, Быков метнул нож, и едок, не донеся до рта ложку, вместе со стулом завалился на бок.

Оставшийся в живых караульный с испуганным криком швырнул в Романа Даниловича флягой. Вынимая из кожаной петли на поясе мачете, Ти-Рекс отбил флягу свободной рукой, и она отлетела в угол, щедро расплескивая на лету свое пахучее содержимое. Вскочив со складного стула, караульный потянулся за автоматом, который висел на вбитом в центральный опорный столб гвозде рядом с керосиновой лампой. Его пальцы успели коснуться обшарпанного, потемневшего деревянного приклада, но тут Быков метнул мачете. С глухим прерывистым шелестом рассекая воздух, бешено вращающийся тяжелый клинок пролетел через всю палатку и с неприятным треском вонзился караульному в грудь, проткнув беднягу насквозь. Африканец шумно рухнул на земляной пол, хрипя и царапая мертвеющими пальцами клапан висящей на поясе кобуры. Ти-Рекс уже был рядом; повернутый прикладом вниз автомат взлетел и резко опустился, хрип оборвался, и мертвая рука, соскользнув с кобуры, мирно улеглась на землю.

— Прости, браток, — вполголоса произнес Роман Данилович. — Со всеми претензиями — к господину президенту.

Оттащив трупы за палатку и на всякий случай выведя из строя рацию, он двинулся вперед, стараясь по возможности держаться в тени. Это было нелегко — чертова луна светила, как самый настоящий прожектор, словно здешнее начальство ей за это заплатило, а предметов, которые отбрасывали бы достойную упоминания тень, здесь, на ровном месте, было немного. Лицо зудело все сильнее, из чего следовало, что смесь отработанного моторного масла и грязи, которой Роман Данилович покрыл его для маскировки, — не лучший рецепт косметического крема и предлагать его в качестве грима для постановки «Отелло», пожалуй, не стоит даже провинциальным любительским театрам.

Когда он наконец добрался до крайней лачуги, стало немного легче: тени тут хватало, и перемещаться можно было почти свободно. Стремительными бесшумными бросками пересекая освещенные участки, Роман Данилович продвигался от укрытия к укрытию, держа путь в центр поселка, к беленому домику под полосатым, пестрым, как оперение местных птиц, верхнебурундийским флагом. В домике, судя по замеченной днем антенне, находилась довольно мощная портативная рация. Освободить заложников — это только полдела; их еще нужно вывезти за пределы опасной зоны, и делать это намного удобнее, когда преследователи хотя бы временно лишены возможности поднять гвалт на весь эфир.

Очутившись в тени стоящего у штаба старого микроавтобуса, он снова вынул из ножен нож. Воздух с сердитым змеиным шипением устремился вон из проколотой шины; за первой покрышкой последовала вторая, за второй третья. Сидя на корточках, Быков как раз примеривался к четвертому колесу, когда в плечо ему неожиданно ткнулось что-то холодное и мокрое. Вздрогнув, он обернулся так резко, что напугал подошедшую познакомиться тощую дворнягу. Пес отпрянул, присев на задние лапы, но тут же успокоился и, энергично виляя хвостом, вернулся к обнюхиванию одежды повстречавшегося на улице человека, явно рассчитывая получить что-нибудь съестное. Поднимать шум он, похоже, не собирался, то ли будучи от рождения миролюбивым балбесом, то ли за неимением имущества, которое стоило бы охранять. Быков дружески потрепал его по холке свободной рукой и немедленно об этом пожалел: пса повело резвиться, и на него пришлось грозно цыкнуть, чтобы он перестал скакать, толкаться передним лапами и клацать челюстями, делая вид, что хочет укусить.

Пока они возились, из-за угла штаба неторопливо вышел часовой. Он шел, положив ладони на висящий поперек груди автомат, непринужденно попыхивал сигаретой и время от времени протяжно зевал на всю деревню. Пес, виляя хвостом, подбежал к нему, получил пинка и, поджав хвост, скрылся в темноте. Дав часовому свернуть за угол, в тень, Ти-Рекс беззвучно отделился от кузова микроавтобуса и последовал за ним. Во мраке послышалась короткая возня, глухой шум опустившегося на землю тела, и вскоре Быков снова появился на освещенном луной пятачке перед беленым штабным домиком, на ходу вытирая о штанину лезвие ножа.

В штабе он пробыл ровно две минуты. За это время здешнее поголовье «бурундуков» сократилось еще на три особи, портативная радиостанция была выведена из строя, а Роман Данилович лишился ножа. Нож был трофейный, добытый вместе с грузовиком в бою с грабившими деревню мародерами. Он имел вороненое лезвие с зазубренной спинкой и удобную рукоятку; с виду это был добрый профессиональный клинок известной марки, а на деле оказался дешевой подделкой, часть которой навеки осталась в теле дремавшего на боевом посту радиста.

Покинув штаб через окно, Роман Данилович сверился с навигатором и свернул в короткую боковую улочку. Ориентироваться по показаниям прибора слежения было сложно: для спутника, с которого на навигатор транслировался сигнал радиомаяка, отделявшее Быкова от источника сигнала расстояние практически равнялось нулю, и ему пришлось некоторое время возиться с кнопками, прежде чем удалось изменить масштаб изображения и понять, в какую сторону двигаться.

Наконец стрелка, обозначавшая его местоположение, уткнулась в мерцающий красный кружок. К этому времени Ти-Рекс уже и без навигатора обнаружил цель — приземистое длинное строение под просевшей тростниковой крышей, у входа в которое дремал на шатком трехногом табурете вооруженный «бурундук». Шнурки на его высоких армейских ботинках были развязаны, чтобы дать отдых ногам; рядом с табуретом на земле тускло светился керосиновый фонарь, вокруг белела россыпь окурков. Романа Даниловича эта картина не удивила и не возмутила: ничего иного он и не ждал, потому что солдаты разбитой, превратившейся в шайку грабителей армии повсюду ведут себя одинаково.

Часовой умер, не успев проснуться. Ти-Рекс аккуратно оттащил его в тень и, поскольку не имел при себе фонарика, завладел осиротевшим фонарем. Несмотря на серьезность ситуации, его губы тронула легкая усмешка: фонарь оказался китайский, точь-в-точь такой, какой они с Дашей видели в хозяйственном отделе супермаркета примерно за месяц до возымевшей столь далеко идущие последствия драки на речном берегу. Правда, корпус того фонаря был оранжевого цвета, а этот — синего, но на этом различия кончались. Регулируя фитиль, Роман Данилович неожиданно для себя задался совершенно неуместным, несвоевременным вопросом: интересно, а в здешних больших городах уже есть чайна-тауны или их появление — дело не столь отдаленного будущего?

К его некоторому удивлению, входная дверь оказалась незапертой. Очевидно, помещение, в котором содержали заложников, было в этом доме не единственным; остальные могли использоваться для каких-то других целей, допускавших свободный доступ личного состава. Кроме того, причина отсутствия наружного запора могла крыться в самих пленниках. Роман Данилович относился к штатским с легким пренебрежением и был уверен, что настоящих мужиков среди них раз, два и обчелся. Согнали, как овец, в загон, пригрозили автоматом, они и сидят себе тихонечко, ждут, когда придет российский консул, возьмет их за ручку и отведет домой. На что их, таких, запирать?

Очутившись в узком неосвещенном коридоре, он снова достал навигатор и дал на дисплей максимальное увеличение. От этого ничего не изменилось: белая стрелка и красный кружок по-прежнему накладывались друг на друга, напоминая схематическое изображение какого-то диковинного кровососущего насекомого.

— Вот мы и дома, — чуть слышно пробормотал Роман Данилович и толкнул ближайшую дверь.

Он рассчитывал попасть в некое подобие караулки с решеткой в дальнем углу, за которой вповалку спят изнуренные пленом заложники. Вместо этого он очутился в довольно просторном помещении, заставленном двухъярусными деревянными нарами. Его встретил многоголосый храп и плотный, влажный смрад, в равных пропорциях сочетавший в себе запахи немытых ног, потных подмышек и прочие ароматы, источаемые множеством тел, давно не знавших мочалки, мыла и проточной воды. Уже предчувствуя неладное — уж очень гладко все начиналось и слишком странно выглядело теперь, в конце, — он поднял над головой фонарь и первым делом увидел в паре метров от себя чьи-то блестящие, широко открытые глаза.

Какое-то время Роман Данилович пребывал в замешательстве, будучи не в силах понять, почему видит не лицо целиком, а только эти вытаращенные, будто от испуга, глаза. Но это длилось недолго, всего лишь долю секунды; в следующее мгновение он заметил тусклый блеск вороненых казенников, небрежно брошенную на сколоченный из досок стол портупею с кобурой, висящее на гвозде кепи с пестрой кокардой и понял, что глаза существуют не сами по себе, а расположены на черной «афроафриканской» физиономии.

Обладатель этой физиономии смекнул, что к чему, практически одновременно с Ти-Рексом. Наполненный храпом, сопением и запахами казармы полумрак прорезал панический вопль, такой пронзительный, что, должно быть, всполошил всю округу. За спиной у Быкова, в коридоре, раздался ответный встревоженный крик, затопали бегущие ноги. Сшибая едва начавших подниматься с нар, не успевших окончательно проснуться людей, Роман Данилович бросился в глубину помещения. На бегу он швырнул в стену фонарь и с разбега прыгнул в занавешенное циновкой окно.

Он вывалился наружу вместе с облаком пыли и соломенной трухи, упал на землю, перекатился через плечо, вскочил и, сорвав с пояса гранату, точным броском отправил ее в озаряемый сполохами начинающегося пожара оконный проем.

Снаружи послышались шаги, говорящие на непонятном местном наречии голоса. В узких щелях по периметру двери замелькал свет, лязгнул отодвигаемый засов, и сейчас же прямо в глаза, заставив зажмуриться, ударили ослепительно яркие лучи двух фонарей. Один из караульных остался у двери, направив внутрь импровизированной тюрьмы фонарь и держа наготове автомат, а другой вошел в дом и начал бродить из угла в угол, переступая через лежащих на земляном полу людей, заглядывая им в лица и явно кого-то выискивая. Юрий догадывался кого, но лежал неподвижно, вовсе не горя желанием облегчать тюремщикам жизнь.

Часы у него, разумеется, отняли, но, судя по всему, на дворе стояла глубокая ночь. Происходящее в этот глухой полуночный час шло вразрез с ожиданиями и планами Юрия Якушева. Такая неожиданная побудка при отсутствии стрельбы и переполоха в лагере не сулила ничего хорошего, но он был рад хоть какому-то развитию событий: при всем сочувствии, которое он испытывал к попавшим в «бурундуковый» плен соотечественникам, они уже успели порядком ему надоесть.

Михаила Саранцева, ради которого изначально и затевалась эта спасательная экспедиция, среди заложников не оказалось. Выяснить, что с ним стряслось, Юрию удалось далеко не сразу: обитатели каменного сарая не желали отвечать на вопросы, у них хватало своих собственных, на которые, как им казалось, мог ответить их новый сожитель. Один из этих умников, ухитрившихся завербоваться на несуществующую стройку в придуманной весельчаком Машкой стране, слегка позабавил Якушева, заподозрив в нем сотрудника российской дипломатической миссии. Другой первым делом спросил, когда им выплатят неустойку по контракту; короче говоря, в первые десять минут у Юрия сложилось совершенно определенное ощущение, что этих специалистов президент М’бутунга набрал в каком-то подмосковном интернате для умственно отсталых.

Разумеется, это было не так. Больше всех, как водится, шумели именно те, кому нечего было сказать и кто был напуган сильнее остальных. Таких набралось немного, всего человека четыре или пять, и, когда они притихли, утомленные собственным галдежом, Якушев сумел худо-бедно разобраться в обстановке.

