Последнюю жену Калигулы звали Цезония, она была дочерью Орфита и Вестилии. Цезония была не так хороша, как Орестилла или Лоллия (бывшие жены Калигулы), уже не молода, не отличалась знатностью, но была в высшей степени хитра, практична и сладострастна.

Лучшего выбора Калигула не мог сделать: ни одна женщина не могла до такой степени потворствовать страстям Калигулы, как гордая и жестокая Цезония. Она господствовала над душой императора. Немало преступлений было осуществлено жестоким Калигулой по наущению жены.

В конце концов он безумно полюбил Цезонию. Показывал ее солдатам верхом на лошади, переодетую в военное платье, со щитом в руке; во время оргий он приказывал Цезонии раздеваться и удивлять присутствующих своим необыкновенным сложением.

Часто, нежничая с Цезонией, он говорил: «Нравится мне твоя прекрасная голова, нравится потому, что я каждую минуту могу заставить ее покатиться». Страсть Калигулы к жене еще более увеличилась, когда она ему принесла дочь. Ребенок был назван Юлией Друзиллой, ее носили по всем храмам богинь и отдали под покровительство Минервы.

Калигула громко утверждал, что его дочь родилась от него и от Юпитера. Ребенок был вполне достоин своего отца и в самом нежном возрасте проявлял необыкновенную жестокость. Калигула с гордостью восклицал, что он в дочери узнает свою кровь. Часто, говоря о своей любви к Цезонии, он удивлялся, каким образом она могла произойти, и для того, чтобы узнать этот секрет, он говорил о необходимости предать Цезонию пытке, дабы узнать от нее причину этой любви.

Однако его привязанность к Цезонии нисколько не убавила его развратных привычек.

Калигула часто в присутствии отцов и мужей позорил первых матрон Рима. Он пустился в такой разврат, о котором даже и говорить неудобно. Мало-помалу он терял рассудок и в конце концов стал величать себя родным братом Юпитера. Иногда в беседе с Цезонией, разгневавшись, он восклицал: «Убей меня или я тебя убью». Он отдал приказ выстроить храмы в честь себя, своей жены и своей любимой лошади, Инчитато, и воздавать там божественные почести.

Подобные безумства и злодеяния потрясли народ, состоялся заговор: решено было убить Калигулу. 24 января 41 года, когда Калигула возвращался со спектакля Августирских игр и проходил мимо колонн дворца, трибун преторианской когорты, Кассий Херей, набросившись на него, вонзил кинжал в горло. Остальные заговорщики прикончили Калигулу тридцатью ударами. Цезония, нисколько не испугавшись, разорвала на груди рубашку и, выкрикнув: «Рази, но скорее!», упала, смертельно раненная. Их дочь солдаты убили ударом об стену.

Император Клавдий быстро сменил пятерых жен. Пятая жена — Валерия Мессалина, дочь Валерии Мессала и Домиция Лепида. Мессалина отличалась своим распутством, доходившим до проституции. Она приходилась Клавдию кузиной.

Эта женщина поражала своими грязными фантазиями даже римлян, хотя их нравы вовсе не отличались чистотой в те времена. Вместо того, чтобы подавать пример своим подданным, Мессалина своим поведением позорила титул императрицы и достоинство женщины. В конце концов она пала настолько, что дошла до полного безумия в своем разврате. Со своими любовниками она управляла Клавдием так, как хотела, — слабоумный муж ей во всем покорялся.

Кроме чудовищного разврата, Мессалина отличалась жестокостью и полнейшим бессердечием. Малейшее сопротивление ее грязным желаниям всегда вело к смерти. Так, по ее приказанию была убита Юлия, сестра Клавдия; был отправлен в ссылку философ Сенека, осужденный за незаконную связь с императрицей; был убит патриций Ап-пий Силл ан за то, что отверг недостойные предложения Мессалины.

Приглашая в императорский дворец красивых римских матрон, Мессалина устраивала грязные оргии, на которых обязательно должны были присутствовать и любоваться на свой позор мужья несчастных жертв. Отказывавшихся от этой нравственной пытки убивали без всякого милосердия; тех же, кто принимал приглашение и был соучастником этих оргий, Мессалина щедро награждала.

Один из любовников Мессалины, а именно Люций Виттелл, в знак особого отличия получил от императора Клавдия право снимать чулки с ног его супруги. Все эти грязные непристойности, само собой разумеется, вызывали общее негодование против Клавдия и его жены и не замедлили породить заговоры, имевшие целью сменить императора.

Таким образом, и в царствование слабоумного Клавдия, по натуре совсем не жестокого, кровь лилась рекою. Причиною этого был беспредельный разврат бессердечной Мессалины и, конечно, слабоумие императора Клавдия, смотревшего сквозь пальцы на все поступки супруги. Мессалина делала все, что хотела. Так, например, ей понравились сады Валерия Азиатика, и Мессалина отобрала их, несмотря на протесты Валерия, а самого его приказала убить. Сенат, зная невменяемость Клавдия, и не подумал протестовать против этого вопиющего факта. Подобно Валерию Азиатику погибло много именитых и весьма достойных граждан.

Мессалина была поистине бичом добропорядочности, благородства и добродетели, бесчестием всего женского рода. Не довольствуясь любовными оргиями, устраиваемыми ею во дворце, она еще имела обыкновение поздно ночью ходить по улицам Рима в поисках приключений, посещала самые грязные вертепы, а порою делила с проститутками их грязное ложе.

Тяжело и прискорбно рассказывать о всех бесчинствах, которые совершила жена императора Клавдия, говорит историк, да и трудно их все передать. Мы отмечаем лишь некоторые факты. Так, например, один из дворцовых плясунов, по имени Мнестер, имел несчастье обратить на себя внимание императрицы. Она предложила ему свою любовь, но Мнестер, боясь гнева Клавдия, отказался разделить ее чувства. Тогда Мессалина пожаловалась мужу, что Мнестер ей не повинуется; Клавдий призвал плясуна и приказал ему безусловно повиноваться императрице. Тот, разумеется, исполнил приказание Клавдия и открыто сделался любовником Мессалины.

Но одно из безумств этой безнравственной женщины стало причиной ее гибели. Мессалине понравился молодой патриций Силий, один из красивейших юношей Рима. Страсть Мессалины к Силию окончательно помутила ее рассудок. Она публично отправлялась в дом патриция, оказывала ему всевозможные почести и щедро награждала. Наконец, несмотря на то, что была женой Клавдия, при жизни его она решилась выйти за Сидия замуж. Мессалина распорядилась, чтобы были отправлены в дом Силия рабы императора Клавдия, мебель, разные драгоценности и прочее.

Поражает прежде всего то, что Мессалина решила открыто отпраздновать свою свадьбу с патрицием Силием и заключить брачный договор, который бы подписали как свидетели многие придворные, а в числе их и сам император Клавдий.

Наглость Мессалины дошла до того, что она решилась лично подсунуть на подпись мужу свой брачный контракт с Силием. Клавдий, со свойственной ему несообразительностью, расписался, что был свидетелем бракосочетания Мессалины с Силием. Затем отправился на некоторое время в деревню Остию. В ту же ночь была сыграна свадьба. Мессалина, одетая в платье невесты, торжественно принесла жертвы богам, чтобы быть счастливою в супружестве. Потом были приглашены во дворец гости на свадебный пир. За столом Мессалина сидела рядом со своим молодым супругом и после пира торжественно отправилась в дом с Силием.

Все это могло бы показаться сказкой, если бы не свидетельство современников, в числе которых был и историк Тацит. Он говорит о свадьбе Мессалины как о факте, в который трудно поверить, но который доказывает полную невменяемость императора Клавдия и безумие наглой Мессалины. Из всех граждан Рима только один Клавдий не знал, что вытворяет его достойная супруга.

Между тем придворные, и в особенности вольноотпущенники, бывшие рабы, стали не на шутку беспокоиться: император впоследствии, узнав о проделках Мессалины, мог на них прогневаться за то, что они ему не донесли о подобной скандальной истории. Посовещавшись между собой, придворные решили сообщить обо всем императору.

Первым сообщил обо всем Клавдию Нарцисс; потом еще двое придворных приехали из Рима в Остию и, упав на колени перед императором, рассказали, что Силий уже обвенчался с Мессалиной и та обещает возвести его на императорский трон, отчего весь Рим — в ужасе. Клавдий сильно испугайся; ему стало казаться, что он уже низвергнут, а тут, как нарочно, Нарцисс подтвердил все слышанное и советовал императору позаботиться о своей безопасности. Клавдий, окончательно струсив, не знал, что делать. Даже в лагере солдат он не считал себя в полной безопасности и беспрестанно спрашивал окружающих о том, кто император: он или Силий?

Между тем Мессалина, опьяненная страстью, преспокойно жила в доме Силия, будто не произошло ничего особенного. Она задумала устроить маскарад и для этого пригласила в дом Силия всех своих фаворитов. Празднество происходило в саду; Силий был коронован роскошным венком, а Мессалина управляла хором вакханок.

Среди гостей присутствовал медик по имени Веций Валент, также пользовавшийся благосклонностью Мессалины. Развлекаясь с вакханками, медик надумал влезть на одно из самых высоких деревьев сада; на эту шалость, конечно, никто не обратил внимания, как вдруг Веций закричал, что со стороны Остии подымается буря. И действительно, буря подымалась — то шел Клавдий отомстить за свой позор.

Услыхав эту страшную новость, все гости разбежались кто куда. Мессалина убежала в сады Лукулла. Силий спрятался на форуме. Мессалина понимала, что ей грозит опасность, но питала надежду отстранить беду при свидании со своим супругом Клавдием. Мессалине не раз случалось с помощью ласк и заверений успокаивать своего супруга и избегать всякого рода опасностей. Она рассчитывала встретить мужа при въезде его в Рим, взяла с собою детей Британника и Октавия, пригласила старую весталку Вибилию и отправилась навстречу супругу.

Пройдя весь город одна, так как в минуту опасности все фавориты ее покинули, около ворот она увидела вдали следовавший императорский кортеж. Первым Мессалину увидал Нарцисс, ехавший около колесницы Клавдия, и стал всеми средствами мешать императору слушать просьбы жены. Между тем Мессалина заметила этот маневр Нарцисса и стала громко кричать, что император Клавдий обязан выслушать мать Британника и Октавия. Нарцисс в свою очередь возвысил голос и огласил все преступления Мессалины. Но так как кортеж двигался вперед, то колесница императора наконец приблизилась к Мессалине, которая старалась выставить вперед детей. Этого ей не удалось сделать.

Весталка Вибилия смело подошла к колеснице императора и стала энергично защищать Мессалину. Она говорила Клавдию, что он не должен слушать наговоров на свою жену, что у Мессалины много врагов, которые стремятся ее погубить. Нарцисс на это громко возразил, что император может выслушать свою супругу, но что весталке являться ее защитницей совсем неприлично. Клавдий все это время молчал и был совершенно равнодушен, словно вся эта история его не касалась.

По приезде в Рим Нарцисс тотчас же пригласил Клавдия в дом Силия, где император собственными глазами мог увидеть, что Мессалина приказала перенести из дворца всю богатую мебель.

Клавдий послушался совета Нарцисса и отправился вместе с ним в дом Силия. Убедившись, что Нарцисс сказал правду и дом Силия действительно украшает дворцовая мебель, он пришел в чрезвычайную ярость и тотчас же отдал приказание казнить Силия и всех любовников Мессалины.

В тот же день Силия потребовали в трибунал; факты, подтверждающие его связь с женой императора, были очевидны, и его приговорили к смертной казни. Силий не защищался, лишь просил ненадолго отложить казнь; его просьба была удовлетворена. Через некоторое время казнили его и многих сенаторов и кавалеров, замешанных в этой постыдной истории. Плясун Мнестер также был привлечен в качестве обвиняемого, но он оправдался тем, что сам император лично приказывал ему повиноваться Мессалине. Сначала Клавдий, казалось, принял во внимание слова Мнестера и хотел его помиловать, но приближенные настояли, чтобы и Мнестер был казнен вместе с другими.

Мессалина в это время скрывалась в садах Лукулла; она придумывала, какими средствами могла бы умилостивить своего разгневанного супруга. Зная его бесхарактерность и слабость к ней, она была убеждена, что Клавдий в скором времени сменит гнев на милость. И действительно, гнев Клавдия значительно охладел. Во время обеда он говорил о Мессалине уже без злобы, называя ее «бедненькая».

Услышав эти речи, Нарцисс понял, что необходимо действовать быстро и энергично, чтобы его собственная голова не слетела с плеч. Обстоятельства могли перемениться, если бы Клавдию удалось увидеться с женой: она ему представила бы дело совсем в ином свете. Под влиянием этих размышлений Нарцисс тотчас же отправился к гвардейским центурионам и объявил им, что император Клавдий отдал приказание тотчас же убить Мессалину.

Эту страшную миссию взял на себя некто Эвод, который и отправился в сады Лукулла, где нашел Мессалину, лежащую на траве; около нее стояла старушка мать. До сих пор она была далеко от дочери, но, когда ту постигло несчастье, мать приехала к ней и, как истинная римлянка, стала советовать не дожидаться позорной казни, а убить себя самой. Но Мессалина не слушала этих советов матери, горько плакала, жаловалась и ломала в отчаянии руки. Вдруг в сад ворвалась группа вооруженных людей. Тут только Мессалина поняла, что для нее все уже кончено. Дрожащей рукой она взяла нож и нанесла себе удар по горлу и в грудь, но, не имея силы воли покончить с собой, только ранила себя. Один из трибунов помог ей уйти из жизни ударом меча.

Труп Мессалины был оставлен ее матери. В это время во дворце был банкет в полном разгаре. Во время пиршества Клавдию доложили, что Мессалина убила себя собственными руками. Клавдий, выслушав это донесение совершенно равнодушно, продолжал пить вино и веселиться.

Нерон — 37–68 гг. — римский император с 58 г., из династии Юлиев-Клавдиев.

О жизни и смерти Нерона повествует Гай Светоний Транквилл в книге «Жизнь двенадцати цезарей» (Москва, 1993 г.).

…Ему шел семнадцатый год, когда было объявлено о кончине Клавдия. Он вошел к страже между шестью и семью часами дня — весь этот день считался несчастливым, и только этот час был признан подходящим для начала дела. На ступенях дворца его приветствовали как императора, потом на носилках отнесли в лагерь, оттуда, после краткого его обращения к солдатам, — в сенат, а из сената он вышел уже вечером, осыпанный бесчисленными почестями, из которых только звание отца отечества он отклонил по молодости лет…

Когда сенат воздавал ему благодарность, он сказал: «Я еще должен ее заслужить». Он позволял народу смотреть на его военные упражнения, часто декламировал при всех, как дома, так и в театре, стихи, и общее ликование было таково, что постановлено было устроить всенародное молебствие, а прочитанные строки стихотворения записать золотыми буквами и посвятить Юпитеру Капитолийскому.

В детские годы Нерон вместе с другими науками изучал и музыку. Придя к власти, он тотчас пригласил к себе лучшего в то время кифареда Терпна и много дней подряд слушал его после обеда до поздней ночи, а потом и сам постепенно начал упражняться в этом искусстве. Он не упускал ни одного из средств, какими обычно пользуются мастера для сохранения и укрепления голоса: лежал на спине со свинцовым листом на груди, очищал желудок промываниями и рвотой, воздерживался от плодов и других вредных для голоса кушаний. И хотя голос у него был слабый и сиплый, все же, радуясь своим успехам, он пожелал выступить на сцене. «Чего никто не слышит, того никто не ценит», — повторял он друзьям греческую пословицу.

Впервые он выступил в Неаполе, и, хотя театр дрогнул от неожиданного землетрясения, он не остановился, пока не кончил начатую песнь. Выступал он в Неаполе часто и пел по нескольку дней. Потом дал себе короткий отдых для восстановления голоса, но и тут не выдержал одиночества, из бани явился в театр, устроил пир посреди орхестры и по-гречески объявил толпе народа, что когда он промочит горло, то уже споет что-нибудь во весь голос. Ему понравились мерные рукоплескания александрийцев, которых много приехало в Неаполь с последним подвозом, и он вызвал из Александрии еще больше гостей, не довольствуясь этим. Он сам отобрал юношей всаднического сословия и пять с лишним тысяч дюжих молодцев из простонародья, разделил на отряды и велел выучиться рукоплесканиям разного рода — и «жужжанию», и «желобкам», и «кирпичикам», а потом вторить ему во время пения. Их можно было узнать по густым волосам, по великолепной одежде, по холеным без колец рукам, главари их зарабатывали по четыреста тысяч сестерциев.

Но важнее всего казалось ему выступить в Риме. Поэтому он возобновил Нероновы состязания раньше положенного срока. Правда, хотя все кричали, что хотят услышать его божественный голос, он сперва ответил, что желающих он постарается удовлетворить в своих садах, но когда к просьбам толпы присоединились солдаты, стоявшие в это время на страже, то он с готовностью заявил» что выступит хоть сейчас. И тут же он приказал занести свое имя в список кифаредов-состязателей, бросил в урну свой жребий вместе с другими, дождался своей очереди и вышел: кифару его несли начальники преторианцев, затем шли войсковые трибуны, а рядом с ним — ближайшие друзья. Встав на сцене и произнеся вступительное слово, он через Клувия Руфа, бывшего консула, объявил, что петь он будет «Ниобу», и пел ее почти до десятого часа. Продолжение состязания и выдачу наград он отложил до следующего года, чтобы иметь случай выступить еще несколько раз, но это ожидание показалось ему долгим, и он не переставал вновь и вновь показываться зрителям. Он даже подумывал, не выступить ли ему на преторских играх, состязаясь с настоящими актерами за награду в миллион сестерциев, предложенную распорядителями. Пел он и трагедии, выступая в масках героев и богов и даже героинь и богинь: черты масок напоминали его лицо или лица женщин, которых он любил. Среди этих трагедий были «Роды Канаки», «Орест-матереубийца», «Ослепление Эдипа», «Безумный Геркулес». Говорят, что один новобранец, стоявший на страже у входа, увидел его в этой роли по ходу действия в венках и цепях и бросился на сцену спасать его.

Когда он пел, никому не дозволялось выходить из театра, даже по необходимости. Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через стены, так как ворота были закрыты, или притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках. Как робел и трепетал он, выступая, как ревновал своих соперников, как страшился судей, трудно даже поверить. Соперников он обхаживал, заискивал перед ними, злословил о них потихоньку, порой осыпал их бранью при встрече, словно равных себе, а тех, кто был искуснее его, старался даже подкупить. К судьям он перед выступленьями обращался с величайшим почтением, уверяя, что они, люди премудрые и ученые, должны эти случайности во внимание не принимать. Судьи просили его мужаться, и он отступал, успокоенный, но все-таки в тревоге: молчанье и сдержанность некоторых из них казались ему недовольством и недоброжелательством, и он заявил, что эти люди ему подозрительны.

Наглость, похоть, распущенность, скупость, жестокость его поначалу проявлялись постепенно и незаметно, словно юношеские увлечения, но уже тогда всем было ясно, что пороки эти — от природы, а не от возраста. Едва смеркалось, как он надевал накладные волосы или войлочную шапку и шел слоняться по кабакам или бродить по переулкам. Забавы его были не безобидны: людей, возвращавшихся с ужина, он то и дело колотил, а при сопротивлении наносил им раны и сбрасывал их в сточные канавы, он вламывался в кабаки и грабил, а во дворце устроил лагерный рынок, где захваченная добыча по частям продавалась с торгов, а выручка пропивалась. Не раз в таких потасовках ему могли выбить глаз, а то и вовсе прикончить: один сенатор избил его чуть ли не до смерти за то, что он пристал к его жене. С тех пор он выходил в поздний час не иначе, как в сопровождении войсковых трибунов, неприметно державшихся в стороне. Иногда средь бела дня он в качалке тайно являлся в театр и с высоты просцения поощрял и наблюдал распри из-за пантомимов, а когда дело доходило до драк и в ход пускались камни и обломки скамеек, он сам швырял в толпу чем попало и даже проломил голову одному претору. Когда же постепенно дурные наклонности в нем окрепли, он перестал шутить и прятаться и бросился, уже не таясь, в еще худшие пороки.

Пиры он затягивал с полудня до полуночи, время от времени освежаясь в купальнях, зимой теплых, летом холодных, пировал он и при народе, на искусственном пруду или в Большом парке, где прислуживали проститутки и танцовщицы со всего Рима. Когда он проплывал по Тибру в Остию или по заливу в Байи, по берегам устраивались харчевни, где было все для бражничанья и разврата и где одетые шинкарками матроны отовсюду зазывали его причалить. Устраивал он пиры и за счет друзей — один из них, с раздачей шелков, обошелся в четыре миллиона сестерциев, а другой, с розовой водой, еще дороже.

