В день похорон моей одноклассницы Сакуры Ямаути небо хмурилось — в полном несоответствии с её характером при жизни.

На церемонию, где, должно быть, пролили немало слёз в знак тяжести утраты, и на заупокойную службу накануне я не ходил. Всё время сидел дома.

К счастью, единственный человек, способный заставить меня там появиться, покинул этот мир. Учителя и её родители таким правом не обладали, обязанности такой не имели, и выбор остался за мной.

Разумеется, как ученику старших классов, мне полагалось посещать школу без каких-либо приглашений, но Сакура умерла во время каникул и тем самым избавила меня от прогулки по улице в плохую погоду.

Проводив родителей на работу и кое-как перекусив, я на весь день заперся в своей комнате. Можно подумать, туда меня загнали печаль по ушедшей однокласснице и пустота в душе, — но нет.

Если только она не вытаскивала меня гулять, я всегда проводил свободное время дома.

Обычно я читал. Учебную литературу и руководства по саморазвитию я недолюбливал, больше налегал на романы. Заваливался в кровать, подкладывал подушку под голову или ложился на неё подбородком и открывал очередной томик карманного формата. Издания в твёрдой обложке мне не нравились: тяжёлые.

Книгу, за которую я взялся сейчас, мне когда-то одолжила Сакура. Она ничего не читала, и это произведение стало единственным в её жизни шедевром. Позаимствованная книга стояла с тех пор у меня на полке, я рассчитывал прочитать и вернуть её до того, как Сакура умрёт, но и этого не успел.

Чего не сделано, того не сделано. «Закончу, а потом занесу к ней домой», — решил я. Тогда же можно будет почтить память усопшей перед её портретом.

Оставалась ещё где-то половина книги, и, когда я перевернул последнюю страницу, уже наступил вечер. Шторы я задёрнул, читал при свете люминесцентной лампы и о том, сколько прошло времени, понял по входящему звонку на мобильный.

Ничего особенного. Звонила мама.

На первые два звонка я не ответил, но потом подумал, что она насчёт ужина, и наконец поднёс трубку к уху. «Свари рис», — вот и весь разговор. Я сообщил, что заказ принят, и нажал «отбой».

Перед тем как положить мобильник на стол, я вдруг сообразил, что не касался его уже два дня. Не то чтобы сознательно этого избегал. Просто почему-то — возможно, за этим и крылся какой-то глубокий смысл — я о нём забыл.

Я открыл крышку своего телефона-раскладушки. Вызвал меню сообщений, посмотрел входящие. Непрочитанных нет. Вот уж не удивлён. Затем проверил список отправленных. И тут обнаружил, какую функцию телефона, помимо звонков, использовал последней.

Я отправил своей однокласснице сообщение.

Из одного предложения.

Не знаю, видела она его или нет.

Я собрался было выйти на кухню, но снова завалился на кровать. Проговорил про себя отправленные тогда слова.

Не знаю, прочла ли она их.

«Хочу съесть твою поджелудочную».

А если прочла, то как восприняла.

Размышляя над этим, я заснул.

Рис в итоге сварила мама, когда пришла с работы.

— Хочу съесть твою поджелудочную.

Это странное признание Сакура Ямаути сделала в пропылённом хранилище школьной библиотеки, где мы, добросовестно исполняя свои обязанности дежурных, проверяли порядок расстановки книг на полках.

«Не слушай её», — подумал было я, но в помещении находились только мы вдвоём. Для размышлений вслух фраза прозвучала слишком экстравагантно, и выходило, что слова предназначались мне.

Мы стояли спиной друг к другу, она, должно быть, разглядывала полки. Я с неохотой отозвался:

— В тебе проснулся каннибал?

Сакура набрала побольше воздуха, кашлянула, прочищая горло от пыли, и торжествующим тоном принялась объяснять. Я на неё не смотрел.

— Видела вчера передачу по телевизору. Оказывается, древние люди, когда у них что-то болело, съедали тот же орган какого-нибудь животного.

— В смысле?

— Если болела печень — съедали печень, болел желудок — съедали желудок. Похоже, они верили, что так можно вылечиться. Поэтому я хочу съесть твою поджелудочную!

— Просто уточню: именно мою?

— Чью же ещё? — хихикнула Сакура.

Судя во всему, она продолжала заниматься своей работой и тоже на меня не смотрела. Я слышал, как стучали книги в твёрдой обложке, когда она переставляла их с места на место.

— Не возлагай на мой маленький внутренний орган тяжёлую обязанность по твоему спасению.

— Да, от напряжения у тебя ещё и живот разболится.

— Значит, проси других.

— Кого? Родственников я даже в моём состоянии есть не стану, — она снова захихикала. Я бы предпочёл, чтобы она брала пример с меня — выполняла бы порученное задание бесстрастно и аккуратно. — Так что, [одноклассник, узнавший мой секрет], мне больше не на кого рассчитывать!

— А твои выкладки не учитывают, что моя поджелудочная нужна мне самому?

— Ты всё равно не знаешь, зачем она!

— Знаю.

Знаю. Об этом органе с непривычным названием я уже читал. Разумеется, из-за Сакуры.

Звук дыхания и шаги за спиной сообщили, что она подошла ко мне и ей весело. По-прежнему стоя лицом к полкам, я мельком на неё глянул. Увидел улыбающуюся девушку с лицом, залитым потом, — и не подумаешь, что она при смерти.

Эпоха глобального потепления, на дворе июль, а в хранилище не работает кондиционер. Я тоже вспотел.

— Неужели изучил тему?

Её голос заметно оживился, и мне поневоле пришлось ответить:

— Поджелудочная железа регулирует пищеварение и производство энергии. К примеру, она вырабатывает инсулин, преобразующий сахар в энергию. Без этого органа человек лишается энергии и умирает. Так что извини, но я не смогу угостить тебя своей поджелудочной.

Отчитавшись на одном дыхании, я вернулся к своим делам, а Сакура громко захохотала. Я ощутил некоторый прилив гордости, сочтя, что она оценила мою шутку, но, похоже, поторопился.

— Надо же, [одноклассник, узнавший мой секрет], ты тоже мной заинтересовался!

— Так меня всегда интересуют тяжелобольные одноклассники.

— А я как человек?

— Не знаю.

— Вот, значит, как?!

С этими словами она снова захохотала.

«Не иначе, жара вызвала выброс адреналина, и у неё помутился рассудок», — встревожился я за состояние Сакуры.

Я продолжал работать молча, пока нас не позвала библиотекарь.

Похоже, подошло время закрывать библиотеку. Мы выдвинули одну книгу на полке, как закладкой отмечая место, где прервались, огляделись в поисках забытых вещей и вышли из хранилища. Попав после пекла под холодный ветер от кондиционера, гулявший по читальному залу, наши вспотевшие тела задрожали.

— Освежает!.. — радостно покружившись на месте, сообщила Сакура, затем зашла за стойку выдачи, достала из своего портфеля полотенце и вытерла лицо. Я ленивой походкой проследовал за ней и тоже попытался обсушиться.

— Вы молодцы! Библиотеку я закрыла, так что отдыхайте. Вот чай и сладости.

— Огромное спасибо!

— Спасибо.

Я отпил глоток предложенного библиотекарем прохладного ячменного чая и осмотрел читальный зал. Действительно, ни одного ученика.

— Какие вкусные мандзю![1]

Неизменно подмечавшая всё хорошее, Сакура уютно устроилась на стуле за стойкой. Я тоже прихватил себе один мандзю, отодвинул стул чуть подальше от своей напарницы и сел.

— Извините, что нагрузила. У вас экзамены со следующей недели.

— Что вы, ничего страшного! Мы всегда получаем приличные оценки. Так ведь, [одноклассник, узнавший мой секрет]?

— Да, если на уроках слушаем, что говорят, — уклончиво ответил я и откусил кусок мандзю. Вкусный, однако.

— Вы собираетесь поступать в институт? Ты как, Ямаути?

— Я пока об этом не думала. А может, уже и думать поздно…

— А ты, [тихий ученик]?

— Тоже пока не думал.

— Так нельзя, [одноклассник, узнавший мой секрет]! Обязательно подумай! — встряла с советом Сакура, протягивая руку за вторым мандзю. Я пропустил её слова мимо ушей и отпил чая. К магазинному ячменному чаю я привык, и его вкус мне нравился.

— Вам следует всерьёз задуматься о своём будущем. А то проканителитесь до моих лет!

— Ха-ха-ха! Что вы, до этого не дойдёт!

Они весело смеялись, а я, даже не улыбнувшись, откусил ещё кусок мандзю и запил его чаем.

Всё верно. До этого не дойдёт.

Она не разменяет пятый десяток, как наш библиотекарь. Кроме Сакуры, об этом здесь знал только я, и потому, прежде чем рассмеяться, она мне подмигнула. Как актриса в американском фильме, отпускающая какую-нибудь шутку.

Но замечу: я не засмеялся не потому, что шутка оказалась бестактной. А из-за победного вида Сакуры: «Скажи, забавно получилось?» Он действовал мне на нервы.

Я насупился, и она раздосадованно и строго посмотрела на меня. Заметив её взгляд, я состроил подобие улыбки, чуть вздёрнув уголки губ.

Просидев в закрытой библиотеке около получаса, мы засобирались домой.

К раздевалке мы подошли около шести часов вечера, но солнце ещё вовсю освещало двор, и оттуда доносились голоса — занятия в спортивных секциях были в самом разгаре.

— Ну и жара там, в хранилище!

— Точно.

— Нам и завтра этим заниматься? Впрочем, последний день перед выходными!

— Точно.

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

Я снял сменку, надел лоферы[2] и двинулся от обувных шкафчиков к выходу. Ворота школы находились в противоположной стороне от спортивной площадки, поэтому крики бейсболистов и регбистов начали постепенно отдаляться. Сакура, громко топая, нарочно ускорила шаг, чтобы держаться со мной наравне.

— Тебя не учили слушать, когда с тобой разговаривают?

— Учили. Я так и делаю.

— И о чём я говорила?

— О мандзю…

— Ты не слушал! А врать нехорошо! — отчитала она меня, словно воспитательница в детском саду.

Я был низковат для мальчика, она — высоковата для девочки, но в итоге мы были почти что одного роста. Довольно свежее ощущение, когда тебя отчитывает кто-то чуть ниже тебя.

— Прости, я задумался.

— Задумался?

Она просияла, с непостижимой лёгкостью стерев с лица хмурую гримасу, и с живым интересом заглянула мне в глаза. Я отошёл немного подальше и сдержанно кивнул:

— Да. Все мысли только об одном. Всё так серьёзно, самому не верится.

— О чём же ты думаешь?

— О тебе.

Я не остановился, не смотрел в её сторону, следил, чтобы разговор звучал совершенно буднично и безо всякого драматизма. А то потом замаешься, если она воспримет мои слова чересчур серьёзно.

Но все приготовления полетели к чертям. Как я и опасался, Сакура отреагировала самым утомительным для меня образом:

— Обо мне? Что ты говоришь?.. Ты… Ты признаёшься мне в любви?! Ой, я с ума сойду!

— Нет… Послушай…

— Да?

— Тебе осталось жить всего ничего. Стоит ли тратить это время на уборку в библиотеке? — спросил я предельно равнодушным тоном, и она недоумевающе склонила голову набок:

— Конечно, стоит.

— Я вот сомневаюсь.

— Да? И чем тогда прикажешь заняться?

— Например, встретиться со своей первой любовью, прокатиться автостопом по какой-нибудь чужой стране и выбрать место, где ты проведёшь последние часы. Тебе разве не хочется побольше всего успеть?

Теперь она склонила голову в другую сторону:

— Я, кажется, понимаю, куда ты клонишь. Наверное, и тебе хочется успеть что-то сделать, прежде чем ты умрёшь?

— Пожалуй, что так…

— Но ты этого не делаешь. Хотя любой из нас может умереть уже завтра. В этом смысле мы с тобой ничем не отличаемся. Ценность твоего дня и моего совершенно одинакова, и, кто бы чем ни занимался, это не изменит моей оценки дня сегодняшнего. А мне сегодня было весело!

— Понятно…

Возможно, она права. К моей досаде, её заявление прозвучало вполне убедительно.

Сакура в ближайшем будущем умрёт, и точно так же когда-нибудь обязательно умру я. Когда именно — не знаю, но этого не избежать. Может, даже раньше неё.

Словам человека, осознавшего приближение смерти, и правда присуща своеобразная глубина. Я чуть больше зауважал девушку, шагавшую рядом со мной.

Ей, разумеется, от моего уважения было ни тепло ни холодно. Обожателей у неё хватало с избытком — куда ещё обращать внимание на таких, как я. В доказательство тому бежавший нам навстречу от школьных ворот парень в футбольной форме, завидев идущую Сакуру, буквально расцвёл.

Заметив его приближение, она коротко подняла руку:

— Удачи!

— Спасибо, Сакура!

Футболист промчался мимо нас — сияющая улыбка, эффектные движения. Кажется, он учился в моём классе, но на меня даже не взглянул.

— Как он посмел притворяться, будто тебя здесь нет! Сделаю ему завтра выговор.

— Ерунда. Лучше ничего не делай. Меня это не задевает.

Честно, меня это не задевало. По сути, мы с ней являлись антиподами друг друга, и отношение к нам одноклассников, разумеется, не могло не различаться.

— Ну, так ты друзей не заведёшь!

— Факт. Хотя это и не твоё дело.

— А так — тем более!

Разговаривая, мы дошли до ворот. Мой дом находился в одной стороне от школы, её — в противоположной, и настала пора прощаться. Как ни жаль.

— Ну всё.

— Насчёт твоего предложения…

Я уже собрался повернуться к ней спиной, но её слова меня остановили. Она радостно улыбалась, будто задумав какую-то шалость. Я, как мне кажется, радостным точно не выглядел.

— Раз тебе невтерпёж, так и быть — разрешаю стать моим помощником на те немногие дни, что у меня остались!

— Это как понимать?

— Ты свободен в воскресенье?

— Ох, прости, у меня назначено свидание с одной милой девушкой. И ужас в том, что, если оставить её одну хоть ненадолго, она тут же закатывает истерику.

— Врёшь ведь?

— А если вру?

— Тогда встречаемся в воскресенье, в одиннадцать утра, перед станцией! И я обязательно запишу это в «Книгу жизни с болезнью»!

Сказав как отрезав — будто моего согласия не требовалось с самого начала, — она помахала мне рукой и зашагала прочь.

В ту сторону, откуда на нас с высоты смотрело летнее небо, окрашенное в оранжевый и розовый цвета с едва различимой примесью ультрамарина.

Не ответив на её жест прощания, теперь я всё-таки повернулся к ней спиной и двинулся домой.

Громкий смех утих, небо понемногу насыщалось ультрамарином. Я шёл знакомой дорогой.

«Привычная для нас обоих дорога до дома, но на каждом шаге мы наверняка видим её по-разному», — подумал я.

Мне, скорее всего, предстоит ходить по ней до окончания школы.

А сколько ещё раз суждено пройти той же дорогой Сакуре?

Но она права: я тоже не знаю, сколько ещё раз здесь пройду. Цвета, в какие окрашен путь для неё и в какие он окрашен для меня, на самом деле не должны различаться.

Я прижал палец к шее и убедился, что жив. Попробовал передвигать ноги в такт биению сердца — и появилось ощущение, будто я через силу встряхиваю свою затухающую, мимолётную жизнь. Настроение испортилось.

От неприятных переживаний меня, пока ещё живого, отвлёк подувший вечерний ветер.

Дело было в апреле, когда ещё цвела поздно распустившаяся сакура.

Оказалось, медицина добилась определённых успехов. Большего сказать не смогу: в деталях я не разбираюсь и углубляться в них не хочу.

Но по меньшей мере достижения медицины позволяли девушке, которой смертельная болезнь оставила меньше года жизни, проводить свои дни так, что о её недуге никто не догадывался. Иначе говоря, человек получал возможность дольше жить по-человечески.