Ему рассказали, что Саранцева отделили от группы в первые же минуты пребывания на земле Верхней Бурунды. Его усадил в джип, сославшись на острую производственную необходимость, и увез в неизвестном направлении какой-то лощеный хлыщ в военной форме, по виду — чистокровный араб. Остальных доставили в насквозь пропыленный поселок на границе саванны и разместили в тростниковых хижинах без элементарных удобств. В тот же день с ними встретился господин президент, который на довольно правильном, хотя и с сильным акцентом русском языке выразил искреннюю радость по поводу их прибытия и столь же искреннюю скорбь по поводу трагической гибели их товарища, по неосторожности угодившего в зубы крокодилу во время осмотра района будущего строительства. Ввиду этого, сообщил огорошенной таким известием публике господин президент, начало работ откладывается — временно, до тех пор, пока упомянутый район не будет полностью очищен от хищников силами армейских подразделений и местных охотников. В заключение своей короткой речи его превосходительство выразил надежду на то, что имевший место прискорбный инцидент никоим образом не повлияет на перспективы дружбы и сотрудничества великой России и молодой африканской республики, после чего удалился.

Нечего и говорить, что с тех пор представители великой России не видели ни президента М’бутунга, ни специалиста по снабжению Саранцева, ни лощеного араба, который увез его в гости к крокодилам. На четвертый день вынужденного безделья, особенно тягостного из-за жары, насекомых и отсутствия элементарных бытовых удобств, к его превосходительству была направлена депутация. Результатом этого демарша стало неожиданное переселение всей компании в одно помещение, как снаружи, так и изнутри более всего напоминавшее хлев, да вдобавок еще и запираемое на замок. Потом где-то неподалеку началась пальба и взрывы, строителей вывели из сарая и буквально забили прикладами в грузовик, который доставил их сюда. Кормили их скудно, поили и того хуже, о бане и прогулках не было и речи; словом, это был плен в одном из худших своих вариантов.

На вопрос, почему никто даже не попытался бежать, Юрию ответили: «А куда?» Якушев имел что возразить, но предпочел не затевать дискуссию. Вероятно, в тот момент он уделил недостаточно внимания контролю над лицевыми мускулами, потому что один из собеседников, указав на лежащего в углу без сознания человека с рукой в самодельном лубке, мрачно произнес: «Вон один уже добегался». Далее последовал рассказ о том, как упомянутый гражданин, без особых усилий разобрав тростниковую кровлю, выбрался наружу и отправился, по его собственным словам, на разведку. Его поймали на третьей минуте этой «разведки», жестоко избили, сломав при этом руку, и бросили обратно в сарай, даже не подумав оказать хотя бы самую элементарную медицинскую помощь. Еще двое заложников страдали от какой-то местной болячки наподобие лихорадки — естественно, сделать им прививки никто не позаботился, — а остальные были просто вымотаны до предела и основательно истощены.

Подавив естественный порыв заняться распределением обязанностей и совместной выработкой диспозиции предстоящего сражения, Юрий ограничился простейшими инструкциями: когда начнется, ваше дело — добежать до грузовика и забраться в кузов. Его спросили, что, собственно, должно начаться; он ответил: «Когда начнется, поймете». Тогда его спросили, куда он намерен двинуться, когда все заберутся в грузовик, и он, перестав сдерживаться, ответил классическим: «На волю, в пампасы!» После этого дискуссия увяла; самые активные еще какое-то время интересовались московскими новостями, но вскоре затихли и они, погрузившись в уже ставшую привычной растительную полудрему.

И вот теперь события, похоже, сдвинулись с мертвой точки. Как и предсказывал своим новым знакомым Юрий, что-то действительно началось — правда, совсем не то, чего он с нетерпением ждал.

Он лежал, наблюдая за шарящим по сараю конвоиром из-под опущенных век и все больше укрепляясь в уверенности, что тот ищет именно его. Он подумал, не устроить ли бузу прямо сейчас. Разделаться с парой полусонных охранников труда не составит, но что потом? Прорываться с этой компанией инвалидов сквозь запертые ворота? Таранить их одним из имеющихся в лагере джипов? Или в одиночку затеять против «бурундуков» истребительную войну а-ля Джон Рембо? Все эти варианты никуда не годились — от них за версту разило «Норд-Остом», когда при штурме здания погибло сто тридцать из девятисот заложников, — и Юрий решил не торопить события.

Луч фонаря уперся ему в лицо. Конвоир наклонился и, прежде чем потрепать Юрия за плечо, упер ему в лоб ствол пистолета. Пистолет был серьезный — полуавтоматический «кольт 1911 А1», разработанный на заре прошлого века, усовершенствованный в двадцать третьем году, с тех пор выпускающийся без каких-либо конструктивных изменений и до сих пор пользующийся непреходящей популярностью у любителей оставлять в телах врагов дырки как можно большего диаметра. Проверять, во что может превратить его серое вещество пуля сорок пятого калибра, у Юрия не было ни малейшего желания, и он покорно встал со слегка припорошенной соломой твердой земли, не забыв поднять руки.

Оказалось, что его благоразумие не было напрасным: снаружи, грозно ощетинившись автоматными стволами, его поджидало целых пять человек. Его заставили заложить руки за голову и погнали в сторону штабной палатки. Здесь, в озаряемом мигающей электрической лампочкой брезентовом шатре, его поджидал старый знакомый — майор Бвамбе.

— Ты слишком много лгать, — без предисловий перешел он к делу. — Твоя имя нет в контракт, твоя — самозванец.

— Это какая-то ошибка, — заявил Юрий. — У вас тут сплошная путаница: президента нет, строительства нет, меня в списке завербованных тоже нет… А должен быть!

— Моя сильно сомневаться, — сделал встречное заявление майор. — Ты не иметь контракт и приехать позже других. — Выставив перед собой руку, он принялся загибать пальцы. — Ты иметь на рука татуировка — автомат, парашют… Ты служить в воздушный десант, правильно? Ты больше похож на «зеленый берет», чем на инженер! А я прямо вчера потерять грузовик с двенадцать воины. Послать их за продовольствие и потерять. Они не вернуться и не отвечать на вызов по радио. Вместо них приходить ты — без багаж, без оружия, но живой и крепкий. Твоя не съесть лев, не покусать змея, ты не умереть от жажда… Как?

«Надо же, — подумал Якушев, — с виду обезьяна обезьяной, вылитый шимпанзе, а как соображает!»

— Не знаю, — сказал он вслух. — Думаю, мне просто повезло.

— А я думать, ты большой хитрец. И еще — очень большой, серьезный проблема. И я придумать, как ее решать. — Майор Бвамбе взял со стола и продемонстрировал Юрию неожиданно дорогой, чуть ли не профессиональный цифровой фотоаппарат. — Ты знать, что это такое, верно? Мы будем снимать кино. Тут есть такой функций — снимать видео. Эти плохой люди в столица не хотеть дать нам деньги за пленный. Их надо немножко торопить, я так думать. Мы будем снимать твой казнь на этот камера, отправлять им видео, и они скоро-скоро платить. Так мы решить сразу два проблема — ты и деньги.

— А потом твоя брать деньги и быстро-быстро бежать из страна, — копируя манеру речи собеседника, продолжил Юрий. — Как президент М’бутунга.

Судя по вороватому взгляду, брошенному майором Бвамбе на конвой, реплика Якушева угодила не в бровь, а в глаз.

— Я заботиться о мой народ, — надменно сообщил он.

— Значит, выкуп пойдет на строительство школ и больниц, — с понимающим видом поддакнул Якушев. — А может, железной дороги? Впрочем, это не мое дело, верно?

— Совсем верно, — кивнул обритой наголо головой Бвамбе. — Зачем считать чужие деньги, когда скоро-скоро умереть?

— На вашем месте я бы так не торопился, — сказал Юрий. — А вдруг я не один? А вдруг у меня есть выгодное предложение? Вы спросили, кто я. Я готов ответить при условии, что вы в свою очередь ответите на один мой вопрос. Сами подумайте, майор, что вы теряете? Все равно я, как вы выразились, скоро-скоро умереть.

— Бон, — подумав, согласился майор Бвамбе, — хорошо. Если я знать ответ, я сказать. А какой предложение?

— Миллион евро, — ничем не рискуя, поскольку рисковать было уже нечем, брякнул Якушев. — За одного из ваших пленников. Остальные меня не интересуют. Я прибыл сюда по просьбе семьи месье Саранцева, который значится в ваших списках как специалист по снабжению. Они готовы заплатить за его освобождение миллион, а я готов поделиться…

— Поделиться? — удивился майор.

— Простите, я оговорился. Я готов отдать его вам при условии, что вы сохраните мне жизнь.

Вспыхнувший было в глазах майора алчный огонек вдруг погас, подтвердив худшие предположения Юрия. Выяснить, что сталось с Саранцевым, было частью полученного задания, и он не мог вернуться к генералу Алексееву с голословным докладом, основанным на не слишком правдоподобных показаниях свидетелей, которые сами ничего не видели, а получили информацию из уст старого жулика Машки.

— Саранцев? — переспросил Бвамбе и, получив утвердительный ответ, тяжело вздохнул. — Саранцев нет. Совсем нет. Почему ты не спросить свои земляки, пока сидеть с ними в тюрьма?

— Я спросил, — признался Юрий. — А они в ответ рассказали глупую историю о каком-то крокодиле. Тогда я подумал, что вы по каким-то причинам держите его отдельно. Я прав?

— Ты ошибаться, — сказал Бвамбе. Судя по тону, он был сильно огорчен потерей целого миллиона евро, который мог бы получить, не ударив палец о палец. Взяв со стола фотоаппарат, он протянул его Юрию. — Смотреть сам. Хозяин этот камера — твоя Саранцев. Я найти ее в кабинет М’бутунга, когда тот бежать. Я не знать зачем, но этот наемник, Аль-Фахди, застрелить его, сфотографировать и принести камера М’бутунга. Я думать, М’бутунга дать ему такой приказ. Потом М’бутунга застрелить араб и рассказать твои земляки сказка про большой злой крокодил.

Юрий просматривал снимки, чувствуя затылком прикосновение пистолетного ствола. Ствол был не холодный, а теплый, как все в этих насквозь прожаренных никогда не остывающим солнцем местах, но на убойную силу пули это, к сожалению, никак не влияло. Снимки были как снимки — просто иллюстрации к путевому дневнику человека, впервые попавшего в Африку и восторженно фотографирующего все, что попадется на глаза. Один из кадров запечатлел аэропорт Лумбаши таким, каким тот был до обстрела с воздуха и танковой атаки. Далее следовало несколько панорамных снимков саванны, а затем — серия сделанных крупным планом фотографий человека, убитого выстрелом в затылок. Лицо этого человека было Юрию хорошо знакомо — его портрет он видел еще в Москве, получая инструкции от генерала Алексеева. Вероятность инсценировки была близка к нулю ввиду ее полной бессмысленности, так что о Саранцеве, видимо, и впрямь следовало забыть.

— Нет Саранцев, — отнимая у него камеру, подвел неутешительный итог майор Бвамбе, — нет миллион евро, нет твоя сохранить жизнь.

— А если за меня тоже заплатят? — спросил Юрий.

Иссиня-черная физиономия майора скривилась в пренебрежительной ухмылке.

— Кто платить за наемник? Кто отдать много деньги за жизнь человека, который сам ею не дорожить?

— Туше, — сказал Якушев, отдавая должное опыту собеседника и его способности к логическому мышлению.

Переговоры явно зашли в тупик, и, честно говоря, надеяться теперь оставалось только на желтые ботинки — вернее, на то, что их новый владелец до сих пор находится где-то здесь, в лагере. Да и эта надежда, если разобраться, представлялась достаточно зыбкой. Данилыч не пойдет на штурм без разведки; разведка требует времени, а как раз его-то, похоже, и не осталось. Кто же мог знать, что и. о. президента майору Бвамбе приспичит устраивать казнь ни свет ни заря? Не терпится ему, до утра подождать не мог…

— Может быть… — начал Юрий.

— Нет, — отрицательно качнув лоснящимся черепом, отрезал майор, — не может быть. Ты не иметь, что мне предложить. Ты не уметь хорошо лгать, не уметь торговаться. Ты — воин и умереть, как воин.

— Уж я постараюсь, можешь не сомневаться, — по-русски ответил Якушев.

После взрыва, заставившего Дашу вздрогнуть и насторожиться, в поселке начали стрелять. Где-то через минуту отдельные хлопки и короткие очереди слились в сплошной яростный перестук, а по истечении еще нескольких мучительно долгих секунд Даша поняла: что-то пошло не так и, если ей суждено увидеть обещанную мужем зеленую ракету, произойдет это только после того, как там, внизу, все кончится.