Мало того, что жил он и со свободными мальчиками и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. С вольноотпущенницей Актой он чуть было не вступил в законный брак, подкупив нескольких сенаторов консульского звания поклясться, будто она из царского рода. Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданным и факелами, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. Еще памятна чья-то удачная шутка: счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена! Этого Спора он одел как императрицу и в носилках возил его с собой и в Греции по собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям, то и дело его целуя. Он искал любовной связи даже с матерью, и удерживали его только ее враги, опасаясь, что властная и безудержная женщина приобретет этим слишком много влияния. В этом не сомневался никто, особенно после того, как он взял в наложницы блудницу, которая славилась сходством с Агриппиной; уверяют даже, будто разъезжая в носилках вместе с матерью, он предавался с нею кровосмесительной похоти, о чем свидетельствовали пятна на одежде. А собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался не осквернен. В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору. За этого Дорифора он вышел замуж, как за него — Спор, крича и вопя как насилуемая девушка.

Он твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и хоть в чем-нибудь чистого и что люди лишь таят и ловко скрывают свои пороки…

И к народу и к самым стенам отечества он не ведал жалости. Однажды кто-то сказал в разговоре: «Когда умру, пускай земля огнем горит!» «Нет, — прервал его Нерон. — Пока живу!» И этого он достиг.

Словно ему претили безобразные старые дома и узкие кривые переулки: он поджег Рим настолько открыто, что многие консулы ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать, а житницы, стоявшие поблизости от Золотого дворца и, по мнению Нерона, отнимавшие у него слишком много места, были как будто сначала разрушены военными машинами, а потом подожжены, потому что стены их были из камня. Шесть дней и семь ночей свирепствовало бедствие, а народ искал убежища в каменных памятниках и склепах. Кроме бесчисленных жилых построек, горели дома древних полководцев, еще украшенные вражеской добычей, горели храмы богов, возведенные и освященные в годы царей, а потом — пунических и галльский войн, горело все достойное и памятное, что сохранилось от древних времен. На этот пожар он смотрел с Меценатовой башни, наслаждаясь, по его словам, великолепным пламенем, и в театральном одеянии пел «Крушение Трои».

Такого-то правителя мир терпел почти четырнадцать лет и, наконец, низвергнул.

Люций Анней Сенека — известный философ стоической школы и воспитатель Нерона.

Первоначальное свое воспитание Люций Анней Сенека получал под руководством отца, но потом значительно расширил его, слушая лекции известных в то время философов — стоика Аттала, циника Деметрия, пифагорейца Социона и эклектика Папирия Фабиана. Несмотря на любовь к философии, Сенека выступил, побуждаемый увещаниями своих родных, на общественное поприще, в качестве адвоката.

Однако чрезмерный успех, выпавший на долю молодого юриста, заставил его отказаться от дальнейшей деятельности на этом поприще. Император Калигула, вообще завидовавший всём талантам, даже мертвых, и в особенности претендовавший на красноречие, остался недоволен овациями, выпавшими на долю Сенеки после одной из его речей, и приказал было убить философа. Он отменил, однако, свое жестокое решение, вследствие замечания одной приближенной к нему куртизанки, что не следует убивать человека, который и без того скоро умрет. Замечание это имело в виду крайнюю болезненность Сенеки, слабого уже от рождения и в конце расстроившего свое здоровье усиленными научными занятиями.

Он оставил занятия адвокатурой и вступил на государственную службу. Еще при Калигуле достиг он должности квестора и подвигался и далее по лестнице должностей, когда уже в царствование Клавдия он был внезапно обвинен в прелюбодеянии с племянницей императора Юлией и сослан на остров Корсику.

Обвинение Сенеки не имело, конечно, никаких оснований. Трудно поверить, чтобы философ уже не первой молодости (ему было тогда 44 года), незадолго перед тем потерявший свою жену, притом болезненный, мог соблазниться, или, еще тем более, соблазнить блестящую придворную даму, мечтавшую играть видную роль при дворе. Он пал жертвой придворной интриги. Мессалине необходимо было удалить опасную соперницу, и она воспользовалась для этой цели первым пришедшим ей в голову средством.

Изгнание Сенеки продолжалось восемь лет.

Сенека был возвращен из ссылки, благодаря ходатайству Агриппины, желавшей сделать из него воспитателя для Нерона. Философ не отказался от этого приглашения и, преподавая будущему тирану риторику и философию, настолько успел оказать благодетельное влияние на характер будущего императора, что в первых письмах к Люцилию совершенно искренне выражал очень лестное мнение о кротости своего ученика.

Скоро, впрочем, все переменилось. Дикие страсти Нерона стали проявляться во всем своем безобразии. Сначала, чтобы утешить чувственность Нерона, скучавшего в обществе своей жены, и как намекают некоторые историки, влюбленного в свою мать, Сенека, по соглашению с Бурром, допустили его связь с вольноотпущенной Актеей, женщиной кроткой и нечестолюбивой. Но эта первая уступка повлекла за собой все более и более яркие проявления Неронова самодурства и распущенности; наконец он попал под влияние известной в истории Поп-пеи. Связь с Поппеей и ее советы, как известно, побудили Нерона к решению убить Агриппину. В этой темной и грязной истории замешано имя Сенеки.

В 65 году против Нерона был составлен заговор, известный в истории под именем заговора Пизона. Благодаря болтливости куртизанки Епихариды, проведавшей о заговоре, он был, раскрыт, и участники его подверглись казням. Пизон был друг Сенеки, и одного этого было достаточно для Нерона, чтобы, придравшись к случаю, открыто умертвить того, кого не удалось отравить тайно. Обвинение Сенеки было основано на доносе вольноотпущенника Ната-лиса, переданного, будто Сенека связывал свое спасение со спасением Пизона. Сенека был приговорен к смерти, причем, в виде особой милости, ему было предоставлено право кончить жизнь самоубийством. Последние часы Сенеки прекрасно описаны у Тацита.

Христина Дэдлей, герцогиня Нортэмберландская, или, как чаще ее называют итальянские летописцы, Христина Нортэмбери, первые годы своей жизни провела во Флоренции и в Риме. В четырнадцать лет она вышла замуж за болонского аристократа, маркиза Андрея Палеотти, только что — за 9 месяцев до этого — овдовевшего. Жена его погибла при совершенно исключительных обстоятельствах, а именно — была убита (так же, как и ее отец) по поручению некоего графа Суцци, заподозрившего маркиза Андрея в преступной любви к своей жене.

Хотя Христина родилась в Италии, в ней не было ни капли итальянской крови. Через свою мать она принадлежала к старинному роду из Пуатье. По отцу была англичанкой.

Обосновавшись после выхода замуж в Болонье, Христина сразу выказала то удивительное соединение душевных и физических качеств, которые были в ней. Страстная любительница музыки и поэзии, образованная и умная, как ни одна женщина ее времени, она была вместе с тем так поразительно прекрасна, что в течение полувека ни один мужчина не мог увидеть ее, чтобы не влюбиться. У нее были большие голубые глаза, волосы чудного чер-ного цвета и во всей особе — что-то одновременно детское и ангельское, что заставляло принимать ее даже в сорокалетием возрасте за сестру своих дочерей. Пока она была жива, ее имя не переставало шуметь по всей Италии: она была одной из наиболее удивительных «авантюристок» XVII века, несмотря на то что эта эпоха отличалась от всех предшествовавших и последующими обилием авантюристов обоих полов и всевозможного происхождения.

С 1663 по 1671 г. болонские хроники не упускают случая упомянуть о ней. Но лишь для того, чтобы превозносить ее красоту.

«Никто не может превзойти ее в грации, уме и оригинальности», — пишет Тиолли Гизелли, который через несколько лет начинает ее ненавидеть. Даже в памфлетах и сатирах о ней отзываются с особым уважением. В одном из них она изображается как самая «кроткая и изящная из всех женщин в Болонье», в других — «ангелом» в сравнении с остальным легионом демонов. В 1668 г. император Леопольд торжественно жалует ей, в знак своего уважения, золотой крест.

Но лишь с 1671 г. начинаются настоящие «похождения» прекрасной маркизы. Долгое время она старалась нравиться своему мужу. Более подробные сведения другого рода относятся к 1679 г., когда во время путешествия в Милан Христина с ведома и согласия своего мужа приняла массу подарков — наличными и драгоценностями — от графа Антония Тротти и других кавалеров, так что в конце концов губернатор города Милан вежливо попросил ее возвратиться в Болонью.

С тех пор хроники уже не перестают говорить об «экстравагантностях» и сумасбродствах молодой женщины. Например, она жалуется, что потеряла в соборе бриллиантовую булавку, вследствие чего сенатор Геркуло Пеполи преподносит ей другую, в 10 раз лучшую. Другой сенатор, Филипп Барбаппа, бросает жену и мужественно подставляет свою голову под громы и молнии с высоты папского престола — из-за прелестных глазок Христины Палеотти.

На богослужениях в соборе, явившись слишком поздно, чтобы найти место посреди молящихся, она идет на хоры и садится рядом с канониками. 20 раз ее удаляют из города, она переселяется в Верону, Венецию, и на следующий месяц она уже вновь в Болонье, окруженная ухаживающими за ней всеми мужьями города. В нее влюбляются также женатые и делают тысячи глупостей, чтобы снискать ее расположение. Между прочим, молодой граф Эрколя-ни, приехавший из Пармы в Болонью, чтобы повенчаться с дочерью богатого сенатора, забывает о существовании своей невесты и не желает покидать дворца Палеотти.

Ни одного месяца, ни одной недели не проходит, чтобы какой-нибудь новый скандал не родился в этом дворце и не прошумел по всему городу. От кардинала-легата до кучеров и носильщиков — все только о ней и говорят.

Еще не то начинается после смерти ее мужа, в 1689 г., когда она получает полную возможность удовлетворить свою ненависть ко всяким отношениям. Увеличиваются дуэли, убийства. Дом маркизы — не только светский и литературный салон, игорный дом, место для свиданий, он еще, кроме того, служит брачным агентов. Здесь стряпаются сотни браков, из которых некоторые вызывают удивление во всей Италии, как, например, брак графа Людовика Бентиволио с дочерью незначительного болонского врача. Устраивая счастье других, Христина не упускает случая устроить таковое и для собственных дочерей. Пожалуй, ни одно из ее похождений не удалось ей так блестяще и не принесло в свое время столько славы, как та долгая интрига, благодаря которой она выдала свою дочь Диану замуж за одного из сыновей принца Колонна.

Писала она и сонеты — единственный оставленный ею самою след ее чувств и мыслей. В каждом из шести дошедших до нас миниатюрных произведений удивительной красоты полно красок, музыки и поразительного чувства ритма, доказывающих основательное знакомство ее с великими старинными образцами. И каждый из них, кроме того, выражает с такой естественностью истинно человеческую тревогу, что мы не можем не чувствовать в них как бы исповедь изливающейся, полной страсти души.

Однако, г. Риччи, которому были посвящены эти сонеты, отдал им лишь должную поэтическую дань и видит в них со стороны донны Христины одну ложь. Ни одной минуты не допускает он, что болонская «авантюристка» могла быть искренна, что в ее жизни была настоящая любовь. Он не задумывался над вопросом, кому верить — самой ли Христине или нескольким темным хроникерам, старающимся изобразить ее лишь как куртизанку. Все его доверие, похоже, на стороне последних. Хотя, скорее всего, сами похождения были неправильно поняты теми, кто передал их нам, так как они были ослеплены своей недоброжелательностью или, может быть, своей профессиональной привычкой — самым невинным поступкам придавать низкие побуждения. Что касается самой знаменитой истории с браком Дианы, то и в этом нет ничего предосудительного. Христина сделала в этом случае все, что на ее месте совершила бы любая, даже самая щепетильная мать. И брак этот был, по-видимому, вполне счастливым. Все это нетрудно извинить, если принять во внимание общую распущенность нравов в Италии в то время.

В течение долгого времени маркиза Палеот-ти, наоборот, изумляла Болонью строгостью своего поведения. Если позднее она и возмущает общественное мнение, то причиной этому была, главным образом, смелость ее речей и ее манера являться и занимать лучшее место на официальных обедах, слишком «вольные» темы ее бесед. Ее похождения, если к ним поближе присмотреться, указывают гораздо менее на присутствие испорченности, чем на то, что англичане называют «эксцентричностью». И. если вспомнить, что она сама была англичанкой по рождению, то естественно спросить: в конце концов не было ли удивление, которым она поразила своих современников, последствием различия в расе, которое, высказываясь с годами все резче и резче, привело ее постепенно к полному пренебрежению общественными условиями и даже к намеренному выказыванию презрения к ним? Ведь, собственно говоря, мы ничего не знаем о ее внутренней жизни, о том, что она думала и чувствовала. Была ли она порочна. Или просто любила наслаждаться жизнью. Была ли она честолюбивой интриганкой или необузданно страстной натурой.

Во всяком случае, какого бы рода ни были ее грехи и грешки, бедная женщина дорого заплатила за них на склоне лет. Дело не в том, что ее похождения «плохо кончились» или она испытала недостаток в деньгах или почете, нет. Наоборот, чем дальше, тем больше старались окружить ее почетом и уважением. Но она всегда боготворила своих детей, и именно на них обрушились удары судьбы. Одна из ее дочерей сошла с ума в монастыре. Но наибольшие страдания причинили Христине сумасбродства и преступление ее младшего сына Фердинанда, ее любимца. Это был, в полном смысле слова, негодяй, который, будучи изгнанным из Италии, был позорно уволен из службы в армии и наконец приговорен к казни за убийство одного из своих слуг.

Известие об этой ужасной драме, очевидно, доконало маркизу Христину. Она умерла через несколько месяцев, 2 февраля 1719 г., но уже задолго до этого, собственно говоря, со времени замужества ее дочери Дианы, «авантюристка» освободила свой дух от земных интриг. Об этом говорят и сонеты, помещенные в одном из болонских сборников. Вот один из них: «Живя среди этих мирт, среди этих лавров, в покое и дорогой мне тиши, под тенью бука иль сосны, я вижу пред собою и. прихожу в ужас от моих прежних заблуждений».

В 1738 году при дворе принцессы уэльской, матери будущего короля Великобритании Георга II, появилась 18-летняя фрейлина — дочь полковника английской службы мисс Елизавета Чэдлей, родом из графства Девоншир. Была она необыкновенной красавицей, обладавшей к тому же острым и игривым умом. Молва гласила, что во всем Соединенном королевстве не было ни одной девицы, ни одной женщины, которая могла бы равняться красотой с пленительной Елизаветой.

Поэтому неудивительно, что вскоре у нее появились восторженные и страстные поклонники. К числу таких поклонников принадлежал и молодой герцог Гамильтон. Неопытная девушка вскоре влюбилась в него. Герцог воспользовался этим, а затем, несмотря на свои прежние обещания и клятвы жениться, обманул ее, уклонившись от брака с обольщенной им девушкой.

Жестоко разочарованная в своей первой любви, Елизавета Чэдлей в 1744 году обвенчалась с влюбившимся в нее капитаном Гарвеем, братом графа Бристоля. Этом брак был совершен против воли родителей Гарвея. К тому же мисс Елизавета не хотела потерять звание фрейлины при дворе принцессы уэльской, что неминуемо последовало бы, если бы она вступила в брак. По этим двум причинам молодые люди сохранили свой брак в непроницаемой тайне.

Связь же Елизаветы с герцогом Гамильтоном также не была никому известна, а потому самые богатые и знатные женихи Англии продолжали по-прежнему искать ее руки. Все удивлялись, почему мисс Елизавета, не имевшая никакого наследственного состояния, отказывается от самых блестящих предложений.

Между тем тайные супруги жили между собой не слишком ладно. С первого же дня супружества у них начались размолвки, а потом ссоры, вскоре перешедшие в непримиримую вражду. Миссис Елизавета решила разлучиться с мужем и, чтобы скрыться от него, отправилась путешествовать по Европе. Во время этого путешествия она побывала в Берлине и Дрездене. В столице Пруссии король Фридрих Великий, а в столице Саксонии курфюрст и король польский Август III оказали мисс Чэдлей (или миссис Гарвей) чрезвычайное внимание. Фридрих Великий был так сильно увлечен ею, что в течение нескольких лет вел с ней переписку.

Вскоре, однако, недостаток денежных средств принудил ее отказаться от дальнейшего путешествия по Европе. Вернувшись в Англию, она поняла, что здесь ей невозможно было оставаться, так как разгневанный муж стал с ней дурно обращаться. К тому же он грозил ей, что об их тайном браке сообщит принцессе уэльской, под покровительством которой находилась Елизавета, считавшаяся по-прежнему, как незамужняя девица, в числе фрейлин принцессы. Однако при этой угрозе капитан встретил в своей молодой жене ловкую и смелую противницу.

Мисс Елизавета узнала, что пастор, который венчал ее с Гарвеем, умер и что церковные книги того прихода, где она венчалась, находились в руках его преемника, который был человеком доверчивым и беспечным. Она решила отправиться к нему, что и сделала.

Встретившись с новым пастором прихода, мисс Елизавета попросила у него позволения просмотреть церковные книги на предмет выяснения какого-то незначительного факта или события, якобы необходимого ей. Не подозревая в такой просьбе ничего дурного, пастор охотно разрешил посетительнице просмотреть эти книги. В то время, когда ее приятельница занимала пастора разговором, сама она вырвала тайком из церковной книги ту страницу, на которой был записан акт о ее браке.

Возвратившись домой, мисс Елизавета спокойно объявила мужу, что никаких следов их брака не существует, что она считает теперь себя совершенно свободной, что он, если желает, может заявить об их браке кому угодно, но никакими доказательствами не сможет подтвердить своего заявления. К этому она добавила, что при таких условиях он, вероятно, согласится отказаться от тяжести лежавших на нем брачных уз. Гарвей, не желавший дать свободы Елизавете только из ненависти к ней, после некоторого колебания принял эту сделку, тем более, что в это время сам влюбился в другую женщину. Таким образом Елизавета получила право жить где и как ей вздумается.

Спустя некоторое время после описанных событий мистер Гарвей, после смерти своего старшего брата, унаследовал титул графа Бристоля, а вместе с тем получил и весьма значительное состояние. Вскоре он сильно заболел. Врачи считали, что не было никакой надежды на его выздоровление. Тогда мисс Елизавета Чэдлей задумала сделаться графиней Бристоль, хотя бы и формально. При этом она имела бы право на вдовью долю из состояния умирающего.

С этой целью она начала, находясь в разных домах, заявлять о своем тайном браке с капитаном Гарвеем, а теперь графом Бристолем. Она рассказывала также, что от этого брака у нее есть сын. Однако граф Бристоль, вопреки всем предсказаниям медиков, вскоре поправился. Он узнал о слухах, распускаемых его женой, и теперь, в свою очередь, хотел начать процесс для того, чтобы доказать, что тайного брака между ним и мисс Елизаветой никогда не существовало. Это дело, впрочем, приняло другой оборот.

Еще в ту пору, когда мисс Елизавета не уничтожила акта о своем браке с Гарвеем, она влюбила в себя старого герцога Кингстона, а когда ее проделка с больным графом Бристолем не удалась, смогла убедить этого старика жениться на ней. Супруги жили мирно. Старый добродушный герцог был вполне счастлив, получив в жены такую красавицу и находясь в полной ее власти. Умер он в 1773 году.

После смерти герцога оказалось, что, согласно завещанию, все его громадное состояние должно было перейти к его вдове. Недовольные таким посмертным распоряжением герцога, его родственники завели с герцогиней разом два процесса — уголовный и гражданский. Они обвиняли леди Кингстон в двоебрачии и оспаривали действительность духовного завещания в ее пользу. Противники ее находили, что завещание герцога не могло быть применено к ней как к вдове завещателя потому что она, как вступившая с ним в брак при жизни первого мужа, графа Бристоля, не может быть признана законной женой герцога Кингстона.

Однако оказалось, что это завещание было составлено очень ловко: старый герцог отказывал свое состояние не графине Бристоль, не герцогине Кингстон, а просто мисс Елизавете Чэдлей, тождественность которой с лицом, имевшим право получить пвсле него наследство, никак невозможно было оспаривать.

Как бы то ни было, но уголовный процесс грозил герцогине страшной опасностью. Суд мог прибегнуть к старинному английскому, не отмененному еще в ту пору, закону, в силу которого ей за двоебрачие грозила смертная казнь. Даже в самом снисходительном случае ей, как двумужнице, следовало наложить через палача публично клеймо на левой руке, которое выжигалось раскаленным железом, после чего должно было последовать продолжительное тюремное заключение. Избавиться от такого приговора было очень трудно, так как совершение ее брака с Гарвеем было доказано при помощи служанки мисс Елизаветы, присутствовавшей свидетельницей при заключении этого брака.

Противникам герцогини удалось выиграть затеянный ими уголовный процесс. Мисс Елизавета была признана законной женой капитана Гарвея, носившего потом титул графа Бристоля, а потому второй ее брак с герцогом Кингстоном, как заключенный при жизни первого мужа, был объявлен недействительным.

Однако ввиду разных уменьшающих вину обстоятельств она была освобождена от всякого наказания и только, по приговору суда, была лишена неправильно присвоенного ею титула герцогини Кингстон. В дальнейшем, впрочем по неизвестным причинам, та часть судебного приговора, которая гласила о лишении Елизаветы герцогского титула и фамилии Кингстон, не была приведена в исполнение, так как Елизавета повсюду продолжала пользоваться во всех официальных актах титулом герцогини Кингстон без всякого возражения со стороны английского правительства.