Больные, но по-прежнему активные люди представлялись мне чуть ли не роботами, но для тех, кто страдал от тяжёлых заболеваний, мои впечатления ничего не значили.

Вот и она не забивала себе голову всякой ерундой, а пользовалась благами медицины по полной.

А то, что о её болезни проведал какой-то там одноклассник, — не более чем результат невезения и собственной безалаберности.

В тот день я пропустил школу. Причиной стал аппендицит, а точнее — последствия операции: мне снимали швы. Чувствовал я себя хорошо, процедуры завершились быстро. Мне следовало, несмотря на опоздание, пойти на занятия, но из-за длительного ожидания, свойственного большим больницам, и из-за собственного упрямства — раз так, ну её, эту школу — я задержался в больничном холле.

Казалось бы, мелочь. На краешке дивана, одиноко торчавшего в углу холла, беспризорно лежала книга. «Кто-то забыл, — подумал я, и одновременно во мне проснулось и подтолкнуло к действиям специфическое любопытство книголюба: — Что это за книжка?»

Пробравшись сквозь толпу пациентов, я подошёл к дивану и сел. В книге на беглый взгляд насчитывалось не меньше трёхсот страниц, и на ней была надета фирменная обложка соседнего с больницей книжного магазина.

Я снял её, чтобы посмотреть название. К моему удивлению, обязательной для карманных изданий суперобложки под ней не оказалось, а на передней обложке самой книги красовалась надпись «Книга жизни с болезнью», сделанная от руки толстым фломастером. Такого названия, будь то отдельная книга или книжная серия, я, разумеется, никогда не встречал.

Что это? Сколько ни гадай, ответа не получишь, и я перевернул страницу.

Меня встретили не привычные глазу печатные иероглифы, а тщательно выведенные шариковой ручкой строчки. Иначе говоря, текст был рукописным.

Прошлой ночью, после того как я уснул, в соседней префектуре было совершено убийство. Похоже, орудовал какой-то психопат, и с утра, разумеется, о происшествии вещали по всем телеканалам.

Я ожидал, что в школе, несмотря на начавшийся период экзаменов, оно также окажется в центре внимания, но по крайней мере в моём классе этого не случилось. Впрочем, и не экзамены стали темой дня. То, о чём возбуждённо шептались мои одноклассники, не сулило мне ничего хорошего.

Иными словами, они бились над загадкой: почему заводная и жизнерадостная девушка, всеобщая любимица, ходила в выходной в кафе с самым неприметным и угрюмым парнем в классе? Мне и самому хотелось узнать ответ, если таковой существовал, но, поскольку я, как обычно, старательно уклонялся от общения с одноклассниками, случая спросить мне не представилось.

Поначалу они склонялись к объяснению, что наша встреча как-то связана с дежурством по библиотеке. Не участвуя в обсуждении, я втайне надеялся, что на том они и сойдутся, но, как назло, одна девушка, достаточно смелая и недостаточно тактичная, во всеуслышание спросила у Сакуры напрямую, и, опять же, как назло, та, лишний раз не подумав, сболтнула лишнего:

— Мы дружим.

Я знал, что интерес одноклассников сосредоточен на мне, внимательно следил за их разговорами и потому чётко расслышал эти донельзя опрометчивые слова. Следом я почувствовал, что на меня все смотрят, но, конечно же, притворился, будто ничего не заметил.

Подозрительные взгляды устремлялись на меня после каждого экзамена. «Как? Почему?» — терялись в беспочвенных догадках одноклассники за моей спиной, но я по-прежнему не обращал на них внимания.

Лишь раз, после третьего экзамена, мне не позволили отступить без боя, но и тот оказался скоротечным.

Девушка, недавно задавшая нескромный и бестактный вопрос, просеменила к моей парте и спросила:

— Скажи-ка, [неприметный одноклассник], ты дружишь с Сакурой?

«Славный она человек», — решил я. Потому что остальные наблюдали за нами издали, взяв в кольцо. Наверняка они, как и в прошлый раз, воспользовались её непосредственностью и отправили на передовую.

Пожалев девушку, чьё имя не отложилось в моей памяти, я ответил:

— Не особо. Вчера случайно встретились.

— Хмм…

Добродушная и искренняя, она восприняла сказанное мной как есть, произнесла: «Понятно!» — и вернулась в круг одноклассников.

В такие моменты я врал без колебаний. Вынужденно, по номинальным причинам — защитить себя и сберечь секрет Сакуры. И, хотя у неё язык как помело, наша встреча связана с ужасной тайной — её неизлечимой болезнью, и потому в душе она бы меня одобрила.

Трудности на время отступили. По завершении четвёртого экзамена у меня возникло предчувствие, что я и на этот раз получу оценки чуть выше средних по классу. Ни с кем особо не общаясь, я закончил с уборкой и начал собираться домой. Делать тут нечего, надо поскорее уходить. Но на пороге кабинета меня остановил громкий оклик:

— Постой! Постой, [мой друг-одноклассник]!

Я обернулся, увидел улыбающуюся до ушей Сакуру и подозрительно косившихся на нас одноклассников. Честно говоря, я бы предпочёл притвориться, что ничего не заметил, но поневоле пришлось не замечать только толпу, а Сакуру — подождать, пока она подойдёт поближе.

— Нас зовут в библиотеку. Есть какая-то работа.

При звуках её голоса по классу почему-то прокатился вздох облегчения.

— Впервые слышу.

— Мне библиотекарь сказала, только что. У тебя другие дела?

— Вроде нет.

— Тогда идём. Ты всё равно уже не учишься.

«Грубо», — подумал я, но это было правдой, и мы с ней пошли в библиотеку.

Описывать в деталях, что там случилось, мне противно, так что изложу вкратце: ей просто захотелось меня разыграть. Когда я, по доброй воле явившись на зов, всерьёз спросил у библиотекаря, что за работа нам поручена, она и Сакура звонко рассмеялись. Я тут же нацелился домой, но библиотекарь, извинившись, предложила чай со сладостями и потому была прощена.

Чай мы пили недолго — сегодня библиотека закрывалась пораньше, и нас выпроводили. К тому моменту я наконец созрел спросить у Сакуры, зачем она так бессмысленно соврала. Предполагая, что на то есть очень важная причина.

— Да просто так. Люблю прикалываться.

«Чтоб тебя», — мысленно ругнулся я, но виду не подал, ибо от жертвы розыгрыша того и ждут. Ограничился тем, что по дороге к раздевалке попробовал подставить Сакуре подножку. Она легко перескочила через мою ногу, вздёрнула одну бровь и состроила гримасу человека, обиженного до глубины души.

— Однажды ты поплатишься, как тот мальчик, кричавший: «Волки!»

— Так бог видит, что у меня поджелудочная накрылась! А вот ты лучше не ври!

— Накрывшаяся поджелудочная не даёт тебе разрешения бессмысленно врать. Нет такого правила.

— Правда? Не знала. Кстати, [одноклассник, узнавший мой секрет], ты обедал?

— Как я мог пообедать, если ты меня утащила? — сказал я со всем сарказмом, на какой был способен, и тут мы дошли до обувных шкафчиков.

— Что дальше?

— Зайду в супермаркет, куплю чего-нибудь перекусить, потом домой.

— Раз ты пока еду не готовил, можем поесть вместе. Папа с мамой сегодня в отлучке, только деньги оставили.

Переобуваясь, я подумывал презрительно отвергнуть её предложение, но ответа так и не дал. Не смог сочинить убедительный отказ. К тому же помешало вчерашнее искреннее ощущение, что мне «пусть чуть-чуть, но было весело».

Надев туфли и несколько раз притопнув, Сакура изо всех сил потянулась. Сегодня небо заволокли лёгкие облака и было не так жарко, как вчера.

— Ну так что? Я много куда хочу попасть до того, как умру!

— Будет неловко, если нас снова заметят одноклассники.

— О! Вот оно! Вспомнила! — неожиданно громко воскликнула она. Я подумал, что у неё помутился рассудок, повернулся и увидел, как она, хмуря брови, разыгрывает недовольство. — Ты, [мой друг-одноклассник], сказал, что мы с тобой не особо дружим. Притом что в выходной мы гуляли вместе!

— Ага, сказал.

— Я тебе что вчера написала? «Друзья до гроба», помнишь?

— Мне как-то всё равно. Я ещё могу потерпеть, когда одноклассники на меня глазеют, но не хочу разговоров и расспросов.

— Но обманывать-то зачем? Сам же вчера говорил: важно то настоящее, что внутри!

— Раз важно то, что внутри, обманывать можно.

— Опять двадцать пять!

— К тому же я о тебе забочусь, боюсь проговориться о болезни. Вот и соврал бессмысленно — как ты. Меня не ругать, а хвалить впору.

— Ммм… — она выглядела как маленький ребёнок, задумавшийся над чем-то чересчур сложным. — Не сходятся у нас взгляды.

— Возможно.

— И не только на еду. Тут проблема глубже.

— Тут проблема политическая.

Она захохотала — похоже, её настроение вновь улучшилось. Простота и умение моментально переключаться — вот, должно быть, две причины, почему у неё полно друзей.

— Так что с обедом?

— Могу сходить с тобой. А ты? С друзьями не хочешь погулять?

— Я же не вычёркиваю их из планов. Мы договорились на завтра. Но только с тобой мне не надо скрывать болезнь поджелудочной, и оттого мне легче.

— Передышка, значит.

— Ага. Передышка.

— Что ж, ради помощи нуждающемуся составлю тебе компанию.

— Правда? Ура!

Ради передышки придётся пойти. Ради помощи нуждающемуся — даже если нас обнаружат одноклассники и дело запахнет неприятностями. Наверное, и ей нужно где-то выплёскивать свои секреты. Ничего не поделаешь.

Да, я — тростниковая лодка.

— Куда идём? — спросил я.

Сощурившись и рассматривая небо, она ответила в радостном предвкушении:

— В рай.

«Откуда в нашем мире, высасывающем жизнь из девушек-старшеклассниц, возьмётся рай?» — озадаченно подумал я.

В общем, я вывел такое объяснение: «Книга жизни с болезнью» — это посмертное произведение Сакуры. Она ведёт записи о том, что с ней случалось и что она чувствовала, занося их в новенькую книжку карманного формата. И, похоже, придерживается определённых правил.

Первое правило, насколько я знаю: каждый день писать не обязательно. В «Книгу жизни с болезнью» попадают только особые происшествия и особые переживания, то, что стоит сохранить на память о Сакуре после её смерти.

Второе правило: ничего, кроме текста. В её представлении, рисункам и графикам в такой книге не место, и страницы заполняются лишь строчками иероглифов, выведенных чёрной шариковой ручкой.

Наконец, она решила никому не сообщать о своей книге, пока жива. Записи, за исключением первой страницы, которая из-за её разгильдяйства попалась на глаза мне, не видел никто. Наверное, Сакура попросила родителей, чтобы после её кончины те рассказали о дневнике всем близким людям, и, как бы ни обращались с ним сейчас, окружающие получат его только после смерти автора. Отсюда следует, что книга является посмертным произведением.

Никто не должен был влиять на эти записи или попасть под их влияние до смерти Сакуры, и всё же как-то раз я высказал своё мнение.

Я бы предпочёл, чтобы в «Книге жизни с болезнью» не фигурировало моё имя. Причина проста: не хотелось лишних расспросов и нападок со стороны её родителей и друзей. Во время дежурства по библиотеке она сказала, что упомянет в книге «множество разных людей», и я подал официальную просьбу о неразглашении. Ответ гласил: «Моя книга, что хочу, то и пишу». Что ж, её право. Я отстал. Она добавила: «Отказ меня только заводит». И я решил заранее смириться со всеми неприятностями, что свалятся на меня после смерти одноклассницы.

Таким образом, она вполне могла вписать моё имя в «Книгу жизни с болезнью» — по меньшей мере в связи с походом за жареным мясом или за сладостями, однако в следующие за посещением «Десертного рая» два дня моё появление в её заметках представлялось невозможным.

Потому что за это время в школе мы с ней не обмолвились ни единым словом. Дело привычное: наши с ней стили поведения в классе всегда различались, а дни, сдобренные жареным мясом или сладостями, следовало назвать отклонением от нормы.

Я приходил в школу, сдавал экзамены и молча шёл домой. Не раз ловил на себе взгляды подруги Сакуры или кого-нибудь ещё из её группы, но твёрдо решил, что мне незачем удостаивать их вниманием.

Два дня прошли без особых происшествий. Если уж выискивать, могу назвать лишь две мелочи. Во-первых, когда я тихо подметал коридор, со мной заговорил одноклассник, который обычно в мою сторону даже не смотрел:

— Эй, [неприметный одноклассник], ты встречаешься с Ямаути?

Его довольно грубая манера речи подействовала на меня в своём роде освежающе. Я заподозрил, что Сакура ему симпатична и потому он, по недоразумению, на меня злится, но по его поведению заключил, что это не так. Лицо не выражало ни тени огорчения. Просто свой в доску парень, снедаемый любопытством.

— Категорическое «нет».

— Правда? Но на свидание-то ходил?

— Просто поели вместе. Так сложилось.

— Да ну?

— А почему это тебя волнует?

— М?.. Погоди-ка, ты решил, что я влюблён в Ямаути? Ясен пень, нет! Мне более женственные девушки нравятся, — охотно разоткровенничался он, хотя его никто не просил. Но в одном мы с ним сошлись: Сакуру не назовёшь женственной. — Ну ладно, значит, вы не встречаетесь. А то весь класс на ушах стоит!

— Они ошибаются, так что мне всё равно.

— Молоток! Жвачку будешь?

— Не буду. Совок подержишь?

— Сделаем!

Я ожидал отказа — парень всегда увиливал от уборки, но, к моему удивлению, он послушно взялся за совок. Возможно, он просто не усвоил само понятие «время уборки» и, если ему всё растолковать, поработает на совесть.

Больше он с расспросами не возникал. Так выглядело первое отклонение от нормы за два дня.

Если разговор с одноклассником не назовёшь ни хорошим, ни плохим, то второе отклонение, при всей своей пустяковости, меня немного расстроило: пропала вложенная между страницами книги закладка.

К счастью, я запомнил, где остановился. Но вот закладка, сделанная из тонкого пластика, была не из тех, что раздают бесплатно в книжных магазинах. Я купил её в одном музее. Не знаю, когда она выпала, и в конечном счёте винить мог только свою невнимательность, и всё же я, чего давно не случалось, загрустил.

Таким образом, несмотря на ерундовое происшествие и печальное происшествие, оба дня прошли для меня как обычно. Под «обычным» я подразумеваю тишину и покой — иначе говоря, мне не пришлось таскаться за умирающей девушкой.

Прологом к краху моей спокойной жизни стал вечер среды. Пока я наслаждался окончанием очередного «всегдашнего» дня, мне пришло письмо.

Пожалуй, я потому не заметил назревающую аномалию, что, безотносительно своих желаний, являлся участником событий. Как в романах — лишь читатель знает, с какой сцены начинается первая глава. Персонажи не знают ничего.

Письмо было следующим:

В то утро несуразности следовали одна за другой.

Во-первых, как вы знаете, пропала моя сменная обувь, но этим дело не ограничилось.

Я, как обычно, пришёл в школу и собирался взять сменку из шкафчика. Не найдя её, пробурчал про себя: «Куда же она подевалась?» — и одновременно с этим услышал:

— Привет…

Из всего класса со мной могла поздороваться только Сакура, но так как голос звучал для неё слишком понуро, я подумал: «Неужели что-то с поджелудочной?», обернулся — и не смог скрыть удивления.

Передо мной стояла её подруга, изучавшая меня враждебным взглядом.

Я вздрогнул. Но, при всей своей нелюдимости, я знал: не ответить будет грубостью.

— Привет, — сдержанно произнёс я.

Лучшая подруга посмотрела мне прямо в глаза, фыркнула, затем сняла уличную обувь и надела сменную. Не зная, что делать, я просто стоял — да и сменки у меня не было.