Юрка Якушев сто раз говорил ей, что в бою Роман Быков один стоит взвода, если не целой роты, и она не просто верила, а твердо знала, что так оно и есть — ну, по крайней мере, теоретически. Практика же неоднократно доказывала, что ее драгоценный супруг не изготовлен из легированной стали, как мог бы подумать человек, наслушавшийся восторженных речей Якушева, а зачат обыкновенным, естественным порядком и сделан, как все простые смертные, из плоти и крови. Плоть его была закалена и жестка, как волокна твердой древесины, но оставалась уязвимой для огня и металла. С учетом плотности стрельбы, доносившейся из-за гребня холма, шансы на то, что, сидя здесь, Даша чего-нибудь дождется, представлялись ничтожными. Какая уж там ракета!..

Все это она додумывала, уже усевшись за руль и терзая стартер. Мотор завелся, огласив ложбину сердитым ревом, и ровно заурчал. Даша включила фары, воткнула первую передачу и дала газ. Педали здесь были непривычно тугие, с очень большим ходом, и, когда Даша чересчур резко бросила сцепление, грузовик конвульсивно дернулся и едва не заглох. Она увеличила подачу топлива, двигатель снова взревел, как разбуженный посреди зимней спячки медведь, и тяжелый трехосный «мак», хрустя соскальзывающими с капота и ложащимися под колеса ветвями, тяжело пополз к дороге.

А что такого, сказала она себе, вертя большой непослушный руль и до боли в глазах вглядываясь в освещенное фарами каменистое дно заросшей колючим кустарником ложбины. Что я такого сделала? Сказано было: от машины ни на шаг. Вот она я, вот машина — что не так? Сказано было: жди зеленую ракету, — я и жду. Никто ведь не говорил, что по ходу ожидания мне нельзя сидеть за рулем и потихонечку ехать, правда?

Не доезжая до гребня, она выключила фары. В небе горел прожектор полной луны; почитать газетку при таком освещении вряд ли удалось бы, но светлая лента дороги впереди машины была видна превосходно, и Даша, переключив передачу, поехала быстрее.

Перевалив гребень, она поняла, что шансов дождаться зеленой ракеты на деле еще меньше, чем ей казалось минуту назад. Над поселком лениво качались подсвеченные оранжевым пламенем дымы, в темноте, скрещиваясь и чуть ли не переплетаясь, носились светящиеся пунктиры трассирующих пуль. Даша заметила короткую неяркую вспышку, над тростниковыми крышами вспухло новое облако дыма, а мгновением позже в уши толкнулся тугой громовой раскат очередного взрыва.

— Мамочка, — жалобно сказала Дарья Алексеевна Быкова, переключаясь на четвертую передачу.

Хлопая дырявым тентом и волоча за собой посеребренное луной облако пыли, тупорылый армейский «мак» мчался вниз по склону холма. Приблизившись к палатке КПП на въезде в поселок, Даша едва преодолела желание зажмуриться, но, вопреки ее ожиданиям, никто не выскочил ей наперерез из темноты, паля из автомата по кабине.

Въехав в поселок, она была вынуждена снова включить фары, чтобы не заплутать в путанице лунного света и глубоких черных теней и не закончить путь, врезавшись во что-нибудь массивное. С выбором направления проблем не предвиделось. Роман не обманул, говоря, что местонахождение «парадного подъезда» Даша определит без труда: «подъезд» был там, где Быков, а Быков — там, где стреляли.

Фары выхватили из темноты небольшую группу солдат, бежавших впереди в попутном направлении. Один из них тащил под мышкой длинную трубу противотанкового гранатомета. Услышав позади себя хриплое рычание мощного мотора, «бурундуки» обернулись, посторонились, давая дорогу, и замахали руками — просили подбросить, торопясь поспеть к месту событий раньше, чем кончится увеселение. Эти ребята, в особенности тот, который с гранатометом, очень не понравились Даше, поскольку все навешенное на них железо предназначалось для ее драгоценного супруга. Сунув руку под сиденье, где стоял обнаруженный Романом Даниловичем ящик, она достала гранату, вынула, на пару секунд бросив руль, чеку и, поравнявшись с голосующими «бурундуками», выбросила гранату в открытое окно. Темнота позади грузовика озарилась оранжевой вспышкой, от грохота заложило уши; боковое зеркало слева от Даши вдруг сорвалось с кронштейна и, обогнав машину, улетело куда-то во мрак, по крыше кабины что-то лязгнуло, и что-то лохматое, дымящееся, упав с ночного неба на дорогу перед грузовиком, в мгновение ока исчезло под колесами.

Впереди над крышами хижин дрожало мутно-оранжевое дымное зарево. Палили именно там, и Даша вдруг поняла, что в течение какого-то времени слышит не столько перестрелку, сколько басовитый, прерывистый, частый грохот, сквозь который едва пробивается треск автоматных очередей. Она еще терялась в догадках о происхождении этого оглушительного, заставляющего сердце проваливаться в пятки звука, когда грузовик выкатился на площадь перед беленым домиком штаба, то есть в самое пекло.

Тростниковая крыша штаба весело пылала, заливая площадь дрожащим оранжевым светом, из окон рвалось злое рыжее пламя. На этом фоне темным силуэтом выделялся косо осевший на простреленных шинах пикап, в кузове которого был установлен счетверенный крупнокалиберный пулемет. За пулеметом находился Быков; сгорбившись за броневым щитком, на котором светлела беспорядочная россыпь оставленных пулями округлых вмятин, он вел беглый огонь по залегшему противнику. Четыре ствола плавно поворачивались из стороны в сторону, поливая площадь свинцом; земля кипела, вздыбливаясь сотнями пылевых фонтанов, стены хижин взрывались брызгами сухой глины, в воздухе реяла солома, косым медленным дождем осыпаясь на землю. Что-то взорвалось, выбросив в темное небо клубящийся, распухающий гриб черного с рыжими огненными прожилками дыма, от места взрыва, вопя, бросились врассыпную темные сгорбленные фигуры, и Даша заметила, что на некоторых горит одежда. Изрыгающие смерть грохочущие стволы проводили бегущих, и те упали один за другим, исполнив напоследок короткую пляску смерти. Затем пулеметчик заметил грузовик и, не отпуская гашетку, начал наводить свою чудовищную молотилку на новую цель. Холодея, Даша поняла, что ирония судьбы вот-вот обернется горьким сарказмом, но тут зенитная счетверенка захлебнулась и умолкла. «Узнал, — с неимоверным облегчением подумала Даша, круто выворачивая руль, чтобы не врезаться в горящий остов какой-то машины. — Как же это он ухитрился?»

Двигатель грузовика продолжал рычать и завывать, гудело пламя, трещали, выбрасывая в ночь целые тучи мельтешащих, гаснущих на лету искр, рушащиеся балки, кто-то протяжно, на одной ноте, орал в темноте, но после грохота пулемета все это казалось мертвой тишиной. Даша с удивлением осознала, что больше не слышит стрельбы, но обрадоваться не успела: над бортом лежащего на боку посреди площади перевернутого джипа почти одновременно выросли черные силуэты четырех человеческих голов.

Протрещала короткая автоматная очередь, по броневому щитку умолкшей счетверенки залязгали пули, рыжее пламя длинным дрожащим бликом заиграло на увенчанной тяжелым остроконечным набалдашником стальной трубе. Даша уже не первый год была замужем за офицером воздушно-десантных войск и хорошо знала, что такое РПГ. Ударив по тормозам, она распахнула дверцу и, выпрямившись во весь рост на подножке, метнула гранату. Позиция для броска была выбрана не самая удобная, да и метанием в цель различных предметов Даша никогда не увлекалась, отдавая предпочтение изучению и оттачиванию приемов ближнего боя. В результате стальное яйцо упало на землю, не долетев до цели, и лопнуло со страшным грохотом почти в десяти метрах от перевернутого джипа. Взрывная волна опрокинула джип, швырнув его на землю кверху колесами, и сбросила Дашу с подножки, едва не перевернув заодно и грузовик.

Падая, Даша больно ударилась обо что-то сначала локтем, а потом и головой, едва не потеряв сознание. Какое-то время она неподвижно лежала в теплой пыли, не в силах пошевелиться. Вокруг опять гулко стучали автоматные очереди, кто-то вдруг заверещал нечеловеческим голосом и сразу умолк; раскатисто хлопнул одиночный выстрел, и наступила относительная тишина. Подобрав под себя руки, Даша оттолкнулась от земли и сумела подняться на четвереньки. Грузовик с распахнутой дверцей стоял в метре от нее, как ни в чем не бывало ворча работающим на холостых оборотах мотором. Там, в кабине, остался ее автомат, до которого нужно было добраться, и чем скорее, тем лучше.

Повернув голову, она поняла, что опоздала. На фоне горящего дома виднелся темный силуэт идущего к ней через площадь человека. Человек шел неторопливо, держа наперевес автомат, и отсветы пламени играли на его лоснящемся от пота, черном, как сапожная вакса, лице. «Вот и все», — отстраненно подумала Даша и нечеловеческим усилием воли заставила себя встать и выпрямиться во весь рост: умирать, стоя на четвереньках, вдруг показалось ей унизительным.

Майор Бвамбе набросил на шею ремешок фотоаппарата и отдал конвою короткий приказ на местном наречии. Юрия грубо схватили за руки и завели их за спину. Почувствовав запястьями шершавое прикосновение грубой пеньковой веревки, Якушев напряг мышцы. Трюк был старый, общеизвестный, но на этот раз он сработал: когда, затянув узел, конвойный отступил в сторону, веревка лежала на запястьях Юрия достаточно свободно, чтобы при известной доле терпения и ловкости из нее можно было выпутаться.

Ухватив с двух сторон за плечи, охранники вытолкнули его наружу и погнали в обход палаток, хижин и навесов к свободному пятачку у подножия скальной стены. Небо над котловиной, в которой расположился лагерь, уже начало наливаться бирюзой — близился рассвет, увидеть который по замыслу майора Бвамбе Юрию было не суждено. Как обычно, Якушев имел на этот счет собственное мнение, но справедливости ради должен был признать, что шансов на победу в этом споре у майора намного больше. Время шло, Быкова все не было, и это означало, что присвоенные начальником патруля желтые ботинки завели-таки Данилыча куда-то не туда — как любил выражаться он сам, «не в ту степь».

У подножия скалы обнаружилась неглубокая, едва по колено, яма, выдолбленная в каменистом грунте. Юрия столкнули вниз. Выпрямившись, он увидел, как из-за какого-то сарая, переваливаясь на неровностях почвы, выкатился «хаммер» с установленным в кузове «браунингом» пятидесятого калибра. Вездеход подъехал к месту казни и остановился в десятке метров от приговоренного. Двигатель продолжал работать, включенные фары, слепя глаза, освещали место казни. У пулемета уже возился, позвякивая железками, чернокожий стрелок. Майор Бвамбе явно не собирался шутить; напротив, преемник беглого президента Машки делал все возможное, чтобы отснять эффектный, зрелищный видеоролик, который убедит зрителей в серьезности его намерений.

Упомянутый господин в окружении заспанной свиты стоял поодаль, приводя в боевую готовность фотоаппарат Саранцева. Нажав кнопку затвора, он поводил объективом из стороны в сторону, затем проверил, что получилось, и удовлетворено кивнул: камера работала как надо, и сам он не напортачил, выбирая режим.

Соскользнувшая с запястий Юрия веревка бесшумно и незаметно для окружающих упала на дно ямы. Пулеметчик, приоткрыв рот от внимательности, смотрел на майора в ожидании сигнала. Момент был далеко не идеальный, но другой возможности могло уже не представиться. Ждать было больше нечего — Юрий и так тянул слишком долго, усугубляя и без того аховое положение. Он подобрался, готовясь к прыжку, и тут за воротами, которые были отлично видны с того места, где он стоял, раздался протяжный, требовательный гудок автомобильного клаксона.

Часовой на вышке у ворот что-то закричал, размахивая руками. Участники казни, начиная с майора Бвамбе и кончая пулеметчиком, как по команде, повернули головы в ту сторону. Ворота уже открывались, протяжно скрипя ржавыми пудовыми петлями; в расширяющейся щели между створками блеснули тусклые фары, зарычал мощный дизельный мотор, и в открывшийся проем, задев бампером левую створку, вполз хорошо знакомый Юрию трехосный армейский «мак».