Несмотря на неблагоприятный исход уголовного процесса, в силу завещания покойного герцога все его громадное состояние было признано собственностью Елизаветы, и она сделалась одной из богатейших женщин в Европе.

В то время повсюду уже гремела слава императрицы Екатерины II. О ней начали говорить в Европе как о великой государыне и о необыкновенной женщине. Герцогиня Кингстон задумала не только обратить на себя внимание русской царицы, но и, если представится такая возможность, приобрести её особое расположение. Герцогиня Кингстон, обесславленная в Англии уголовным процессом, надеялась, что ласковый прием при дворе императрицы Екатерины восстановит в общественном мнении англичан ее репутацию. Поэтому она повела дело так, чтобы до своей поездки в Петербург заручиться вниманием Екатерины.

В числе разных редких и драгоценных предметов, доставшихся герцогине по завещанию ее второго мужа, было множество картин знаменитых европейских художников. Через русского посланника в Лондоне она изъявила желание передать эти картины как дань своего глубочайшего и беспредельного уважения в собственность императрицы, с тем чтобы выбор из этих картин был произведен по непосредственному личному усмотрению Екатерины.

По этому поводу велась продолжительная дипломатическая переписка между русским послом в Лондоне и канцлером императрицы Екатерины II. По всей вероятности, недобрая молва о герцогине делала разрешение вопроса о таком подарке чрезвычайно щекотливым. Между тем герцогиня вступила в переписку с некоторыми влиятельными при дворе императрицы лицами, прося их оказать содействие для исполнения ее намерений.

Надо сказать, что картинная галерея герцогини Кингстон пользовалась громкой известностью не только в Англии, но и во всей Европе, а императрице очень хотелось иметь в своем дворце замечательные произведения живописи. Поэтому она все-таки решилась принять предложение, сделанное ей герцогиней в такой почтительной форме.

После смерти герцогини, ее состояние, по самой умеренной оценке оценивалось до трех миллионов фунтов стерлингов, хотя она и тратила доставшееся ей от мужа наследство без всякого расчета, бросая пригоршнями деньги куда ни попадя.

Следует заметить, что, несмотря на неудачи, испытанные ею в поездках в Петербург, герцогиня Кингстон чувствовала к нему какое-то особое влечение, которое было высказано ею в завещании. В нем леди Кингстон говорит, что в случае, если она умрет поблизости от Петербурга, чтобы ее непременно похоронили в этом городе, так как она желает, чтобы прах ее покоился в том месте, куда при жизни постоянно стремилось ее сердце.

Некоторую часть своего состояния она предоставила тем лицам, с которыми познакомилась в бытность свою в России, и между прочим завещала императрице Екатерине II драгоценный головной убор из бриллиантов, жемчуга и разных самоцветных камней.

Перенесение царской резиденции из Кремля на берега Невы было делом рук Петра I. Отношение Москвы к Петру Великому было оппозиционным. Именно в Москве оставались защитники попираемого «древле-русскаго, православнаго» уклада.

Публичные выступления Петра Великого носили всегда, с точки зрения москвича, какой-то «бесчинный» характер, потому что в большинстве случаев были проникнуты тенденциозно-педагогическими замыслами Петра, который был столь же решительным и нетерпеливым воспитателем общества, как хирургом, зубным врачом, костюмером и застеночных дел мастером: рубил с плеча, по пословице «одним махом семерых побивахом».

И в своих красочных выступлениях пред москвичами он не только торжествовал победы, веселился и карал, но вместе с тем старался подчеркнуть превосходство вводимых им новшеств, унизить противников, кто бы они ни были, саркастически поиздеваться над ненавистной стариной, забросать ее грязью, не стесняясь в средствах и предметах осмеяния, не считаясь с чувствами участников и зрителей своих педагогических экспериментов-зрелищ.

Мы набросаем здесь некоторые из этих зрелищ, приглашая читателя на минутку проникнуться настроением москвича, только что перешедшего из Москвы XVII в Москву XVIII в. со всеми общественными, политическими и религиозными навыками современников «тишайшего» царя Алексея Михайловича, — войти в положение москвича, который и от царя требовал известного «чина» поведения, знал толк в придворном церемониале и убедился в самозванстве Дмитрия I, когда воочию увидел, что царь этот не «последует предкам» в спанье после обеда, запросто гуляет, водится с поляками и проч.

Каким отступлением от традиционного чина должен был показаться Москве хотя бы следующий триумфальный въезд Петра в Москву после Полтавы, как он описан у одного иностранца (Юста Юла).

«Когда все было готово для въезда, с городских стен и валов выпалили изо всех орудий, и шествие тронулось в следующем порядке:

Впереди выступал хор музыки из трубачей и литаврщиков в красивом убранстве. Командир Семеновской гвардии ген. — лейтенант князь М. М. Голицын вел одну часть этого полка, посаженную на коней, хотя самый полк исключительно пехотный. Заводных лошадей Голицына, покрытых великолепными попонами, вели впереди».

Далее трофеи и пленные по чинам и отрядам.

«Замыкала остальная часть Семеновской гвардии.

Потом, в санях на северных оленях и с самоедом на запятках, ехал Wimeni (сумасшедший француз, поставленный Петром в цари самоедов); за ним следовало 19 самоедских саней, запряженных парою или тремя северными оленями. Самоеды эти, низкорослые, коротконогие, с большими головами и широкими лицами, были с ног до головы облечены в шкуры северных оленей, мехом наружу; у каждого к поясу прикреплен меховой куколь. Понятно, какое производил впечатление и какой хохот возбуждал их поезд… Без сомнения, шведам было весьма больно, что в столь важную трагедию введена была такая смешная комедия.

…Сам Царь на красивом гнедом коне, бывшем под ним в Полтавском бою. Справа от него ехал верхом ген. — фельдмаршал князь А. Д. Меньшиков, слева — ген.-м. и подполковник Преображенского полка, кавалер св. Андрея, князь Долгорукий. Весь поезд прошел под семью триумфальными воротами, нарочно для этого воздвигнутыми в разных местах. Вышину и пышность их невозможно описать. Их покрывало множество красивых аллегорий и своеобразных карикатур, писанных красками и имевших целью осмеяние шведов. Ворота стоили больших денег; но сам Царь ничего на них не израсходовал, так как по его приказанию их возвели на свой счет некоторые богатые бояре. В воротах играла прекрасная духовая музыка и раздавалось стройное пение. Молодежь, толпами встречавшая Царя на улицах и площадях, бросала к его ногам ветки и венки. Стечение народа и черни было ужасное; все хотели видеть Царя и пышный поезд. Чуть не через дом из дверей выходили бояре и купцы и подносили Царю напитки… На всех улицах и площадях по всему городу возле дверей домов были поставлены сосны и венки из сосновых веток. У знатных бояр и важных купцов ворота были расписаны красивыми аллегориями и рисунками разнообразного содержания, по большей части направленными на осмеяние шведов. Рисунки изображали: Орла, который молнией свергает Льва с горы; Льва в темнице; Геркулеса в львиной шкуре, убивающего Льва, и т. п. Словом, pictores atque poetae соединились вместе, чтобы с помощью своего искусства общими силами покрыть шведов позором… Как Царь, так и все окружающие его лица были пьяны и нагружены как нельзя лучше». «Затем, — рассказывает автор, — я и посланник Грунт поехали к одним из триумфальных ворот, чтобы на более близком расстоянии увидать подробности… Мы проехали порядочный конец, как вдруг мимо нас во весь опор проскакал Царь. Лицо его было чрезвычайно бледно, искажено и уродливо; он делал различные страшные движения головою, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями.

Царь, подъехав к одному солдату, несшему шведское знамя, стал безжалостно рубить его мечом. Далее Царь остановил свою лошадь, но все продолжал делать описанные страшные движения, вертел головою, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. В ту минуту его окружали важнейшие его сановники. Все они были испуганы, и никто не смел к нему подойти, они видели, что Царь чем-то раздосадован и сердит. Наконец к нему подъехал и заговорил с ним его повар, Иоган фон-Фельтен… И царь постепенно успокоился…»

Разве так торжествовали предки Петра победы над врагом? Не языческие геркулесы и марсы встречали их, а честные иконы, преподносимые столичным духовенством; не водку подносили въезжавшим в город победителям, а святою водой кропили их благоговейные лица; не богомерзкою музыкой иноземных «игрецов», а малиновым звоном колоколов сопровождалось торжественное шествие царя и победоносных войск по стогнам града Москвы…

Такие или приблизительно такие мысли должен был навевать на степенного москвича полуязычес-кий триумф Петра. Все поведенье его обличало в нем «не настоящего» царя. Эта жестокая расправа с солдатом, это странное на глазах у всех подергивание головы, лица, рук и ног… И это многие учли как явный показатель того, что Петр — царь не настоящий: «Что он головой запрометывает и ногой запинается, и то, знамо, его нечистый дух ломает…»

Иного рода сцены разыгрывались пред москвичами по манию Петра, сцены невиданной жестокости и бесчинного участия в них самого государя. При розыске стрелецкого бунта сам Петр собственноручно рубил головы стрельцам и требовал от приближенных того же: «кн. Ромодановский отсек четыре головы стрелецких; Голицын, по неуменью рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного; любимец Петра, Алексашка (Меньшиков), хвалился, что обезглавил 20 человек; полковник Преображенского полка Блюмберг и Лефорт отказались от упражнений, говоря, что в их землях этого не водится. Петр смотрел на зрелище, сидя на лошади, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными руками. А у пущих воров и заводчиков ломаны руки и ноги колесами; и те колеса воткнуты были на Красной площади на колья; и те стрельцы, за их воровство, ломаны живые, положены были на те колеса и живы были на тех колесах немного не сутки, и на тех колесах стонали и охали; и по указу великого государя один из них застрелен из фузеи… А попы, которые с теми стрельцами были у них в полках, один перед тиунскою избою повешен, а другому отсечена голова и воткнута на кол, и тело его положено на колесо» (С. Соловьев). В шесть дней было казнено в Москве 628 человек; кроме того, 195 стрельцов повешено под Новодевичьим монастырем, перед кельею царевны Софьи, трое из них, повешенные подле самых окон, держали в руках челобитные с написанным «против их вины». Целые пять месяцев трупы не убирались с мест казни, целые пять месяцев стрельцы держали свои челобитные перед окнами Софьи… Тоже своеобразный воспитательный прием, которым решительный Петр хотел подействовать на старую Москву.

Но тщетно… Через 15 лет дело царевича Алексея вызвало Петра на повторенье того же педагогического эксперимента и с не менее предосудительным личным участием самого Петра в этом страшном деле. Он не стеснялся давать пинки корчащимся после колесования жертвам, упрекая их в черной измене, выслушивая от них предсмертные проклятия и получая публичные плевки от тех, кто уже не мог говорить.

Ничего нет удивительного, что в Москве пошли толки о ненормальной кровожадности Петра. Москва забыла про Грозного, но она помнила «Тишайшего», который раз «огрешился»: «сомлев» от испуга, ударил челобитчика жезлом так, что тот Богу душу отдал. Но «Тишайший» после этого не хотел пищи принимать, не выходил из комнаты, молился и плакал; сын же его «совсем обасурманился, — говорили на Москве, — в среду и пятницу мясо есть — ожидовел и без того жить не может, чтоб в который день крови не пить…». «Видишь ли, — говорили в другом углу, — роды их… ныне пошли неистовые, и мы… за такого Государя Богу за здравие не молим»… В Преображенском приказе раздавались не единичные признания, что у Государя «на нитке голова держится… для того, что московских четырех полков стрельцов переказнил…». «И остальных, чаю, людей всех изведет», — добавляли другие.

«Государь с молодых лет бараны рубил, и ныне руку ту натвердил над стрельцами, — говорили женщины. — Которого дня государь и князь Федор Юр. Ромодановский крови изопьют, того дня в те часы они веселы, а которого дня не изопьют, и того дня и хлеб не естся». Даже весть о смерти Петра ассоциировалась с его мрачными казнями. «Вот стоит Глебова кола, — самому ему заперло!» — злорадствовал инок одного из московских монастырей, намекая на страшную казнь Глебова (через посаженье на кол). «И чтоб его телу сквозь землю провалиться. Сам пропал, да и все пропадут», — поминал инок уходящего в лучший мир Петра Великого.

Еще более необычными казались москвичам веселые потехи Петра, обращавшие в конце концов сановитых и родовитых бояр в предмет народного посмешища, да еще на глазах у иноземцев. Так, в дневнике датского посланника Юста Юла записано под 5 февраля 1710 г.: «Царь катался по Немецкой слободе. Он велел привязать друг К другу 50 с лишком саней и в передния запречь десять лошадей. Сам он сел в передния, в остальных разместились важнейшие русские сановники». «Забавно было видеть, — замечает иностранец, — как на поворотах, огибая угловые дома, сани раскатывались, опрокидывались и роняли седоков. Едва успеют подобрать упавших, как у следующего поворота опять вывалятся человек 10–12, а то и больше».

Иностранцу было «забавно видеть» это зрелище; злорадствовали, может быть, некоторые «терситы» из москвичей, но каково то было степенным москвичам, привыкшим видеть бояр Государя окруженными ореолом важности, горделивой позы и общественного преклонения. Мы уже не говорим о самих сановниках, в среде которых были не одни «Алек-сашки да Лефортки», пирожники и иноземные мастера, но и родовитые князья и бояре, предки которых даже Грозному не позволяли «наносить поруху роду своему».

Впрочем, Петр «посягал» не на один ореол своих сановников: все искони святое в глазах москвича обращалось Петром в площадное посмешище.

Иван Голиков, собиравший по свежим следам и на основании документов рассказы о шутовских затеях Петра, описывает одно из злейших публичных издевательств Петра над чувствами москвичей, связанными с их церковными переживаниями.

Мы не говорим о скабрезных и кощунственных деяниях «всепьянейшего и сумасброднейшего собора», этой злейшей пародии на обряды католической и молитвословия православной церкви.

Они совершались среди избранного общества, при накрепко закрытых дверях, редко выливаясь на улицу Москвы в виде шутовской процессии, и могли считаться даже своеобразным торжеством православия над осмеянным папежством. Но Петр решил подвергнуть публичному позорищу и память об упраздняемом патриаршестве.

Еще при жизни патриарха учитель Петра дьяк Зотов носил кличку «патриарха Кокуйского». В сане князь-папы и «всепьянейшего патриарха» выступал он в шутовских процессиях, в одежде патриарха, и даже рассылал москвичам свои послания, пародировавшие не только послания патриархов, но и известные молитвы. Таков обнародованный со слов Государя указ всешутейшего и всепьянейшего князь-папы:

«Объявляет наша немерность (патриархи писали: «наша мерность»), что мы иногда так утруждены (от пьянства) бываем, что с места двинутися не можем; отчего случается, что не все домы посетить можем, которые того дня обещали (по примеру духовных славильщиков на святках); а хозяева оттого в убыток входят, ради другого приуготовливания. Того ради, сим объявляем и накрепко заповедуем, под наказанием великого орла (кубка): дабы яд ей никаких никто (заранее) не готовил. А буде у кого соизволим трапезу снесть, и тому заранее будет указ наш объявлен.

И для вящего уверения, сей указ нашею рукою подписали и великою Гаврииловскою печатью запечатать повелели».

При указе приложено объявление: «что иметь в доме, в оный же входим»:

«Хлеб, соль, калачи, икра, сельди, окорока, сухие куры или зайцы, ежели случится; сыр, масло, колбасы, языки, огурцы, капуста, яйца и табак».

«Над всеми же сими превозлюбленные наши вины, пива и меды, сего что вяще, то нам угоднейшее будет, ибо в том живем, и не движемся и, есть мы или нет, не ведаем». (Срав. с текстом: в нем же живем, движемся и есьмы).

Этот же Зотов играл роль высмеиваемого патриарха в целом ряде комических выступлений, на изобретение которых Петр был неистощим. Зотов в патриарших одеждах садился на ряженую ослом лошадь, а Петр «держал стремя его коня, по примеру некоторых царей Российских, при восседании патриарха на коня в назначенные дни» (в известной процессии, изображающей «шествие Христа в Иерусалим на осляти») (Голиков). К этой же цели публичного осмеяния патриарха в глазах москвичей клонилась справленная в Москве грандиозная свадьба все-шутейшего патриарха.

Целый год готовился Петр к этому шутовскому позорищу. Делал не раз смотр шутовским костюмам, распределял места участников в церемониальном шествии, сочинял пригласительный текст. Участниками этого торжества были все сколько-нибудь соприкасавшиеся с Петром лица, начиная от императрицы и наследника и кончая последним денщиком. Приглашались и другие лица по «позывной грамоте», полной саркастических загадочных определений, направленных против тех, кого хотелось высмеять Петру. Читать эту «позывную грамоту» возложено было на отборных заик, которым предписывалось, «позвать вежливо, особливым штилем, не торопясь, тово, кто фамилиею своею гораздо старее черта».

«Тово, кто всех обидит смехами и хохотаньем». «Сумозбродных и спорливых по именам (намек на местничество?) и немного их, и все в лицах».

«Древнего старинного архимастера; тово, кто немного учился и ничего не ведает; тово, кто не любит сидеть, а все похаживает».

«Того, кто с похмелья гораздо прыток… (непечатность) и белая дорогая».

«Старова обе-боярина, старова князь-дворянина» и т. д. «Чаятельно (кажется), — добавляет Голиков, — таковую насмешку все те разумели, до кого оная касалась».

«В день свадьбы (16 янв.), — рассказывает далее Голиков, — весь кортеж, в предшествии жениха, шествовал в дом канцелярский с своею музыкою. Знатные ехали в больших линеях, каждая о шести лошадях; таких же было 16 линей для поезжан. Из дома с невестою шествовали в церковь. Четыре престарелые человека вели обрученную чету, и которые заступали место церемониймейстеров; пред ними шли в скороходском платье четыре же пре-толстые мужика, которые были столь тучны и тяжелы, что имели нужду, чтоб их самих вели, нежели чтоб бежать им пред мнимым патриархом и его невестою. Сам монарх между поезжанами находился в матросском платье. Собора Архангельского священник, венчавший обрученных, имел более 90 лет. Из церкви тем же порядком весь кортеж сей следовал, с тою же музыкою и тем же порядком, при пушечной пальбе и звоне колоколов, в дом новообвенчавшегося мнимого патриарха, где имели и обеденный стол; молодые (из коих первому полагают около 70-ти лет) в продолжение оного непрестанно потчевали гостей своих разными напитками. На другой день по утру тем же порядком, в тех же уборах и с такою же смешною музыкою весь кортеж сей шествовал в дом сего князь-папы или, как на то время называли его, князь-патриарха; и с пресмешными обрядами подняв их, следовали в дом адмирала Апраксина, в котором отобедав, возили молодых, в предшествии всего же кортежа, по всему городу.

В первый день брака угощен был-и весь народ, стечение которого было бесчисленно; для него выставлены были многия бадьи с вином и пивом и разные яства. Сей народ, толико уважавший достоинство патриаршее, в сии дни с великим смехом забавлялся на счет оного. Народ говорил тогда с великим смехом: «Патриарх женился? Патриарх женился!» Другие с ковшиком вина или пива кричали: «Да здравствует патриарх с патриаршею!» и проч.

Забавы сии продолжались с 1 января по самый февраль месяц».

В 1702 г. совершена была свадьба шута Шанского. Весь всепьянейший собор был налицо. «Свадьба совершена была с выполнением мельчайших обычаев старины; опаивали между прочим горячим вином, пивом и медом с неотступными просьбами и поклонами. «Ваши предки, — шутил Петр, обращаясь к поборникам старины, — употребляли эти напитки, а старинные обычаи всегда лучше новых».

И современники, очевидцы Петра и его дел, стали верить фантазии и создаваемым ею образам больше, чем реальным впечатлениям. Последние были дальше от московского миропонимания, чем апокалипсические бредни и легендарные гипотезы.

По возвращении Петра из-за границы все чаще и чаще в речах москвичей о царе стал проскальзывать взгляд, что он не похож на настоящего царя, что его царственные предшественники так не поступали, что Петр — царь не настоящий. Это, если можно так выразиться, ощущение чего-то чуждого в царе, естественно, вызвало потребность объяснить, почему русский царь стал больше похож на немецкого мастера, чем на великого государя, скорее выглядел «лютером» и «последователем католического костела», чем православным христианином. И эта психологическая потребность разрешить загадку нашла себе удовлетворение в двух распространеннейших легендах, удовлетворявших людей не одинаковых по трезвости взгляда категорий. Оппозиционеры с более реальными воззрениями приняли легенду о том, что Петр — не настоящий сын царя Алексея, а подмененный немчин; люди с мистическою настроенностью объясняли странности Петра тем, что он — новоявленный антихрист. Были и такие, которые преломляли свои удивленные взоры сквозь призму обеих легенд, объясняющих загадку Петра.