Я рассчитывал, что подруга, переобувшись, так и уйдёт, но она ещё раз посмотрела мне в глаза и снова фыркнула. Меня это не оскорбило. И нет, я однозначно не был мазохистом. Всё потому, что в её глазах читалось сомнение. Видимо, она никак не могла решить, как же ей со мной обращаться.

Пусть она видела во мне врага, но всё же поприветствовала, и я хотел проявить уважение. Для меня это означало скрыться из виду, пока она не отойдёт от обувных шкафчиков.

Я поискал вокруг раздевалки, но свою сменку не нашёл. «Возможно, кто-то надел её по ошибке и потом вернёт по-тихому», — понадеялся я и, как был — в носках, отправился в свой кабинет.

Когда я переступил порог, меня с нескольких сторон окатили наглыми взглядами, но я их проигнорировал. Я смирился с тем, что нахожусь под наблюдением с тех самых пор, как у нас с Сакурой появились общие дела. Она, кстати, пока не пришла.

Сел за свою парту на самом последнем ряду и переложил из сумки в ящик необходимые предметы. Сегодня оглашали результаты экзаменов, и нужен был только список заданий. К нему я добавил пенал и книгу.

Пока я, вновь просматривая вопросы недавнего экзамена, прикидывал, куда могла подеваться моя сменка, в классе зашептались. Я поднял голову, проверяя, в чём дело, и увидел, что Сакура — в отменном, судя по всему, настроении — вошла через дверь у доски. Несколько одноклассников с шумом сорвались с мест и бросились ей навстречу, окружив плотным кольцом. Её лучшей подруги среди них не было. Она хмуро рассматривала Сакуру издалека. А затем мельком посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, но я сразу же отвёл глаза.

Толпа вокруг Сакуры шушукалась и что-то обсуждала, но я тут же перестал обращать на них внимание. Решил, если их занимает что-то, не связанное со мной, мне до этого нет дела, а если связанное — мне всё равно это выйдет боком.

Я раскрыл книгу и нырнул во вселенную, созданную литературой. Умение сосредотачиваться, свойственное книголюбам, всегда побеждает шум…

То есть я так считал, но выяснилось, что, сколько ни люби книги, тебя могут вытащить из их миров, если заведут с тобой разговор.

Я удивился, ведь утро, когда меня окликнули уже двое, обычным не назовёшь. Поднял голову: передо мной стоял парень, открывший для себя возможность совместной уборки. Он, как водится, улыбался — такой улыбкой, будто он, грубо говоря, вообще ни о чём не думал.

— Эй, [одноклассник, о котором ходят всякие слухи]! Слушай, зачем ты выкинул сменку?

— Что?

— В мусорном ведре валяется, в туалете. С виду целая, носить можно. Чего так? На собачье дерьмо наступил?

— По-моему, если по школе разбросано собачье дерьмо, у нас большие проблемы. Но всё равно спасибо. Без обуви как-то неудобно.

— Да не за что. Не теряй больше. Жвачку будешь?

— Не буду. Пойду заберу сменку.

— Ага, давай. Кстати, ты ведь ездил куда-то с Ямаути? Опять слушок пошёл! — В классе галдели, на соседних местах никто не сидел, и потому его бесхитростный вопрос услышал только я. — Выходит, вы встречаетесь?

— Нет. Случайно столкнулись на станции. Нас что, кто-то видел?

— Хм… Ясно. Расскажи, если будет что интересное!

Жуя жвачку, он вернулся к своей парте. Его можно было назвать наивным простачком, но мне это свойство натуры виделось величайшей добродетелью.

Я встал и пошёл в ближайший к нашему кабинету туалет. Действительно, моя сменка лежала в мусорном ведре. К счастью, ничего пачкающего туда не бросили. Я достал обувь, спокойно надел и вернулся в класс. Когда я вошёл, в воздухе на секунду повисло молчание, но он тут же снова задрожал от болтовни.

Занятия закончились без проволочек. Объявленные результаты экзаменов оказались так себе. Я на мгновение встретился взглядом с Сакурой, сидевшей впереди и весело обсуждавшей с лучшей подругой их оценки. Она безо всякого стеснения помахала мне бланком со своими ответами. Издалека было видно плохо, но я разглядел множество кружков. Заметившая её поступок подруга выглядела растерянной, и я поспешил отвести глаза. Больше в тот день мы с Сакурой не контактировали.

Нам не удалось поговорить и на следующий день. Её подруга по-прежнему смотрела на меня волком, а тот парень снова предложил жвачку — вот и всё моё общение с одноклассниками, стоящее упоминания. А ещё, хотя это сугубо личное несчастье, пропал мой пенал, купленный в магазине «Всё по 100 иен».

Первый за долгое время случай пообщаться с Сакурой выпал на последний день школы перед летними каникулами. Правда, разграничение выглядело довольно бессмысленным, потому что завтра начинались двухнедельные дополнительные занятия. Последний звонок, сдача дел и домой — так должен был пройти этот день, но библиотекарь попросила меня кое-что сделать после уроков. Разумеется, вместе с Сакурой, другим ответственным за библиотеку.

В ту дождливую среду я впервые сам заговорил с Сакурой в нашем кабинете. Объяснил ей задачу, пока она, как дежурный по классу, вытирала доску. Я знал, что на нас, стоявших на виду, устремлены десятки взглядов, но не обращал на них внимания. Её, похоже, они вообще не беспокоили.

После уроков ей полагалось запереть двери, и я в одиночку пошёл в столовую, пообедал, а затем направился в библиотеку. Учеников там было немного — большинство ушли праздновать последний звонок.

Наше задание состояло в том, чтобы подменить библиотекаря, пока та будет на совещании. После того как она ушла, я расположился за стойкой и взялся за чтение. Пока я там сидел, в библиотеку зашли за книгами двое моих одноклассников. Одна из них, тихая девушка, спросила: «А где Сакура?» безо всякого видимого интереса ко мне. Второй, парень, наш староста, спросил: «А где Ямаути?» — с тем же любезным видом и тем же любезным тоном, какой я всегда замечал у него в классе. Обоим я посоветовал заглянуть в классную комнату.

Вскоре появилась и Сакура. Как водится, с улыбкой на лице, никак не соответствующей сегодняшней погоде.

— Э-ге-гей! Скучал без меня?

— Надо же, кто-то кричит: «Э-ге-гей!», не находясь в горах. Проверяешь, ответит ли эхо? Кстати, тут заходили двое наших, тебя искали.

— Кто?

— Имён точно не вспомню. Тихая девушка и тот парень, который староста.

— А, понятно. Окей, окей!

С этими словами она зашла за стойку и плюхнулась на вращающееся кресло. Тихий библиотечный зал огласили его жалобные скрипы и стоны.

— Пожалей несчастное кресло.

— И ты смеешь говорить такое юной деве?

— Сдаётся мне, ты уже не дева.

— Хы-хы-хы! Вот ты как со мной? С той, кому вчера парень признался в любви?

— А? Ты о чём? — искренне удивился я этому невообразимому известию.

Вдоволь на меня насмотревшись, она до предела растянула губы и наморщила лоб. Как, интересно, называется это раздражающее выражение?

— Позвал меня вчера после уроков и признался!

— Если это правда, стоит ли рассказывать мне?

— Но кто это был — извини, секрет. Миффи![25] — Она скрестила указательные пальцы перед губами.

— Погоди-ка, ты из тех, кто считает, что X на рожице Миффи — её рот? Он же чётко делится по горизонтали. Верхняя половина — нос, нижняя — рот, — пояснил я, рисуя схему.

— Гонишь! — громко выкрикнула она, переступив все границы приличия, принятые в библиотеке.

Я наслаждался зрелищем её широко распахнутых глаз и разинутого рта. Свершилась месть за викторину про диалекты.

— Ох, слушай, я просто в шоке! Такое чувство, словно перечеркнули семнадцать лет моей жизни. Ну ладно, а рассказать стоит. Это же признание!..

— Ясно, вернулись к разговору. А ты что же?

— А я извинилась и отказала. Как думаешь — почему?

— Хмм.

— Тогда не скажу!

— Тогда послушай, что скажу я. Когда тебе отвечают: «Хмм» или «Угу», это значит, что собеседнику твои вопросы неинтересны. Тебе говорили: «Хмм»?

Сакура, похоже, собиралась как-то возразить, но в этот момент за книгами пришли посетители, и слова остались невысказанными.

Когда я добросовестно отработал своё за стойкой выдачи, она сменила тему:

— Кстати, в такой дождливый день не погуляешь, поэтому сегодня ты идёшь ко мне в гости. Согласен?

— Нет. Наши дома в противоположных сторонах.

— Не отказывайся, как всегда, по обычным причинам! Тебе будто бы противно моё приглашение!

— Вот те раз! Тебе, похоже, не противен я.

— Что?! Впрочем, ладно. Говори что хочешь, но в итоге ты составишь мне компанию.

«Пожалуй, так и будет», — подумал я. Когда она приводит мне весомые доводы, угрожает или побуждает к благородным поступкам, я принимаю приглашение. Если для меня прокладывают путь, я с него не сворачиваю. Потому что я — тростниковая лодка, а других причин нет.

— Сперва выслушай. Выслушав, ты сам искренне захочешь ко мне в гости.

— Посмотрим, сумеешь ли ты сломить мою волю — она твёрже, чем десерт «Фруче»[26].

— Размазня! А «Фруче» — прелесть. Давно не ела, надо бы купить. В младших классах мама часто мне его готовила. Мой любимый — клубничный.

— Ого, логика твоих объяснений напоминает йогурт. Похоже, она неплохо смешается с моей волей.

— А если смесь взбить?

Она распустила бант на шее — часть комплекта летней школьной формы — и расстегнула пуговицу на рубашке. «Должно быть, плохо переносит жару», — подумал я. Или же просто дурочка. Хмм… Скорее, второе.

— Нечего глазеть на меня с таким удивлением! Ладно, вернёмся к делу. Я как-то сказала, что совсем не читаю книги.

— Помню. И ещё — что иногда почитываешь мангу.

— Ага. Но после я вспомнила, что, хоть и не читаю, существует одна-единственная книжка, которую я обожаю с детства. Мне её папа подарил. Тебе интересно?

— Конечно. Тот редкий случай, когда это так. Я считаю, что любимые человеком книги раскрывают его характер. Мне действительно любопытно, что нравится такой, как ты. Что же это за книга?

Она выдержала театральную паузу, а затем произнесла:

— «Маленький принц»! Слыхал о такой?

— Сент-Экзюпери?

— Да! Так ты её знаешь? А я-то размечталась — иностранную книжку даже [мой друг] не знает. Вот облом!

Надув губы, она бессильно откинулась на спинку кресла. Снова раздался жалобный скрип.

— Считая «Маленького принца» малоизвестным произведением, ты показываешь, насколько тебе неинтересны книги.

— Вот как? Выходит, ты тоже её прочёл? Что ж такое!

— К стыду своему — нет.

— Ага!

Она будто снова обрела силы, приподнялась и подкатилась ко мне вместе с креслом. Я, также вместе с креслом, отодвинулся назад. На её лице, разумеется, как приклеенная, сияла улыбка. Похоже, я её обрадовал.

— Нет, не «ага». Что-то я тебе не верю.

— Соврёшь — провалишься в ад. Не знала?

— Раз ты не читал «Маленького принца», я тебе одолжу. Прочти! И зайди ко мне за книжкой прямо сегодня!

— Может, лучше сама принесёшь?

— Хочешь заставить девушку таскать тяжести?

— Я хоть и не читал, но уверен: книга карманного формата.

— Могу занести к тебе домой.

— А как же тяжесть? Ладно, я устал вести с тобой бесплодные споры, и раз ты даже готова прийти ко мне — я сам приду к тебе.

Сочтём это за благородный поступок.

На самом, деле столь прославленная книга, как «Маленький принц», наверняка имелась и в школьной библиотеке, но, чтобы не портить настроение ответственной за библиотеку, плохо разбирающейся в книгах, лучше помолчать. Почему я до сих пор эту знаменитую сказку не прочитал — сам не знаю. Наверное, не нашёл времени.

— А ты понятливый! Почему согласился?

— Твоя наука. Тростниковой лодке нет смысла тягаться с океанским судном.

— Ты в своём репертуаре. Несёшь временами какую-то бессмыслицу.

Пока я на полном серьёзе объяснял Сакуре, что такое метафора, вернулась библиотекарь. Мы, как всегда, поболтали о том о сём, она угостила нас чаем со сладостями, за которыми мы пожаловались на судьбу-злодейку, обязывающую нас ближайшие две недели приходить в школу а затем собрались домой.

Когда мы вышли на улицу, небо обложили плотные облака, и просвета, похоже, не намечалось до утра. Не скажу, что не люблю дождливые дни. Дождь несёт ощущение безысходности, что часто совпадает с моим настроением и оттого не вызывает протеста.

— Ненавижу дождь…

— Наши чувства и правда не сходятся.

— Кто может его любить?

Кто-то может. Не отвечая, я шагал впереди Сакуры. Я не знал её точного адреса, зато знал, что мы живём по разные стороны от школы, и потому просто повернул от ворот не к своему дому, а в противоположном направлении.

— Ты когда-нибудь бывал в комнате девушки? — спросила она, поравнявшись со мной.

— Нет, но у меня есть теория: раз комната принадлежит такому же старшекласснику, как я, там нет ничего особо интересного.

— Ты угадал. У меня простая комната. Вот у Кёко всё завешано постерами музыкальных групп, её комната более мальчишеская, чем у мальчишек. А у твоей любимой Хины полно мягких игрушек и прочих милых вещиц. Слушай, а давай сходим куда-нибудь вместе с Хиной?

— Воздержусь. В присутствии красивых девушек я нервничаю и не могу говорить.

— Если это такая подколка, что я типа некрасивая, — не прокатит. Я не забыла ту ночь. Ты сказал, что я третья по красоте.

— Это если не знать, что я только троих в лицо и помню.

Возможно, я преувеличил, но я правда не помнил лиц всех своих одноклассников. Я не общаюсь с людьми, способность запоминать лица мне не нужна — вот она и деградировала. Конкурс не имеет смысла, если выбирать не из кого.

Расстояние до дома Сакуры оказалось ровно таким же, как до моего. С кремовыми стенами и красной крышей, он затерялся в жилом квартале среди больших особняков.

Раз я пришёл с Сакурой, то, разумеется, гордо направился через парадный вход. Дорожка от ворот до входной двери оказалась не такой и короткой, и с момента, когда мы вошли на участок, и до того, как я смог закрыть зонт, прошло какое-то время.

Хозяйка пригласила меня войти, и я, словно кот, ненавидящий сырость, прошмыгнул внутрь.

— Я вернулась!

— Простите за беспокойство, — добавил я к её бойкому приветствию свои скромные извинения. С родителями своих одноклассников, если правильно помню, я последний раз встречался в средней школе на открытом уроке и сейчас почему-то нервничал.

— Дома никого!

— Безумны те, кто громко приветствует людей в доме, когда их там нет.

— А я приветствовала сам дом. Это драгоценное место, где я выросла.

Порой она говорила разумные вещи, и я не нашёл что ответить. Я ещё раз сказал: «Простите за беспокойство», обращаясь к дому, и вслед за Сакурой разулся.

Она по очереди щёлкнула несколькими выключателями, словно бы разжигая в доме пламя жизни. Провела меня до ванной, где я помыл руки и прополоскал рот, а затем мы направились на второй этаж, в её комнату.

Первая девичья комната, куда меня пустили, оказалась большой. Что именно было большим? Да всё. Сама комната, телевизор, кровать, книжный шкаф, компьютер. На секунду я почувствовал зависть, но затем подумал, что размер комнаты пропорционален горю родителей Сакуры, и моё желание обрести такую же мигом испарилось. В ней словно бы разверзлась пустота.

— Садись, где понравится! Если хочешь спать, можешь остаться с ночёвкой. Только я всё расскажу Кёко.

С этими словами она села на красное вращающееся кресло перед своим столом и закружилась на нём. Растерявшись, я сел на кровать. Пружины подбросили меня вверх.