Собравшись с духом (поскольку о силах говорить уже не приходилось), Даша размахнулась и нанесла удар. Удар был блокирован — небрежно, весьма эффективно и как-то неожиданно мягко, словно противник не хотел причинить ей боль.

— Ну все, все, — прогудел знакомый голос, — хватит уже, вояка! Враг разбит, победа за нами — угомонись!

— Боже мой, — не зная, верить глазам, которые по-прежнему видели жуткую черную рожу, на которой блестели только белки глаз да крепкие ровные зубы, или ушам, утверждавшим, что это чернокожее страшилище разговаривает голосом мужа, ахнула Даша. — Ромка, это ты?

— Я, я, — с какой-то странной интонацией подтвердил Быков, неторопливо задвигая за спину висящий на ремне автомат.

Вполне естественное побуждение броситься на шею любимому мужчине как-то внезапно сменилось не столь предсказуемым, но зато куда более сильным желанием отодвинуться на безопасное расстояние. Секундное колебание решило дело: протянув длинную, как мачта, ручищу, Ти-Рекс неожиданно ухватил возлюбленную за шею. Сопротивляться ему было все равно что пытаться состязаться в силе с гидравлическим кузнечным прессом, и Даша не успела опомниться, как очутилась в довольно странной и унизительной позе: согнувшись в поясе под прямым углом, с зажатой под мышкой у мужа головой. Эта поза показалась ей подозрительно знакомой; она попыталась вспомнить, что, собственно, это ей напоминает, но не успела: отвечая на незаданный вопрос, жесткая, как асфальт, ладонь подполковника ВДВ Быкова стремительно и мощно вошла в соприкосновение с ягодичными мышцами супруги — с обеими сразу, благо размер ладони это позволял. Раздался звучный, как пистолетный выстрел, хлопок, взлетело облачко подсвеченной пламенем пожара пыли.

— Ай! — вскрикнула Даша. — Больно! Быков, ты озверел?

— А ты не озверела? — ровным голосом спросил Роман Данилович, отводя руку с явным намерением повторить сомнительный с точки зрения педагогической науки, но весьма эффективный воспитательный прием. — Я где велел находиться? Тебе что было сказано делать? — Он поколебался, держа на весу ладонь, а потом со слегка разочарованным вздохом отпустил зажатую под мышкой голову жены, позволив той выпрямиться. — Совсем чокнулась, — сказал он безнадежно. — А если бы у меня патроны не кончились? Тебя же по всей деревне пришлось бы собирать!

— Ах, патроны! — Даша сделала незаконченное движение рукой, явно в самое последнее мгновение под влиянием пресловутой женской гордости передумав тереть онемевший зад. — Так ты, стало быть, решил закончить дело вручную?

— Не доводи до греха, — коротко глянув на нее из-под насупленных бровей, буркнул Роман Данилович.

— Ладно, — поняв, что сейчас не время восстанавливать грубо попранное мужем гендерное равенство, сказала Даша и, не удержавшись, все-таки потерла пострадавшие от мужского шовинизма филейные части. — Яс тобой дома поговорю… Надо же, что придумал! Якушев, что ли, подучил? Кстати, где он, этот умник?

— То-то и оно, — непонятно ответил Роман Данилович, копаясь в наколенном кармане. — Это вот и есть самое интересное. Гляди. — Вынув из кармана, он включил и протянул Даше спутниковый навигатор. — Если верить этой хреновине, он прямо тут, на площади.

— Ранен или?.. — испугалась Даша. — Ты его видел?

— Да то-то, что нет! — Роман Данилович в двух словах рассказал, как, следуя показаниям мудреного прибора, вместо тюрьмы забрел прямиком в спящую казарму, откуда едва унес ноги. — Сроду я этой электронике не верил, — заключил он. — И Юрке сразу сказал, что его план — ерунда на постном масле. Мне эта его затея с самого начала не нравилась.

Даша всмотрелась в дисплей, рассеянно сунула навигатор мужу и принялась вертеть головой, словно что-то ища вокруг себя.

— Ты чего? — забеспокоился Быков.

— Чего, чего… — передразнила Даша. — Это тебе не беззащитных женщин избивать, товарищ подполковник! Мог бы, кажется, и сам сообразить, что маячок у человека в ботинке и сам человек — не одно и то же… Да вот, пожалуйста!

Сказав так, она с победным видом указала на торчащие из-под перевернутого джипа ноги в крепких походных ботинках песочного цвета. Камуфляжная штанина на левой ноге задралась, обнажив шоколадно-коричневую голень, которая в разжиженной отсветами пламени темноте казалась черной, как головешка, и лоснилась, как густо покрытый смазкой поршень.

— Ах ты жулик! — приглядевшись, ахнул Ти-Рекс. — Ах ты Бармалей!

В три гигантских шага очутившись около джипа, он наклонился и, ухватив за лодыжки, потащил обладателя желтых ботинок из-под машины. Даша с брезгливой гримаской пожала плечами: она никогда не одобряла осквернения трупов и даже не подозревала, что ее любимый супруг, оказывается, имеет склонность к этому нехорошему делу. Оказалось, однако, что на этот раз ошибся не Быков, а она. «Труп» поначалу цеплялся за что-то внутри перевернутой машины, так что на первый взгляд могло показаться, что его придавило, потом начал брыкаться, а когда стало ясно, что человек, держащий его за ноги, силой мало уступает бульдозеру и способен голыми руками выкорчевать дерево, решил прибегнуть к оружию. Когда Быков, свирепо сопя, выволок его из-под джипа, в руке у «покойника» обнаружился пистолет, ствол которого был направлен на Романа Даниловича. Даша вскрикнула, разглядев эту деталь; «труп» нажал на спусковой крючок, а в следующее мгновение Быков, наклонившись еще ниже, отвесил ему тяжелую затрещину. Даше на миг почудилось, что у пленного отлетела голова, но это была всего лишь иллюзия. Зато пистолет, чуть было не сделавший ее вдовой, действительно взлетел высоко в ночное небо и, описав над площадью широкую дугу, исчез в темноте. Оттуда послышался короткий лязг, свидетельствовавший, что пистолет ударился обо что-то металлическое, но никто из присутствующих даже не посмотрел в ту сторону: у всех были другие, куда более насущные дела и заботы.

— В пистолете есть такая хреновина, называется предохранитель, — сообщил своему пленнику Роман Данилович, сгребая его за грудки и поднимая в воздух, так что лицо африканца оказалось на уровне его лица, а ноги повисли сантиметрах в пятнадцати от земли. — У э ля рюс? — внезапно перейдя на французский и тем немало удивив жену, вдруг свирепо зарычал он, встряхнув пленника, как пустой мешок. — У э ля рюс?! Колись, бурундук, пока я тебе твою черную кочерыжку пополам не расколол!

Пленник что-то быстро забормотал, суча ногами в воздухе и совершая осторожные, чтобы, упаси бог, не были восприняты как попытка оказать сопротивление, движения руками.

— Что он говорит? — обернувшись к жене, беспомощно спросил Ти-Рекс. — Ни словечка не разберу!

— Откуда я знаю? — снова пожала плечами Даша. — Это ж ты у нас полиглот! Даже не подозревала, что ты владеешь французским!

— От Юрки нахватался, — признался Быков, продолжая держать пленника на весу. — С кем поведешься, от того и наберешься. — Он поставил нового владельца желтых ботинок на землю, развернул лицом к грузовику и легонько хлопнул ладонью между лопаток: — Давай шевели фигурой, Иван Сусанин!

Любитель щеголять в чужой обуви не понимал по-русски и, скорее всего, никогда не слышал об Иване Сусанине, но Даша была вынуждена признать, что ее супруг умеет-таки договариваться с людьми. Возможно, он не сумел бы найти общий язык с профессором Гарварда, Сорбонны или даже МГУ, но чернокожий начальник патруля понял его превосходно. Получив мощное начальное ускорение, «бурундук» устремился к грузовику с таким сильным креном на нос, что лишь с огромным трудом сумел устоять на ногах, выровнять бег и затормозить в метре от распахнутой дверцы кабины. Здесь он обернулся, подняв руки высоко над головой в знак отсутствия дурных намерений, после чего забрался в машину и притих, как мышка. Единственное, что он себе позволял, — это вертеть головой, высматривая других бойцов захватившего поселок воинского подразделения. Никого не обнаружив, он воззрился на карабкающегося в кабину Быкова с благоговейным ужасом.

— Не дрейфь, бурундук, — усаживаясь за руль, сказал ему Роман Данилович, — солдат ребенка не обидит… если, конечно, эти ботинки ты не с покойника ободрал. А?

Указав на ботинки, он соорудил из пальцев правой руки подобие пистолета и сделал вид, что стреляет. Пленник, чьи умственные способности явно обострились перед лицом смертельной угрозы, отчаянно замотал головой, а затем сделал интернациональный, понятный любому цивилизованному человеку в любой точке планеты жест, сложив указательные и средние пальцы обеих рук крест-накрест и посмотрев на Быкова сквозь образовавшуюся решетку испуганно вытаращенным глазом.

— Ну, гляди, — сказал ему Роман Данилович, — я ведь проверю.

Шестерни коробки передач душераздирающе заскрежетали, дизельный мотор сердито взревел, и тяжелый армейский грузовик, хрустя обломками и огибая препятствия, выкатился с площади. Когда производимые им звуки стихли в отдалении, на площадь начали по одному и парами выходить уцелевшие в ночном побоище воины беглого президента Машки. Некоторые все еще были при оружии, но организовать погоню никто из них почему-то не торопился.

Над восточным краем горизонта уже начала разгораться полоска рассвета, когда Быков остановил грузовик перед крутым поворотом дороги. Прихватив автомат и бинокль, он выбрался из кабины, пересек освещенное фарами пространство и исчез в темноте. Там один раз негромко стукнул потревоженный его ногой камешек, и снова наступила тишина. Даша сидела у правого окошка, сжимая в руке пистолет, ствол которого упирался в бок «Ивана Сусанина». Курок пистолета был взведен, палец Даши лежал на спусковом крючке, и пленник, явно придерживавшийся невысокого мнения о способности женщин управляться с огнестрельным оружием, боялся лишний раз вздохнуть, чтобы ненароком не спровоцировать выстрел.

Через десять минут Роман Данилович вернулся.

— Не соврал бурундук, — сообщил он, деловито обвешиваясь гранатами. — Там лагерь — стена, ворота, пулеметная вышка. Ты жди здесь и держи этого обормота на мушке. Если с Юркой что-нибудь случилось, я его, Бармалея, лично на ленточки для бескозырок порву.

— Нет уж, товарищ подполковник, — воинственно заявила Даша, — одного я тебя больше никуда не пущу.

— Мало я тебе всыпал, — констатировал Быков. — Ну, ничего, это еще можно исправить.

— А ты не мог бы на минуточку перестать корчить из себя супермена и послушать, что тебе говорят? — спросила Даша.

Они спорили немного дольше, чем минуточку, но в конце концов Быков капитулировал.

— Ладно, — проворчал он, — считай, твоя взяла. Скажи только, что я стану делать, если с тобой что-нибудь случится?

— Ничего со мной не случится, — отмахнулась Даша. — Я имею в виду, ничего такого, чего не может случиться в Рязани, в Москве или в любом другом месте. Подумаешь! Найдешь себе другую, из местных. Видал, какие они тут… гм… голосистые? В смысле топлес. А за такого кавалера, как ты, любая с радостью пойдет. Если захочешь, наберешь себе в ближайшей деревне хоть целый гарем.

— Тьфу, — сказал Роман Данилович.

Спустя еще пять минут грузовик затормозил на освещенном прожектором пятачке у закрытых ворот лагеря и требовательно просигналил. Пулеметчик на вышке всмотрелся в машину и, узнав ее, помахал рукой часовому внизу. Лязгнул отодвинутый засов, и ворота начали открываться, протяжно скрипя ржавыми железными петлями. Тяжелый трехосный «мак» взревел мотором и так энергично устремился в открывшийся проем, что задел бампером не успевшую открыться до конца створку, заставив державшегося за нее «бурундука» с испуганным и сердитым криком отскочить в сторону.