Мы сначала остановимся на выяснении первой легенды. Она имела свои варианты. Самым распространенным из них был рассказ о подмене ребенка царя Алексея Михайловича на немчина, сына Лефорта. Один монах рассказывал своему собеседнику: «Надь нами царствует ныне не наш государь Петр Алексеевич, но Лефортов сын. Блаженной памяти государь-царь Алексей Михайлович говорил жене своей, царице: «Ежели сына не родишь, то учиню тебе некоторое озлобление…» И она, государыня, родила дщерь, а Лефорт сына, и за помянутым страхом, втайне от царя, разменялись — и тот Лефортов сын и ныне царствует!» Этот рассказ повторяли в самых отдаленных и разнообразных концах русской земли.

Другой вариант, оставляя сущность первого, указывает только на другой момент подмены: не во время рождения, а во время путешествия за границу немцы заменили настоящего Петра, сына Алексея Михайловича, немчином. — «Наш государь, — рассказывали в народе, — пошел в Стекхолм или, по другому варианту, в Стекольное царство (Стокгольм), а там его посадили в заточение (по другим — в бочку), а этот, что ныне царствует, не наш государь, Петр Алексеевич, а иной — немчин…». Этот вариант, видимо, принадлежал москвичам, которые помнили бойкого сына царя Алексея, разгуливавшего со своими потешными по улицам Москвы. Несмотря на его любовь к Немецкой слободе, в нем все же москвичи не могли видеть того отчуждения от всего русского и прямой ненависти к Москве, какие круто проявил возвратившийся из-за границы государь, отвергший жену, заливший Москву кровью и с места в карьер начавший обстригать блогочестивые бороды и творить иные издевательства над православными. И, правду сказать, момент для создания легенды был самый подходящий, потому что со времени возвращения Петра из путешествия поведение его действительно круто меняется.

Нельзя сказать, чтобы распространители этой легенды рассчитывали на доверие слушателей: они приводили очень убедительные аргументы ее истинности. Этой легендарной гипотезой объяснялись самые непонятные для москвича стороны поведения царя, и в том был секрет ее популярности. Старица Платонида про его императорское величество говорила: «Он-де швед обменной, потому догадывайся-де: делает Богу противно, против солнца крестят и свадьбы венчают, и образы пишут с шведских персон, и посту не может воздержать, и платье возлюбил шведское, и со шведами пьет и ест, и из их королевства не выходит, и швед-де у него в набольших, а паче-де, того догадывайся: он извел русскую царицу, и от себя сослал в ссылку в монастырь, чтоб с нею царевичев не было, и царевича-де Алексея Петровича извел — своими руками убил для того, чтоб ему, царевичу, не царствовать, и взял-де за себя шведку царицу Екатерину Алексеевну, и та-де царица детей не родит и он-де, государь, сделал указ, чтоб с предбудущего государя крест целовать и то-де крест целует за шведа, одноконечно-де станет царствовать швед, родственник или брат царицы Екатерины Алексеевны, и великий-де князь Петр Алексеевич (внук Петра) родился от шведки с зубами…»

Но для людей, привыкших корень вещёй и непонятных явлений искать не на земле, хотя бы и в Стекольном царстве, а в потусторонних сферах, образы которых запечатлелись в нездоровом творчестве благочестивой фантазии, для людей с более мистической настроенностью Петр и его дела не вмещались в легенду о немецком происхождении государя. Немцы тоже люди, и безнаказанно бороть на Бога обыкновенному немцу тоже не дано. Затем, так искусно «обойти» русский народ и ближайших к трону лиц, чтобы они не заметили в немце Петре отменного от государя человека, — тоже для простого смертного несбыточно. Дело здесь не простое. «Государь то наш, что ныне на Москве, Петр Алексеевич, — не прост человек: он антихрист…»

Где и кто первым пустил эту гипотезу, уяснявшую необычные дела, Петром вершенные, неизвестно. Только мысль о Петре-антихристе, как ветер, загуляла по русской равнине: ее передавали друг другу в отдаленных окраинах Сибири, Архангельской губернии, на Украине так же, как и в центре. Гипотеза становилась тем более вероятною и популярною, что в делах и поведении Петра так много было черт, напрашивавшихся на сравнение с страшным образом народной фантазии, питаемой нездоровым чтением Апокалипсиса и подобных ему творений. Дела Петра могли привести в сомнение даже самого трезвого человека, только не безразличного к православию, которое в массе воплощалось в часовнях, колоколах, в формах перстосложения, в мощах, иконах и других элементах практического проявления религиозной мысли того (да того ли только?) времени. Против всех этих проявлений русского христианства прямо или косвенно пошел Петр. «Времена ныне пошли неудобоносимыя, — думал про себя православный. — Государь Бога гонит: мощи и иконы рушит, часовни разбирает, колокола снимает, курит, мясо ест и другим велит в посты и среды с пятницами; сам правил без патриарха… Какой же он христианин: гонитель христианства, стало быть, «настали времена и воцарился антихрист…»

Даже «инквизитор», на обязанности которого было вылавливать «противные слова», вразумлять и доносить, и тот усомнился, слыша подобные речи. «Нет, то не антихрист, — успокаивал он собеседника для очистки совести, — разве предтеча антихриста…»

И если так «лукавил» инквизитор, то что же должен был думать православный человек. Благочестивая фантазия заработала над сплетением мистического клубка из элементов действительности: «Хотел было антихрист в патриархи поставить киевского митрополита, — по своему объяснял монах Степан своему спутнику факт отмены патриаршества. — Вот и привели его в соборную церковь ставить, а митрополит говорит: «Дай мне, чтоб были старопечатный книги — и буду патриархом, а ежели не так, — не хочу». А антихрист-то в ответ на то, выхватил палаш и замахнулся на митрополита, да как замахнулся, так и упал на него… Знатно, за то случилось с ним это, — заключил Степан, — что он, антихрист, не может о святых книгах слышать… благодать Божия за это и ушибла его (намек на нервные судороги Петра). А поднял его Александр Меньшиков, и по поднятии молвил антихрист ко всем: не будет вам патриарха!..»

Еще в большее смущенье приходили православные от того, что Петр называл себя «Христом Господним» (в смысле помазанника).

Люди с мистической настроенностью и притом проникнутые апокалипсическими образами (особенно раскольники) прямо указывали отмеченные Откровением черты антихриста в Петре… Иван Андреев, иконописец, «двадцать лет скитавшийся по разным городам и селам и деревням и в пустыне за Нижним в Керженце Бога ради, пришел к Москве, а сколь давно, не упомнить и в доме ямщика Степана Леонтьева говорил таковы слова: «Государь-де наш принял звериный образ: носит собачьи кудри… и нарядил людей бесом, поделал немецкое платье и епанчи жидовские…» Так неясный образ апокалипсического зверя принимает реальное воплощение.

А вот и «печать антихриста»: «Первое, что переменили веру, другая — креста, третье — платье, четвертое — брадобритие, пятое — на челах подбривают, шестая — станут солдат печатать в руки, а окроме того…» «У драгунов роскаты, — подсказывал другой.

Да и чтимые книги прямо указывали в своих пророческих местах на Петра как антихриста, и только «обойденные им» не могли узнать ясного, как Божий день «знамения». В книге Кирилла об антихристе, изданной, когда Петра I еще на свете не было, прямо говорится: «Во имя Симона Петра имеет быти гордый князь мира сего антихрист». — Чего же больше? Подобная же книга погубила старого конюха царя Федора Алексеевича, произнесшего «непристойный слова». Не сам он выдумал эти слова, а слышал в 1724 г. от крестьянина, который читал книгу Ефрем, а в ней написано: «Нынешний государь не царь, а Антихрист и родился от нечистыя девы и в скорых числах поставит стражей своих по градским воротам и велит у православных христиан усы и брады брити и наденет на всех немецкое платье. А эта книга Ефрем от церкви ставлена. Еще рассказывали нищие, что в книгах Маргарете и Кириллове Евангелии написано то же. А сам собою размышлял, что при прежних царях немецкого платья солдаты и никто не нашивали и бород не бривали, да и Бог немецкого платья и бород брить не повелел, да и в немецком безбородый человек не пригож».

Раз сливался Петр в некоторых частях своих с бредовым образом антихриста, то нетрудно было разъяснить и «озверить» такие его дела, которые никак не подходили под Апокалипсис. Даже военные подвиги Петра делались уликою против него: «Да он же де государь неприятельские города берет боем, а иные лестью, и то де по писанию сбывается; и Царь-град он, государь, возьмет».

Один кавалер вступился за Петра и привел, по-видимому, несокрушимые аргументы в пользу того, что Петр не может быть антихристом. «Я знаю подлинно, — убеждал Левшутин раскольников, — что он, Государь, благочестивый, родился от благочестивого корня: от царя Алексея Михайловича, от царицы матери его Натальи Кирилловны; персоною в их Нарышкинскую породу походит, на Федора Кирилловича, и в церковь ходит и святую литургию слушает, и по великим постам пост держит и причащается, и в прошлых годах, как мать его, царица Наталья Кирилловна, немоществовала, из Новодевичья монастыря во дворец принесен был образ Пресвятыя Богородицы, и он, Государь, тому образу молился со слезами.

— Куда-де какую притчу сказываешь ты про Петра! — отвечал насмешливо раскольник Кузьма Павлов. — В книгах писано, что он, антихрист, лукав и к церкви прибежен будет и ко всем милостив будет, а что Петр в церковь ходит — и в церквах ныне святости нет, для того ему и не возбраняется. А чел ты тетрадь Кузьмы Андреева? Лихо на него, Петра, в тетрадке показано!»

В этих легендах степенный москвич почерпал оправдание не только для своих «скаредных браней» и «неистовых слов», но толчки и к «продерзостным» делам против Петра, который был обменный немец, льстивый антихрист, кровопийца, курилка, все, что угодно, но только не настоящий царь: значит, против него все позволено. И многие втихомолку «посягали», но в большинстве случаев с «негодными средствами». Вынимали «след» из-под ног государя, чтоб превратить вынутую землю в кровь: «сколь-де скоро на государев след ту кровавую землю выльем, столь-де скоро он живота своего гонзнет», думала одна москвичка. Солдаты полка корпуса Регимонта отправились по делам полковника в Москву и взяли с собой зелья с намерением «дождаться в Москве великого государя, то зелье, как будет он государь идти, на переходе посыпать через дорогу, и как-де государь на то зелье найдет, и того-де часу его, государя, не станет». Другие пытались достать волос государя, чтоб сделать его милостивым, третьи с тайной радостью рассуждали о его болезни и учитывали возможность скорой смерти; один фанатик, по свидетельству Штелина, даже проник в кабинет Петра с «превеликим ножом» с целью «зарезать» Петра «за обиды своей братии и нашей веры»…

Пусть все это были трусливые желания и жалкие «покушения с негодными средствами». Но они были грозным симптомом той степени оппозиционной ненависти, когда она, при благоприятных условиях, из единичных переживаний переходит в массовый взрыв. Это массовое брожение и зачалось в Москве вокруг царевича Алексея Петровича, ставшего знаменем и центром, к которым стихийно стягивались недовольные, сливая с делом царевича свое дело, с его личным протестом свое общественное недовольство. В деле царевича Алексея ярче всего сказалась истина, что «благодать Божия и в немощах совершается». Алексей Петрович по натуре своей вовсе не был способен к каким бы то ни было активным геройским выступлениям, да еще против такого соперника, как Петр Великий; тем не менее доходившие до него отклики народного неудовольствия и в его робкой душе породили смелые желания насильственно избавиться от «ненавистного тирана» и уничтожить все его «богомерзкия дела».

Сыновней любви у Алексея неоткуда было взяться. Петр нещадно бил сына. Все разговоры Петра с Алексеем в детстве ограничивались допросами, чему он выучился, как провел день. Отношение Петра к сыну колебалось между равнодушием и лютой злобой с ненавистью. Не было любви к отцу у Алексея, помнящего судьбу матери, насильственно заточенной в монастырь, когда ему исполнилось девять лет. Когда же Алексей был изобличен в том, что тайно посетил свою мать в Суздальском монастыре, гнев отца дошел до предела.

Свою жену принцессу Шарлотту Алексей то жестоко бил беременную сапогами по животу, то падал в обморок, видя, как она мучается в предродовых схватках.

Петр Великий обращался к своему наследнику с такими посланиями: «Горесть меня съедает, видя тебя, наследника, весьма в направлении дел государственных непотребного» и «Так остаться, как желаешь быть, ни рыбой, ни мясом, невозможно. Не то я с тобой, как со злодеем поступлю». Петр I грозит сыну, собираясь постричь его в монахи. Никаких особых грехов за Алексеем не числиться, но он сын нелюбимой Евдокии, возле него группируются силы, недовольные Петром.

Алексей, напутанный угрозами отца, захватив с собой свою любовницу Ефросинью, бежит в Вену под покровительство австрийского императора, родственного ему по жене. Император обещает не выдавать своего зятя и ассигнует ему пенсию — три тысячи флоринов ежемесячно.

Петр I выманил сына в Россию, пообещав ему исполнить давнюю мечту — разрешить женитьбу на Ефросинье. Это была ловушка. 3 февраля 1717 года в Кремле устраивается торжественное собрание духовенства и высших гражданских чинов. Совершается суд над недостойным сыном. Алексей в качестве обвиняемого является «без шпаги», бледный и перепуганный.

Нерешительность, трусость и физическое отвращение к какому-либо труду заставили его бежать от соблазна, на который толкали его окружающие, и бегством царевич погубил дело своих ближайших друзей, как и дело активного выступления инстинктивно тянувшейся к нему оппозиции. Дело это было раскрыто как раз в тот момент, когда оно из тесного кольца окружавших царевича лиц стало пускать свои корни в массу. В этом мы можем убедиться из тех заявлений под час фанатического сочувствия царевичу Алексею, какое неоднократно высказывалось в обществе и смело повторялось в застенке.

В 1718 г. Петр потребовал у подданных отречения от наследника Алексея Петровича и присяги своему второму, трехлетнему сыну (от Екатерины) Петру Петровичу. 2 марта Петр I был в церкви. Во время богослужения перед ним явился старик и подал ему бумаги. Петр принял их и развернул первую: это был печатный экземпляр присяги царевичу Петру Петровичу и отречения от царевича Алексея Петровича. Под присягою, где следовало быть подписи присягающего, написано было крючковатым, но четким крупным подчерком:

«Святым пречестным Евангелию и животворящему Христову Кресту поклоняюся и лобызаю ныне и всегда за избавление моих грехов и за охранение от тяжких моих видимых и невидимых врагов; а за неповинное отлучение и изгнание всероссийского престола царского Богом хранимого государя царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и пресвятым Евангелием не клянусь и на том животворящего Креста Христова не целую и собственною своею рукою не подписуюсь, еще к тому и прилагаю малоизбранное от богословской книги Назианзина могущим вняти в свидетельство изрядное, хотя за то и царской гнев на мя произлиется, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа по воле Его святой за истину аз раб Христов Иларион Докукин страдати готов. Аминь, аминь, аминь».

Смертного приговора оказалось недостаточным, чтобы успокоить свирепость Петра.

Записи гарнизонной канцелярии рассказывают о пытках, которые производились в тот день, когда произошла «скоропостижная смерть Алексея». Лефорт сообщает: «В день смерти царь в четыре часа утра отправился в подземелье. Здесь в сводчатом подземелье Алексея подняли на «кобылу». Удары кнутом вместо палача наносил сам царь».

Алексей умер раньше, чем приговор успели привести в действие. Царский манифест, подписанный Петром, указывает на «жестокую болезнь, подобную апоплексии. Все остальные современники указывают иную причину: царевичу была отрублена голова. Девице Крамер было поручено пришить голову к телу казненного. Позже эта умелая портниха сделает придворную карьеру и станет гофмейстериной великой княжны Натальи, дочери казненного Алексея.

Дабы избежать в будущем появление самозванцев, тело старались сохранить как можно дольше. Члены дипломатического корпуса — осведомились у Петра, как быть с ношением траура. Его ответ был краток: «Царевич умер, как преступник. Траура не полагается».

Народная молва зачислила Алексея в святые мученики.

В сентябре 1722 г. в надворный суд вломился «вельми шумный» сын площадного подьячего, Иван Михайлов.

— Кто ваш государь? — заорал он, обращаясь к дежурному.

— Наш государь, — отвечал дневальный, — Петр Великий, император и самодержец всероссийский.

— Ваш государь Петр Великий, а я… холоп государя своего Алексея Петровича, и за него… голову свою положу, хотя-де меня и распытать…

В том же году к царскому денщику Орлову пристал на улице пьяный, бывший служитель царевича Алексея, и шумно заявлял, что он верно царевичу служил, — «судит-де того Бог, кто нас обидел»…

Офицеры Кропотова полка, товарищи вышеупомянутого капитана Левшутина, в дружеских беседах жалели о царевиче, даже плакали о нем. Они рассказывали Левшутину: «Государь царевича запытал и в хомут он умер за то, что он, царевич, богоискательный человек и не любит немецкой политики».

Раскольники по-своему объясняли трагедию царевича, выражая ему сочувствие: «Царь — не прямой царь, а антихрист; приводил царевича в свое состояние, и он его не послушал, и за то его и убил»…

Тень на пытке замученного царевича вставала в народном сознании мстительной грозою из-за моря.

В 1720 г. солдат Малышников сообщал в шинке: «…нам по указу велено идти в Ревель.

— Вот что! Стало быть опять же война да сражение будет? — полюбопытствовали собутыльники.

— Ничего ведь не поделаешь, — отвечал солдат, — пришли к Кроншлоту цесарских (австрийских) и шведских девяносто кораблей и просят у его царского величества бою; а буде-де бою не будет, так чтоб отдали великого князя»… Вывод ясен: великого князя (царевича) нет, — надо воевать…

Неизвестно, чем бы кончилось «дело царевича», в котором московская оппозиция нашла знамя для своего выступления, если бы оно не было вовремя раскрыто.

Тот интерес, который всецело захватил Петра при розыске этого дела, та жестокость, которую он проявил к его ближайшим и отдаленнейшим участникам, а равно и к лицам, выражавшим участие много позже уже не существующему царевичу, показывают, что Петр в этом деле видел для себя такую же опасность, какую ему удалось уже раз подавить в лице стрельцов, этой первой организованной оппозиции Москвы против Петра. Не безынтересно отметить, что именно в трагедии царевича Алексея фиксировался в народном сознании образ борьбы старого с новым, каковая и была передана в народной песне о Петре и царевиче.

Может быть, не бессознательно эта песня выводит первую жену Петра из враждебной ему Швеции. Жизнь супругов «в каменной Москве была, как цветы цвела», пока не явился у них «радость-царевич», которого «называть стали тут наследничком». Этот-то наследничек, по мнению былины, и внес разлад в семью. Петра смущал «невеселый» вид сына, и на вопрос, «чего запечалился».

«Говорит ему царевич тут:

Мне мало спалось, да много виделось: Прилетело-то будто два ангела, Говорят они про веру про старинную: Когда будешь ты царем царить, Не держи-ка ты веры папиной, Ты поверуй-ка в веру своего правдедка…»

В этом эпическом диалоге прекрасно очерчен облик исторического сына Петра. Царевич Алексей по своему характеру не был похож на отца: у него было больше склонности к образу жизни своего «прав-дедка» — Михаила Федоровича.

Повивальная бабка Маримьяна будто бы рассказывала писарю Бунину: «Бояре-де затем не смеют говорить против Петра, что лишь де кто на него (Петра) какое зло подумает, то он-де тотчас и узнает; а коли б не то, то они, бояре, давно б его уходили». На вопрос Бунина, почему государь все знает, бабка отвечала: «Он-де сему научился…» Эта высшая похвала сыску, самому тонкому уху и глазу Петра, не была только продуктом знакомства писаря Бунина с «Прикладами, как пишутся комплименты разные…»

Что похвала эта была заслужена, можно видеть из разговора кн. Василия Вл. Долгорукого, чувствовавшего за собой тайные грешки, с кн. Богданом Гагариным.

«Слышал ты, — обратился Долгорукий к Гагарину, — что дурак царевич сюда идет (т. е. возвращается из бегов), потому что отец посулил женить его на Афросинье (пассии Алексея)? Желв ему, не женитьба! Черт его несет! Все его обманывают нарочно!» Этот страх пред всеведущим Петром ощущался многими и после его смерти. В келье одного из московских монастырей шел разговор о только что умершем Петре:

«Противно, что государь монахам велел жениться, а монахиням замуж идти», — сказал инок Самуил. Монах Селивестр стал его унимать: «Полно, дурак, врать: за такия слова тебя свяжут». «Теперь государя нет, бояться некого», — успокаивал себя и собеседника Самуил. «О, дурак, дурак, — возразил Сильвестр, — хотя государя и не стало, да страх его остался!»