Я снова осмотрел комнату. Простая, как и сказала Сакура. От моей она отличалась лишь размером, всякими милыми вещицами и содержимым книжного шкафа. В шкафу не было ничего, кроме манги. Множество томиков — как популярной сёнен-манги[27], так и совершенно мне неизвестной.

Остановив вращение, Сакура свесила голову и выдавила болезненное: «Буэ!», словно её затошнило. Я наблюдал за ней равнодушным взглядом, и она внезапно подняла голову:

— Во что сыграем? В «Правду или действие»?

— Ты обещала одолжить книгу. Я за тем и пришёл.

— Спокойствие! А то растратишь жизненные силы и помрёшь раньше меня.

Я злобно уставился на девушку, налагавшую на меня проклятие, а та скривила губы и состроила странную гримасу. «Это такая игра», — решил я. Кто первый взбесится — проиграл. И я был близок к проигрышу.

Сакура внезапно вскочила и подошла к книжному шкафу. Только я подумал, что мне наконец-то выдадут «Маленького принца», как она вытащила с самой нижней полки складную доску для сёги.

— Давай попробуем. Кто-то из друзей забыл и никак не заберёт.

Поскольку особых причин отказываться у меня не было, я решил принять приглашение.

В итоге затянувшаяся и грязная партия осталась за мной. Вообще-то, я надеялся нанести сокрушительное поражение. Но оказалось, что решение задач по сёги отличается от игры с живым противником, и мне плохо удавалось ухватить ритм. Когда я поставил шах, Сакура с досады перевернула доску. Эх ты!

Собирая разбросанные по кровати фигурки, я выглянул на улицу: дождь продолжал лить как из ведра.

— Как малость утихнет — пойдёшь домой. А пока поиграем, — словно прочитав мои мысли, сказала она, убрала доску для сёги и включила игровую приставку.

Честно сказать, в видеоигры я тоже давно не играл.

Начали мы с файтинга. Всего-то по нажатию кнопки на контроллере люди на экране запросто наносили друг другу увечья — развлечение крайне бесчеловечное.

Поскольку я редко играю в видеоигры, Сакура позволила мне немного попрактиковаться. Пока я, уставившись в экран, осваивал управление, она засыпала меня советами. Я было решил, что мне открылась её заботливая сторона, но крупно просчитался. Когда дело дошло до боя, она, словно из мести за сёги, пустила в ход приёмы, от которых менялся цвет экрана, а люди испускали странные волны, и разорвала моего персонажа в клочья.

Но я погибал не зазря. По ходу поединков я набирался сноровки, учился уклоняться от атак противника и валить его с ног, пока тот стоит в защите, и в итоге оставил персонажа Сакуры, раз за разом бросавшегося в нападение очертя голову, в дураках. Когда количество звёздочек за победу у нас сравнялось и стало понятно, что я одерживаю верх, она выключила приставку. Снова — эх ты!

Глядя на меня осуждающим взглядом, она, разве что не сказав: «Обратно на старт», поменяла игру и снова включила приставку.

Мы опробовали несколько разных игр из её обширной коллекции, и самое интересное соревнование развернулось в автогонках. Хотя мы гонялись друг против друга, в итоге каждый сражался со временем и с собой, и, возможно, мой характер хорошо для этого подходил.

На большом экране наши машины то и дело обгоняли одна другую. Я и обычно-то неразговорчив, а, сосредоточившись на чём-то, превращаюсь в молчуна. Сакура, напротив, постоянно выкрикивала: «A-а!» или «Да чтоб тебя!», так что баланс громкости в мире остался нулевым.

Единственный раз она заговорила со мной не для того, чтобы отвлечь, когда гонка пошла на последний круг.

Она задала вопрос. Как будто бы случайно.

— [Мой друг], ты не хочешь завести девушку?

Я ответил, объезжая бананы на экране:

— Не хочу и не могу. У меня даже друзей нет.

— Ну хоть друзей заведи!

— Если появится желание.

— Если появится желание?.. Слушай…

— М?

— Ты точно не хочешь, чтобы твоей девушкой стала я?

Поражённый такой бесшабашной тактикой — можно назвать её «атакой в лоб», — я невольно повернулся к своей соседке, а моя машина на экране попала в зрелищную аварию.

— Ха-ха-ха! Разбился!

— Ты что же это несёшь?

— Насчёт девушки? Просто убедилась, что не особо тебе нравлюсь. Что бы ни случилось, ты не захочешь, чтобы я стала твоей девушкой.

— Не захочу…

— Вот и чудно. Успокоил.

«Почему это?» — удивился я.

И попробовал догадаться по контексту.

Неужели она заподозрила, что я надеюсь завязать с ней роман?

Может, она опасается, что я неправильно воспринял нашу с ней ночёвку в одном номере и приглашение в её комнату и влюбился в неё?

Безосновательные, не подкреплённые фактами домыслы.

Мне, что, на самом деле, случалось редко, стало по-настоящему противно. По чёткому ощущению, в животе скопилась какая-то мерзость.

Закончив гонку, мы отложили контроллеры.

— Ладно, давай книгу. Я пойду.

Потонувшие внутри эмоции никак не пропадали. И, чтобы она о них не догадалась, я решил сбежать.

Я встал и подошёл к книжному шкафу. Дождь и не думал стихать.

— Мог бы и не спешить. Ладно, минутку.

Она тоже поднялась с кресла и подошла к шкафу. Встала у меня за спиной. Я слышал её дыхание. Мне почему-то казалось, что оно участилось.

Не обращая на неё внимания, я по очереди осматривал полки, начав с самого верха. Сакура, вероятно, искала нужную книгу тем же способом. «Могла бы всегда ставить на определённое место», — с лёгким раздражением подумал я.

Вскоре послышался громкий вздох. Одновременно я краем глаза заметил потянувшуюся к полке руку. Я решил, что она нашла книгу первой. Хотя тут-то мне и следовало сообразить, что это не так. Потому что её руки появились с обеих сторон от меня.

В ту же секунду я перестал понимать, где нахожусь.

Наверное, потому, что практически никто ко мне активно не приставал, я не смог сразу оценить, что со мной случилось.

Очнулся я прижатым спиной к стене возле книжного шкафа. Левая рука была свободна, правая — притиснута к стене на уровне плеча. Ещё ближе, чем прежде, слышалось чужое дыхание. А ещё — биение сердца. Жар, сладкий аромат. Своей правой рукой она обхватила меня за шею. Её лица я не видел. Губы оказались возле моего уха. Наши щёки находились в опасной близости друг от друга. Иногда они соприкасались.

«Что ты делаешь?» Губы шевелились, но я не смог издать ни звука.

— Помнишь, я веду список, что мне хочется сделать перед смертью?

Шёпот в ушах. Мочку уха обдавало дыханием. Ответа от меня не ждали.

— Потому я и спросила, хочешь ли ты, чтобы я стала твоей девушкой. Ради воплощения своих планов.

Перед носом раскачивались чёрные волосы.

— И для того позвала тебя к себе домой.

Кажется, она хихикнула.

— Спасибо, что ответил отказом. Как гора с плеч. Если бы ты сказал «хочу», моим планам не сбыться.

Я не понимал ни её слов, ни того, что происходит.

— Знаешь, чего мне хочется?

Приторная сладость.

— Сделать кое-что неправильное с парнем, но не с тем, кого я люблю, и не с тем, кто мне нравится.

Неправильное. Неправильное?

Я снова и снова прокручивал в голове её слова. Что значит — неправильное? Она о том, что сделала со мной сейчас, или о том, что хочет сделать потом? Или обо всём, что случилось до этого момента? Любой из ответов казался верным. Тут всё неправильно. И то, что я узнал о её болезни, и то, что она проводит оставшееся до смерти время с парнем, который ей даже не нравится, и то, что мы ночевали вместе, и то, что я зашёл в её комнату. Что ни возьми — всё неправильно.

— Пока — объятия. Неправильное начнётся после.

Она будто прочла мои мысли. Биение сердец в унисон упрощало ей задачу. А вот я в её мысли проникнуть не мог.

Что же мне делать?

— Ты, [???], для этого подходишь…

Я не знал, какая реакция будет верной, и всё же свободной левой рукой коснулся её руки, лежащей на моей шее. Оттолкнул Сакуру от себя — дыхание и стук сердца утихли. Вместо этого я видел её густо раскрасневшееся лицо — хотя спиртного она не пила.

Она посмотрела на меня с удивлением. Я не умею выражать эмоции и потому не знал, что сейчас написано у меня на лице. Я лишь слабо мотнул головой. Сам не понимая того, что отрицаю.

Мы смотрели друг другу в глаза. Нас опутала тишина.

Я наблюдал за мимикой Сакуры. Она поводила глазами туда-сюда, замерла, глядя куда-то вбок, а затем стеснительно приподняла уголки рта и посмотрела на меня.

И внезапно разразилась громким хохотом:

— Кха… Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! Я же пошутила!

С этими словами она улыбнулась во весь рот. Хватка на моей правой руке ослабла, она стряхнула мою левую руку и продолжила хохотать.

— Ох, какой позор!.. Шутка это, шутка! Обычный прикол! Ну хватит, я и так смущаюсь!

Её внезапная перемена меня ошарашила.

— Мне всё-таки хватило храбрости! Я тебя обняла! Но ведь любому розыгрышу нужен элемент реализма. И я справилась! А твоё молчание только добавляет правдоподобия. Ну как, волнительно? Хорошо, я уточнила, что тебе не нравлюсь. Не то пошли бы настоящие чувства! А так шалость полностью удалась! Потому что разыграла я тебя. Ох, как я испереживалась!

Я не понимал, к чему всё это. Зачем?

Но вот что произошло впервые с тех пор, как мы повстречались.

Я впервые почувствовал, что её выходка меня вконец разозлила.

Она продолжала болтать, словно пытаясь избавиться от стыда за то, что сама и подстроила. Направленная на неё ярость, клокотавшая внутри меня, постепенно обрела форму, и потушить её стало невозможно.

За кого она меня принимает? Я чувствовал себя оскорблённым и, пожалуй, на самом деле был оскорблён.

Если это, по её словам, и есть общение, то я точно хочу жить, ни с кем не связываясь. Пусть у всех заболят поджелудочные и все умрут. Даже нет — я их съем. Я, единственный на свете достойный человек, съем у всех поджелудочные.

Чувства неожиданно легко перетекли в действия.

Наверное, от вскипевшего гнева у меня заложило уши, и потому я не услышал вскрик Сакуры.

Я вцепился ей в плечи и повалил на кровать.

Прижав её к кровати, я отпустил плечи и перехватил руки, не давая вырваться. Я ни о чём не думал.

Осознав, что с ней происходит, Сакура немного подёргалась, затем сдалась и посмотрела на меня. На ней лежала моя тень. Я, как и всегда, не знал, что сейчас выражает моё лицо.

— [Мой друг]?

Она растерялась:

— Ты чего? Отпусти, мне больно!

Я молчал, не видя ничего, кроме её глаз.

— Это была шутка! Мы же всегда так развлекаемся!

Когда я сочту, что удовлетворён? Я и сам не знал.

Я ничего не говорил, а её лицо, обретшее за жизнь, полную общения с людьми, богатую мимику, непрерывно менялось.

Она смеялась:

— Хе-хе, решил подыграть моей шутке? Удивительно получать от тебя дополнительные услуги! Но уже хватит, отпускай.

Она недоумевала:

— Слушай, да что с тобой? Ты на себя не похож! Такие выходки не в твоём духе. Отпусти!

Она злилась:

— Прекрати немедленно! Разве можно так поступать с девушкой? Быстро пусти!

Я не сводил с неё пристального и, пожалуй, как никогда бесстрастного взгляда. И она не пыталась от него увернуться. Мы играли в гляделки на кровати — куда уж романтичней.

Наконец Сакура тоже затихла. Лишь стук ливня за окном, казалось, звучал осуждающе. Что говорили обо мне её дыхание и моргание глаз, я не понимал.

Я неотрывно смотрел на неё. Она неотрывно смотрела на меня.

И потому я заметил сразу.

На глазах безмолвной девушки с застывшим лицом выступили слёзы.

В тот же миг мой непонятно откуда взявшийся гнев растаял, будто его и не было.

С души свалился камень, и вместе с тем откуда-то изнутри поднялось сожаление.

Я наконец тихонько отпустил руки Сакуры и встал. Она следила за мной бессмысленным взглядом. Едва это поняв, я больше не мог смотреть ей в лицо.

— Прости…

Ответа не последовало. Она оставалась на кровати. Лежала в той же распластанной позе.

Я поднял с пола свои вещи. И, спасаясь бегством, потянулся к дверной ручке.

— [Жестокий одноклассник]… — раздалось у меня за спиной, и я, секунду поколебавшись, не оборачиваясь, отозвался:

— Прости. Я уже ухожу.

С этими словами я открыл дверь комнаты, где, наверное, никогда больше не появлюсь, и поскорее сбежал. За мной никто не погнался.

Сделав несколько шагов под дождём, я сообразил, что у меня мокнут волосы. Не спеша раскрыл зонтик и вышел на дорогу. От асфальта поднимался запах летнего дождя. Обругав себя за желание обернуться, я зашагал дальше, вспоминая путь до школы. Дождь усиливался.

Я размышлял. Ко мне наконец вернулась способность рассуждать хладнокровно.

Чем больше я думал, тем реже находил в душе хоть что-то, отличное от сожаления.

Что же я натворил? Я полностью в себе разочаровался.

До этого я и не знал, как сильно можно ранить человека, если направить на него свой гнев. И как сильно это может ранить меня самого.

Видел её лицо? Видел слёзы? Чувства рвались наружу. Точнее, одно — досада.

Я заметил, что крепко стискиваю зубы. А заметив, осознал, что у меня болят дёсны. То, что пришёл день, когда отношения с другим человеком причинили мне боль, сводило меня с ума. Но я не настолько лишился рассудка, чтобы считать эту боль своим наказанием. Этим мои грехи не смоешь.

Розыгрыш Сакуры послужил отправной точкой. Он задел мои чувства. Это факт, но этим фактом нельзя оправдать применение грубой силы. И неважно, входило это в её намерения или нет, — я обиделся. Обиделся. Обиделся? На что? Я вспоминал её аромат и стук её сердца, но всё равно не видел смысла. Я просто не смог её простить. Ранил её из-за чувств, не поддающихся логике.

Я петлял между большими домами. Будний день, время после полудня. На улице никого.

Если я вдруг исчезну, никто, пожалуй, и не заметит.

Вокруг стояла тишина, располагавшая к подобным размышлениям, и потому я испугался, когда кто-то окликнул меня из-за спины:

— [Незаметный одноклассник]!

Спокойный мужской голос. Я тут же обернулся и увидел своего одноклассника, стоявшего под раскрытым зонтом. Я заметил его, только когда он произнёс моё имя. Кое-что в нём меня удивило. Во-первых, что он вообще ко мне обратился. Во-вторых, в моём представлении с его лица никогда не сходила любезная улыбка, но сейчас на нём застыло выражение, похожее на злость.

Сегодня мы с ним разговаривали во второй раз. Какое редкое явление — беседа с одним и тем же человеком аж дважды за день.

Образец спокойствия и чистоплотности. Староста нашего класса. Мне стало любопытно, что такому человеку понадобилось от меня, и я, преодолев не им вызванную дрожь, отозвался:

— Здоров!

Я надеялся на продолжение, но он молча пожирал меня взглядом. Пришлось снова вступить самому:

— Живёшь здесь?

— Нет…

Он точно был чем-то недоволен. Возможно, он тоже ненавидел дождь. Из-за дождя приходится таскать с собой больше вещей. Впрочем, сейчас староста был не в школьной форме и при себе имел лишь зонт.

Я посмотрел ему в лицо. Недавно я наконец усвоил, что эмоции читают по глазам. И кое-как вытерпел на себе его взгляд, чтобы выяснить, чем так взбешён этот парень, что он даже заговорил со мной.

Сказать мне больше было нечего. Поэтому я молча, подавляя свои чувства, смотрел на старосту, и первым терпение лопнуло у него. Состроив кислую мину, он спросил, назвав меня по имени:

— А ты, [незаметный одноклассник]? Что ты здесь делаешь?