На въезде в лагерь водитель грузовика лихо газанул, а потом, то ли испугавшись удара о створку ворот, то ли по какой-то иной причине не менее лихо тормознул. Клюнув носом и подняв целую тучу пыли, машина замерла, блокировав собой проезд. Закрыть ворота, пока она там стояла, тоже не было никакой возможности; на водителя заорали со всех сторон, требуя убрать грузовик от ворот, стартер закудахтал на весь лагерь, но заглохший двигатель почему-то не пожелал завестись. Дверца кабины открылась, и оттуда, виновато разводя руками, выбрался водитель, к удивлению присутствующих оказавшийся не темнокожим воином в камуфляже, а молодой белой женщиной, одетой довольно легкомысленно. На ней была широкополая панама, легкий топик, шорты и тяжелые походные башмаки; на боку висела маленькая матерчатая сумка, в которой вряд ли могло поместиться что-то более тяжелое и объемное, чем кошелек и пачка сигарет. Гибкую талию охватывал слабо затянутый кожаный ремень, на котором, оттягивая его книзу, висела кобура, на фоне хрупкой женской фигуры казавшаяся чересчур крупной и громоздкой.

Это странное явление не могло не привлечь внимания всех, кто в этот ранний час бодрствовал и находился поблизости. Вокруг грузовика начала собираться оживленно гомонящая толпа. Женщина что-то объясняла, жестикулируя обеими руками; ее не понимали, да и не особенно стремились понять: куда интереснее было рассмотреть ее поближе и по возможности потрогать. Первая же рука, протянувшаяся с целью осуществить это намерение, была отброшена с возмущенным возгласом, который вызвал вполне предсказуемый взрыв веселья: дамочка явно не понимала, куда ее занесла нелегкая, и в самое ближайшее время ей предстояло очень много узнать о том, какой на самом деле иногда бывает жизнь.

Майор Бвамбе никоим образом не возражал против небольшого развлечения, посланного его подчиненным благосклонной судьбой, но полагал, что с этим следует чуточку повременить. Как лицо, облеченное властью, он оказался перед хлопотной необходимостью сделать несколько дел одновременно: закончить показательную казнь, разобраться, каким образом сюда попала иностранка, да еще и на том самом грузовике, который пропал, отправившись на поиски провианта, выяснить, куда подевались его люди, уехавшие на этом самом грузовике, и навести в лагере порядок, заставив кого-нибудь убрать, наконец, проклятую колымагу и закрыть ворота.

Он обернулся, чтобы отдать распоряжения конвою и пулеметчику, а заодно посмотреть, как там приговоренный, и замер с открытым ртом: приговоренный исчез, оставив на память о себе только пустую яму. Тревожный возглас не успел сорваться с губ майора: чья-то рука, протянувшись сзади, намертво запечатала ему рот. Последовал короткий, резкий рывок, раздался негромкий хруст шейных позвонков, и временно исполняющий обязанности президента республики Верхняя Бурунда майор Бвамбе почти одновременно распрощался с жизнью, чужим фотоаппаратом, с помощью которого рассчитывал запечатлеть сцену расстрела, и своим пистолетом. Сопровождавшие его официальные лица были перебиты раньше, чем успели осознать происходящее; подобрав с земли автомат, Якушев выпрямился и недобро усмехнулся, увидев спину пулеметчика, который, ничего не подозревая, продолжал наблюдать за разыгрывающейся у ворот сценой.

Там, у ворот, происходили довольно занятные вещи. Один из окруживших грузовик солдат уже возился в пыли, под хохот товарищей пытаясь отличить верх от низа и собственные ноги от собственных же рук. Второй стоял в странной позе, согнувшись пополам, с заломленной за спину рукой; Даша дала ему пинка, одновременно отпустив его запястье, и бравый воин головой вперед улетел в толпу. Не переставая смеяться и живо обсуждать веселое, с их точки зрения, происшествие, «бурундуки» взяли оружие на изготовку и плотной массой двинулись вперед. Даша попятилась, но вскоре была вынуждена остановиться, почувствовав лопатками прикосновение горячей решетки радиатора.

Затевавшаяся у ворот веселая забава приковала внимание засевшего в замаскированном на склоне котловины окопчике пулеметного расчета. Пулеметчик, его второй номер и вооруженный винтовкой с ночным прицелом снайпер умерли один за другим, быстро и практически безболезненно. Рассматривая это происшествие с определенной точки зрения, им можно было даже позавидовать: расстаться с жизнью в разгар веселья, с соленой шуткой на губах не так уж и плохо, с какой стороны ни глянь.

Роман Данилович Быков смотрел на дело именно с этой точки зрения. Обтерев о куртку одного из убитых испачканное кровью лезвие, он убрал мачете в заменяющую ножны кожаную петлю на поясе и подобрал лежащую на бруствере винтовку. Он ничуть не удивился, обнаружив, что держит в руках «драгуновку»: это было доброе оружие, широкому распространению которого немало способствовало оптимальное сочетание цены и качества. Проверив магазин, оказавшийся полным, Ти-Рекс дослал патрон и припал глазом к окуляру.

Сухо щелкнул никем, кроме него, не услышанный выстрел, и пулеметчик на вышке у ворот, взмахнув руками, распластался на дощатом настиле. Роман Данилович на мгновение заколебался, не зная, что делать дальше, и проклиная себя за то, что позволил Даше заговорить ему зубы: отвлечь внимание охраны ей, конечно, удалось, но шансов уцелеть, находясь в плотном кольце вооруженных солдат, у нее, честно говоря, было маловато.

Он еще раздумывал, переводя направленную острием кверху галочку прицела с одного курчавого затылка на другой, когда у подножия скалы басовито загрохотал установленный в кузове «хаммера» пулемет. Разделавшийся с пулеметчиком Якушев одну за другой дал две короткие очереди, пробивая бреши в толпе у ворот. Стрелял он, как и прежде, мастерски. «Бурундуки» бросились врассыпную, ища укрытия, и «браунинг» пятидесятого калибра ровно застучал, кося их, как траву. Даша, о которой мгновенно забыли, юркнула за кабину грузовика, и Роман Данилович, перестав о ней беспокоиться, с легким сердцем срезал из винтовки солдата, который подкрадывался к Спецу с левого фланга. Затем он трижды выстрелил по навесу, за которым, ожидая момента для начала атаки, скопилось около десятка разбуженных пальбой и выскочивших из хижин и палаток «бурундуков». После третьего выстрела одна из стоявших под навесом бочек загорелась. Пламя быстро набрало силу, осветив дно котловины мрачным багровым заревом; потом бочка взорвалась с глухим кашляющим звуком, окатив весь штабель волной жидкого пламени. Вскоре бочки стали взрываться одна за другой и сразу по нескольку штук, над котловиной поднялся столб дымного пламени с грибовидной клубящейся шапкой наверху; в лагере стало совсем светло, и, отложив винтовку с ночной оптикой, Быков взялся за пулемет.

Получив мощную огневую поддержку с господствующей высоты, Якушев прекратил огонь, выдернул чеку из реквизированной у мертвого пулеметчика гранаты, бросил стальное яйцо на переднее сиденье «хаммера» и, прихватив автомат, выпрыгнул из кузова. Грузовик уже медленно катился вглубь лагеря со стороны ворот; за рулем, пригнувшись к самой баранке, сидела Даша. Наперерез ей откуда-то выскочил джип; стоящий в кузове солдат навел на грузовик пулемет, но Быков со своего наблюдательного пункта вовремя заметил опасность и переключился на новую цель. Ветровое стекло джипа рассыпалось миллионом осколков, убитый пулеметчик на ходу вывалился из кузова; мертвый водитель уронил голову на кнопку клаксона, потом завалился на бок, все еще продолжая цепляться за руль, и джип, описав крутую дугу, врезался в штабель горящих бочек. Сидевший рядом с водителем пассажир успел выпрыгнуть из машины за секунду до столкновения; срезав его короткой автоматной очередью, Юрий запрыгнул на подножку грузовика и едва не лишился глаза, почти напоровшись на ствол выставленного в окно пистолета.

— Нихт шиссен! Гитлер капут! — крикнул он, на мгновение предвосхитив выстрел. — Гони прямо и направо.

— Рада тебя видеть, — серьезно сообщила Даша, убирая пистолет и дергая рычаг переключения скоростей.

— А уж как я рад, ты себе просто не представляешь, — честно признался Якушев. В крыло машины с лязгом ударила пуля, левая фара разлетелась с печальным звоном и погасла. Держа автомат одной рукой, Юрий дал короткую очередь, и не успевший нырнуть в укрытие стрелок мешком пятнистого тряпья повалился на землю. — Вон туда, — уточнил Юрий, указав направление дымящимся стволом, — за тот навес.

Натужно ревя мотором, грузовик обогнул навес, осветив фарами каменный сарай с двумя часовыми у двери.

— Разворачивайся! — крикнул Якушев Даше и, спрыгнув с подножки, дал длинную очередь от бедра.

Один из часовых упал, другой, бросив автомат, метнулся за угол и скрылся в темноте. По всему лагерю грохотали взрывы — расстреляв пулеметную ленту, Быков упражнялся в метании гранат. Невидимые в темноте черные стальные яблоки одно за другим падали с ночного неба и лопались, сея вокруг смерть и разрушение. Грузовик развернулся, задев один из опорных столбов навеса и завалив все сооружение, и задним ходом пополз к каменному строению тюрьмы. Юрий сбил замок и, распахнув дверь, крикнул в темноту:

— Все в машину, живо!

— Вот это, как я понимаю, и называется «началось», — сказали оттуда. — Уж началось так началось!

— Что происходит? — с опаской поинтересовался другой голос.

— Встреча на высшем уровне, — потихоньку сатанея, сообщил Якушев. — Прибыли наши дипломаты: консул, помощник консула, атташе по культуре, военный атташе — словом, вся королевская рать. Они велели вам передать, что, если не начнете шевелить ж…, посольский лимузин уедет без вас.

Договаривал он, уже подсаживая первого из освобожденных заложников в кузов. Через минуту грузовик тронулся и, освещая путь уцелевшей фарой, устремился в сторону ворот. Взрывы уже прекратились — видимо, у Быкова кончились гранаты, — да и стрельба понемногу стихала. По грузовику два или три раза стреляли из темноты; Юрий отвечал короткими очередями, ориентируясь по вспышкам дульного пламени, а когда магазин опустел, выбросил ставший бесполезным автомат. Все вокруг горело и дымилось. Держась за кронштейн, на котором почему-то отсутствовало зеркало, Юрий вглядывался в этот воняющий соляркой и тротиловым дымом черно-багровый ад в поисках потенциальной угрозы: ему не хотелось, чтобы дело сорвалось в самом конце, а уж узнавать, что с ним сделает Данилыч, если он не убережет Дашу, не хотелось и подавно.

Быков запрыгнул на соседнюю подножку уже за воротами. Поглядев поверх кабины на его лоснящуюся черную физиономию, Юрий не удержался и фыркнул.

— Ну и рожа у тебя, Данилыч, — сказал он.

— На свою полюбуйся, — буркнул Ти-Рекс и, постучав ладонью по крыше кабины, обратился к жене: — Водитель, жми на всю катушку! Плачу два счетчика!

В лагере опять что-то взорвалось, и, обернувшись, Юрий увидел на фоне посветлевшего неба поднимающийся над покосившейся сторожевой вышкой новый столб черного дыма.

Писарь снял парик и темные очки, кривясь, обобрал с лица накладную растительность и с мстительным удовольствием швырнул ком чужих волос в угол, где стояла мусорная корзина. На лету ком распался; парик и борода упали на пол, а рыжие усы повисли на краю корзины, напоминая присевшую отдохнуть диковинную бабочку.

— Ну-с, — весело потирая ладони, обратился Писарь к мрачно наблюдающему за ним Пьеру Мари М’бутунга, — пожалуй, приступим.

— Не буду мешать, — пожав плечами, сказал африканец. — Номера счетов, коды доступа, пароли — все у тебя. Я сделал все, как ты хотел, теперь твоя очередь. Отдай мне передатчик, и я уйду.

— Не так скоро, — возразил Писарь, присаживаясь к столу и включая ноутбук. — Откуда я знаю, какой еще фокус могла придумать твоя хитрая африканская голова? Вдруг на флэшке ничего нет или на счетах, которые там указаны, пусто? Нет, приятель, ты уйдешь только после того, как все денежки до последнего цента будут перечислены на мой счет. Компрене ву?