Вот в этом-то всеобщем страхе, который пережил своего носителя, и нужно искать разгадку той парализованности и нерешительности, какую проявляли враги Петра, чувствовавшие себя и свой мозг в щупальцах того спрута, который сидел сначала в Преображенском Застенке, в виде Ромодановских, а потом, сверх того, и в Тайной канцелярии Петербурга в лице гр. Петра Андр. Толстого и его клевретов. Но этот страх недолго продолжался, и уже через 10–13 лет обнаружилась цена того молчания, которым напутствовали высшие слои русского общества дела Петра Великого. «Память Петра I, — писал Фоккеродт в 1737 году, — в почтении только у простоватых и низшего звания людей (им было плохо и после Петра) да у солдат, особливо у гвардейцев, которые не могут еще позабыть того значения и отличия, какими они пользовались в его царствование. Прочие хоть и делают ему пышные похвалы в общественных беседах, но, если имеешь счастье коротко познакомиться с ними и снискать их доверенность, они поют уже другую песню… Большинство их не только взваливает на него самые гнусные распутства и самые ужасные жестокости, но даже утверждает, что он не настоящий сын царя Алексея».

…В год избрания на русский трон Анне было 37 лет. Тогда это была высокая, тучная женщина, не лишенная известной грубоватой представительности, с некрасивым, почти мужским лицом, покрытым рябинами.

С первых же шагов в Москве она была не одна — следом за нею проскользнул в ее дворец фаворит Эрнст-Иоганн Бирень (Buren) или Биронь, как он писался впоследствии, «волгавшись» в древний французский род Вігоп’ов. В России этого человека знали и раньше. Было известно, что, попав ко дворцу в Митав, где отец и дед его состояли на службе в герцогских конюшнях, он быстро подкопался под своего предшественника по должности фаворита, обер-гофмейстера Петра Бестужева, и прочно сел на его место.

Фавор ее и слепая привязанность к нему Анны бросились всем в глаза в Москве, когда он вместе с нею приехал на коронацию Петра II; влиятельные сферы тогда уже стали коситься на эту связь, и как ни старался он втереться в милость у сильных людей, как ни ревностно разыскивал собак для Ив. Долгорукого, — отношение к нему русского двора не изменилось, и Анне, добивавшейся увеличения своей субсидии, пришлось проглотить горькую пилюлю в виде заявления Совета, что деньги будут даны с условием, чтобы Бирон не распоряжался ими. Депутация, предложившая Анне в Митав корону, потребовала от нее обещания не брать с собою фаворита в Россию.

Неудивительно, что, появившись вновь в Москве уже в качестве первого друга императрицы, он принес с собой затаенную злобу и желание мести, которые должны были еще более обостриться, когда он заметил всеобщее раздражение против себя и прочих влиятельных немцев.

В 1923 году И. К. Василевский писал:

«Эрнст-Иоанн Бирон, служивший у Бестужева-Рюмина «по вольному найму для канцелярских занятий», однажды, 12 февраля 1718 года, по случаю болезни Бестужева, заменил его при передаче бумаг герцогине Курляндской Анне Иоанновне. С первой же встречи, увидев красивого и наглого молодого человека, Анна Иоанновна не скрывает своей заинтересованности. Она в восторге от нового знакомства, приказывает Бирону каждый день являться к ней с докладом, делает его своим личным секретарем, а затем и камер-юнкером.

У молодого человека темное прошлое. Многие говорили о его службе при конюшнях, рассказывали о том, как после осложнений, возникших на почве разгульной жизни и безденежья, он вынужден был бежать ночью и тайно из Кенигсберга.

Репутация его была установлена прочно. Курляндское дворянство никоим образом не желало принимать этого проходимца в свою среду. И когда Анна Иоанновна в качестве герцогини назначила его камер-юнкером, курляндское дворянство официально заявило свой протест. В будущем Бирон, не ограничиваясь самодержавной властью в России, добьется своего назначения на пост герцога Курляндского и сумеет люто отомстить своим недоброжелателям. Но теперь, когда Анна еще не знает о российском престоле, она старается всеми силами задобрить курляндское дворянство и создать хотя бы какое-нибудь положение своему фавориту. Для этого она, стараясь женить его на представительнице старинной дворянской фамилии в Курляндии, находит пожилую и нищую девицу, весьма некрасивую, с лицом, изрытым оспой, но зато имеющую длинный титул фон Тротта-Трейден.

Старая, обезображенная оспой дева, при всей своей нищете, на этот брак не идет. Родственники невесты в ужасе от такого мезальянса, но герцогиня применяет все приемы, пользуясь всеми средствами и добивается-таки своего. Бирону удалось обвенчаться, и эта новая семья фаворита делается на долгие годы, до самой смерти Анны Иоанновны, одновременно и семьей российской императрицы.

Жена Бирона — ее неразлучный друг. Поверенная всех ее тайн. Анна Иоанновна все время проводит в семействе фаворита.

Всегда исключительно суровая и резкая, бьющая по щекам придворных дам и фрейлин, Анна Иоанновна неузнаваема во время игр в мяч, в волан, во время пускания змея с маленькими Биронами. Эти маленькие немецкие дети на долгие годы становятся грозой всех придворных русского двора. Маленькие Бироны бегают по дворцу, обливают чернилами старых вельмож, срывают с них парики, бьют их хлыстом, и представители самых знатных дворянских фамилий России угодливо хихикают в ответ на эти забавы. Когда Карлуша Бирон, гуляя по дворцовым оранжереям, несмотря на запрещение своего гувернера Шварца, объелся зеленых слив, пришедшая в ярость Анна Иоанновна отправляет несчастного гувернера за границу. Мгновенно попадает в тюрьму придворный метрдотель Кирш, осмелившийся недостаточно почтительно отнестись к издевательствам одного из маленьких Биронов. Такие кары ожидают даже немцев. Что же говорить о русских, которые считались в это время людьми третьего сорта, чем-то вроде негров или китайских кули. Когда старый генерал-аншеф князь Барятинский оказывается недовольным тем, что Карлуша Бирон бьет его, явившегося на прием, хлыстом, Бирон-папа изумлен:

— Как! Вы недовольны?! Вон! В отставку!»

С именем Бирона неразрывно связано представление о мелочно-злом, мстительном тиране, крайне неразборчивом в средствах и ни в ком не уважавшем человеческого достоинства. Таков и был в действительности этот представительный господин, говоривший, по выражению одного современника, о лошадях или с лошадьми как человек, а о людях или с людьми как лошадь.

Многие тиранические акты правительства Анны ставились ему в вину, но в сущности трудно разобрать, к кому из них прилипло больше грязи и крови, испачкавших эту страницу русской истории. Верно то, что эти два существа казались созданными друг для друга и жили душа в душу. Анна была безгранично предана своему фавориту, отождествляла его интересы со своими, сливала свою жизнь с его жизнью. Его воля часто была для нее знаком.

Говорили, что, щедрая по природе, она не решалась без его ведома даже оделять денежными подачками домашнюю прислугу.

Часа не могла она пробыть без своего любимца и старалась ни на шаг не отпускать его от себя. Каждое утро он проводил в конюшне и манеже, и, чтобы не разлучаться с ним в эти часы, грузная Анна выучилась ездить верхом.

На вечеринки и всякие увеселения в домах частных лиц она смотрела очень косо, боясь, как бы они не отвлекли от нее Бирона, называла их распутством и колко выговаривала за них. Сам Бирон порою тяготился такой привязанностью своей подруги и часто жаловался, что у него нет даже четверти часа на свои удовольствия.

Эта жизнь в конце концов могла бы надоесть нежной паре, если бы она не разнообразилась постоянными забавами, приспособленными к Интеллектуальному уровню дочери царя Ивана и ее фаворита-конюха. Анна не могла обойтись без шутов и женщин, способных болтать без умолку, которых свозили к ней со всех концов России. Целые вечера она просиживала на стуле, слушая трескотню бабьих речей, и забавлялась криком и драками шутов. Характерен подбор последних: странная и уродливая внешность, глупость или просто косноязычие составляли достаточный ценз для приема в «дурацкий орден» при дворе; остроумные выходки ценились меньше, чем ругань и драка, и такие шуты, как итальянец Пьеро Мира, он же Педрилло, наживший остроумием более 20 тыс. рублей, были очень редки.

Представительство, придворная помпа поглощали тот избыток свободного времени, который не был заполнен развлечениями в интимной обстановке.

Женские наряды соответствовали мужским, и на один изящный туалет попадалось десять безобразно одетых женщин. Анна и Бирон сами не могли считаться образцами хорошего вкуса. Ни она, ни он не терпели темных цветов, и их эстетика допускала только пестроту. Бирон пять или шесть лет сряду ходил в пестрых женских штофах. Даже седые старики в угоду Анне, являлись ко двору в костюмах розового, желтого и зеленого попугайного цвета. Убранство домов было отмечено тем же вкусом: наряду с обилием золота и серебра в них бросалась в глаза страшная нечистоплотность.

Павел I родился 20 сентября (1 октября по новому стилю) 1754 года. Кто был его отцом, трудно сказать. При известной влюбчивости Екатерины II никто не может поручиться за то, что она жила с одним мужчиной. Правда, ее главным любовником за время беременности перед рождением Павла был камергер ее мужа Сергей Салтыков, но не может подлежать сомнению, что под влиянием царицы Елизаветы Петровны и окружавших Петра III царедворцев и Петр III находился в интимных сношениях со своей женой. Петр III, видимо, был не совсем бесплоден, ибо до рождения Павла Екатерина два раза не донесла плода и родила преждевременно.

Екатерина вполне справедливо опасалась, что ее преждевременные роды могут навести ее врагов из придворных Петра на мысль устранить ее от трона и подучить придурковатого Петра III жениться на одной из его возлюбленных. Ведь два дня спустя после знакомства со своей невестой Петр без всякой застенчивости заявил ей, что он обручился с ней, только уступая просьбам своей тетки-императрицы, но что он на самом деле влюблен в фрейлину Лопухину, на которой, собственно, и намеревался жениться, а через две недели после свадьбы он беззастенчиво заявляет своей жене, что фрейлина Карр куда как красивее Екатерины и что он поэтому влюблен в нее. Впоследствии Петр считал необходимым даже щеголять своими супружескими неверностями.

Так, достоверно известно, что он зачастую приходил совершенно пьяный в спальню Екатерины и, еле стоя на ногах, будил ее только для того, чтобы сообщить ей о каких-либо новых своих похождениях, о преимуществах и красоте той или другой своей новой фаворитки, а, расстроив и отколотив свою жену, ложился преспокойно в свою кровать и моментально засыпал в самом игривом настроении духа. Французский посланник Бретейль доносит в 1762 году своему двору, что Петр III, будучи наследником, прямо-таки угрожал Екатерине, что он поступит с нею, как Петр I со своей женой, то есть пострижет и упрячет ее.

У семи нянек дитя без глазу, говорит русская пословица. Так и вышло с воспитанием Павла I. Это был болезненный, слабый мальчик, и если его физическое воспитание стояло ниже всякой критики, то его нравственное и умственное было совсем омерзительное.

Шести лет его уже взяли в оперу, где давались французская трагедия «Митридат» и балет, и шести лет он сидел за придворными обедами и принимал иностранных посланников в особых аудиенциях!

Но ужасом преисполняется душа всякого русского патриота при известиях о тех положительно искусственных усилиях испортить воображение отрока чтением безнравственных книг, сладкими и чрезмерными яствами, зрелищем безнравственных пьес, а главное, бесстыдными беседами и разговорами в присутствии ребенка. Рано, очень рано стремились направить Павла на путь порока и разврата!

Павлу позволялось читать все без разбору, и так как его научное образование было совершенно ложное и при изучении «права и подобных государственных наук» он лишь скучал, то он с тем большею страстью предавался чтению книг, раздражающих половую и нервную систему. Так, ему давали читать «Жиль Блаз», на любовных сценах останавливали его особенное внимание.

Павел был очень впечатлительный мальчик, неудивительно поэтому, что подобного рода книги разгорячили его воображение и очень рано пробудили в нем неопределенные чувства и страстные желания похоти, а его окружающим и придворным это искусственное половое раздражение невинного ребенка доставило особое удовольствие.

Испорченные до мозга костей развратники умилялись наивным возбуждением мальчика, и старая блудница Екатерина сама вызывала похотливые чувства в своем сыне. Так, будучи раз вместе с ним в Смольном монастыре, она шутя спросила наследника, не хочет ли он поселиться среди этих девушек, а в театре она пожелала узнать, какая из актрис ему более нравится, а затем какая из ее фрейлин.

Известно, что сластолюбцы чувствуют особое наслаждение в развращении и растлевании невинных детей. Итак, мы видим, что фаворит Екатерины граф Григорий Орлов, мечтавший о возведении на престол сына своего Бобринского, прижитого с Екатериной, предлагает Павлу посещать фрейлин ее величества, живших во дворце, а фрейлины в свою очередь были выучены — да их, впрочем, едва ли надо было научать — влиять в указанном смысле на молодого великого князя. Когда Павел высказал опасение, что мать рассердится, Екатерина восторженно разрешает ему это. И вот он отправляется к фрейлинам; лицо его возбужденно сияет, его сопровождают его воспитатель Панин и граф Орлов. Они посетили всех фрейлин — иную он позволил себе пощупать, иным он пожимал страстно руки, — и когда он вернулся в свои покои, он разлегся на диване, предаваясь сладким мечтам о запрещенной любви.

Понятно, что визиты не ограничились одним этим разом и повторялись затем без всяких провожатых.

Но на что был способен 12-летний мальчик, физически едва развитый? Конечно, серьезных последствий его похождения иметь не могли, ими только имелось в виду вызвать раннее пробуждение страстей в мальчике.

В 1765 году дали ему разыграть целую историю детской любви с фрейлиной Верой Щоглоковой, дочерью той Щоглоковой, которая в свое время была назначена в надзирательницы к Екатерине, — онанизм воображения был готов.

Екатерина под предлогом испытания мужеспособности Павла сводит его в 1768 году, то есть когда ему только исполнилось 14 лет, с женщиной, и восторг ее не знает пределов, когда от этого мальчика рождается сын.

Женщина, которая растлила 14-летнего мальчика, была Софией Чарторыйской и находилась на 22-м году своей жизни. Эта София Чарторыйская была из очень хорошей семьи; ее отец был сенатором, и она была замужем за флигель-адъютантом Петра III Михаилом Чарторыйским. После смерти мужа она, еще очень молодая женщина, переиспытала по обычаю женщин екатерининского двора многих мужчин, и, наконец, Екатерина свела ее со своим 14-летним сыном. Плодом этого сожительства был мальчик, которого назвали Семеном Великим и который жил до 8-летнего возраста в покоях Екатерины, где она его всем показывала как молодцеватый плод ее ребенка, результат мужских сил Павла. Семен Великий, впрочем, как и многие незаконные дети от высокопоставленных лиц, умер в молодости.

Внезапная смерть Павла на всю жизнь испугала Александра, и воспоминание об этой смерти настолько сильно и в продолжение всей жизни влияло на него и мучило его, что одно время многие были убеждены в том, что эта смерть не обошлась без участия Александра. Спасение от этих ужасных воспоминаний Александр находил в мистериях религиозного мистицизма, все добрые начинания, которые он имел в виду для блага своей родины, были забыты, все идеалы его полиняли, и земные желания его исчезли.

Мечтательница баронесса Крюденер после бурно проведенной молодости бросилась в объятия религии и мистицизма; в бурные времена начала нашего столетия она приобрела на своих современников, даже на самых высокопоставленных, такое сильное влияние, которое в настоящее время кажется нам необъяснимым. Император Александр совершенно отдался и подчинился этой женщине, и влияние ее на него было столь сильно, что все свои решения, даже государственного характера, он принимал лишь после молитв.

И в то время как Александр отдался религии, управление государством всецело было предоставлено таким любимцам его, как Аракчеев. И хуже всего было то, что этот самый Аракчеев был вовсе не самостоятельным человеком, а куклой в руках его многочисленных любовниц, перед которыми, однако, унижались самые высокопоставленные лица империи.

Точно таким, как его отношение к государству, было и отношение Александра к его супруге Елизавете Алексеевне. Вначале казалось, что брак этот будет из счастливых. Но непостоянство и потребность в страстной любви потянули наконец Александра к другим женщинам, так что в конце концов оба супруга жили совершенно отдельной и даже уединенной жизнью. Любовные похождения Александра были чрезвычайно многочисленны, и в чувствах своих он был весьма непостоянен. Но наконец его пленила одна женщина настолько сильно, что он остался ей верен в продолжение всей жизни. То была жена друга молодости Александра, Дмитрия Нарышкина. Некоторое время серьезную конкуренцию Нарышкиной составляла графиня Бобринская, и из этой связи Александра происходит польский род Варпаховских. Но в конце концов всех соперниц победила Нарышкина.

Мария Антоновна Нарышкина была от рождения полькой, дочерью князя Четверинского, который в 1794 году во время варшавских бунтов был повешен народом. Еще очень молодой девицей ее выдали замуж за любимца Александра I, за Дмитрия Нарышкина. Как только государь увидел ее в первый раз, он смертельно влюбился и немедленно добился успеха у Нарышкиной. Говорят, что в один прекрасный день, когда император был в отличном расположении духа, он назначил Нарышкина обер-егермейстером со словами, обращенными к супруге обманутого мужа: «Так как я ему поставил рога, то пусть же он теперь заведует оленями».

Результатом этой связи было трое детей, из которых царь безумно любил дочь Софью. Дети все назывались Нарышкиными, несмотря на то что муж Марии Антоновны отлично знал, что не он их отец. В своих воспоминаниях о Венском конгрессе граф Делагард повествует, что сам Дмитрий Нарышкин ответил императору Александру на вопрос его: «Как поживает твоя дочь Софья?» — «Но, Ваше величество, ведь она вовсе не моя дочь, а Ваша…» В другой раз царь осведомился у своего любимца о жене его и его детях. Нарышкин цинично ответил: «О каких детях Ваше императорское величество справляется? О моих или о Ваших?»

10 сентября 1831 года император Николай объявил своего сына официально наследником престола…

Теоретик русского анархизма князь Петр Кропоткин в 1861 году был произведен в фельдфебели Пажеского корпуса и одновременно являлся камер-пажом императора. Он «становился лично известен государю, что считалось, конечно, важным шагом в дальнейшей карьере». О своей жизни при дворе Петр Кропоткин рассказал в «Записках революционера»:

«…Каждый раз, когда мы бывали во дворце, мы обедали и завтракали там. Придворные лакеи тогда рассказывали нам — желали мы их слушать или нет — скандальную придворную хронику. Они знали решительно все, что происходило во дворцах. То была их среда. В интересах истины должен сказать, что в тот год, о котором я говорю, скандальная хроника была беднее событиями, чем в семидесятых годах. Братья Александра II тогда только что женились, а сыновья его были еще слишком молоды. Но об отношениях императора к княжне Долгорукой, которую Тургенев так хорошо обрисовал в «Дыме» под именем Ирины, во дворце говорили еще более открыто, чем в петербургских салонах. Раз, когда мы вошли в комнату, где переодевались всегда, нам сообщили, что «княжна Долгорукая сегодня получила отставку, на этот раз полную». Полчаса спустя я увидел княжну Долгорукую. Она явилась в церковь с распухшими от слез глазами. Все время службы она глотала слезы. Остальные дамы держались поодаль от несчастной, как бы для того, чтобы ее лучше видели. Прислуга уже вся знала про событие и обсуждала его на свой собственный лад. Было нечто отвратительное в толках этих людей, которые за день до того пресмыкались перед этой самой дамой.

Ежегодно 6 января, как известно, происходит полухристианский, полуязыческий обряд освящения воды на иордани. Он также соблюдается при дворе. На Неве, против дворца, сооружается павильон. Императорская фамилия, предшествуемая духовенством, идет из дворца поперек великолепной набережной к павильону, где после молебствия крест погружается в воду. Тысячи народа на набережной и на льду следят издали за церемонией. Все, конечно, стоят без шапок во время молебствия. В тот год был очень сильный мороз, и один старый генерал надел из предосторожности парик; но когда старик, пред выходом на улицу, поспешно накидывал в передней шинель, то не заметил, как парик его был сбит на сторону и был посажен пробором поперек. Константин Николаевич увидел это и во все время службы пересмеивался с молодыми великими князьями. Все они смотрели на генерала, который глупо ухмылялся, не понимая, чем он мог вызвать такое веселье. Константин, наконец, шепнул брату, который тоже взглянул на генерала и рассмеялся.

Несколько минут спустя, когда процессия на обратном пути опять была на набережной, старый крестьянин протолкался сквозь двойную цепь солдат, стоявших вдоль пути, и упал на колени перед царем, держа вверх прошение.

— Батюшка-царь, заступись! — крикнул он со слезами, и в этом восклицании сказалось все вековое угнетение крестьян. Но Александр II, смеявшийся за несколько минут пред тем по поводу съехавшего на бок парика, прошел теперь мимо, не обратив даже внимания на мужика. Я шел за Александром и заметил в нем только легкое содрогание испуга, когда мужик внезапно появился и упал перед ним. Затем он прошел, не удостоив даже взглядом человека, валявшегося в его ногах. Я оглянулся.