Меня не особо встревожил его презрительный тон. Скорее то, что, произнося моё имя, он придавал ему какое-то другое значение. Например, [тот, кому нет прощения]. Причин я не знал, но пусть пока будет так.

Я не отвечал, и он прищёлкнул языком:

— [Тот, кому нет прощения], я тебя спрашиваю! Что тебя сюда привело?

— Дела были…

— С Сакурой?

Я услышал знакомое имя — и у меня будто бы сжалось сердце. Дыхание перехватило, я не смог сразу ответить. Староста и тут не вытерпел:

— С Сакурой, да?

Я молчал.

— Отвечай!

— Если ты говоришь о знакомой мне Сакуре из нашего класса, то да.

Моя слабая надежда, что это лишь недоразумение, разбилась, когда я услышал, как он заскрипел зубами. Теперь я окончательно убедился в том, что он настроен ко мне весьма враждебно. Но я по-прежнему не понимал почему. Что же делать?

Долго ломать голову не понадобилось. Я узнал причину, и не откуда-нибудь, а из его собственных слов.

— Почему Сакура… Почему она с тобой?

Вот всё и прояснилось.

Я сознательно удержался от того, чтобы признать это вслух. Я понял. Понял, что стоит за его отношением ко мне. Машинально почесал голову. И подумал что-то вроде: «Вот же морока».

Если бы ему не застлало глаза, я бы как-нибудь выкрутился или сумел его переубедить, но он был настолько ослеплён эмоциями, что направил свой гнев не на того.

И, может статься, наша встреча здесь вовсе не случайна. Вполне могу представить, что он следовал за нами, когда мы шли к дому.

Наверное, он влюблён. И потому испытывает ко мне неуместную ревность. Слепота лишила его зоркости, он перестал видеть себя со стороны. Что ещё он мог потерять?

Для начала я решил опробовать подход, считавшийся наилучшим, — сказать правду:

— У нас не те отношения, которые ты себе вообразил.

Сказал — и его глаза налились кровью. «Плохо дело», — подумал я, но поздно: староста заговорил со мной ещё более агрессивным тоном. Его громкий голос заглушал шум дождя.

— Тогда объясни — какие? Вы вдвоём ходите обедать, вдвоём путешествуете! Сегодня ты один пошёл к ней в гости, об этом весь класс знает! С чего вдруг ты везде за ней таскаешься?

Мне стало немного интересно, откуда он узнал про путешествие.

— По-моему, «везде таскаешься» — выражение неточное. Впрочем, сказать, что я с ней встречаюсь, — проявить спесь, а что она встречается со мной — поскромничать. «Встречаемся» не всегда означает «любим». — Заметив, как изменилось его лицо при слове «встречаемся», я добавил: — В общем, у нас не те отношения, о которых думаешь ты или наши одноклассники.

— И всё же Сакура проводит время с тобой.

— Это да.

— С неуживчивым, угрюмым типом вроде тебя!

Я не особо возражал против этой характеристики моей натуры, высказанной с заметным отвращением. Таким я выглядел и таким, похоже, был.

Я и сам хотел знать, почему Сакура проводит время со мной. Она назвала меня единственным человеком, кто привносит в её жизнь правду и обыденность, и, похоже, это было недалеко от истины, но мне и такой ответ казался недостаточно точным.

Так что я упрямо молчал. У старосты в глазах полыхал огонь, но его лицо застыло. Он просто стоял под дождём.

Молчание затянулось. Настолько, что я решил, будто разговор окончен. Вероятно, мой собеседник осознал, насколько несправедлив его гнев, и, как и я недавно, преисполнился сожаления. А может, и нет. Вряд ли при его слепоте он мог разобраться в собственных чувствах.

Другими словами, разницы никакой. «Что теперь толку пялиться друг на друга», — решил я и повернулся к нему спиной. Предполагая, что он лишь проводит меня взглядом. Или же мне просто хотелось поскорее остаться одному. Тоже вариант. На мои действия это всё равно не влияло.

Если хорошенько подумать, о слепоте влюблённых людей я знал только по книгам, люди никогда не раскрывали мне душу, и было бы самонадеянным считать, будто я могу предсказать поступки живого человека. Литературные персонажи отличаются от настоящих людей. Выдуманные истории отличаются от реальности. В жизни всё не так красиво и благородно, как в романах.

Я зашагал по безлюдной улице, а в спину мне упирался пронзительный взгляд. Я не оборачивался. Никто бы от этого не выиграл. Мне бы хотелось, чтобы парень за моей спиной уяснил: Сакуре не может нравиться человек, который считает отношения между людьми математическим уравнением. Но моему желанию не суждено было сбыться.

Я не ведал, что людей ослепляет не только любовь, но и размышления, и потому не замечал, что староста погнался за мной, пока его рука не сомкнулась на моём плече.

— Стой!

Я нехотя повернул голову. Недоразумение или нет, но его поведение меня немного напугало. Хотя я и не подал вида.

— Мы ещё не договорили!

Если подумать, пожалуй, я и сам завёлся. Всё-таки первый в жизни опыт того, что называют ссорой. Полагаю, столкновение чувств выбило ту часть меня, что заведовала рациональным мышлением.

С языка сорвались слова, очевидно, призванные оскорбить противника:

— Я тебе кое-что объясню, а ты послушай. Ещё пригодится.

Глядя ему прямо в глаза, я сказал, рассчитывая всадить нож поглубже в сердце:

— Она ненавидит настырных людей. Таким вроде был её прежний парень.

Лицо старосты, которое я напоследок успел рассмотреть вблизи, исказилось так, как ни разу не искажалось за эти несколько минут. Я не понял, что означало это выражение, но было уже неважно. От понимания результат бы не изменился.

Получив резкий удар в левый глаз, я пошатнулся и с размаха плюхнулся задом на мокрый асфальт. Дождь немедленно пропитал школьную форму. Вырвавшись из рук, открытый зонт с нелепым стуком откатился в сторону. Вместе с ним на землю улеглась и сумка. Удивившись происходящему со мной, я сразу же посмотрел на старосту. Левый глаз видел плохо — всё расплывалось.

Хоть и в общих чертах, я понял только одно: ко мне применили насилие. Потому что сами по себе люди не падают.

— Это я-то настырный?! Я?!

Он смотрел на меня, но слова определённо предназначались кому-то другому. Я понял, что наступил ему на больную мозоль. Пытаясь ранить другого, я пострадал сам. «И поделом», — глубоко раскаялся я.

Кажется, меня ударили впервые в жизни. Очень больно, кстати. Я знал, куда пришёлся удар, но заныло почему-то в самом сердце. Если так пойдёт, оно может разорваться.

По-прежнему сидя на земле, я смотрел на старосту снизу вверх. Зрение к левому глазу пока не вернулось.

Староста не заявлял об этом явно, и мне не стоило спешить с выводами, но, скорее всего, на меня надменно взирал тот самый бывший парень Сакуры.

— Такие, как ты, должны держаться подальше от Сакуры!

С этим словами он вытащил из кармана какой-то смятый комок и бросил мне. Развернув его, я узнал свою пропавшую закладку. Понятно. Всё встало на свои места.

— Так это был ты.

Он не ответил.

Я считал, что его правильно очерченное лицо отражает миролюбивый характер. Когда он проводил собрание, стоя перед всем классом, или заходил в библиотеку за книгами, он всегда одаривал окружающих дежурными улыбками. Я не знал, что творится у него внутри, видел лишь тщательно подготовленный образ, предназначенный для показа миру. Как всегда — важна не внешность, а суть.

Я задумался, что же мне делать дальше. Поскольку я первым нанёс ему рану, его нападение можно было назвать необходимой самообороной — возможно, несколько вышедшей за разумные пределы, но я не знал, насколько сильно его оскорбил. Поэтому вариант встать и дать сдачи показался мне сомнительным.

Пыл старосты, похоже, ещё не угас. Хорошо бы нашёлся способ его успокоить, но одно неверное слово — да что там, даже сплошь верные слова могли подлить масла в огонь. Ведь, без сомнения, именно я заставил его перейти черту, за которой взыграли чувства.

Я смотрел на него. И мне начало казаться, что он гораздо достойней меня. Уверен, он на самом деле любил Сакуру. Он открылся ей, хотел проводить время с ней вместе, разве что немного промахнулся с подходом — а точнее, крупно ошибся.

Вот почему он ненавидел меня — того, кто крадёт её время. Кстати, обо мне: не узнай я, что через год она умрёт, я бы не стал с ней обедать, не поехал бы в путешествие, не пошёл бы к ней в гости и не чувствовал бы себя так паршиво. Нас связала её смерть. Но смерть неминуемо придёт за каждым. Так что моя встреча с Сакурой — случайность. То, что мы проводим время вдвоём, — случайность. Я не настолько чист душой, чтобы следовать своим намерениям или чувствам.

Даже я, чуравшийся общества человек, знал: тот, кто ошибается, должен покориться тому, кто поступает правильно.

Что ж, так и быть, я поддамся, пусть отведёт душу. Я виноват в том, что попытался завязать отношения, не учитывая чувства других.

Я перехватил тяжёлый взгляд старосты и попытался выразить свои намерения без слов. Показать, что по своей воле ему подчиняюсь. Но ничего не получилось.

Он шумно засопел, а позади него я заметил чей-то силуэт.

— Что вы тут делаете?..

При звуках этого голоса староста резко обернулся, словно от удара током. Зонт покачнулся, и на его плечи посыпались дождевые капли. Я смотрел на своих одноклассников так, будто меня происходящее вовсе не касалось, и прикидывал, вовремя Сакура вмешалась или всё-таки нет.

Стоя под зонтом, она переводила взгляд с меня на старосту и обратно, силясь разобраться, что стряслось.

Староста попытался что-то сказать. Но, прежде чем он произнёс хотя бы слово, Сакура подбежала поближе, подняла упавший зонт и протянула мне:

— Ты простудишься, [жестокий одноклассник]…

Приняв её немного неожиданное проявление заботы, я вдруг услышал, как она сдавленно ахнула:

— [Жестокий одноклассник]! У тебя… У тебя кровь!

С огорчённым видом она достала из кармана носовой платок и приложила к моему лбу над левым глазом. Я и не знал, что у меня пошла кровь. Возможно, староста ударил меня вовсе не кулаком. Но мне сейчас не хотелось выяснять, какое он применил оружие.

Я с гораздо большим интересом наблюдал за выражением лица старосты, замершего столбом после того, как Сакура подбежала ко мне. Разительность перемены не поддавалась описанию. Когда говорят, что чувства выплеснулись наружу, наверняка имеют в виду что-то подобное.

— Что случилось? Почему у тебя кровь? — продолжала допытываться Сакура. Поскольку моё внимание было приковано к старосте, я пропустил её взволнованные вопросы мимо ушей, но всё обошлось. Объяснение дал мой противник:

— Сакура… Что у тебя с этим чудиком?..

Продолжая прижимать платок к моей левой брови, она обернулась к нему. Его лицо снова исказилось — должно быть, от выражения лица Сакуры.

— Чудиком?.. Ты о ком?.. О [жестоком однокласснике]?

— Ну да! Он повсюду за тобой таскался, и я его приструнил. Больше не сунется, — словно оправдываясь, сказал староста. Наверное, надеялся, что она пересмотрит своё мнение о нём. Что она взглянет на него ещё раз. Слепец уже не ведал, что творится у неё в душе.

Мне, окончательно превратившемуся в стороннего наблюдателя, оставалось лишь следить за развитием событий. Словно окаменев, Сакура не сводила пристального взгляда со старосты, не отнимая руки от платка на моём лбу. Староста улыбался, как ребёнок, который ждёт похвалы. И в то же время — с испугом.

Через несколько секунд страх возобладал.

Сакура, словно исторгая из себя всё, что скопилось в душе, пока стояла неподвижно, бросила ему всего одно слово:

— Подонок.

Староста выглядел так, будто его огрели чем-то тяжёлым.

Она тут же повернулась ко мне. Я здорово удивился, увидев её лицо. Я ошибочно полагал, что её богатая мимика придаёт выражаемым эмоциям исключительно позитивный оттенок и что, даже когда она злится или плачет, её лицо остаётся светлым. Но я заблуждался.

Даже она могла выглядеть иначе.

Так, будто намерена причинить кому-то боль.

Обращённое ко мне, её лицо тут же поменялось. Улыбка на нём смешалась со смущением. Сакура помогла мне подняться. Мои брюки и рубашка промокли насквозь — хорошо, что сейчас лето. Я не чувствовал холода. Из-за жаркого воздуха, а ещё потому, что она держала меня за руку.

Когда я подобрал сумку, Сакура, с силой потянув меня за собой, зашагала в сторону старосты. Я посмотрел на него. Заметив его ошалелый вид, я убедился, что он больше не будет красть мои вещи.

Мы прошли мимо него, но, когда я решил, что меня так и будут волочить на буксире, Сакура внезапно остановилась, и я врезался ей в спину. Наши зонты столкнулись, сбросив целый ворох капель.

Не оборачиваясь, она спокойно и громко произнесла:

— Такахиро, теперь я тебя ненавижу. Никогда ничего не делай ни для меня, ни для моих знакомых.

Тот, кого звали Такахиро, ничего не сказал. Когда я напоследок глянул на его спину, выглядело так, будто он плачет.

Затем Сакура притащила меня к себе домой. Молча провела внутрь, выдала полотенце и сухую одежду, приказав принять душ. Я решил не ломаться и воспользовался любезностью. Взяв мужскую футболку, штаны и спортивную куртку, я впервые узнал, что у Сакуры есть брат на несколько лет её старше. Я ведь даже не знал состава её семьи.

Когда я переоделся, она позвала меня в свою комнату на втором этаже. И встретила меня там, сидя на полу на коленях.

А затем вместе с ней я приобрёл новый для себя опыт. Я редко общался с людьми и не знал, как называется это действо — когда два человека прямо и откровенно облекают в слова то, что лежит на сердце. Так что я позаимствую название, которое дала Сакура.

Она сказала, что мы с ней миримся.

И ничто из пережитого мною до сего дня в отношениях с людьми не отзывалось таким щекочущим стыдом.

Она извинилась передо мной. Я извинился перед ней. Она мне всё объяснила. Мол, я надеялась, ты примешь озадаченный вид, а потом рассмеёшься. На это и я объяснил. Мол, не знаю почему, но мне показалось, что надо мной потешаются, и я разозлился. Она сказала, что пошла за мной, потому что ни в коем случае не хотела, чтобы у нас всё разладилось, а заплакала, когда я её сбил с ног, потому что попросту испугалась мальчишеской силы.

Я от всего сердца попросил у неё прощения.

В какой-то момент моё любопытство заставило меня спросить о брошенном под дождём старосте нашего класса. Оказалось, он и правда раньше встречался с Сакурой. Я честно изложил то, о чём думал, пока меня поливало дождём. Что Сакуре лучше проводить время не со мной, а с тем, кто всерьёз о ней заботится, — вот как он, например. Мы с ней всего лишь случайно столкнулись в больнице.

Но за это она меня отругала:

— Нет, не случайно. Нас всех привёл сюда собственный выбор. То, что мы попали в один класс или встретились в тот день в больнице, не случайность. И не веление судьбы. Нас свели наши решения, принятые до сих пор. Мы встретились по своей воле!

Я прикусил язык. Не смог ничего сказать. Я правда многому у неё научился. В конечном счёте, если бы ей оставался не год, а больше, она бы преподала мне и другие уроки. Хотя, конечно же, на это никакого времени не хватит.

Я позаимствовал у неё одежду, пакет для мокрой школьной формы и обещанную книгу. «Я читаю в том порядке, в каком книги попали мне в руки, поэтому сначала закончу те, что уже стоят на полке, а это может затянуться», — сообщил я Сакуре, и она ответила, что я могу вернуть книгу через год. Иначе говоря, я поклялся быть ей другом до самой смерти.

На следующий день, когда я пришёл в школу на дополнительные занятия, моя сменка оказалась на месте.