За открытым окном шумел, гудел клаксонами и вонял выхлопными газами Лагос. Грязноватая занавеска на окне колыхалась, впуская в номер горячий сквозняк. Швырев, пыхтя и утирая потную унтер-офицерскую физиономию мятым носовым платком, протопал мимо стула, на котором сидел М’бутунга, и закрыл окно, а потом, дотянувшись до свисающего с потолка на грязном шнуре выключателя, врубил вентилятор. Деревянные лопасти завертелись, набирая обороты и с шелестом рассекая воздух. Солнце уже показалось из-за угла соседнего высотного здания, осветив часть номера, и там, куда падали его лучи, предметы, казалось, готовы были задымиться. Швырев задернул тяжелые пыльные шторы, и номер погрузился в горячий зеленоватый сумрак. Он был дешевый, без кондиционера, да и отелю, на который пал выбор Писаря, было очень далеко до «Хилтона». М’бутунга догадывался, что причиной этого выбора стал отнюдь не недостаток средств: дорогие гостиницы в наше высокотехнологичное время буквально утыканы следящими видеокамерами как снаружи, так и внутри, а Писарь явно не претендовал на роль телезвезды.

Из этого, между прочим, следовало, что он опять затевает что-то недоброе: в противном случае ему незачем было бы так старательно шифроваться. М’бутунга не без оснований подозревал, что, получив деньги, Писарь захочет от него избавиться — не отпустить, как обещал, а оставить плавать в луже собственной крови на грязном полу в номере третьеразрядной гостиницы, где подобные вещи наверняка не раз случались в прошлом и еще не раз произойдут в будущем.

Дав компьютеру загрузиться, Писарь вставил в гнездо серебристый гладыш дискового накопителя, час назад извлеченного из депозитной ячейки в банковском хранилище. Визит в банк прошел без сучка и задоринки. Как и обещал, Писарь подстраховался, сделав бывшему деловому партнеру инъекцию психотропного препарата, состряпанного человеком, которого он называл Алхимиком. Следуя полученным от Писаря подробным инструкциям и чувствуя себя ходячим неодушевленным предметом, М’бутунга произвел все необходимые манипуляции со сканером и ячейкой. Деревянной походкой выйдя из хранилища, он покорно отдал своим тюремщикам невзрачную с виду вещицу, стоимость которой равнялась двумстам пятидесяти миллионам евро за вычетом какой-то мелочи, которую его бывшее превосходительство успел истратить в последние недели своего президентства. Теперь действие препарата прошло, оставив на память о себе тупую ноющую головную боль и сухость во рту. Способность мыслить вернулась, но толку от этого было немного: драгоценная флэшка перешла в собственность Писаря, и вернуть ее не было никакой возможности.

На экране ноутбука появилось диалоговое окно.

— Швырев, подожди за дверью, — не оборачиваясь, скомандовал Писарь. — Нет, постой. Совсем забыл спросить: как поживает наш хвост?

— Уже никак, — сообщил Швырев. — Острая сердечная недостаточность; раз — и ты уже на небесах. Так, наверное, до сих пор в кафе и сидит… остывает вместе с кофе.

— Это хорошо, — одобрительно кивнул Писарь. — Молодец, отчетливо сработал.

— Алхимик молодец, — в интересах истины уточнил майор. — Мне-то что, мне не привыкать…

— Хвост, хвост, — барабаня пальцами по столу, задумчиво произнес Писарь. — Интересно, кто его нам навесил? Он точно был один, ты проверял?

— Не привыкать, — повторил Швырев, слегка уязвленный недоверием начальства.

— Ну ладно, баба с воза — кобыле легче. Все равно через полчаса нас здесь не будет. Ступай, побудь немного в коридоре.

Швырев вышел, напоследок одарив африканца недобрым, предостерегающим взглядом. По-прежнему не оборачиваясь, Писарь вынул из кармана и, подняв на уровень плеча, продемонстрировал своему пленнику передатчик, выглядевший как простая шариковая ручка в металлическом корпусе.

— Сиди смирно, — сказал он. — У меня нет охоты заканчивать дело в комнате, забрызганной твоими мозгами.

М’бутунга снова пожал плечами и, вынув из нагрудного кармашка просторной белой рубахи с широкими длинными рукавами пачку сигарет, неторопливо закурил. Писарь уже скопировал содержимое флэшки в буфер обмена и теперь устанавливал связь через Интернет с сервером банка. В тишине слышалось только мягкое постукивание его указательного пальца по сенсорной панели компьютера; потом негромко застрекотали перебираемые ловкими пальцами клавиши.

М’бутунга протяжно зевнул, наблюдая за мухой, которая с риском для жизни выделывала фигуры высшего пилотажа в опасной близости от работающего вентилятора. В номере было две кровати; в изголовье одной из них стоял увесистый черный кофр с большой профессиональной видеокамерой. Они прибыли в Лагос под видом съемочной группы одного из французских телеканалов. Эта легенда вкупе с незнанием французского языка стала настоящим проклятием для Швырева, который в людных местах был вынужден держать язык за зубами, играя роль глухонемого носильщика. М’бутунга не потешался над ним и не сочувствовал ему: Швырев интересовал его только как источник потенциальной угрозы, как один из факторов, которые он должен был учитывать при планировании своих действий.

— Ну вот, процесс пошел, — с удовлетворением сообщил Писарь, по-прежнему глядя на экран, по которому, удлиняясь, ползла зеленая полоска индикатора загрузки. — Сейчас дождемся подтверждения, проверим баланс и разойдемся как в море корабли… Швырев, где ты там? Заходи!

Вместе с майором в комнату вернулся тяжелый, плотный запах застарелого пота. М’бутунга демонстративно поморщился и, сняв парик, который прикрывал его поросшую короткой седой стерней, сомнительно украшенную не до конца зажившим шрамом на затылке голову, принялся обмахиваться им, как веером. Швырев отобрал у него парик и зашвырнул в угол, а потом коротким ударом ладони выбил из руки сигарету. Сигарета, дымясь, откатилась в сторону, и майор погасил ее, наступив носком ботинка. Продолжая демонстрировать серьезность своих намерений, он задрал подол рубашки и, вынув из-за пояса, направил на пленника пистолет с глушителем. С учетом того, что было спрятано у африканца под кожей на затылке, последняя мера представлялась явно избыточной, но М’бутунга не стал спорить: пусть потешится, если подвернулся случай.

Писарь развернулся на стуле, сев боком, чтобы видеть М’бутунга, и забросив руку с ручкой-передатчиком на гнутую обшарпанную спинку.

— Пора прощаться, — сказал он. — Сейчас Швырев сделает тебе еще один укол. Потом ты выйдешь из номера, спустишься по лестнице в холл, откроешь дверь и выйдешь на улицу. Сразу за дверью повернешь направо и пойдешь, никуда не сворачивая и нигде не задерживаясь, пока… Ну, ты меня понимаешь.

М’бутунга с горечью покивал обезображенной головой.

— Я так и знал, что ты меня не отпустишь, — сказал он.

— Почему же? Наоборот, я тебя отпускаю. Разве нет? — улыбнулся Писарь. — Неужели ты всерьез рассчитывал, — продолжил он, отбросив шутливый тон, — что я пущу свободно гулять по свету человека, который столько обо мне знает? Ты, как и я, уже немолод, но у тебя отличная военная подготовка и изворотливый ум. У тебя есть причины меня ненавидеть, и, не имея других занятий, ты можешь посвятить остаток жизни попыткам отомстить. Более того, в силу только что названных мной качеств ты имеешь некоторые шансы на успех. Ну сам посуди: оно мне надо?

М’бутунга вытряхнул из пачки новую сигарету и закурил.

— Ты получил, что хотел, — повторил он. — Почему бы тебе хоть раз в жизни не выполнить обещание?

— Его не так-то легко выполнить, — сказал Писарь чуть ли не сочувственно. — Даже если не принимать во внимание то обстоятельство, что я просто-напросто не желаю его выполнять, к этому есть некоторые препятствия чисто технического характера. Видишь ли, я забыл упомянуть об одной маленькой детали. Попытка собственноручно извлечь имплантированное тебе устройство неминуемо приведет к взрыву. Ну, извини, я ведь должен был как-то подстраховаться! В общем, чтобы достать из твоей головы эту штучку, придется обратиться к третьему лицу — желательно к грамотному специалисту по разминированию, который располагает современным оборудованием. Это будет непросто и неминуемо вызовет кучу вопросов. Кроме того, для тебя это теперь еще и чересчур дорого, тебе ведь даже кружку пива не на что купить. Ну к чему тебе эта морока, если умирать рано или поздно все равно придется?

Африканец снова горько покивал головой.

— Выдумщик, — сказал он. — Затейник. Нормальный человек просто шлепнул бы меня и ушел.

— А зачем рисковать, если можно обойтись без риска? — возразил Писарь. — Ты умрешь на улице, и местные блюстители закона, скорее всего, напишут в своих протоколах, что тебя застрелил какой-то неизвестный. А если вдруг эксперты обнаружат фрагменты взрывного устройства или частицы взрывчатки — в чем я лично очень сильно сомневаюсь, — все решат, что ты просто покончил с собой таким вот экстравагантным способом. Портье подтвердит, что в момент твоей смерти мы со Швыревым находились в номере. Места здесь неспокойные — Африка, что тут еще скажешь, — и никто не станет особенно напрягаться, пытаясь выяснить, что и почему с тобой стряслось. А то, глядишь, опознают твою черную физиономию и решат, что тебя настигла месть недовольных твоими методами правления соотечественников.

— Чепуха, — сказал М’бутунга. — Тебе просто хочется посмотреть, как сработает твоя хлопушка. Если, выйдя из отеля, я поверну не направо, как ты сказал, а налево, меня не будет видно из окна.

— И это тоже, — спокойно признал Писарь. — Тебе-то какая разница? Кстати, ты неплохо держишься.

— Два раза не умирать, — сказал африканец. Он опустил правую руку, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, и стальная вилка, украденная накануне в кафе, где они ужинали, выскользнув из рукава, легла в его ладонь. Непринужденно переложив сигарету в левую руку, М’бутунга сделал глубокую затяжку и с силой выдул дым в сторону Швырева. — Я правильно говорю, майор?

— Да какая разница, — наполняя шприц очередным зельем неутомимого Алхимика, откликнулся Швырев, — все равно скоро заткнешься.

Компьютер издал мелодичный звук, сигнализируя, что операция завершена.

— Ого, — разворачиваясь к столу, сказал Швыреву Писарь, — да ты делаешь успехи. Если так пойдет и дальше, скоро научишься составлять сложноподчиненные предложения. Давай действуй.

Швырев шагнул к пленнику, держа в одной руке шприц, а в другой пистолет. Африканец неожиданно метнулся ему навстречу, отбросив стул, и ударил майора вилкой в пах. Перехватив руку с пистолетом, он направил оружие на Писаря, протолкнул указательный палец под предохранительную скобу поверх пальца Швырева и нажал на спуск. Раздался тихий, деликатный хлопок, и Писарь со сдавленным криком обхватил правой рукой раздробленное пулей запястье. Выпавшая из его пальцев ручка-передатчик откатилась на середину комнаты, прямо к ногам М’бутунга и Швырева. Оттолкнув корчащегося от боли майора, африканец дважды выстрелил в него из пистолета, а затем ударом ноги опрокинул метнувшегося за передатчиком Писаря.

С того момента, когда компьютер сообщил об удачном завершении операции по переводу денег, прошло всего несколько секунд, но за этот мизерный промежуток времени ситуация в корне переменилась. Скорченный труп Швырева лежал на полу около кровати, пропитывая кровью вытертый гостиничный ковер. Писарь тоже лежал на полу рядом со столом, полумертвый от боли в раздробленной руке, а тот, кого они с майором меньше минуты назад считали покойником, сидел на нем верхом, придавив коленом к полу здоровую руку и уперев ему в лоб теплый, издающий резкий запах пороховой гари цилиндр пистолетного глушителя.