Флигель-адъютанта не было. Константин, который шел за нами, так же не обратил внимания на просителя, как и его брат. Не было' никого, кто бы мог принять бумагу. Тогда я взял ее, хотя знал, что мне сделают за это выговор: принимать прошения было не моим делом; но я вспомнил, сколько должен был перенести мужик, покуда добрался до Петербурга, а затем пока пробрался сквозь ряды полиции и солдат. Как и все крестьяне, подающие прошение царю, мужик рисковал попасть в острог, кто знает на какой срок.

…Наследник был необыкновенно красив, быть может даже слишком женствен… Что касается учения, то все старания матери пропали даром. В августе 1861 года наследник окончательно провалился на экзаменах, происходивших в присутствии отца. Помню даже, как через несколько дней после этого провала, на параде в Петергофе, на котором командовавший наследник сделал какую-то ошибку, Александр крикнул ему громко, так что все слышали: «Даже этому не можешь научиться!» Как известно, наследник умер двадцати двух лет от болезни спинного мозга.

Александр Александрович, ставший наследником в 1865 году, являлся полной противоположностью брату… Александр Александрович с детства терпеть не мог учения. Писал он (мой брат видел оригиналы его телеграмм к невесте в Копенгаген) до невероятности безграмотно. По-французски писал он так: «Ecri a oncle a propos parade… les nouvelles sont mauvaisent», а по-русски: «Сидим за Субботиным столом и едим батвению» и так далее в таком роде.

Говорят, к концу жизни его характер исправился, но в 1870 году и гораздо позднее он являлся настоящим потомком Павла I. Я знал в Петербурге офицера, шведа по происхождению (родом из Финляндии), которого командировали в Соединенные Штаты заказать ружья для русской армии. Во время аудиенции цесаревич дал полный простор своему характеру и стал грубо говорить с офицером. Тот, вероятно, ответил с достоинством. Тогда великий князь пришел в настоящее бешенство и обругал офицера скверными словами. Офицер принадлежал к тому типу вполне верноподданных людей, держащихся, однако, с достоинством, какой часто встречается среди шведских дворян в России. Он немедленно ушел и послал цесаревичу письмо, в котором требовал, чтобы Александр Александрович извинился. Офицер прибавлял, что если через двадцать четыре часа извинения не будет, то застрелится. Это был род японской дуэли. Александр Александрович не извинился, и офицер сдержал свое слово. Я видел его у моего близкого друга в тот день, когда он ежеминутно ждал, что прибудет извинение. На другой день его не было в живых. Александр II очень рассердился на сына и приказал ему идти за гробом офицера вплоть до могилы; но даже и этот страшный урок не излечил молодого человека от романовской надменности и запальчивости.

…Без сомнения, он сохранил привязанность к матери своих детей, хотя в то время он был уже близок с княжной Юрьевской-Долгорукой, на которой женился немедленно после смерти императрицы.

— Не упоминай мне про императрицу: мне это так больно, — говорил он не раз Лорис-Меликову. А между тем он совершенно оставил Марию Александровну, которая верно помогала ему раньше, когда он был освободителем. Она умирала в Зимнем дворце в полном забвении. Хорошо известный русский врач, теперь уже умерший, говорил своим друзьям, что он, посторонний человек, был возмущен пренебрежением к императрице во время ее болезни. Придворные дамы, кроме двух статс-дам, глубоко преданных императрице, покинули ее, и весь придворный мир, зная, что того требует сам император, заискивал пред Долгорукой. Александр II, живший в другом дворце, делал своей жене ежедневно лишь короткий официальный визит…»

…В 1862 году, он, глава большого семейства, увидел на балу подростка, впервые выведенного в свет, — княжну Екатерину Долгорукую. Четыре года ожидал император, пока ей исполнится двадцать. А потом княжна стала посещать императорский дворец, своим ключом открывая потайную дверь в спальне Александра. После того, как Екатерина родила четвертого ребенка, он отвел своей второй семье апартаменты в Зимнем прямо над комнатами умирающей от туберкулеза царицы Марии, урожденной принцессы Гессен-Дармштадской. Шумные детские игры отравляли последние минуты жизни императрицы. Мария умерла в 1880 году. Через сорок дней состоялось тайное венчание. Месяц спустя Александр почувствовал себя плохо. Врач констатировал: силы Государя подорваны сексуальными излишествами. «Вчера мы вцепились друг в друга, — писала Екатерина, — и впали в состояние экстаза на грани помешательства…»

«Я все еще переполнен восторгом, — отвечал Александр, — после нашего последнего безумства. Было так хорошо, что хотелось кричать».

После смерти императора, гонимая ненавистью наследников, Екатерина покинула Россию, уехала в Париж, взяв с собой на память один из оторванных взрывом пальцев Александра.

Император Александр III не баловал своих детей.

Поднимаясь в 5 часов утра, он бросался в ушат с ледяной водой, заставляя делать то же самое своих сыновей. Спали царевичи на простых солдатских койках да на твердых, как дерево, подушках. Одевались в матросские робы и солдатские шинели. Сам император в неофициальной жизни носил крестьянскую рубаху, опоясавшись веревкой. Царский завтрак состоял из черного хлеба и кофе. Ужин — из перловки. Вот только обед из-за своего официального характера имел разнообразные блюда. Но царские дети очень часто уходили с него голодными, ибо, следуя обычаю, им подавали на стол после всех гостей. А неприхотливый к еде Александр III, быстро перекусив, вставал — и это значило: обед закончен. Как-то раз после такой трапезы маленький Николай (будущий Николай II) впился зубами в свой золотой крестик, наполненный освященным медом, и, прокусив его, с жадностью съел содержимое. Позднее Николай устыдился своего поступка, заметив, однако, что на вкус эта реликвия была антиморально хороша.

Николай не был старшим сыном, но судьба выбрала его для трона, забрав в могилу царевича Александра. Больше других Николай любил своего младшего брата Георгия, восхищаясь его необыкновенным остроумием. Известно, что самым излюбленным увлечением будущего царя было коллекционирование высказываний и шуток своего брата. Он прямо-таки ходил за Георгием, держа наготове перо и блокнот. (К несчастью, Георгий заболел туберкулезом обоих легких и был отправлен на Кавказ, где жил и общался только со слугами.) Уже в зрелые годы Николай II частенько бурно хохотал, пребывая в канцелярии в абсолютном одиночестве, чем повергал своих караульных в сильнейшее изумление. Кто мог подумать, что царь перечитывает старые шутки Георгия?

К своему совершеннолетию царевич Николай был немного застенчивым юношей с открытым лицом своего отца и выразительными глазами матери. Он часто улыбался слегка грустной улыбкой. «Всегда готовый любить всех, Николай был уверен, что и все люди любят его», — писал великий князь Александр Михайлович. Будущий император был блестяще образован. Обладая необычайной памятью, он помнил буквально все по истории и свободно говорил на многих языках. Причем по-английски говорил так, что оксфордские профессора были одурачены, приняв его за англичанина. Разумеется, он был прекрасным наездником, танцором, теннисистом. Николай аккуратно вел дневник, часто оставляя в нем самые откровенные записи. Он не боялся быть скомпрометированным, ибо был твердо уверен в своей доброй репутации.

Как наследник трона Николай должен был участвовать в заседаниях Императорского совета и учиться государственным делам. Он присутствовал на этих заседаниях, все время смотрел на часы и при первой возможности сбегал.

Зимой он часто бывал на катке со своей сестрой Ксенией. С ней же посещал балет, оперу или театральные представления на немецком, французском и английском языках. Но все-таки самый любимый спектакль был на русском — «Евгений Онегин».

Как только во дворце установили телефон, царевич прослушал оперу П. И. Чайковского «Пиковая дама» по прямому проводу, не выходя из своей комнаты. И очень скоро подобное прослушивание вошло у него в привычку.

Александр III был раздражен постоянным увиливанием своего сына от серьезных дел. Он просто пытался завалить Николая должностями, требующими усиленной работы: президент Транссибирской железной дороги, полковник императорских гусаров, президент комитета по сбору средств для голодающих. Последние две должности молодой царевич принял с удовольствием и работал добросовестно. По крайней мере, пока его личная жизнь текла безмятежно. Но так долго не бывает. Матильда Кшесинская, маленькая плясунья из императорского балета, внесла смятение и беспокойство.

Они познакомились после балета, и представил их друг другу сам Александр III, большой поклонник балета и Кшесинской. После этого Николай и Матильда искали встречи. Николай зачастил не только на представления, но и на репетиции, всегда посылал Матильде корзину цветов. Кшесинская, в свою очередь, всегда старалась попасться царевичу на глаза. Она прекрасно знала, что Николай и его сестра Ксения любят стоять на каменной балюстраде Аничкова дворца, рассматривая прохожих на Невском проспекте. Именно поэтому Матильда грациозно прогуливалась по нескольку раз в день мимо дворца. Как-то после представления Николай увез ее на своей тройке. Правда, они не были наедине. Младшие кузены царевича великие князья Сергей, Георгий и Александр — очень веселые юноши — сопровождали их. Затем это стало правилом, как и шампанское во время сумасшедшего полета тройки. Подарки от Николая становились все более дорогими: золотой браслет, усеянный бриллиантами, громадный сапфир. Он стал захаживать к Матильде в родительский дом. Кшесинская арендовала у Римского-Корсакова трехэтажный особняк. Она и царевич искали уединения. К чему приведет все это? В то время личная жизнь Николая была полна страданиями. Он любил Кшесинскую, но она была всего лишь актрисой. И жениться на ней он мог бы только отказавшись наследовать престол. Это был бы очень скандальный подвиг. А скандалов Николай не любил еще больше, чем государственные дела. Было ясно — расстаться необходимо…

Длительное путешествие по экзотическим странам лучше всего лечит сердечные страдания! И отец-царь отправляет своего сына в заморский круиз, дабы научился он международной дипломатии и мир повидал. Под медные переливы оркестра военный корабль «Память Азова» уносил Николая и его младшего брата Георгия (тому предписали лечить морем легкие) в далекие дали… В мрачном настроении Николай записал в своем дневнике: «Сегодня простился с маленькой Кшесинской. Очень люблю ее».

1926 год. Этот год для семьи Сталина был тяжелым. С. Аллилуева пишет: «Как-то еще в 1926 году, когда мне было полгода, родители рассорились, и мама, забрала меня, брата и няню, уехала в Ленинград к дедушке, чтобы больше не возвращаться. Она намеревалась там работать и постепенно создать себе самостоятельную жизнь. Ссора вышла из-за грубости, повод был невелик, но, очевидно, это было уже давнее, накопленное раздражение. Однако обида прошла. Няня моя рассказала мне, что отец позвонил из Москвы и хотел приехать «мириться» и забрать всех домой. Но мама ответила в телефон не без злого остроумия: «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама». И все возвратились домой…»

У И. В. Сталина было трое детей. Двое ушли из жизни. Жива одна Светлана.

Яков Джугашвили, старший сын Сталина от первого брака с Екатериной Сванидзе, был женат дважды, но имел трех детей от трех женщин. В первый раз он женился на своей бывшей однокласснице Зине, причем его не остановило даже то, что она была дочерью священника, что в то время не поощрялось. На этой почве у него состоялся конфликт с отцом, едва не закончившийся смертью Якова при попытке самоубийства. После этого Яков уехал в Ленинград к родственникам по линии Аллилуевых, где у него родилась дочь Лена, умершая в младенческом возрасте. Этот брак был непродолжительным и вскоре, после смерти дочери, распался.

В октябре 1935 года Сталин писал своей любимой дочери Светлане:

«Здравствуй, хозяюшка!

Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь — веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он все еще плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнет учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и крепко целует вас обоих. Ну, пока все. Целую. Скоро увидимся».

В 1935 году Василий плохо учился и кормил отца обещаниями, а в 1953 году получил свой первый срок — восемь лет. За превышение власти. Содержался в тюрьме под именем Василия Павловича Васильева.

В годы войны Василий от выпускника школы летчиков дорос до командира дивизии.

Сталин любил своего младшего сына.

В двадцать лет — полковник, в двадцать четыре — генерал-майор, в двадцать семь — генерал-лейтенант.

Командир авиакорпуса, командующий ВВС Московского военного округа.

Серго Берия писал:

«Смерть отца на него очень подействовала. Стал пить еще больше, не очень следил за тем, что говорил.

Я находился в ссылке, когда он погиб. На похороны меня не пустили, но из писем общих друзей я узнал, что Василия убили в драке ножом».

Светлана Аллилуева:

«Моего брата вызвали 2-го марта 1953 года. Он тоже сидел несколько часов в этом большом зале, полном народа, но он был, как обычно в последнее время, пьян и скоро ушел. В служебном доме он еще пил, шумел, разносил врачей, кричал, что «отца убили», «убивают», — пока не уехал наконец к себе.

Он был в это время слушателем Академии генштаба, куда его заставил поступить отец, возмущавшийся его невежеством, но он не учился. Он уже не мог, — он был совсем больной человек — алкоголик.

Его судьба трагична. Он был «продуктом» и жертвой той самой среды, системы, машины, которая породила, взращивала и вбивала в головы людей «культ личности», благодаря которому он и смог сделать свою стремительную карьеру. Василий начал войну двадцатилетним капитаном и окончил ее двадцатичетырехлетним генерал-майором…

Его тащили за уши наверх, не считаясь ни с его силами, ни со способностями, ни с недостатками, — думали «угодить отцу». В 1944 году он вернулся из Восточной Германии в Москву и его сделали командующим авиацией Московского военного округа, — несмотря на то, что, будучи алкоголиком, он сам даже уже не мог летать. С этим никто не считался тогда. Отец видел его состояние, ругал его беспощадно, унижал и бранил при всех как мальчишку, — это не помогало, потому что с болезнью надо было бороться иначе, а этого Василий не желал, и никто не осмеливался ему это предложить… Отец был для него единственным авторитетом, — остальных он вообще не считал людьми, стоящими внимания. Какие-то темные люди — футболисты, массажисты, спортивные тренеры и «боссы» толклись вокруг него, подбивая его на разные аферы, на махинации с футбольными и хоккейными командами, на строительство за казенный счет каких-то сооружений, бассейнов, дворцов культуры и спорта… Он не считался с казной, ему было дано право распоряжаться в округе огромными суммами, а он не знал цены деньгам.

Жил он на своей скромной казенной даче, где развел колоссальное хозяйство, псарню, конюшню… Ему все давали, все разрешали: Власик стремился ему угодить, чтобы Василий смог в должную минуту выгородить его перед отцом. Он позволял себе все. Пользуясь близостью к отцу, убирал немилых ему людей с дороги, кое-кого посадил в тюрьму. Ему покровительствовали и куда более важные лица, чем Власик, им вертели как марионеткой, ему давали ордена, погоны, автомобили, лошадей, его портили и развращали, пока он был нужен. Но, когда после смерти отца он перестал быть нужен, его бросили, забыли…

С командования Московским округом его снял еще отец, летом 1952 года. 1 мая 1952 года командование запретило пролет авиации через Красную площадь, так как было пасмурно и ветрено, но Василий распорядился сам, и авиация прошла, — плохо, вразброс, чуть ли не задевая шпили Исторического музея… А на посадке несколько самолетов разбилось… Это было неслыханное нарушение приказа командования, имевшее трагические последствия. Отец сам подписал приказ о снятии Василия с командования авиацией Московского округа.

Куда было деваться генерал-лейтенанту? Отец хотел, чтобы он закончил Академию генштаба, как это сделал Артем Сергеев (старый товарищ Василия с детских лет, с которым он давно уже раздружился). «Мне семьдесят лет, — говорил ему отец, — а я все учусь» — и указывал на книги, которые он читал. Василий поступал в Академию, но не был там ни разу, — он не мог учиться. Его надо было срочно положить в больницу и лечить от алкоголизма, пока еще не поздно, но он сам не желал, а кто же будет лечить насильно генерала? Да еще такого генерала?

Он сидел на даче и пил. Ему не надо было много пить. Выпив глоток водки, он валился на диван и засыпал. В таком состоянии он находился все время. Смерть отца потрясла его. Он был в ужасе, — он был уверен, что отца «отравили», «убили»; он видел, что рушится мир, без которого ему существовать будет невозможно.

В дни похорон он был в ужасном состоянии и вел себя соответственно, — на всех бросался с упреками, обвинял правительство, врачей, всех, кого возможно, что не так лечили, не так хоронили… Он утратил представление о реальном мире, о своем месте, — он ощущал себя наследным принцем.

Его вызвали к министру обороны, предложили утихомириться. Предложили работу — ехать командовать в один из округов. Он наотрез отказался, — только Москва, только авиация Московского округа, — не меньше! Тогда ему просто предъявили приказ: куда-то ехать и работать там. Он отказался. «Как, — сказали ему, — вы не подчиняетесь приказу министра? Вы что же, не считаете себя в армии?» «Да, не считаю», — ответил он. «Тогда снимайте погоны», — сказал министр в сердцах. И он ушел из армии. И теперь уже сидел дома и пил, — генерал в отставке.

Свою третью жену он выгнал. Вторая жена, которую он снова привел в дом, теперь ушла от него сама. Он был невозможен. И он остался совершенно один, без работы, без друзей, никому не нужный алкоголик…

Тогда он совсем потерял голову. Апрель 1953 года он провел в ресторанах, пил с кем попало, сам не помнил, что говорил. Поносил все и вся. Его предупреждали, что это может кончиться плохо, он на все и на всех плевал, — он забыл, что времена не те и что он уже не та фигура… После попойки с какими-то иностранцами его арестовали 28 апреля 1953 года.

Началось следствие. Выплыли аферы, растраты, использование служебного положения и власти сверх всякой меры. Выплыли случаи рукоприкладства при исполнении служебных обязанностей. Обнаружились интриги на весьма высоком уровне, в результате которых кто попал в тюрьму, а кто погиб…

Вернули генерала авиации А. А. Новикова, попавшего в тюрьму с легкой руки Василия… Теперь все были против него. Теперь уже его никто не защищал, только подливали масла в огонь… На него «показывали» все — от его же адъютантов до начальников штаба, до самого министра обороны и генералов, с которыми он не ладил… Накопилось столько обвинений, что хватило бы на десятерых обвиняемых…

Военная коллегия дала ему восемь лет тюрьмы. Он не мог поверить. Он писал в правительство письма, полные отчаяния, с признанием всех обвинений и даже с угрозами. Он забывал, что он уже ничто и никто…

Над ним сжалились. Зимой 1954—55 года он болел и его перевели в тюремный госпиталь. Оттуда должны были отправить его в больницу, потом — в санаторий «Барвиха», а затем уже домой на дачу. Мне сказал об этом Н. С. Хрущев, вызвавший меня к себе в декабре 1954 года — он искал решения, как вернуть Василия к нормальной жизни.

Но все вышло иначе. В госпитале его стали навещать старые дружки — спортсмены, футболисты, тренеры, приехали какие-то грузины, привезли бутылки. Он опять сошел с рельс — забыл про обещания, он снова шумел, снова угрожал, требовал невозможного… В результате из госпиталя он попал не домой, а во Владимирскую тюрьму. Приговор военной коллегии оставили в силе.

Во Владимир я ездила навещать его вместе с его третьей женой, Капитолиной Васильевной, от всего сердца пытавшейся помочь ему.

Этого мучительного свидания я не забуду никогда. Мы встретились в кабинете у начальника тюрьмы. На стене висел — еще с прежних времен — огромный портрет отца. Под портретом сидел за своим письменным столом начальник, а мы — перед ним, на диване. Мы разговаривали, а начальник временами бросал на нас украдкой взгляд; в голове его туго что-то ворочалось и, должно быть, он пытался осмыслить: что же это такое происходит?..

Начальник был маленького роста, белобрысый, в стоптанных и латаных валенках. Кабинет его был темным и унылым. Перед ним сидели две столичные дамы в дорогих шубах и Василий… Начальник мучился, на лице его отражалось умственное усилие…

Василий требовал от нас с Капитолиной ходить, звонить, говорить где только возможно о нем, вызволять его отсюда любой ценой. Он был в отчаянии и не скрывал этого. Он метался, ища, кого бы просить, кому бы написать. Он писал письма всем членам правительства, вспоминал общие встречи, обещал, уверял, что он все понял, что он будет другим…

Капитолина, мужественная, сильная духом женщина, говорила ему: «Не пиши никуда, потерпи, недолго осталось, веди себя достойно». Он набросился на нее: «Я тебя прошу о помощи, а ты мне советуешь молчать!»

Потом он говорил со мной, называл имена лиц, к которым, как он полагал, можно обратиться. «Но ведь ты же сам можешь писать кому угодно!» — говорила я. — Ведь твое собственное слово куда важнее, чем то, что я буду говорить».

После этого он прислал мне еще несколько писем с просьбой писать, просить, убеждать… Была у него даже идея связаться с китайцами. «Они мне помогут!» — говорил он не без основания… Мы с Капитолиной, конечно, никуда не ходили и не писали. Я знала, что Хрущев сам стремится помочь ему.