Я прошёл в кабинет. Сакура ещё не пришла. Начался первый урок, но она так и не появилась. Как и на втором, и на третьем. Она ни разу не попалась мне на глаза, даже когда закончились занятия.

Почему её не было, я узнал вечером того же дня.

Мы снова встретились в субботу на той же неделе, в больничной палате. С утра было пасмурно, и температура воздуха снизилась до вполне терпимой. В письме Сакура сообщила, в какое время разрешены посещения, и я, что называется, пришёл её навестить. А правильней сказать — явился на зов.

Её поместили в одноместную палату. Когда я прибыл, других посетителей у неё не было, а Сакура, одетая в типичную больничную пижаму и с торчащей из руки трубкой, повернувшись лицом к окну, исполняла какой-то диковинный танец. Я окликнул её из-за спины, она подпрыгнула от неожиданности и с визгом зарылась в одеяло. Присев на стоявший возле кровати металлический стул, я стал ждать, пока паника прекратится. Внезапно она успокоилась и как ни в чём не бывало села в кровати. Спонтанность её натуры могла проявиться где угодно и когда угодно.

— Не вваливайся без стука! Я уж подумала, от стыда раньше времени помру!

— Столь беспрецедентная смерть обеспечит меня сюжетом для анекдотов на всю оставшуюся жизнь. Ладно, на вот тебе гостинцев.

— Да это лишнее!.. Ой, клубника! Давай есть. Принеси тарелки, они в той тумбочке.

В точности исполнив указание, я достал из стоявшей рядом белой тумбочки пару тарелок и вилок, а также ножик и сел обратно на стул. Кстати, о гостинце: мои родители специально выделили на него денег, когда я сказал им, что иду в больницу навестить одноклассницу.

Поедая очищенные от плодоножек ягоды клубники, я поинтересовался, как Сакура себя чувствует.

— Полный порядок. Показатели немного выбились из нормы, папа с мамой заволновались и настояли на госпитализации, а мне как-то всё равно. Полежу тут пару недель, меня накачают специальными лекарствами, и я снова пойду в школу!

— К тому времени дополнительные занятия тоже закончатся и начнутся полноценные каникулы.

— А, ну да. Значит, нам с тобой нужно составить план на лето.

Я посмотрел на тянущуюся от её руки трубку. Она подсоединялась к пакету с прозрачной жидкостью, висевшему на стальной стойке, снабжённой колёсиками. Тут у меня возник вопрос:

— А как ты объяснила другим — например, госпоже лучшей подруге, то есть Кёко, — что с тобой случилось?

— Сказала, что мне вырезают аппендицит. В больнице тоже согласились сохранить тайну. Друзья и так за меня здорово переживают, и мне всё труднее решиться сказать им правду. А ты, о [мой друг], несколько дней назад поваливший меня на кровать, что посоветуешь?

— Хм… По крайней мере госпоже лучшей подруге, Кёко, однажды сказать придётся. Но в конечном счёте мне следует уважать твоё решение, о та, кто несколько дней назад меня обнимала.

— Не напоминай! Позор один! Вот сдам тебя Кёко, пока жива, а ты будь паинькой и позволь себя убить.

— Желаешь превратить лучшую подругу в преступницу? Грешное дело.

— Кстати, почему «госпожа лучшая подруга»?

— Так я мысленно зову Кёко. По-дружески.

— А звучит как официальное обращение. Вроде «господина директора».

Она недоумённо пожала плечами. От обычной себя она, похоже, ничем не отличалась.

Сакура писала мне о своём состоянии, но, убедившись, что она на самом деле выглядит здоровой, я вздохнул с облегчением. Я боялся, что смерть внезапно решила поторопиться. Но, судя по увиденному, напрасно. Лицо Сакуры светилось от радости, движения были полны энергии.

Успокоившись, я достал из сумки новенькую, свежекупленную тетрадку.

— Ладно, перекусили, теперь можно и за учёбу.

— Ну-у! Расслабься, куда спешить?

— Ты сама попросила. К тому же ты тут только и делаешь, что расслабляешься.

Помимо того, чтобы увидеться с Сакурой после долгого перерыва, у меня был другой важный повод навестить её сегодня в больнице. Она попросила меня объяснить, что мы успели пройти на дополнительных занятиях за те несколько дней, пока она не ходила в школу. К её изумлению, я согласился сразу — она не ожидала от меня такой покладистости. Какое оскорбительное предубеждение.

Я вручил ей новую тетрадь, передал карандаш и изложил суть того, что нам преподавали на занятиях. Провёл сокращённый урок, вырезав то, что, по моим субъективным оценкам, запоминать было необязательно. Она внимательно меня выслушала. Через полтора часа, включавшие перерыв, моя имитация лекции закончилась.

— Спасибо, [мой друг]. Ты здорово объясняешь! Иди-ка ты в учителя.

— Не хочу. Почему ты всё время предлагаешь мне работу, где требуется общение с людьми?

— Наверное, потому, что сама хотела бы этим заниматься, если бы осталась в живых. Вот и пытаюсь подобрать себе замену.

— Ну и как мне теперь быть? Если наотрез откажусь, буду выглядеть негодяем.

Захихикав, она положила тетрадь и карандаш на коричневую прикроватную тумбочку. Там уже лежали журналы и томики манги. На такую деятельную особу, как она, больничная палата наверняка навевала скуку. Отсюда и странные танцы.

Настал полдень. Меня уведомили, что к обеду придёт её лучшая подруга, и я собирался уйти около двенадцати. Когда я сообщил об этом Сакуре, она пригласила остаться: «Поболтаешь с нами, девочками», но я вежливо отказался. Изображая учителя, я порядком проголодался, а главное — убедился, что с ней ничего плохого не случилось, и на сегодня с меня было достаточно.

— Пока не ушёл, я покажу тебе фокус.

— Уже чему-то научилась?

— Только самому простому. Хотя осваиваю сразу несколько.

Она продемонстрировала карточный фокус. Не глядя, угадала выбранную мной карту, и, по-моему, довольно ловко, если учесть, как мало она практиковалась. Я фокусы не изучал, поэтому, в чём секрет, — не догадался.

— В следующий раз будет кое-что посложнее. Надейся и жди!

— Надеюсь и жду, что твоим последним трюком станет побег из горящего ящика.

— В смысле — при кремации? He-а, не выйдет!

— Ох уж эти твои шуточки…

— Сакура-а! Как дела?.. Опять ты?!

Услышав оживлённое восклицание, я невольно обернулся. Бодро влетевшая в палату лучшая подруга, скривившись, смотрела на меня. Похоже, со своим отношением ко мне она определилась. Если так пойдёт, просьба Сакуры о том, чтобы после её смерти я поладил с Кёко, станет невыполнимой.

Поднявшись со стула, я коротко попрощался с Сакурой и решил двигать домой. Подруга таращилась на меня с очевидной неприязнью, и я старался не встречаться с ней взглядом. «Не смотрите диким зверям в глаза», — советовали в телепередаче о животных, которую показывали вчера вечером.

Однако моё благое пожелание, чтобы нам, существам различных видов, разойтись миром, сидевшая на кровати Сакура не учла — она вспомнила и озвучила нечто ужасное:

— [Мой друг], а как там одолженные тебе штаны и куртка моего брата?

— О…

Я никогда ещё так не проклинал свою рассеянность. Одежда её брата лежала у меня в сумке, только я забыл, что собирался сегодня её вернуть.

Но что уж теперь говорить.

Я обернулся и увидел, что Сакура хитро улыбается, а её подруга, переместившаяся к кровати, выглядит совершенно ошарашенной. Стараясь по мере сил не показывать своё волнение, я достал из сумки виниловый пакет с одеждой и отдал его Сакуре.

— Спасибки!

Всё с той же хитрой ухмылкой она посматривала то на меня, то на подругу. Я тоже мельком глянул на подругу. Наверное, и во мне сидело глупое желание увидеть что-нибудь поистине жуткое. Кёко уже оправилась от шока и теперь смотрела на меня взглядом, вполне способным убить. Мне даже показалось, что я услышал утробный львиный рык.

Я поспешил отвести глаза и быстрым шагом вышел из палаты. В последнюю секунду я услышал, как лучшая подруга, наседая на Сакуру, предельно низким голосом спросила: «При чём тут штаны?» Не желая ввязываться в неприятности, я лишь прибавил ходу.

К тому, что её пребывание в больнице затянулось, Сакура отнеслась с удивительным безразличием. Похоже, для неё это не стало неожиданностью, и мне немного полегчало. Потому что, признаюсь про себя, сам я весь извёлся.

Во второй половине дня во вторник, после дополнительных занятий, я пришёл её навестить. Дополнительные занятия тоже скоро заканчивались.

— Уже больше половины каникул позади! — сказала она таким тоном, будто только об этом и сожалела. Будто давала мне понять, что, по правде, только об этом и сожалеет.

Погода была ясной. Палата, где работал кондиционер, стала нам убежищем, защищавшим от солнечного света, и меня это почему-то нервировало.

— Как там Кёко?

— Может, мне и мерещится, но по сравнению с прошлой неделей её взгляд стал ещё пронзительней. С другой стороны, твои объяснения подействовали на неё, как дротик с транквилизатором, и пока что она на меня не кидается.

— Не говори о моей лучшей подруге, как о диком звере!

— Она не смотрит на тебя так, как на меня. Притворяется домашней кошечкой, а на деле — львица, дикий представитель семейства кошачьих.

О том, что случилось на прошлой неделе в книжном магазине, я Сакуре не рассказал.

Я вытряхнул консервированные персики — мой сегодняшний гостинец — из банки в плошки, и мы вместе на них набросились. Сладкий сироп почему-то напоминал мне о младших классах школы.

Жуя непривычно жёлтые персики, Сакура выглянула в окно.

— Зачем ты в такой погожий день притащился в больницу? Шёл бы играть в вышибалы, например.

— Во-первых, ты меня позвала. Во-вторых, я не играю в вышибалы с младших классов. В-третьих, играть мне не с кем. Выбирай один пункт из перечисленных.

— Выбираю все.

— Жадина. Забирай тогда и последний персик.

Улыбаясь, как ребёнок, она насадила персик на вилку и целиком запихнула в рот. Я положил тарелку, вилку и банку в раковину в углу палаты. Если их здесь оставить, после их приберёт медсестра. Еду также приносили в палату, и, если бы Сакура не страдала от болезни, это место сошло бы за VIP-номер в гостинице.

В качестве дополнительной услуги из VIP-пакета я совершенно бесплатно с ней занимался. Как и всегда, Сакура тщательно, хотя и с видимой неохотой, записывала за мной в тетрадь. Как-то я спросил, чем вызвана необходимость учиться. Ей ведь не придётся сдавать вступительные экзамены. Она ответила, что, если её оценки внезапно снизятся, окружающие что-нибудь заподозрят. Так я понял, почему мне ни при каких условиях не хочется прилагать особых усилий к учёбе.

Магическое шоу сегодня не состоялось. Она сказала, что не может подготовить новый номер так быстро. А ещё — что разучивает свой лучший трюк и чтобы я ждал его с нетерпением.

— Буду ждать с замиранием сердца.

— Это как? Доведёшь себя до инфаркта?

— Ты настолько отупела, что уже не воспринимаешь идиом? Кошмар, похоже, у тебя и мозг поражён вирусом.

— Называешь другого дураком — значит, сам дурак!

— Неправильно. Я называю тебя больной, но сам не болен.

— Нет, правильно! Умри теперь! Я-то умру!

— Давай ты не будешь под шумок наводить на меня проклятие?

Обычная весёлая перебранка. Я был рад, что мы можем вот так трепаться обо всякой чепухе. То, что мы по-прежнему в настроении перебрасываться шуточками, вроде как доказывало, что жизнь сохраняет, привычный уклад.

Мне явно не хватало опыта общения с людьми, раз меня успокоила подобная бессмыслица.

Я почему-то посмотрел в угол палаты. Словно проверяя, не почернел ли он от накопившегося осадка всевозможных болезней, которые терзали лежавших здесь ранее пациентов.

— [???], какие у тебя планы на лето?

Я уже собирался потихоньку перевести взгляд от угла обратно на Сакуру, но тут она окликнула меня по имени, и я невольно повернулся к ней быстрее.

— Разве что ходить сюда и читать дома книжки. И ещё домашка.

— И всё? Ну куда это годится! Летние же каникулы! Поедешь с Кёко в путешествие вместо меня?

— Я не гожусь для того, чтобы находиться в одной клетке со львицей. А ты разве с госпожой Кёко не поедешь?

— Вряд ли получится. Я задержусь в больнице, а у неё полно дел в секции, — сказала она с печальной улыбкой. — А мне так хотелось ещё раз куда-нибудь съездить!

От этих тоскливых слов я на секунду перестал дышать.

Внезапно почерневшим показался даже воздух в палате, и я почувствовал, как из глубины души вылезает таящаяся там мерзость — и поднимается до самого горла. Не давая ей исторгнуться наружу, я поспешно схватил пластиковую бутылку и отхлебнул чаю. Что это было, вообще?

Я мысленно проговорил про себя фразу Сакуры. Как знаменитый детектив из книг, повторяющий предложения за ключевыми персонажами.

Видимо, эти мрачные думы отразились на моём лице. Слабая улыбка Сакуры погасла, и она вопросительно склонила голову набок. Но удивляться следовало мне.

Почему?..

Слова слетели с языка, едва придя на ум:

— Почему ты говоришь так, будто уже никогда не сможешь никуда поехать?

Похоже, я застал её врасплох. Она смотрела на меня как громом поражённая.

— Я разве так сказала?

— Да!

— Ясно… Видимо, и на меня порой находит меланхолия.

— Послушай…

Интересно, как я сейчас выгляжу? В прошлое посещение в мою душу закралась тревога, и сейчас её волны грозили выплеснуться наружу. В отчаянной попытке не дать им излиться словами я поднял руку ко рту, но губы шевельнулись раньше:

— Ты ведь не умрёшь?

— А? Умру, конечно. Все умрут. И я, и ты.

— Я не о том.

— Когда отказывает поджелудочная, от этого, знаешь ли, тоже умирают.

— Я не о том!

Ударив по краю кровати, я неожиданно для себя вскочил на ноги. Ножки стула с неприятным металлическим скрежетом царапнули по полу. Я неотрывно смотрел Сакуре прямо в глаза. Судя по её виду, на этот раз она по-настоящему удивилась. Да я и сам себе удивился. Как это я так?

Напрягая пересохшее горло, я наконец выдавил:

— Ведь не сейчас?

Опешившая Сакура ничего не ответила, и на палату опустилась тишина. Меня это напугало, и я продолжил:

— Ты ещё с прошлого раза странная.

Молчание.

— Ты что-то скрываешь. Ты себя выдала. «Правда или действие», внезапные объятия. Когда я спросил, не случилось ли чего, ты тоже странно прореагировала. Думала, я не удивлюсь такой необычной паузе? У тебя же тяжёлая болезнь, я за тебя беспокоюсь!

Не припомню, чтобы когда-либо говорил так быстро и так долго. Когда я умолк, мне не хватало воздуха. Не только потому, что я трещал без передышки. Я растерялся. Из-за того, что Сакура что-то от меня скрывает, и из-за того, что я лезу к ней в душу.

Я видел, что она пока не оправилась от сильного потрясения. В теории, когда кто-то в ещё большей панике, чем ты, это успокаивает — и меня немного отпустило. Я сел обратно на стул и разжал руку, вцепившуюся в простыню.

Я смотрел на Сакуру. Её глаза были широко раскрыты, губы сжаты. Похоже, она пока не собиралась делиться секретами. Если так, что же мне делать? Хватит ли мне смелости наседать с дальнейшими расспросами? И если да — есть ли в них смысл?

Чего я… хочу добиться?

За размышлениями я едва не упустил ответ.

Выражение лица Сакуры всегда живо менялось. Сейчас она выглядела ошеломлённой, но я ожидал увидеть красочный водоворот превращений — даже неважно каких.