— Жалко, что я не могу переставить бомбу из своей головы в твою, — посетовал М’бутунга. — Если ты не соврал, на то, чтобы ее оттуда достать, мне понадобятся деньги. И сейчас ты, козел, переведешь их на мой счет — все, до последнего цента. Номер счета и пароль тебе известны, руку ты уже набил, так что наверняка справишься.

— Хрен дождешься, обезьяна, — простонал сквозь стиснутые зубы Писарь.

— Не обезьяна, а отличник боевой и политической подготовки, — поправил экс-президент. — Это было давно, но, как у вас говорят, старый конь борозды не портит. А насчет «хрен дождешься» мы еще поглядим. Прямо сейчас и поглядим. Не возражаешь?

Увидев в его руке знакомый шприц, Писарь застонал и дернулся в отчаянной и, увы, тщетной попытке вырваться. Отложив пистолет, африканец освободившейся рукой взял его за подбородок, не давая мотать головой, и резким движением глубоко вогнал иглу в шею старого знакомого. Поршень двинулся вперед, выдавливая из полупрозрачного цилиндра мутноватую жидкость, Писарь снова дернулся, засучил ногами, барабаня пятками по полу, и расслабленно обмяк: состряпанный Алхимиком коктейль подействовал почти мгновенно, превратив его в безвольную марионетку.

Пока Писарь возился с компьютером, капая на пол кровью с висящей плетью простреленной руки, М’бутунга отыскал в его дорожной сумке плоскую стальную фляжку с коньяком и, отвинтив пробку, сделал пару глотков. Головная боль утихла, сухость во рту прошла как по мановению волшебной палочки, и третий глоток он сделал уже не в медицинских целях, а чтобы отпраздновать победу. На него вдруг нахлынуло пьянящее чувство свободы и всесилия, которое дают по-настоящему большие деньги. Он был человек-невидимка с полумиллиардом евро в кармане и имел пятьсот миллионов причин смотреть в будущее с оптимизмом.

Когда компьютер подтвердил, что деньги поступили на его счет, М’бутунга извлек из разъема дисковый накопитель и бережно спрятал в карман. Он стрелял без промаха и еще мог играючи вздуть пяток крепких парней, но запоминание цифр всегда давалось ему с трудом. Теперь он знал номер своего счета и пароль; более того, он даже сумел их выучить, но подстраховаться все же не мешало.

Писарь сидел перед работающим ноутбуком неподвижный, как выключенный механизм, и голубые блики дрожали в его остановившихся, редко моргающих глазах.

— Все не так, как хотелось бы, — сказал ему М’бутунга. — Ты, наверное, не понимаешь, что я сейчас говорю, и ничего не чувствуешь. А жаль! Я двадцать лет мечтал сказать, как я тебя ненавижу. Ты мне всю жизнь испоганил, затейник хренов, а теперь сдохнешь и даже испугаться не успеешь. Плохо!

Писарь не ответил и даже не повернул головы — просто сидел, как большая тряпичная кукла, и слепо таращился в экран. Поднимая пистолет, М’бутунга подумал, что повторяется. Правда, отель тогда был побогаче и за столом сидел не русский проходимец, а его земляк и личный секретарь, даже не подозревавший, что через секунду перестанет дышать. Но все остальное было точь-в-точь как тогда, даже город был тот же. Да, это был явный повтор, но Пьер Мари М’бутунга не видел в этом ничего плохого. В отличие от Писаря, он не имел склонности изобретать велосипед каждый раз, когда возникает желание прокатиться, и не видел никакого смысла в том, чтобы с помощью хитроумных, никогда не повторяющихся трюков придавать видимость искусства таким простым вещам, как грабеж и убийство.

Пистолет коротко плюнул дымком, и светящийся экран ноутбука украсился кровавыми брызгами, которые на его фоне казались почти черными. Мертвое тело с глухим шумом свалилось со стула, простреленная голова, ударившись об пол, стукнула, как деревяшка. М’бутунга одну за другой всадил в ноутбук четыре пули. Во все стороны полетели осколки пластмассы, брызнули искры, из корпуса ноутбука выплеснулся язык коптящего пламени, которое тут же погасло, и комната начала наполняться едким, пахнущим горелой изоляцией дымом.

Пьер Мари М’бутунга отыскал в кармане у Швырева ключ от взятой напрокат машины, спрятал за пояс пистолет, надел кепи, повернув его козырьком назад, чтобы прикрыть шрам, забрал из шкафа полупустую дорожную сумку с немногочисленными вещами и французским паспортом и вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Они прибыли к месту встречи минута в минуту, но, похоже, все-таки опоздали. Прямо на тротуаре около кафе стоял микроавтобус скорой помощи. Его сирена молчала, но яркие даже при полуденном свете проблесковые маячки на крыше продолжали вращаться. На веранде под полосатым тентом и на тротуаре вокруг собралась толпа зевак. Раздвигая ее, из кафе вышли санитары с носилками, на которых лежало прикрытое простыней тело. Из-под простыни свешивалась, покачиваясь, как маятник, рука — не темно-шоколадная, как у местных жителей, а просто загорелая, принадлежавшая, скорее всего, европейцу.

«Скорая» уехала, толпа начала рассасываться, и напарники наконец получили возможность подняться на веранду, где была назначена встреча со связным генерала Алексеева. Темнокожий официант торопливо прибирал посуду со столика, за которым, судя по всему, сидел человек, которого только что вынесли отсюда ногами вперед. На краю стола лежала свернутая газета. Это была «Таймс» с портретом королевы Елизаветы на первой странице — та самая, по которой они должны были узнать связного.

Усевшись за свободный столик, они заказали кофе. Прежде чем официант умчался выполнять заказ, Юрий спросил, что здесь произошло. Официант ответил, что человек умер от сердечного приступа. Белый человек, европеец, сидел вон за тем столиком, читал газету и потягивал тоник со льдом. Потом, как показалось окружающим, задремал, а когда официант подошел к нему, чтобы разбудить и получить по счету, оказалось, что бедняга мертв.

— Вот те на — душ из говна, — пользуясь отсутствием жены, огорченно выругался Роман Данилович. — Стоило тащиться в такую даль… Ну и что теперь?

Якушев пожал плечами. С освобожденными заложниками они расстались позавчера, передав их с рук на руки российскому консулу, который, судя по хмурому и озабоченному выражению лица, был этому не особенно рад. К счастью, деваться ему было некуда — стараниями генерала, которому Юрий позвонил из первого же места, где нашелся телефон, на местную дипмиссию основательно надавила Москва, — и незадачливые строители верхнебурундийской железнодорожной магистрали благополучно отбыли к родным пенатам. Тем же рейсом к пенатам отправилась Даша: переходя границу, они нарвались на патруль, и в перестрелке ей оцарапало бок. Рана была пустяковая, но Роман Данилович твердо заявил, что на этом пора поставить точку, и остался глух к уговорам, аргументам и даже слезам, чем и заслужил полное одобрение Юрия.

Сбыв господ инженеров и техников с рук, Якушев снова позвонил генералу, доложив, что все в полном порядке и что фотоаппарат с доказательствами смерти Михаила Саранцева будет передан его превосходительству сразу же по возвращении группы в Москву. Ростислав Гаврилович слегка огорошил его, попросив не торопиться с отъездом. «Надо бы заглянуть в Лагос, — сказал он. — Мы тут раскопали кое-какую информацию об этом М’бутунга. Оказывается, он был завербован нашими спецслужбами еще во время учебы в Рязанском училище. Тогда как раз планировалась одна масштабная операция с дальним прицелом — такая, знаешь ли, отрыжка имперской политики, попытка укрепить наше влияние в Африке путем создания марионеточных государств. Денег в эту дурацкую затею вбухали уйму, а кончилось все, как ты понимаешь, полным пшиком. Не спрашивай как, но нам удалось выяснить, кто был в ту пору куратором вашего Машки. Так вот, на днях этот тип спешно убыл в Африку, о которой ему давно полагалось бы забыть. Есть подозрение, что эту аферу с кредитом они провернули вдвоем. Я пустил за ним своего человека. Он будет ждать тебя в Лагосе и передаст более полную информацию — сам понимаешь, разговор нетелефонный. Дальше действуй по обстановке».

— Теперь будем действовать по обстановке, — отвечая на вопрос Ти-Рекса, процитировал облеченный в форму просьбы приказ его превосходительства Юрий. — Попьем кофейку и айда по домам.

— Да ну его ко всем чертям, твой кофеек, — сказал Быков. — Тоже придумал: кофе в такую жару! Предложил бы водки, а то — кофе… Давай пошли отсюда.

— Ну, пошли, — снова пожав плечами, согласился Якушев.

Оставив под блюдечком небольшую купюру, они вышли из кафе и бесцельно двинулись по тротуару. Свернув за угол, они в числе прочих достопримечательностей этого квартала увидели обшарпанное четырехэтажное здание гостиницы.

— «Эксельсиор», — по буквам прочел название Роман Данилович. — Ишь ты — «Эксельсиор»! Звучит красиво, а глянуть на фасад, так место ей в каком-нибудь Мухосранске.

— А это и есть Мухосранск, — просветил его Якушев, высматривая в катящемся мимо транспортном потоке свободное такси, — только не русский, а нигерийский.

— «Эксельсиор», «Эксельсиор», — бубнил Роман Данилович, под воздействием жары и неприятностей разворчавшийся, как самый настоящий старик. — Еще бы звезд на фасад навешали — пять, как у нашего Лелика было, а лучше сразу десять — для верности…

— Десять нельзя, — возразил Юрий. — Фасад рухнет.

— Да что фасад, — не успокаивался Быков, — фасад и палкой можно подпереть. Зато красиво, солидно и с названием гармонирует… А ну, стой!

Издав этот неожиданный возглас, он с такой силой схватил напарника за плечо, что Юрий поморщился: хватка у Данилыча была, как у мощного механизма с гидравлическим приводом. Старый, времен первой чеченской кампании, рефлекс заставил его замереть на месте в то же мгновение, как прозвучал тревожный возглас командира. Сообразив, что тут, на оживленной центральной улице большого перенаселенного города, нет и не может быть ни мин-лягушек, ни протянутых поперек тротуара растяжек, он опустил ногу, которая до сих пор висела в воздухе, и вопросительно взглянул на Романа Даниловича.

Быков этого не заметил: весь подобравшись, как перед прыжком, он внимательно смотрел на противоположную сторону улицы. Проследив за направлением его взгляда, Юрий увидел немолодого африканца, который только что вышел из гостиницы. На африканце была свободная белая рубаха без ворота и с длинными широкими рукавами, из-под которой выглядывали блекло-голубые джинсы, и открытые кожаные сандалии. На коротко, под ноль, остриженной голове сидело повернутое козырьком назад кепи, на плече висела полупустая дорожная сумка. В чертах его лица усматривалось ярко выраженное сходство с мордой пожилого орангутанга, а когда он повернул голову, осматриваясь, Юрий заметил уродливый, неправильно заживший шрам, протянувшийся через всю левую половину лица от виска до нижней челюсти. Судя по этому шраму, внушительным габаритам, манере двигаться и выражению лица, наблюдаемый темнокожий господин был тертый калач.

— Машка! — на долю секунды предвосхитив догадку Юрия, ахнул Роман Данилович. — Точно, он! А ну, за мной! Берем его, а то слиняет!

Пожав плечами, Юрий подчинился. Продумывать варианты и гадать о последствиях не было времени. Он имел приказ действовать по обстановке, а в действиях такого рода Ти-Рексу не было равных. Во многих чисто житейских ситуациях Роман Данилович вел себя, как большой вспыльчивый ребенок, но Юрий не помнил, чтобы он хоть раз ошибся или сглупил, командуя ротой под перекрестным огнем противника.

Подойдя к припаркованному на стоянке перед гостиницей потрепанному «фольксвагену» с броской рекламой агентства по прокату автомобилей на бортах, беглый президент Верхней Бурунды принялся ковыряться ключом в замке водительской дверцы с явным и недвусмысленным намерением сесть за руль и уехать в неизвестном направлении. Чтобы ему в этом помешать, нужно было, как минимум, пересечь проезжую часть. Шаг с тротуара по ощущениям напоминал ночной прыжок с парашютом на лесистые горы, настолько плотным и беспорядочным было уличное движение. Не спуская глаз с африканца, Юрий и Роман Данилович короткими перебежками продвигались вперед, увертываясь от движущихся бампер к бамперу автомобилей, протискиваясь между горячими багажниками и капотами, осыпаемые градом ругательств и сопровождаемые волной возмущенных гудков.