Во Владимире Василий пробыл до января 1960 года. В январе 1960 года меня снова вызвал Хрущев. Был план — не знаю кем придуманный — предложить Василию жить где-нибудь не в Москве, работать там, вызвать семью, сменить фамилию на менее громкую. Я сказала, что, по-моему, он не пойдет на это. Я все время стремилась доказать, что его алкоголизм — болезнь, что он не может отвечать за все свои слова и поступки подобно здоровому человеку, — но это не убеждало. Вскоре после этого Н. С. Хрущев вызвал Василия и говорил с ним больше часа. Прошло почти семь лет со дня его ареста… Василий потом говорил, что Хрущев принял его «как отец родной». Они расцеловались и оба плакали. Все кончилось хорошо: Василий оставался жить в Москве. Ему дали квартиру на Фрунзенской набережной и дачу в Жуковке, недалеко от моей. Генеральское звание и пенсия, машина, партийный билет — без перерыва стажа — все это было ему возвращено вместе со всеми его боевыми орденами. Его просили лишь об одном: найти себе какое-нибудь занятие и жить тихо и спокойно, не мешая другим и самому себе. И еще просили не ездить в Грузию, — Василий с первого же слова просил отпустить его туда…

Январь, февраль, март он жил в Москве, и быстро почувствовал себя снова тем, чем был и раньше. Вокруг него немедленно собрались какие-то люди из Грузии, — затаскивали его в «Арагви», пили с ним, славословили, курили ему фимиам… Опять он почувствовал себя «наследным принцем»… Его звали в Грузию, — вот там он будет жить! Разве это — квартира? Разве это — мебель? Стыд и позор — ему, ему давать такую мебель! Там ему построят дачу под Сухуми, там он будет жить, как ему подобает… Нашлась немолодая грузинка, которая немедленно предложила ему жениться на ней и ехать с ней в Сухуми.

Его дети — уже большие тогда юноша и девушка — отговаривали его, умоляли выгнать всех этих грузин вон, предупреждали, что опять это плохо кончится. Он отвечал, что сам знает, не им его учить. Он опять пил, он не в состоянии был сам удержаться, а дружки, и особенно грузины, поили его беспощадно…

Наконец в апреле он уехал «лечиться» в Кисловодск; его дочь Надя поехала с ним и писала оттуда, что опять сплошные попойки, что он вдет себя шумно, скандально, всем грозит и всех учит, что посмотреть на него сбегается весь Кисловодск. Из Грузии приехали опять какие-то проходимцы на машинах, — звали его с собой. Он не поехал с ними, но куда-то исчез и через пять дней появился, — оказывается, он пропадал здесь же в домике у какой-то стрелочницы…

Когда он возвратился в Москву, то пробыл дома недолго. В конце апреля мы все узнали, что он опять «продолжает свой срок» — те самые восемь лет, которые ему так милостиво разрешили пре-рвать, чтобы начать новую жизнь… А теперь его «попросили» досидеть срок до конца, поскольку на свободе он не вел себя должным образом.

Срок окончился не полностью; весной 1961 года его все-таки отпустили из Лефортовской тюрьмы по состоянию здоровья. У него были больная печень, язва желудка и полное истощение всего организма — он всю жизнь ничего не ел, а только заливал свой желудок водкой…

Его отпустили снова, но уже на более жестких условиях… Ему разрешили жить, где он захочет, только не в. Москве (и не в Грузии). Он выбрал почему-то Казань и уехал туда со случайной женщиной, медсестрой Машей, оказавшейся возле него в больнице…

В Казани ему дали однокомнатную квартиру, он получал пенсию, как генерал в отставке, — но он был совершенно сломлен и физически и духовно. 19 марта 1962 года он умер, не приходя сутки в сознание после попойки с какими-то грузинами. Вскрытие обнаружило полнейшее разрушение организма алкоголем. Ему был лишь сорок один год.

Его сын и дочь (от первого брака) ездили на похороны вместе с его третьей женой Капитолиной, единственным его другом.

На похороны собралась чуть ли не вся Казань… На детей и Капитолину смотрели с удивлением: медсестра Маша, успевшая незаконно зарегистрировать с ним брак, уверила всех, что она-то и была всю жизнь его «верной подругой»… Она еле подпустила к гробу детей.

В Казани стоит сейчас на кладбище могила генерала В. И. Джугашвили с претенциозной надписью, сделанной Машей, — «Единственному».

Заявление Светланы Аллилуевой, сделанное в посольстве США в Дели, Индия, 6 марта 1967 года:

«Я родилась в Москве 28 февраля 1926 года. Мои родители — И. В. Сталин и Н. С. Аллилуева. Моя мать умерла в ноябре 1932 года, и, только достигнув шестнадцати лет, я узнала, что она покончила с собою. Она была на двадцать два года моложе моего отца, который хорошо знал ее родителей еще с 1890-х годов: ее родители были также вовлечены в социал-демократическое движение. Мои отец и мать поженились после Октябрьской революции.

Моя мать была второй женой моего отца. Первой женой его была Екатерина Сванидзе, грузинка, умершая вскоре после того, как родился их сын Яков. Хотя Яков был намного старше меня, он был моим дорогим другом, намного более, чем мой брат Василий.

В 1943 г. я окончила десятилетку в Москве и в том же году поступила в Московский университет. В 1949 году я окончила университет по специальности «новейшая история».

Еще студенткой я вышла замуж за студента Григория Морозова. В 1945 году родился наш сын Иосиф. Мой муж был студентом Института международных отношений. Мы разошлись в 1947 году, и мой сын остался со мной. Проф. Г. И. Морозов занимается сейчас международным правом и недавно выпустил свою книгу об Организации Объединенных наций, известную в Америке.

Он часто ездит за границу на встречи со своими коллегами в Канаде, Париже, Варшаве. Мой отец не одобрял нашего брака и ни разу не встретился с моим мужем, так как Г. Морозов — еврей. Но он никогда не настаивал на нашем разводе.

В 1949 году я вышла замуж второй раз за Юрия Жданова, сына А. А. Жданова. Мой отец хотел этого брака, так как он любил Ждановых. Но брак этот был несчастливым, и, хотя в 1950 году родилась наша дочь Катя, мы вскоре разошлись.

С тех пор я жила одна с моими двумя детьми. Я занималась историей русской литературы, а позже начала делать переводы для издательств. Некоторые из моих переводов были изданы в Москве: глава в книге А. Ротштейна (Лондон) «Мюнхенский заговор», глава в книге Джона Льюиса (Лондон) «Человек и эволюция». Я также писала внутренние рецензии для издательства детской литературы в Москве на переводы с английского языка.

Смерть моего отца в марте 1953 года мало что изменила в моей жизни. Я давно уже жила отдельно от него, и моя жизнь была всегда простой, такой она оставалась и после его смерти. Мой отец прожил последние двадцать лет на своей даче возле Кунцево, под Москвой.

Мой старший брат Яков, находясь в действующей армии в Белоруссии, был захвачен в плен в августе 1941 года. Когда мой отец был в Берлине на Потсдамской конференции 1945 года, ему сказали, что немцы расстреляли Якова незадолго до того, как лагерь был освобожден американскими войсками. Один бельгийский офицер прислал моему отцу письмо о том, что он был свидетелем гибели Якова. Позже, через несколько лет, о том же факте сообщалось в статье одного шотландского офицера в английском журнале. Но семья Якова так и не получила официального известия о его гибели из его военной части, и потому его вдова, дочь и я часто думаем, что, возможно, он все еще жив где-нибудь: так много советских военнопленных все еще остается в разных странах мира.

Мой брат Василий был летчиком, после окончания войны он стал генералом и командующим авиацией Московского военного округа. После смерти нашего отца он оставил армию и вскоре был арестован. Он говорил всем, что «отца убили соперники», и поэтому правительство решило его изолировать. Он оставался в тюрьме до 1961 года, когда его, совершенно больного, освободил Хрущев. Вскоре он умер. Причиной его смерти был алкоголизм, совершенно подорвавший его здоровье, и — конечно — семь лет тюрьмы. Но многие до сих пор не верят, что он умер, и часто спрашивают меня: «Правда ли, что он в Китае?..»

В 1963 году, находясь в больнице в Кунцево, я встретилась с коммунистом из Индии, по имени Браджеш Сингх, приехавшим в Москву на лечение по приглашению КПСС. Такие приглашения рассылаются каждый год всем компартиям мира.

Сингх принадлежал к старому аристократическому роду Индии. Его племянник Динеш Сингх сегодня является министром иностранных дел. Браджеш Сингх вступил в коммунистическую партию в начале 30-х годов в Европе. Он подолгу жил тогда в Англии, Германии, Франции и стал близким другом и соратником М. Н. Роя. Он был европейски образованным человеком, а также хорошо знал классическую Индию.

В 1963 году после нашей встречи он уехал в Индию, чтобы вернуться в Москву в 1965 году в качестве переводчика издательства «Прогресс». С этого времени он жил в нашем доме, и мы планировали пожениться. Мы также планировали путешествовать вместе и поехать в Индию через три года, когда истечет срок его контракта с издательством «Прогресс».

Но Советское правительство и лично премьер Косыгин были против этого брака. Хотя закон СССР сейчас не воспрещает браки с иностранцами, мне этого не могли позволить. Нам не разрешили зарегистрировать наш брак, так как правительство полагало, что тогда я уеду из СССР насовсем.

Браджеш Сингх оставался в Москве полтора года, живя у нас. Мы все, включая моих детей, полюбили его. Но все эти запреты и препятствия потрясли его. Он был слабого здоровья (много лет страдал от астмы), и в Москве ему становилось все хуже и хуже. 31 октября 1966 года он умер. Я считала, что моей обязанностью было привезти его прах в Индию, для погружения в Ганг.

Для этой печальной миссии мне нужно было специальное разрешение премьера Косыгина. Он дал таковое, но лишь на две недели. Однако мне удалось задержаться дольше, так как в Индии я встретила друзей и родственников Сингха и начала думать о том, чтобы остаться в Индии. Но я встретила препятствия: ни советское правительство, ни правительство Индии не разрешили бы мне этого. Я должна сказать, что были и другие причины, почему я не желала возвращаться в СССР…

Из воспоминаний Хрущева о дочери вождя:

«Сталин всегда называл ее «хозяйкой». Одевали ее нарядно. Костюмчик на ней был украинский, вышитая сорочка или сарафан. Прямо как куколка нарядная. Она была очень похожа на мать — волосы темно-каштановые, лицо с мелкими крапинками. Правда, волосы у матери были несколько темнее, чем у дочери. Я помню, бывало, когда мы приходили, Сталин говорил: «Ну, хозяйка, угощай. Гости пришли».

Когда мне сказали, что Светланка уехала в Индию и не захотела возвращаться в Советский Союз, я не поверил: как можно? — это, видимо, очередная клеветническая «утка» со стороны буржуазных журналистов. Потом прошел день-два, и уже не было никакого сомнения, что она не вернулась.

Мне и сейчас жалко ее. Как это у Некрасова: «Ей и теперь его жалко (о лесе говорит) до слез, сколько там было кудрявых берез.» Мне жалко ее. Жалко, что так сложилась ее судьба. А судьба у нее сложная.

Она лишилась матери в детском возрасте и воспитывалась сама, собственно, с няней.

Отец уделял ей очень мало внимания. Отдыхал Сталин всегда один и не брал детей с собой. Таким образом, она воспитывалась, не чувствуя родительской ласки. Даже животным и тем приятно, когда мать облизывает их на солнышке. Все звери любят и требуют ласку, а на внутреннее содержание человека, который был лишен всего этого, это накладывает какие-то психические наслоения, как у Светланки».

Зять Хрущева Аджубей писал:

«Светлана нашла прибежище в Америке. Вновь вышла замуж. Родила дочь. Клялась в любви к обетованной земле, а потом вдруг вернулась в Москву.

Здесь ее ждали ставшие взрослыми сын и дочь от первых браков.

Максимум внимания проявляли к ней в Грузии, в Тбилиси, где она жила со своей четырнадцатилет-ней дочерью Ольгой. Хорошая пенсия, квартира, преподаватель русского языка для девочки. Говорят, она выучила его очень быстро.

Жизнь вроде бы вошла в берега. А потом вновь, уже в 1986 году, эта неспокойная натура сорвалась, взвинтив до предела окружавших ее близких и друзей, и улетела в Америку…»

В 1996 году миссионер Джованни Гарболино открыл тайны 70-летней монашенки.

О Светлане Аллилуевой, дочери «вождя всех времен и народов», в последние годы ничего не слышно. Накануне перестройки она вернулась в Союз, но вновь покинула Родину. Уехала и из Америки, посчитав ее «хаотичной», перебралась в Англию. И вот теперь — Швейцария. Ей уж 70 лет, за плечами — четыре неудачных брака, неуютная жизнь, отягощенная тенью отца. Светлана приняла решение уйти в монастырь. К этому шагу Аллилуева готовилась три десятка лет и получила благословение своего духовного наставника — католического миссионера отца Джованни Гарболино.

Секс в жизни политических деятелей и людей к ним приближенных — тема особого и детального разговора. В глазах свидетелей того времени картина выглядела несколько иначе.

«О частной жизни Сталина, — пишет Л. Фейхтвангер, — о его семье, привычках почти ничего точно неизвестно. Он не позволяет публично праздновать день своего рождения. Когда его приветствуют в публичных местах, он всегда стремится подчеркнуть, что эти приветствия относятся исключительно к проводимой им политике, а не лично к нему. Когда, например, съезд постановил принять предложенную и окончательно отредактированную Сталиным Конституцию и устроил ему бурную овацию, он аплодировал вместе со всеми, чтобы показать, что он принимает эту овацию не как признательность ему, а как признательность его политике.

Сталину, очевидно, докучает такая степень обожания, и он иногда сам над этим смеется. Рассказывают, что на обеде в интимном дружеском кругу в первый день нового года Сталин поднял свой стакан и сказал: «Я пью за здоровье несравненного вождя народов, великого, гениального товарища Сталина. Вот, друзья мои, это последний тост, который в этом году будет предложен здесь за меня».

Фигура меньшего масштаба. Юрий Пятаков. В воспоминаниях современников предстает таким: «Наиболее характерная черта Пятакова состояла в том, что у него не было личной жизни, он не принадлежал себе. Приезжая на службу к 11 утра, он покидал свой рабочий кабинет в три часа ночи. Его рабочий день был так заполнен, что и обедал-то он не чаще двух-трех раз в неделю. Из-за такой интенсивной работы и недостаточного питания Пятаков был худ и болезненно бледен. Долговязый, высокого роста, с редкой рыжеватой бородкой, он представлял собой нечто вроде российского варианта Дон Кихота. Я помню его в неизменно дешевом, плохо сшитом костюме. Он имел обыкновение покупать недорогие костюмы (которые были ему почему-то всегда малы) со слишком короткими рукавами и носить их по многу лет…

Пятаков был женат, но его семейная жизнь не удалась. Его жена, как и он сам, была членом партии, но это была неряшливая женщина, питавшая слабость к выпивке. О семье она почти не заботилась, и нередко случалось, что Пятаков, которому срочно надо было ехать в отдаленный район или за границу, отправлялся к своему секретарю Коле Москалеву, чтобы одолжить у него пару чистых сорочек. К огорчению москалевской супруги, он часто забывал их возвращать.

В последние годы Пятаков с женой практически разошлись, хотя и оставались добрыми друзьями. Их связывала любовь к единственному сыну, которому ко времени суда над Пятаковым исполнилось всего десять лет».

История похождений Лаврентия Берия широко и печально известна.

В неустанном сексуальном поиске Берия был настолько горазд на выдумку, что озадачивал не только своих партнерш, но и бывалых военных следователей, которым довелось работать с десятками свидетельниц. Специфический язык юристов заметно уступает живой человеческой речи, поэтому при чтении допросов кое-где попадаешь в тупик. Пример из показаний гражданки Ж.: «Берия предложил мне сношение противоестественным способом, от чего я отказалась. Тогда он предложил другой, тоже противоестественный способ, на что я согласилась». Противозачаточные средства в те времена были самыми примитивными и Берия отвергались. Когда же его партнерши «залетали», что случалось довольно часто, им в порядке исключения делали аборты в лечебных учреждениях МВД СССР, о чем заботился полковник Саркисов. Если же в душу Саркисова закрадывались подозрения о том, что произошло это не от Лаврентия Павловича, он безжалостно отказывал просительницам, потрясая имевшейся у него справкой, что Берия не способен к деторождению.

Были у Берия и внебрачные дети. Одного из них за год до войны под чужой фамилией поместили в детский дом на окраине Москвы, а другого, появившегося на свет десять лет спустя, Берия предложил отдать на воспитание в деревню, что не встретило понимания матери. В данном случае у Лаврентия Павловича проявилось идиллическое, книжное представление о колхозниках, о полногрудых сельских кормилицах, о здоровой крестьянской пище и т. п.

Очень интересно дело Жемчужиной, жены Молотова. Жемчужина работала начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Минлегпрома СССР и была арестована по распоряжению Сталина якобы за утрату важных документов, которые, надо думать, у нее выкрали специально, чтобы иметь повод для ареста. Вместе с нею взяли под стражу ее технического секретаря Мельник-Соколинскую и несколько мужчин, ответственных работников Главка.

Жемчужина содержалась в камере Внутренней тюрьмы МГБ не одна — к ней заботливо подсадили превосходно воспитанную, очень контактную особу, в чью задачу входило разговорить огорченную арестом соседку. Каждое слово записывалось на магнитную ленту, расшифровка которой поступала непосредственно к Сталину.

В деле Жемчужиной есть еще один, мягко выражаясь, впечатляющий факт. Поскольку ни Жемчужина, ни Мельник-Соколинская, ни другие арестованные не признавались во вражеской деятельности, а без их признаний версия обвинения рушилась, на Лубянке произвели оригинальный эксперимент — путем побоев вынудили двух мужчин из Минлегпро-ма дать показания о том, что они сожительствовали с Жемчужиной. А затем устроили очную ставку, где те выложили разученные наизусть подробности связи вплоть до излюбленных поз и иных скабрезных деталей.

Оскорбленная Жемчужина, в то время уже пожилая женщина, разрыдалась, а удовлетворенный достигнутым эффектом «забойщик» Комаров невзначай проговорился, шепнув стоящему рядом следователю: «Вот будет хохоту на Политбюро».

Сергей Аджубей, зять Хрущева, вспоминает:

«Бериевский особняк находился на углу Садово-Триумфальной и улицы Качалова, неподалеку от высотного здания на площади Восстания. Собственно, на Садовое кольцо и улицу Качалова выходит высокий каменный забор, из-за которого не видно приземистого дома. Проходя мимо забора, москвичи прибавляли шаг и помалкивали. В те времена каждого провожал тяжелый взгляд наружных охранников.

Однажды в 1947 году я был там на помолвке сына Берия — Серго. Он женился на красавице Марфе Пешковой, внучке Алексея Максимовича Горького. И Марфа, и жених держали себя за столом сдержанно, да и гости не слишком веселились. Пожалуй, только Дарья Пешкова, младшая сестра Марфы, студентка Театрального училища имени Щукина, чувствовала себя раскованно.

Чуть позже в этом же доме поселилась любовница Берии — семнадцатилетняя Л., родившая ему дочь.

Нина Теймуразовна терпела ее присутствие — видимо, иного выхода не было. Рассказывали, что мать Л. устроила Берия скандал, отхлестала его по щекам, а он стерпел. Не знаю, было ли так на самом деле, однако девица чувствовала себя в особняке прекрасно, и мама, видимо, тоже смирилась.

Я часто встречаю ее, теперь уже немолодую, но до сих пор обворожительную блондинку, и всякий раз думаю: вполне соединимы любовь и злодейство».

Алан Вильямс так характеризовал сексуальные наклонности Берия:

«Гетеросексуален с явной склонностью к молоденьким девочкам. Не избегал зрелых женщин, особенно актрис и балерин, с которыми заводил длительные романы. Всегда играл роль джентльмена со своими жертвами — если они не сопротивлялись.

В противном случае применял снотворное или силу. Был очень щедр с теми, кто ему понравился. Любил девушек-спортсменок, которых ему поставлял полковник Саркисов через председателя советского спорткомитета. Особенно любил рыжеволосых девушек Сванетии, придерживающихся строгих нравов и доставлявших тем полковнику Саркисову немало трудностей.

Жена Нина имела репутацию «самой красивой женщины Грузии». Из стенограммы июльского (1953 года) Пленума ЦК КПСС: «Нами обнаружены многочисленные письма от женщин интимно-пошлого содержания. Нами обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника (речь идет о результатах обыска в его служебном кабинете в здании Совета Министров СССР и Кремле). Эти вещи ратуют сами за себя, и, как говорится, комментарии излишни…

Некий Саркисов на протяжении 18 лет работал в охране Берия. Последнее время он был начальником его охраны. Вот что показал этот самый Саркисов: «Мне известны многочисленные связи Берия со всевозможными случайными женщинами. Мне известно, что через некую гражданку С. (разрешите мне фамилии не упоминать) Берия был знаком с подругой С., фамилию которой я не помню. Работала она в Доме моделей… Кроме того, мне известно, что Берия сожительствовал со студенткой Института иностранных языков Майей. Впоследствии она забеременела от Берия и сделала аборт. Сожительствовал Берия также с 18—20-летней девушкой Лялей… Находясь в Тбилиси, Берия познакомился и сожительствовал с гражданкой М. После сожительства с Берия у М. родился ребенок… Мне также известно, что Берия сожительствовал с некой Софьей. По предложению Берия через начальника санчасти МВД Волошина ей был сделан аборт. Повторю, что подобных связей у Берия было очень много.