Я ошибся. На этот раз её лицо менялось очень медленно. Уголки сжатого рта ползли вверх со скоростью улитки. Широко распахнутые глаза сужались, словно закрывающийся занавес. Ямочки на окаменевших щеках проступали не быстрее тающего льда.

Мне бы жизни не хватило, чтобы научиться так улыбаться.

— Рассказать, что случилось?

— Да.

Я переживал, как ребёнок, на которого вот-вот рассердятся.

Она широко раскрыла рот и счастливо пропела:

— Ни-че-го! Я просто думала о тебе.

— Обо мне?

— Ага. О тебе. В «Правде или действии» я собиралась спросить какую-нибудь безобидную ерунду. И если уж признаваться — я надеялась сойтись с тобой поближе.

— Правда? — скептическим тоном спросил я.

— Правда. Тебе я врать не стану.

Возможно, то были пустые слова, и всё же я не мог скрыть облегчения. С плеч спала тяжесть. Я знал, что легко поддаюсь, но я ей поверил.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Что такое?

— Да так. Почувствовала себя счастливой. Хоть умирай!

— Нельзя.

— Ты хочешь, чтобы я жила?

— Да…

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — с наслаждением на грани безумия захохотала она, разглядывая мою физиономию. — Я и подумать не могла, что ты настолько во мне нуждаешься! Высшее достижение моей жизни! Я стала первым человеком, без которого тебе не обойтись, хикикомори[29] ты этакий!

— Это кто здесь хикикомори? — огрызнулся я, чувствуя, как моё лицо буквально готово взорваться от стыда. Я переживал за неё, потому что не хотел её терять и нуждался в ней. Такова правда, но, выраженная словами, она вызывала несравненно больший стыд, чем любые умозаключения. У меня будто кровь во всём теле закипела и разом хлынула в голову. Если так, я умру раньше Сакуры. Мне кое-как удалось сделать глубокий вдох и отогнать жар прочь.

Я пытался восстановиться, но Сакура, похоже, не собиралась предоставлять мне перерыв и с довольным видом продолжила:

— Я странно себя вела, и ты решил, что я скоро умру? Ничего тебе не сказав?

— Да. А ещё тебе вдруг продлили госпитализацию.

Она покатилась со смеху — как только трубка капельницы не выпала. Даже я сержусь, когда надо мной так смеются.

— Всё ты виновата. Сбила меня с толку.

— Я же говорила! У меня пока есть время! Стала бы я иначе разучивать фокусы. И почему, как ты говоришь, тебя волнуют паузы в моей речи? Нет, ты точно читаешь слишком много романов! — Договорив, она опять засмеялась. — Не бойся, о времени своей смерти я обязательно тебе сообщу!

Громкий хохот, снова и снова. От перебора со смехом мне самому стало смешно. Я совершил огромную ошибку, и меня ткнули в неё носом.

— И когда я умру — непременно съешь мою поджелудочную.

— А может, ты не умрёшь, если избавить тебя от больного органа? Что, если её съесть прямо сейчас?

— Хочешь, чтобы я жила?

— Очень хочу.

Мне повезло, я из тех людей, чья искренность кажется шуткой. Если бы меня воспринимали на полном серьёзе, то от смущения я — человек, пренебрегающий общением с другими, — перестал бы выходить на улицу.

Не знаю, как меня восприняла Сакура, но она игриво воскликнула: «Ой, какое счастье!» — и распахнула мне навстречу свои объятия. Её радостный вид свидетельствовал о шутке.

— Ты тоже в последнее время полюбил человеческое тепло?

Она мелко хихикала — значит, и слова наверняка были шуткой. Поэтому ответить следовало такой шуткой, чтобы в ней, напротив, увидели искренность.

Я встал, подошёл к ней поближе и впервые пошутил сам — обвил её руками. Она взвизгнула — выходит, снова шутила — и обняла меня. Рассуждать, какой в этом смысл, было бы невежливо. В шутках нельзя искать логику.

Мы на время замерли в одной позе, а потом я с удивлением сообразил:

— Надо же, а сегодня госпожа Кёко не появилась в самый неподходящий момент.

— У неё занятия в секции. Кстати, а кем ты считаешь её?

— Демоном, пытающимся разрушить нашу дружбу.

Мы оба засмеялись. Я решил, что время пришло, и отпустил Сакуру, она же стиснула меня ещё сильнее и только затем разжала руки. Мы отодвинулись друг от друга и рассмеялись, увидев наши раскрасневшиеся — исключительно в шутку — лица.

— Кстати, о смерти, — начала она, когда мы успокоились.

— Какой новаторский способ завязать разговор.

— Я тут решила взяться за завещание…

— Не рано? Или насчёт того, что время пока есть, ты наврала?

— Ты не понял! Я хочу предъявить законченный вариант, после нескольких правок и переделок. А начну с черновика.

— Да, это задача непростая. Редактирование романов тоже занимает больше времени, чем написание.

— Вот видишь! Я права. Надеюсь, тебе понравится готовый текст, когда ты его прочтёшь после моей кончины.

— Жду с нетерпением.

— Просишь меня умереть поскорее, злыдень? Впрочем, что я говорю, — я тебе нужна, и ты не захочешь моей скорой смерти!

Она лукаво улыбалась, но мои нервы уже были на пределе, и я не стал послушно кивать в ответ. Посмотрел на неё стеклянным взглядом, но урок не пошёл впрок — она всё равно хитро щурилась. Возможно, это последствия болезни.

— Я заставила тебя волноваться понапрасну, и вот моё извинение: ты будешь первым, с кем я пойду гулять после выписки.

— Довольно высокомерный способ извиниться.

— Ты против?

— Нет.

— Вот всегда ты так, [???].

Что именно «всегда так», я в целом догадался и специально уточнять не стал.

— В день выписки я сначала пойду домой, но после обеда я свободна.

— Что будем делать?

— И правда… Ты ведь ещё придёшь меня навестить? Тогда и придумаем.

Меня это устраивало. За две недели ожидания выписки наш план, впоследствии против моей воли названный «Договором о свидании», сложился: мы собрались съездить на море, о чём так мечтала Сакура. Вдобавок мы бы завернули в какое-нибудь кафе, и она продемонстрировала бы тот самый разучиваемый ею лучший трюк.

Честно сказать, в тот момент, когда мы договаривались, что будем делать после её возвращения из больницы, меня охватил страх: не приготовлен ли нам иной сюжет, не случится ли чего-то ужасного, пока она ещё там? Но дни миновали безо всяких происшествий. Только тогда я решил, что Сакура права: я читаю слишком много романов.

За эти две дополнительные недели я навещал её четырежды. В одно из посещений я столкнулся с лучшей подругой. В другой раз Сакура так расхохоталась, что затряслась кровать. В третий — раскапризничалась, когда я собрался уходить. В четвёртый — я её обнял. Ничего, к чему я бы мог привыкнуть.

Мы много шутили, много смеялись, много бранились и выказывали взаимное уважение. Мне полюбились эти дни, когда мы вели себя как младшеклассники, и, глядя на себя со стороны, я удивлялся: «Как же так получилось?»

И я скажу себе, взирающему с высоты птичьего полёта. Я наслаждался своими отношениями с другим человеком. Впервые со дня моего рождения я проводил время с кем-то вместе и ни разу не захотел остаться один.

Для меня, воодушевлённого общением, как никто другой на свете, эти две недели свелись к моему пребыванию в палате Сакуры. Две недели целиком уместились в четыре дня — всего лишь в четыре дня.

А раз так, день выписки настал почти что сразу.

Шёл дождь.

«До конца летних каникул всего ничего, но сомневаюсь, что хоть кто-то собирается доделывать домашнее задание», — подумал я, как только проснулся. Начинался одиннадцатый день в мире, где не было Сакуры.

К слову, я предпочитаю заканчивать задание на лето как можно скорее, и мне ни разу не приходилось судорожно добивать его в последний день перед школой.

Спустился на первый этаж, и, пока я умывался, в ванную зашёл собиравшийся на работу отец — проверить, всё ли в порядке с его внешним видом. Мы коротко поздоровались, а, когда я выходил, он похлопал меня по спине. Полагаю, за этим крылся какой-то смысл, но искать его мне было лень.

Пожелав доброго утра стоявшей на кухне маме, я сел за обеденный стол. Как обычно, меня уже ждал завтрак. Я благодарственно сложил ладони, а затем принялся за суп-мисо. И, как всегда, мамин суп был вкусным.

Пока я ел, мама подошла к столу, держа в руке кружку ароматного горячего кофе. Я глянул на неё — она смотрела на меня.

— Сегодня пойдёшь?

— Да. После обеда.

— На вот.

Она непринуждённым жестом протянула мне белый конверт. Я взял его и заглянул внутрь. Там лежала банкнота в десять тысяч иен. Я удивлённо посмотрел на маму.

— Что это?..

— Попрощайся как полагается.

Ограничившись этим напутствием, она повернулась к телевизору и засмеялась над плоской шуткой какого-то актёра. Я молча доел завтрак, взял конверт и вернулся в свою комнату. Мама ничего не сказала.

Просидев в комнате до обеда, я, готовясь к выходу, переоделся в школьную форму. Мне приходилось слышать, что форма в таком случае уместней обычной одежды, и я не хотел вызывать подозрений у родителей Сакуры.

Я сходил в ванную и пригладил всклокоченные волосы. Мама уже ушла на работу.

В комнате я сложил в сумку необходимые вещи. Выданный мамой конверт, мобильный телефон, «Маленького принца». Одолженные у Сакуры деньги я пока вернуть не мог.

Когда я вышел на улицу через парадную дверь, отскакивающие от земли капли затяжного дождя тут же разукрасили мои штаны круглыми пятнами. Без зонта было не обойтись, и я не поехал на велосипеде, а пошёл до дома Сакуры пешком.

В полдень буднего дня, в сильный дождь, прохожие на улице попадались редко. Дорогу до школы я прошёл в тишине.

Недалеко от школы я завернул в круглосуточный магазин и купил специальный пакет для приношений по случаю похорон. К счастью, внутри магазина стоял столик для желающих перекусить на месте, и на нём я переложил деньги в купленный пакет.

Отойдя немного от школы, я попал в жилой квартал.

«Да уж, задворки», — мелькнула в голове невежливая мысль.

Сакуру убили где-то в этой округе. Сегодня здесь почти никого не было. Как, должно быть, и в тот день. Её зарезали. Не из мести за нанесённую обиду и не из сочувствия к её судьбе — преступник не знал Сакуру в лицо, как и не знал её имени.

Странно, но меня не мучила совесть. Не грызли сожаления: мол, Сакура бы не умерла, если бы мы не договорились тогда встретиться. Я понимал, что это бессмысленно, а ещё — что не в этом дело.

Назовёт ли кто-нибудь моё хладнокровие бессердечием? Кто-нибудь?

Я скорбел по умершей.

Скорбел, но скорбь меня не ломала. Что говорить, печальная потеря. Но многих она опечалила сильнее, чем меня. Родителей, с которыми мне предстоит встреча, госпожу лучшую подругу, возможно, старосту. Думая о них, я не позволял себе всецело отдаваться скорби.

И потом, сколько ни огорчайся, Сакура не вернётся. Это очевидное заключение держало мою нервную систему в крепкой узде.

Я шёл под дождём. Миновал то место, где меня ударили.

Когда я приблизился к дому Сакуры, я почти что не нервничал. Самое большее — прикидывал, что делать, если там никого.

Подойдя во второй раз к дверям её дома, я без колебаний нажал кнопку домофона. Спустя короткое время мне ответили. Уже хорошо.

— Кто там? — послышался приглушённый женский голос.

Я назвал свою фамилию и сообщил, что я одноклассник Сакуры.

— А-а… — ответили мне и после короткого молчания продолжили: — Одну минуточку.

И повесили трубку.

Я ждал, стоя под дождём, и наконец ко мне вышла худая женщина. Судя по всему, мать Сакуры. За вычетом болезненного вида, она была очень на неё похожа. Поздоровавшись и весьма неловко улыбнувшись, она позволила мне войти. Я сложил зонт и вслед за ней прошёл в дом.

Когда за мной закрылась входная дверь, я низко поклонился:

— Простите, что явился без приглашения. В силу обстоятельств я не смог присутствовать на заупокойной службе и на похоронах. Позвольте мне хотя бы зажечь свечу в память о Сакуре.

Услышав мои слова, в которых ложь смешалась с правдой, мать Сакуры снова неловко улыбнулась:

— Ничего страшного. Я сегодня дома одна. И Сакура обрадуется!

Я хоть и подумал, где же это она будет мне радоваться, но, разумеется, ничего не сказал.

Наверное, мои чувства меня обманывали, но, когда я, разувшись, прошёл внутрь, дом показался мне более просторным и более холодным, чем в прошлый раз.

Меня провели в гостиную, где я прежде не был.

— Давай сперва помолимся.

Я кивнул, и мать Сакуры отвела меня в соседнюю комнату с застланным татами полом. Увидев обстановку комнаты, я почувствовал короткий, сильный толчок сердца, меня пошатнуло, но я удержался и, полагаю, вполне естественной походкой подошёл к уставленному всякой всячиной деревянному шкафчику.

Мать Сакуры первая опустилась на колени, достала с нижней полки спички и зажгла свечу.

— Сакура, к тебе пришёл твой друг! — обращаясь к стоявшему на полке портрету, тихо сказала она, но её голос канул в небытие, а до моих ушей долетел лишь его бесплотный отзвук.

По её знаку я сел на колени на лежащую на полу подушку.

Хотел я того или нет, прямо напротив фотографии Сакуры.

Запечатлевшей, как она улыбалась при жизни, — казалось, вот-вот раздастся её смех.

Мне этого не вынести…

Я отвёл глаза, извлёк высокую ноту из музыкального инструмента, названия которого не знал, и сложил ладони вместе.

Почему я не могу придумать ничего, о чём бы мне хотелось помолиться?

Когда ритуал закончился, я повернулся к сидевшей рядом со мной матери Сакуры. Сполз с подушки на пол. Мать посмотрела на меня с усталым видом и улыбнулась.

— Я кое-что одолжил у Сакуры. Вы не против, если я отдам это вам?

— Одолжил?.. Что же?

Я достал из сумки карманное издание «Маленького принца» и протянул ей. Похоже, предмет был ей знаком: взяв книгу, она на секунду прижала её к груди, а затем, словно подношение, положила рядом с портретом дочери.

— Я так тебе благодарна, что ты с ней дружил, — сказала она, почтительно кланяясь, и я смутился:

— Что вы, это я многим обязан Сакуре. Она всегда была полна сил, и рядом с ней мне и самому становилось легче.

— Да, сил у неё хватало…

Она запнулась, и я сообразил — ведь я для их семьи чужой, а значит, она считает, что мне неизвестно о заболевании Сакуры.

Я бы и не стал признаваться, но понял, что тогда не смогу объявить о главной цели своего визита.

Откровенно говоря, совестливая часть меня подсказывала, что сейчас не лучшее время для подобных разговоров, но я сразу же отправил её в нокдаун.

— Позвольте кое о чём вас попросить…

— Да?

Мать Сакуры смотрела на меня с нежной печалью. Я снова вырубил свою совесть метким ударом.

— Дело в том… Я знал о болезни вашей дочери.

— Что?..

Вполне ожидаемо, на её лице отразилось удивление.

— Она мне сказала. Понимаю, вы о таком и подумать не могли.

Потрясённая известием, мать Сакуры молча приложила руку ко рту. Так и есть, Сакура не сообщила родным, что рассказала о болезни кому-то ещё. Как я и предполагал. Она ведь несколько раз сталкивала меня со своей лучшей подругой, но делала всё, чтобы я не пересекался с её семьёй. Хотя неловко от этого было бы мне.

— Мы случайно встретились в больнице. Тогда она мне всё и рассказала. Правда, не понимаю зачем. — Пользуясь тем, что меня молча слушают, я продолжил: — Кроме меня, она не посвятила в свою тайну никого из одноклассников. Простите, что так внезапно вывалил это на вас. — И тут я обратился к сути своего сегодняшнего появления: — Честно признаться, я пришёл не только затем, чтобы почтить память Сакуры. Я надеялся, что вы покажете мне её дневник, который она вела с тех пор, как заболела.