Весь этот шум и гвалт привлек внимание М’бутунга. Не заметить двух перебегающих дорогу рослых европейцев в этом городе было так же невозможно, как проглядеть парочку папуасов в боевой раскраске, проделывающих ту же операцию в каком-нибудь Конотопе. Экс-президент вдруг страшно заторопился, дергая заевшую дверцу. Поняв, что их обнаружили, Юрий вскочил на капот ближайшего автомобиля, перепрыгнул с него на багажник соседнего, упал, увернулся от отчаянно сигналящего пикапа, едва не сшиб мотоциклиста и очутился в паре метров от М’бутунга, который уже справился с дверцей и был готов сесть за руль.

Поняв, что уехать ему не дадут, а убежать пешком от более молодого, пребывающего в отличной физической форме преследователя нет никаких шансов, господин бывший президент очень характерным жестом начал задирать подол своей просторной рубахи, под которой при желании можно было спрятать хоть автомат. Юрий швырнул в него свой тощий рюкзак, африканец машинально загородился рукой и проиграл секунду, которой Якушеву хватило, чтобы преодолеть разделявшее их расстояние.

Его беглое превосходительство оказался неожиданно крепок и увертлив. Свалить его одним ударом не получилось; противники сцепились, награждая друг друга увесистыми тумаками и выкручивая конечности, и повалились на пыльный горячий капот «фольксвагена». Африканец пытался достать пистолет, который прощупывался спереди под рубахой, а Юрий, отнюдь не горевший желанием быть похороненным за счет лагосского муниципалитета, всячески ему в этом препятствовал. М’бутунга боднул его головой в лицо; ослепленный пришедшимся прямо в нос ударом, Якушев на мгновение ослабил хватку и, получив серию коротких тычков в болевые точки, упал на пыльный тротуар.

Африканец снова полез под рубаху, намереваясь довершить начатое, но перед ним уже стоял Быков. Силясь подняться, Юрий услышал короткий трескучий звук, тупой удар о жестяную дверь автомобиля и глухой шум сползшего на землю тела.

— Ты как, Юрок? — участливо поинтересовался Роман Данилович.

— Нормально, — поднимаясь с асфальта и утирая ладонью струящуюся из носа кровь, сказал Якушев. — Нос разбил, сволочь.

— Бывает, — сказал Быков. — Ирония судьбы: пол-Африки, считай, с боями прошел, и ни одной царапины, а какой-то старый жулик взял и нос расквасил… Бывает.

Вдвоем они затолкали господина президента на заднее сиденье. После близкого знакомства с кулаком Ти-Рекса М’бутунга пребывал в полубессознательном состоянии, однако однокашника узнал.

— Ромка, кореш, — с сильным акцентом пробормотал он.

— Твои кореша в овраге лошадь доедают, — выворачивая ему карманы, сообщил Быков. — Или эту… антилопу какую-нибудь. Или, скажем, зебру.

На сиденье выпали пистолет с глушителем, издававший отчетливый запах пороховой гари, ключ от гостиничного номера с брелоком в виде деревянной груши, миниатюрный дисковый накопитель, в просторечье именуемый флэшкой, пачка сигарет и дешевая газовая зажигалка. Последней на свет явилась шариковая ручка в серебристом металлическом корпусе. При виде этой безделицы М’бутунга почему-то напрягся, но Быков, на его счастье, не унаследовал свойственной обезьянам привычки изучать каждый новый предмет, щелкая всем, что щелкает, и крутя все, что крутится: он не стал нажимать на кнопку, чтобы проверить, пишет ли ручка, а просто бросил ее на сиденье и приступил к исследованию содержимого сумки.

Помимо белья и туалетных принадлежностей, в сумке обнаружился паспорт гражданина Франции, выглядевший, как настоящий, и выданное на то же имя удостоверение корреспондента одного из французских телеканалов.

— Гляди ты, француз! — фыркнул Быков. — Где ж это тебя из африканских президентов во французские журналисты разжаловали?

— Скорее уж, повысили, — задумчиво подбрасывая на ладони ключ от гостиничного номера, поправил Юрий. — Я знаю где. В России. Точнее сказать, в Москве. Где твой сообщник? — спросил он у М’бутунга.

Ответа Юрий не ждал, но африканец, к его удивлению, не стал запираться.

— Наверху, — ответил он, — в номере. Только он уже ничего вам не скажет.

Быков красноречиво понюхал пистолет. Юрий понял намек, но подозревал, что генералу Алексееву этого покажется маловато.

— Надо проверить, — сказал он. — Я быстро.

— Яс тобой, — цитируя собственную супругу, поспешно произнес Быков.

— Я аккуратно, — заверил его Юрий, — только гляну одним глазком, и все. А ты пока поболтай со старым приятелем. Заодно присмотришь, чтоб он тут с педалями не баловался. Паренек-то шустрый!

— Какой еще паренек, — обиделся М’бутунга. — Я тебе в отцы гожусь!

— Да боже упаси, — сказал Якушев и, спрятав под рубашкой протянутый Романом Даниловичем пистолет, выбрался из машины.

Вернулся он на удивление быстро, с хмурым, озабоченным и, как показалось Роману Даниловичу, злым лицом. Бросив на сиденье пистолет, он уселся за руль, запустил двигатель и, не говоря ни слова, тронул машину с места.

— Ну что там, Юрок? — осторожно поинтересовался Быков.

— Два трупа, — не оборачиваясь, ответил Юрий. — Что он тебе рассказал?

— Что все это время провел в Подмосковье, в плену у какого-то Писаря, — сообщил Роман Данилович. — Я бы сказал, что он врет как сивый мерин, но вот и ты туда же… Говорит, этот фокус с кредитом придумал Писарь и он же все провернул. То есть работали они в паре: этот здесь демократию устанавливал, чтоб было подо что кредит цыганить, а Писарь в Москве банкирам мозги керосинил… Ну, короче, точь-в-точь как ты говорил. Потом Писарь решил его кинуть, присвоил все деньги и хотел его, бедняжку, пристрелить, да он словчил, вырвался… Где деньги, урод?! — неожиданно взревел он, сгребая экс-президента за грудки.

— Нет денег, — сказал М’бутунга, — Писарь все перевел на свой счет. Где счет, какой номер, какой пароль — ничего не знаю. Хотел узнать, но не успел: пришлось стрелять и уносить ноги.

— А знаешь, Данилыч, кто такой этот Писарь? — с какой-то странной интонацией спросил Якушев. — Помнишь, я тебе рассказывал, как меня чуть под суд не отдали за оскорбление действием старшего по званию? Ну, когда геолог, подписавший фальшивое экспертное заключение, в кафе заложников взял, а в крови у него потом нашли лошадиную дозу психотропного препарата… Помнишь?

— Ну, помню, — сказал Быков. — И что?

— Я потом, когда остыл, частенько вспоминал этот случай и все голову ломал: как же, думаю, так? Ну, пускай Копытин — солдафон, тупица, но есть же правила, есть стандартная процедура, о которой он, генерал ФСБ, просто не мог не знать… есть здравый смысл, в конце-то концов! А он торопился, как голый к бабе под одеяло: на штурм, и никаких гвоздей! Огонь на поражение, а что заложники погибнут, так это ничего: лес рубят — щепки летят… Теперь-то я понял, почему он так торопился.

— О, — подал голос М’бутунга, — Писарь дослужился до генерала?

— Чего? — растерянно переспросил Быков.

— Там, в номере, лежит генерал Копытин, — объяснил Юрий, — он же — Писарь. Видимо, это оперативный псевдоним, под которым он курировал твоего однокашника еще в ту пору, когда вы топтали училищный плац. Вот дерьмо! — Он с силой ударил ладонью по ободу рулевого колеса. — Служишь, служишь, жизнью рискуешь, надеешься на что-то, а потом — бац! Поневоле задумаешься: может, все вокруг такие, один я чего-то не понимаю?

— Все, все, — заверил его разговорившийся М’бутунга. — Кто дослужился хотя бы до полковника — все до одного, не сомневайся.

— Рот закрой, кишки простудишь, — тоном не предвещавшим ничего хорошего посоветовал Быков. — Говори лучше, куда деньги девал, ворюга черномазый! Нипочем не поверю, что ты оттуда вот так, с пустыми карманами, ушел.

— Почему с пустыми? — вместо африканца ответил Якушев, вертя баранку и глядя на дорогу. — Там, в номере, помимо трупов, еще и расстрелянный, спаленный ноутбук. С компьютерами так обычно поступают, когда хотят быстро и безвозвратно уничтожить хранящуюся на них информацию.

— Ну? — не понял Роман Данилович.

— Что ты нукаешь? Сложи два и два! Там — уничтоженный ноут, а у этого проходимца в кармане флэшка…

Пьер Мари М’бутунга внезапно предпринял отчаянную попытку, перегнувшись через Быкова, завладеть все еще лежащей на сиденье флэшкой. Заодно он сгреб и ручку, но Быков, поймав его одной рукой за запястье, сильно двинул локтем другой в бок.

— Шалишь, брат, — сказал он.

М’бутунга промолчал, хватая воздух широко открытым ртом и массируя ребра. Машина выехала за город и, набирая скорость, помчалась в сторону аэропорта.

— Что с этим делать будем? — нарушил молчание Ти-Рекс.

— В полицию сдадим, — предложил Юрий.

— Да? А ничего, что мы сами на нелегальном положении? Давай лучше шлепнем!

— Не надо шлепать, — вмешался африканец. — Меня уже столько раз шлепали — честное слово, устал! Лучше возьмите половину денег, и разойдемся краями. Вам этого на три жизни хватит…

— А тебе и подавно, — подсказал Быков. — Смотри-ка, он еще и торгуется! Гляди, Юрок, поворот. Сверни-ка туда.

Юрий молча подчинился, и машина, съехав с асфальта скоростного шоссе, запрыгала по ухабам в тучах уже ставшей привычной, чуть ли не родной, красной африканской пыли. Потом дорога стала немного ровнее, и Якушев прибавил газу.

— Не гони, — сказал Быков. — Развернись.

Юрий притормозил и развернулся, задев колесами обочину. Он как раз выравнивал руль, когда за спиной послышался характерный шум внезапно ворвавшегося в салон воздуха, короткий вопль и хлопанье закрывшейся дверцы.

— Газу, — потребовал Быков, — а то, боюсь, передумаю. Так бы и придушил!

Юрий утопил педаль, переключил передачу и посмотрел в зеркало заднего вида. К его удивлению, М’бутунга уже был на ногах. Призывно размахивая руками и что-то крича, он бежал за машиной в густых клубах поднятой ею пыли.

— Ты смотри, как ему жаль с деньгами расставаться! — обернувшись и бросив на старого знакомого прощальный взгляд через заднее стекло, заметил Роман Данилович. — Что жадность с людьми делает! Гони, Юрок, гони, а то я его все-таки грохну.

Машина набирала скорость. Пьер Мари М’бутунга перестал кричать и размахивать руками, вложив все силы в безнадежный затяжной рывок. Он несся, как претендент на титул чемпиона на финише олимпийской стометровки, но автомобиль, хоть и далеко не новый, двигался быстрее. Человек, которого в юности, помимо всего прочего, научили никогда не сдаваться, видел, что дистанция между ним и багажником «фольксвагена» неумолимо увеличивается, знал, что ему ни за что не догнать машину, но упорно продолжал бежать. Он все еще бежал, когда расстояние между его затылком и оставшимся лежать на заднем сиденье автомобиля передатчиком превысило упомянутые Писарем в давнем разговоре триста метров.

В очередной раз посмотрев в зеркало, Юрий не увидел там ничего, кроме клубящейся красной пыли: темная человеческая фигурка исчезла, словно ее и не было.

— Отстал, — сказал он. — Выносливый мужик, долго гнался.

— Да ну его к чертям собачьим в пекло, — проворчал Роман Данилович и, подумав, добавил: — Там ему самое место.

Протерев полой рубашки пистолет, Юрий принял левее, открыл окно и выкинул оружие в сухую траву на обочине: здесь и сейчас он в нем больше не нуждался.