Молчание.

— Её «Книгу жизни с болезнью»…

Эти слова стали последней каплей.

У матери Сакуры Ямаути, не отнимавшей руки ото рта, из глаз потекли слёзы. Она плакала очень тихо, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос.

Я не понимал, почему она плачет. Очевидно, ей было грустно, но неужели тот факт, что я знал о болезни её дочери, мог огорчить ещё больше? Слов сочувствия у меня не нашлось, и потому я ждал молча.

Слёзы ещё не успели высохнуть, когда мать Сакуры посмотрела мне прямо в глаза и объяснила, почему заплакала:

— Это ты…

В смысле?

— Наконец-то… Наконец-то… Как хорошо, что ты пришёл!..

Всё загадочней и загадочней. Я растерянно наблюдал за слезами, катящимися по её щекам.

— Подожди немного…

Она встала и куда-то отошла, исчезнув из виду. Оставшись один, я размышлял над значением её слёз и её слов. Но не надумал ничего путного.

Прежде чем у меня появилась дельная мысль, мать Сакуры вернулась в комнату. Со знакомым мне томиком в руке.

— Эту книгу?..

Всё ещё плача, она бережно положила книгу на татами и повернула ко мне. Именно её Сакура постоянно таскала с собой. Никому не показывая, что внутри, — за исключением одного случая.

— Да, это «Книга жизни с болезнью». Сакура сказала, это что-то вроде дневника, который она начала вести, когда заболела. Пока она была жива, я в него не заглядывал, но, по её же словам, после смерти о нём станет известно всем. Вам она что-нибудь говорила?

Мать Сакуры несколько раз молча кивнула. И каждый раз на её светлую юбку или на татами капали слёзы.

Я низко склонил голову и попросил:

— Могу я её прочитать?

— Да… Да, конечно!..

— Большое спасибо.

— Ведь Сакура оставила её тебе.

Моя рука, протянутая за книгой, замерла. Неосознанно, рефлекторно, я остановился и посмотрел на мать Сакуры.

— Что?..

Слёзы закапали чаще, и она начала объяснять:

— Она… так сказала. Попросила, чтобы… когда она умрёт… дневник передали одному человеку… И только ему… Тому, кто знает о её болезни… и знает название «Книга жизни с болезнью»…

Частые слёзы таяли в воздухе. Я мог только слушать. А Сакура с улыбкой наблюдала за нами обоими.

— Она сказала, он… Он трус… и, наверное, пропустит похороны… но обязательно придёт за книгой… А до тех пор… её нельзя показывать никому, кроме родных… Я точно запомнила её слова… Мне казалось, это произойдёт нескоро…

Чувства захлестнули женщину, она закрыла лицо руками и громко зарыдала. Я ошеломлённо молчал. Я помнил другое. Как это — Сакура оставила книгу мне?

В памяти промелькнули наши с ней разговоры.

Сквозь плач до меня донёсся голос:

— Спасибо… Спасибо тебе… Если бы не ты… Без тебя она бы… Она тебя…

Не в силах больше терпеть, я взял лежавшую передо мной книгу. Меня никто не остановил.

Я плакал. И плакал, и плакал.

Дал себе волю.

А когда я перестал — не намеренно, а утратив такую способность, — передо мной по-прежнему сидела, дожидаясь меня, мать Сакуры.

Я поднял голову, и она протянула мне голубой носовой платок. Я нерешительно его взял и, с трудом дыша, вытер слёзы.

— Забери себе. Это Сакуры. Ей будет приятно, если ты его возьмёшь.

— Большое… спасибо… — искренне поблагодарил я, промокнул платком глаза, нос и рот и спрятал его в карман.

Я снова сел на татами как положено, с прямой спиной. Как и у матери Сакуры, у меня теперь тоже покраснели глаза.

— Простите… что не сдержался…

Она тут же замотала головой:

— Всё хорошо. Дети, бывает, плачут. И с ней такое часто случалось. Плакса с самого детства! Но с того дня, как она повстречала тебя — это записано в дневнике — и вы начали проводить время вместе, она плакать перестала. Не совсем, конечно. Так что спасибо тебе. Ты подарил ей столько прекрасных мгновений.

Я, сдерживая вновь подступающие слёзы, покачал головой:

— Это она подарила их мне.

— Честно говоря, мы бы хотели как-нибудь пообедать с тобой вместе. Она ничего о тебе не рассказывала.

Видя её опечаленное лицо, я вновь содрогнулся.

Признав, что так и буду дрожать, я пересказал матери Сакуры некоторые свои воспоминания о её дочери. О том, чего не было в дневнике, — но, разумеется, умолчав о «Правде или действии» или о том, что мы спали в одной постели. Она слушала меня, время от времени кивая.

Пока я говорил, моё настроение понемногу поднималось. Драгоценные для меня радость и печаль оставались прежними, но мне казалось, что с них словно спадает лишняя шелуха.

И, по-моему, мать Сакуры выслушала эти воспоминания, чтобы мне помочь.

Под конец я попросил:

— Могу я как-нибудь прийти и помолиться ещё раз?

— Да, безусловно. Я обязательно познакомлю тебя с моими мужем и сыном. И ещё приглашу Кёко… правда, вы с ней, похоже, не очень ладите.

Она хихикнула точь-в-точь как Сакура.

— Всё верно. У неё достаточно причин меня ненавидеть.

— Когда-нибудь — если получится, ни в коем случае не заставляю — нам надо пообедать всем вместе: мы, ты и Кёко. Не только в знак благодарности. Вы оба были дороги Сакуре, и, если сумеете помириться, я тоже буду рада.

— Это больше зависит от неё, но буду иметь в виду.

Мы обменялись ещё несколькими словами, я пообещал как-нибудь зайти снова и поднялся на ноги. По настоянию матери Сакуры, «Книгу жизни с болезнью» я забрал с собой. От десяти тысяч иен, переданных моей мамой, она отказалась.

Мать Сакуры проводила меня до самой двери. Обувшись, я вновь её поблагодарил, а, когда дотронулся до ручки двери, остановился, потому что за спиной раздалось:

— Кстати, а как твоё имя?

Услышав этот простодушный вопрос, я обернулся и ответил:

— Харуки. Меня зовут Харуки Сига.

— Надо же! Как писателя?

Я удивился, а затем почувствовал, как губы растягиваются в улыбке.

— Да. Хотя и не знаю, которого вы имеете в виду.

Ещё раз поблагодарив и попрощавшись, я вышел из дома семьи Ямаути.

Дождь перестал.

Когда я пришёл домой, мама уже вернулась. Едва меня увидев, она сказала: «Ты молодец». Когда за ужином я увиделся с отцом, он похлопал меня по спине. Нельзя всё-таки относиться к родителям свысока.

После ужина, закрывшись в своей комнате, я перечитывал «Книгу жизни с болезнью» и размышлял. Трижды расплакавшись по ходу дела.

Я думал о том, что мне следует делать дальше. Что я могу сделать для неё, для её семьи и для себя.

Что я могу, получив во владение «Книгу жизни с болезнью».

В результате после девяти вечера я принял решение и приступил к его исполнению.

Вытащил лежавший в ящике стола отпечатанный лист бумаги и взял в руку мобильный телефон.

Глядя на бумагу, набрал номер, который не собирался набирать никогда в жизни.

Ночью мне приснилось, как я разговариваю с Сакурой, и я снова заплакал.

Цикады подхлёстывали меня своим стрекотом, словно повторяя: «Вот тебе! Вот тебе!»

Вчера закончились дополнительные занятия, и в день, когда по-настоящему начались летние каникулы, я карабкался вверх по каменным ступеням.

Погода стояла исключительно жаркая, и солнце безжалостно пытало меня своими лучами, льющимися с небес и отражающимися от земли. Футболка уже промокла насквозь.

Впрочем, не от большого желания я подвергал себя издевательствам и истязаниям.

— Всегда знала, что ты хлюпик! — со смешком сказала идущая передо мной девушка, глядя на то, как я обливаюсь потом и задыхаюсь. Обидевшись, я собрался было возразить, но решил, что сначала стоит перевести дух, и прибавил ходу.

— Давай-давай! — снисходительно поддержала она меня, хлопая в ладоши, но по её лицу я не мог понять, подбадривает она меня или подначивает.

Добравшись до верха и обтираясь полотенцем, я наконец ей возразил:

— Не сравнивай меня с собой.

— Ты же парень! И не стыдно?

— Люди высокого происхождения, такие как я, не утруждают себя упражнениями.

— Ты их недооцениваешь.

Я достал из рюкзака пластиковую бутылку с чаем и сделал несколько жадных глотков. За это время девушка ушла далеко вперёд. Пришлось поспешить следом, и вскоре мы вышли на площадку с отличным видом на округу. С высоты весь наш город был как на ладони.

— Как хорошо!.. — воскликнула девушка, раскинув руки. И действительно, пейзаж радовал глаз, а ветер приятно обдувал кожу. Чувствуя, как он сушит пот, я отхлебнул ещё чаю и воспрянул духом.

— Что ж, почти пришли.

— Смотрите-ка, вдруг силы появились! В награду получишь конфетку.

— Вы что, на пару считаете, будто я в основном питаюсь жвачкой и конфетами? — спросил я, вспоминая лицо друга, никогда не упускавшего случая угостить меня в классе жвачкой.

— Так получается, что у меня всегда в кармане лежат сладости. На вот!

Я с видимой неохотой взял конфету и сунул в карман. Какая, интересно, эта по счёту?

Девушка, мурлыча себе под нос, бодро зашагала дальше. Я устало заковылял позади, но, словно увидев в этом демонстрацию нашего с ней соотношения сил, через не хочу заставил себя выпрямиться.

Утоптанную землю скоро сменила брусчатка, а значит, мы прибыли на место.

Мы отыскали каменное надгробие среди множества других, выстроившихся рядами.

— Харуки, тебе поручается вода. Наберёшь вон там.

— Можно два вопроса? Во-первых, какие ещё есть обязанности и, во-вторых, не лучше ли сходить вдвоём?

— Работай молча. Я же тебе конфетку дала.

Хотя меня это глубоко возмутило, я знал её характер и понимал, что дальнейшие споры бессмысленны. Молча положил вещи и пошёл к колонке. Возле неё лежало несколько вёдер и черпаков. Я взял черпак, наполнил ведро водой из крана и вернулся к ожидавшей меня девушке.

Она стояла и разглядывала небо.

— Уже? Вот и молодец.

— Могла бы помочь.

— А я высокого происхождения.

— Ладно-ладно. Тогда прошу.

Я передал ей ведро и черпак. Почтительно их приняв, она от души плеснула водой на могилу семьи Ямаути. Брызги, разлетевшиеся от камня во все стороны, попали мне на щёки. Надгробие таинственно засверкало, отражая лучи солнца.

— Сакура-а, подъём!..

— По-моему, воду не для того льют. Совсем не для того, — попытался я урезонить девушку, плескавшую воду на могилу. Не послушавшись, она вылила всё до последней капли. Выглядела при этом довольной, и с неё градом лил пот. «Должно быть, это такой вид спорта», — в порядке бреда предположил я.

— Когда молишься у могилы, надо хлопать в ладоши?

— Обычно молятся в тишине, но для Сакуры будет лучше, если мы хлопнем.

Встав бок о бок, мы один раз хлопнули в ладоши и, загадав, чтобы Сакура нас услышала, зажмурились.

И дружно отправили ей наше мысленное послание.

Простояв довольно долго со сложенными ладонями, мы почти одновременно открыли глаза и вместе положили на могилу наши подношения.

— Ну что, идём домой к Сакуре?

— Да.

— И мы с её мамой основательно тебя пропесочим.

— Не вижу ни одной причины, чем я это заслужил.

— А я вижу, но не знаю, с какой начать. Например, что у тебя за настроение такое летом двенадцатого класса, что ты вообще не занимаешься?

— Можешь мне не напоминать, я умный, и учиться мне не нужно.

— Вот об этом мы и поговорим!

Её ехидный выпад растворился в высоком синем небе. Мои мысли сосредоточились на доме Сакуры, где я давно не был. В прошлый раз я познакомился и поговорил с её старшим братом.

— Кстати, я впервые пойду туда не один.

— И это главное достижение нашей проповеди!

Наслаждаясь совершенно бессмысленной перебранкой, мы вернули ведро и черпак на место, на этот раз вдвоём. Снова подошли к могиле, сказали: «Теперь мы идём к тебе домой» — и отправились назад той же дорогой. Идти по ней было немного скучно, но, оставаясь у могилы, мы бы занимались лишь бессмысленной и развесёлой перебранкой, а это непродуктивно.

Как и по дороге сюда, Кёко шагала впереди, а я глядел ей в спину.

Мандзю — пирожки из рисовой муки со сладкой фасолевой начинкой.

Лоферы — туфли без шнурков.

«Ешь сколько влезет» — название вида меню, аналог европейского шведского стола.

Улун — по китайской классификации улун занимает промежуточное положение между зелёным и красным чаем (который в других странах называют чёрным).

Книжка — третий отдел четырёхкамерного желудка жвачных животных.

Funny bone (англ.) — локтевой отросток.

Сорбе — замороженный десерт из сахарного сиропа и фруктового пюре.

Акутагава, Рюноскэ (1892-1927), Дадзай, Осаму (1909-1948), Мисима, Юкио (1925-1970) — одни из наиболее известных японских писателей XX века.

Варабимоти — желейная лепёшка из папоротниковой муки, покрытая поджаренной сладкой бобовой мукой.

UNIQLO — японская розничная сеть магазинов повседневной одежды.

Синкансэн — сеть высокоскоростных железных дорог между крупными японскими городами, а также сами поезда, курсирующие по ней.

Рамэн — лапша с бульоном и различными добавками.

Удон — толстая лапша из пшеничной муки (иногда с добавлением бобовой или гречишной).

Моти — сладости из рисовой муки.

Умэгаэ-моти — печенье из рисовой муки с начинкой из сладкой красной фасоли. Поверхность украшается оттиском в форме цветка сливы. Выпекается в городе Дадзайфу в префектуре Фукуока.

Тонкоцу-рамэн, или же хаката-рамэн, — рамэн на бульоне из свиных рёбер с твёрдой лапшой и беконом. Местное блюдо префектуры Фукуока.

Кансай — юго-западная часть Японии, включающая города Осака и Киото.

Умэсю — традиционная японская настойка из недозрелых слив (сорта умэ), сахара и рисовой водки (сётю).

Сёги — японская настольная игра на доске 9x9, похожая на шахматы.

«Толстосум» («Дайфуго») — карточная игра для нескольких игроков. Каждый последующий игрок должен выложить карты старше, чем предыдущий, или пропустить ход. Выигрывает тот, кто первый останется без карт.

Революция — одна из комбинаций в игре «Толстосум» («Дайфуго»), при которой старшинство карт меняется на противоположное.

Сугихара, Тиунэ (1900-1986) — японский дипломат, вице-консул Японской империи в Каунасе в 1939-1940 годах. Спас около 6 тысяч еврейских беженцев, выдав им японские транзитные визы.

Ультрамен — японский супергерой, впервые появившийся в одноимённом японском телесериале 1966 года.

Monde Selection — ежегодная премия за пищевые продукты, напитки и косметические средства, присуждаемая Международным институтом качества в Брюсселе.

Миффи — маленькая девочка-кролик, персонаж детских книжек с картинками голландского художника Дика Бруны.

«Фруче» — японский молочный десерт быстрого приготовления, по консистенции схож с пудингом.

Сёнен-манга — манга, рассчитанная на мальчиков и юношей.

Томобики — один из несчастливых дней в буддийском календаре, в который неприятности одной семьи могут перейти на их друзей. Поэтому в этот день избегают проводить похороны.

Хикикомори — человек, отказывающийся от всякого реального общения с другими людьми и безвылазно сидящий дома.

Мисо — суп на бульоне из перебродивших соевых бобов.