По указанию Берия, вел список женщин, с которыми он сожительствовал (смех в зале). Впоследствии, по его предложению, я этот список уничтожил. Однако один список я сохранил. В этом списке указаны фамилии… более 25 таких женщин. (Список, о котором говорит Саркисов, обнаружен.) Год или полтора назад я совершенно точно узнал, что в результате связей с проститутками он заболел сифилисом. Лечил его врач поликлиники МВД Ю. Б., фамилию его я не помню. Саркисов».

Антон Владимирович Антонов-Овсеенко вспоминал: «Супруга Берия, Нино Теймуразовна, была приветлива и скромна, по тифлисским улицам ходила пешком, сына воспитала добрым, честным. Судьба матери оказалась незавидной. Она не могла не слышать о грязных похождениях супруга, об этом говорил весь Тифлис, но Нино Берия мужественно несла свой горестный груз и никому не жаловалась».

Тадеус Уиттлин в книге «Комиссар» писал следующее: «Находясь в конце 20-х годов в Абхазии, Берия жил в роскошном специальном поезде, в котором он приехал в Сухуми. Поезд стоял на запасных путях, на некотором расстоянии от здания станции, и состоял из трех пульмановских вагонов: спальни, салон-вагона с баром и вагона-ресторана.

В тот вечер, когда Берия собирался отправиться в Тбилиси, около станции к нему подошла девушка лет шестнадцати, среднего роста, с черными глазами и сдобной комплекции.

Девушка приехала из родной мингрельской деревни, соседствовавшей с деревней Мерхеули, откуда родом был сам Берия. Она просила его заступиться за ее арестованного брата.

Берия заметил красоту девушки. Якобы желая получить дополнительные детали о брате, он пригласил ее в поезд, но не в салон и не в ресторан.

В спальном купе Лаврентий приказал девушке раздеться. Когда она, испуганная, хотела убежать, Берия запер дверь. Затем он ударил ее по лицу, скрутил руки за спиной, толкнул на кровать, навалился на нее всем телом.

Девушка была изнасилована.

Берия продержал девушку всю ночь. На следующее утро он приказал своему ординарцу принести завтрак на двоих. Перед тем как уехать по делам, Лаврентий снова запер свою жертву. Берия был покорен свежестью и очарованием этой девушки, он также понял, что она именно тот тип, который полностью соответствует его чувствительности. Она была молода и невинна, но выглядела созревшей. Она была скромна, изящна, но ни в коем случае не худа. У нее были маленькие груди, большие глаза, излучавшие добрый свет, и пухлый чувствительный рот.

Было бы глупо с его стороны отказаться от такого создания природы. Берия провел еще несколько дней в Сухуми, проверяя выполнение пятилетнего плана 1928–1933 годов в деле строительства местных дорог и шоссе, нового жилья, больниц и школ. Все это время он держал свою маленькую пленницу запертой в поезде».

12 октября 1960 года влиятельная американская газета «Нью-Йорк таймс» поместила на первой полосе снимок советского лидера Никиты Хрущева на сессии ООН с ботинком в руках и комментарий: Россия вновь угрожает миру, на этот раз — ботинком своего вождя.

История эта давно стала легендой. Ее пересказывали на разные лады, а американская пресса называла несколько причин шокирующей выходки Хрущева: выступление британского премьер-министра Гарольда Макмиллана, вопрос о принятии Китая в ООН, обсуждение советского вторжения в Венгрию, местонахождение штаб-квартиры ООН, отставка ее генерального секретаря Дага Хаммаршельда…

В семье Хрущевых знают об импульсивном характере знаменитого родственника и убеждены: ботинок в руках Никиты Сергеевича появился совершенно случайно. По семейной версии, вначале Хрущев выражал возмущение, стуча кулаками. В это время у него с руки слетели часы. Нагнувшись за ними, Никита Сергеевич извлек на всеобщее обозрение свою туфлю и стал колотить ею, убеждая собравшихся в собственной правоте…

Внук Хрущева — тоже Никита Сергеевич — помог сотруднику редакции отыскать историческую реликвию. На первый взгляд невыполнимая задача решилась просто. Оказалось, что все вещи своего предка Хрущевы хранят в сарае на подмосковной даче. Переворошив за пару часов гору старых шмоток, Никита так ничего и не нашел. Каково же было его удивление, когда он увидел исторические туфли деда на ногах матери. Они тут же были конфискованы и помещены в семейный музей, где их (заодно с внуком) и запечатлел наш фотограф.

Никита вспоминал, что, несмотря на всю сложность характера, дед был требовательным и справедливым, и в качестве примера привел случай, когда знаменитый предок заставил его красить трубы для теплицы. При этом процесс покраски Хрущев контролировал лично — на дух не переносил бездельников. В быту ниспровергатель культа личности был непритязателен: любил украинский борщ, вареную рыбу, мог выпить, а мог и покрыть собеседника матерком.

Говоря о своей отставке, Хрущев произнес историческую фразу: «Они смогли меня снять простым голосованием». Он стал первым и единственным руководителем в истории СССР, который покинул свой пост не посмертно, а в соответствии с демократическими процедурами. Горбачев не в счет, вместе с Михаилом Сергеевичем «в расход» отправилась и одна шестая часть суши.

Никита Сергеевич был действительно человеком неординарным. Американские лингвисты, например, до сих пор выясняют гносеологические корни выражения «Я вам покажу кузькину мать!», как известно, сопровождавшего башмачные манипуляции. Что ж за страшная такая мать у «Кузьки», если ею пугают Америку. Русские ядерщики на расспросы американских филологов ответили достойно: «кузькиной матерью» они назвали самую мощную советскую бомбу, вскоре испытанную на Новой Земле…

Ботинок, которым Никита Сергеевич стучал в ООН, конечно же, значительно уступает по разрушительной силе «кузькиной матери». Цена их тоже несопоставима. Мы попытались выяснить, сколько же может стоить самый знаменитый «экспонат» эпохи «холодной войны».

По словам экспертов лондонского аукциона «Сотбис», предметы личного гардероба продаются нечасто. Тем не менее в 1994 году пиджак короля рок-н-ролла Элвиса Пресли был продан за тысячу английских фунтов, космический шлем Джеймса Бонда — за сто тридцать. Первоначальная цена хрущевского ботинка, если будет доказана его подлинность, может составить две-три тысячи фунтов стерлингов. Хотя конечную цену определит только аукцион.

Во сколько бы ни оценили этот лот коллекционеры, он уже навсегда вошел в историю. Кстати, некоторые утверждают, что гнев Хрущева был вызван филиппинским представителем, который на предложение советской делегации принять резолюцию о деколонизации стран Азии и Африки ответил встречной инициативой: включить в список колониальных стран государства Восточной Европы. За что тут же получил от Никиты Сергеевича прозвище «лакея мирового империализма».

Прощаясь с участниками того международного форума, Хрущев извинился: «Я обидел филиппинского делегата. Он обидел меня. Он старый парламентарий, а я — молодой. Непал тоже преподал нам хороший урок парламентаризма. А кстати, в Непале есть парламент? Когда вернусь домой, выясню этот вопрос с помощью географического справочника. Но это неважно. До свидания. Спасибо».

Вернулся домой Хрущев крайне оживленным. Спросил своего помощника Олега Трояновского: «Вы там не были? Такая умора была! Пока мы в меньшинстве, нужно всеми способами давать о себе знать. Но это ненадолго, скоро мы окажемся в большинстве».

Охранявший генерального секретаря Владимир Медведев вспоминал:

«Начальником охраны Брежнева был Александр Яковлевич Рябенко, он в 1938 году возил Леонида Ильича на «бьюике». Рябенко в 1973 году сделал меня своим заместителем…

Все годы своего правления руководитель Чехословакии Гусак был для Брежнева самым близким и верным товарищем. Леонид Ильич оставался ему верен в ситуациях критических, о которых и теперь мало кто знает. У Гусака в катастрофе погибла жена, он очень тяжело переживал, и до Москвы дошли сведения, что Гусак запил. Брежнев вынужден был отправиться в Прагу, чтобы поддержать друга. Как раз накануне этой поездки он во время охоты дважды прицелом винтовки ранил самого себя, тяжело, в кровь, разбив сначала бровь, а затем и переносицу. На второй день наша делегация должна была посетить пражское метро. Гусак ждал нас у входа в метро, когда он двинулся навстречу, все увидели, что он совершенно пьян. Леонид Ильич расцеловался с Гусаком и сам же, не без труда, удержал его в вертикальном положении. Представьте себе двух целующихся, обнимающихся коммунистических лидеров. Один — совершенно пьян, у другого — разбиты бровь и переносица. После обеда часа два поговорил с Гусаком, и после разговора тот «завязал» и, как говорят, пил только пиво.

…Американские коллеги никогда бы не справились с нашими обязанностями. Теория сопровождения охраняемого существует для охраны нормальных, здоровых лидеров, мы же опекали беспомощных стариков, наша задача была — не дать им рухнуть и скатиться вниз по лестнице. По Берлину Брежнев и Хонеккер ехали стоя в открытой машине на глазах всего мира, и ни одна душа не видела, что я распластался на дне машины, вытянул руки и на ходу, на скорости держу за бока, почти на весу, грузного Леонида Ильича. Американские коллеги никогда не держат на торжественных церемониях шляпу, портфель или бумаги своего шефа. Им не надо следить за исправностью весов своего шефа, чистить ему множество охотничьих ружей, прочищать мундштуки и по ночам обкуривать шефа, которому курить нельзя, но подышать дымом хочется, не надо набивать карманы запасом различных очков шефа с наклейками «для дали», «для чтения», «для доклада». У русских правителей телохранители всегда были еще и няньками.

В ноябре 1974-го, когда обнажилась слабость к подаркам и наградам, Брежнев пристрастился к снотворным, «лечил» себя бесконтрольно. Мы, охрана, пытались его удержать, сражаясь за каждую лишнюю таблетку, но Чазов не смел перечить генсеку и легко ему покорялся. Начались попытки подменять настоящие таблетки «пустышками». Затем кто-то из членов Политбюро посоветовал Леониду Ильичу запивать лекарства водкой, дескать, так лучше усваивается. Выбор пал на «зубровку», и она стала для него наркотиком, нам приходилось разбавлять «зубровку» кипяченой водой. Он после выпитой рюмки настораживался: «Что-то не берет». Чтобы упорядочить прием лекарств, придумали постоянный медицинский пост при генсеке. Одна из медсестер, как на грех, оказалась молодой и красивой, установила с Брежневым «особые отношения», и он решил: «Пусть будет одна». Медсестра сперва держалась тихонько, но быстро стала полной хозяйкой, садилась за стол с членами Политбюро, в ее присутствии обсуждались международные проблемы, даже Андропов просил Чазова убрать эту даму, но Чазов уклонялся: «Вряд ли председатель КГБ должен заниматься такими мелкими вопросами, как организация работы медсестер». Муж этой медсестры, несомненно укоротившей вольной выдачей таблеток жизнь генсеку, из капитана превратился в генерала и погиб в дорожной аварии в 1982 году — в год смерти Брежнева. В конце концов ее удалось удалить, для этого проводилась целая операция с участием руководства КГБ, Министерства внутренних дел и Минздрава. Не медсестра, а Мата Хари!

…Виктория Петровна не раз заводила разговор: «Леня, может, ты уйдешь на пенсию? Тяжело тебе уже. Пусть молодые…» Он отвечал: «Я говорил, не отпускают». Это было правдой. Один из ближайших сотрудников Брежнева Александров-Агентов свидетельствовал, что только за последние годы Леонид Ильич дважды ставил вопрос о своей отставке, но старцы Политбюро его не отпускали, многие из них выглядели не менее жалко.

Разваливался Черненко, также принимавший большие дозы снотворного. Брежнев завел разговор о своем скверном сне, Константин Устинович машинально пробормотал: «Все хорошо, все хорошо». Брежнев вскипел, выругался и крикнул: «Что ж тут хорошего? Я спать не могу!» Черненко словно очнулся: «A-а, это нехорошо!»

И так почти каждый. После переговоров в Польше спускаемся по большой лестнице, вдруг — шум, оглянулся: Председатель Совета Министров СССР Тихонов падает, покатился вниз боком по парадным ступеням до самого низа, прокатился по полу и остановился только уткнувшись в ноги Громыко. Я объяснил Брежневу: «Николай Александрович «загремел».

Сам Громыко при вручении Леониду Ильичу очередной Звезды Героя вдруг стал заваливаться, с одной стороны его плечом прижал Андропов, с другой — еще кто-то, так и вынесли, сжатого с двух сторон.

Один из руководителей страны в перерыве важного совещания заснул в туалете, встревоженная охрана сорвала дверь.

У Кириленко, третьего лица партии, началась атрофия головного мозга, но он работать продолжал, не раз Брежневу звонил: «Леонид, здравствуй, это я, Андрей». — «Слушаю, слушаю тебя, Андрей». — «Ты знаешь… — и долго молчал. — Извини, вылетело из головы». — «Ну ничего. Вспомнишь — позвони».. Его не раз пытались отправить на пенсию, но он заверял, что полон сил и готов приносить пользу Родине…»

Л. И. Брежнев, как известно, родился в городе Каменском (с 1936 года — Днепродзержинск) на Украине. Дед Л. И. Брежнева — Яков Брежнев, металлург-сталелитейщик из-под Курска, приехал в Каменское вместе с семьей вскоре после того, как здесь была задута первая домна. Он стал работать в прокатном цехе. Как только подрос его сын Илья, отец взял его к себе в цех. Через несколько лет Илья Яковлевич женился на одной из местных красавиц, восемнадцатилетней Наталье. 19 декабря 1906 года в их бедном глинобитном доме родился первый сын — Леонид. Позднее родились сначала второй сын — Яков, а потом и дочь.

Отец был почти весь день занят на заводе, и главным воспитателем маленького Леонида стала мать — Наталья Денисовна.

Наталья Денисовна дожила до девяноста лет. Она была скромной женщиной. Сам Брежнев рассказывал позднее, что его мать ни за что не хотела переезжать в Москву и жила в небольшой квартире в Днепродзержинске вместе с семьей своей сестры. Она стояла в очередях в магазине, вечерами любила поговорить с соседками, сидя на скамейке возле дома.

Лишь после того, как Брежнев сделался Генеральным секретарем ЦК КПСС, его восьмидесятилетней матери пришлось все же переехать в Москву. Она не слишком хорошо понимала сложные обязанности сына, а его образ жизни и вся московская суета были ей явно не по душе. Не могли ей понравиться ни склонная ко всякого рода авантюрам дочь Брежнева Галина, ни его легкомысленный и часто нетрезвый сын Юрий. На этой почве и родился, по-видимому, один из многочисленных анекдотов о Брежневе:

— Пригласил как-то Л. И. в гости свою старую мать из небольшого поселка на Украине, где она прожила всю жизнь. Брежнев показал ей не только свою квартиру, но и роскошные дачи под Москвой и в Крыму, свои охотничьи домики, коллекцию золота и драгоценностей.

— А ты не боишься, Леня, — вдруг спросила его мать, удивленная всей этой роскошью и богатством. — Вдруг придут к власти большевики?..

Галина Брежнева, можно смело судить, ничего не боялась.

Жизнеописание ее скандального времяпрепровождения, вышедшее из-под пера Р. Медведева, долгое время блуждает по самиздатам, передается из рук в руки в перепечатанном на машинке виде, со временем обретает место и под обложкой отдельного издания. Краткая история жизни Галины Брежневой в изложении Р. Медведева (таким было состояние дел в «перестроечное» время) выглядит следующе…

Этой женщине сейчас 58 лет, но на вид ей можно дать все 70. Ее покинули все друзья и знакомые. Она мало общается со своими родственниками. Она живет на большой даче в поселке Жуковка под Москвой, которую ей построили за бесценок по распоряжению отца. Невероятно растолстевшая и неопрятно одетая, она редко выходит из дома.

Ее муж — еще недавно всесильный генерал, которому подчинялась вся милиция Советского Союза, смещен со всех партийных и государственных постов и арестован. В следственной тюрьме Лефортово он дает показания. Он знает очень много, и эти показания могут бросить тень не только на него самого.

Его жену уже дважды подвергли принудительному лечению от алкоголизма, но женский организм очень плохо поддается такому лечению. Она и сейчас почти всегда пьяна. В Москве говорят, что иногда по ночам эта женщина выходит из дверей своей большой дачи с лопатой в руках, чтобы проверить, сохранились ли на участке зарытые ею в разное время драгоценности. Она не читает газет и журналов и плохо понимает, что за «перестройка» происходит в нашей стране, где она так вольготно и весело вела полную приключений и авантюр жизнь.

Еще в школе Галина отличалась дерзким и своенравным характером, и ее не интересовала политика и политическая карьера, которой занимался ее отец.

Некоторое время она училась на литературном факультете Кишиневского университета. Но науки мало интересовали Галину. Одна из ее сокурсниц вспоминает, что сам первый секретарь ЦК Молдавии Л. Брежнев приходил в университет и просил студенток из ее группы повлиять на его дочь и хотя бы убедить ее вступить в комсомол. «Очень нехорошо, — откровенно признавался Брежнев, — я возглавляю партийную организацию всей республики, а моя дочь не хочет стать комсомолкой».

Но Галину не занимала комсомольская работа.

В 1951 году в Кишинев приехал на гастроли передвижной цирк «Шапито». Галина ходила на все его представления. Она увлеклась Евгением Мила-евым, молодым силачом и акробатом, который держал на себе пирамиду из десятка людей. Вскоре цирк уехал из Кишинева, но вместе с цирком, бросив университет, уехала и Галина. Милаев стал ее первым мужем, и она вернулась в семью отца лишь через год, но с маленькой дочкой, заботу о которой взяла на себя жена Брежнева — Виктория. Галина жила с Милаевым всего 8 лет, но развелись из-за постоянных ссор, в которых родители Галины неизменно брали сторону ее мужа.

Брежнев и его жена привязались к своей внучке и сохранили добрые отношения с ее отцом, который перестал выступать на арене, получил звание заслуженного артиста РСФСР, потом и народного артиста СССР. Бывший акробат стал даже Героем Социалистического Труда и директором Московского цирка на проспекте Вернадского. В 1983 году он умер.

Галина рассталась с Милаевым, но не с цирком, где теперь у нее было много поклонников и друзей.

Только один раз — в 1960 году, когда Брежнев стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР, он взял с собой не только жену, но и 32-летнюю дочь в официальную поездку по Югославии. Но ее поведение и экстравагантные костюмы привлекли слишком большое внимание прессы, и Л. Брежнев больше никогда не брал с собой дочь на официальные визиты в другие страны.

Но Галина не перестала и после этого ездить за границу. При покровительстве начальника управления всех цирков страны Анатолия Колеватова Галина ездила за границу с самыми различными цирковыми труппами и, конечно, инкогнито. Обычно, ее оформляли в качестве гримерши. И никто в других странах не знал, что под личиной скромной служащей скрывается дочь Брежнева. Конечно, она не платила Колеватову тех взяток, которые ему давали другие артисты. Она одаривала семью Колеватовых своим покровительством.

Очередным увлечением 35-летней Галины стал 20-летний Игорь Кио. Сын знаменитого иллюзиониста Эмиля Ренарда, принявшего цирковую фамилию Кио. После смерти его сыновья Эмиль и Игорь унаследовали цирковую аппаратуру и его номер.

Роман Галины и Игоря развивался быстро. И вскоре они решили пожениться. На одном южном курорте они явились в местное отделение для регистрации брака и потребовали оформить их отношения. Но в СССР запрещается немедленная регистрация брака. Жених и невеста должны вначале подать заявление и пройти «исполнительный срок». Однако заведующая ЗАГСом не решилась перечить властной и грубой дочери Брежнева и объявила Галину и Игоря Кио мужем и женой.

Когда это известие достигло Брежнева, он был разгневан. Вскоре на ближайшем аэродроме приземлился самолет, несколько крепких мужчин сели в машину и поехали к вилле, в которой жили счастливые молодожены. Галине предложили немедленно вернуться в Москву. Игоря Кио вызвали в местное отделение милиции, и вскоре он получил новый паспорт, где не было никакой регистрации брака. Брак этот был аннулирован как незаконный, а заведующая ЗАГСом была не только снята с должности, но и наказана по суду за нарушение закона.

Вообще Брежнев пытался держать свою дочь в строгости. В Москве она должна была жить с отцом и матерью, и Леонид Ильич решительно отказался «подарить» Галине отдельную квартиру. Он заставил ее работать в Агентстве печати «Новости» и даже вести научную работу.

В промежутках между своими увлечениями Галина даже сумела защитить диссертацию и стать кандидатом филологических наук. Впрочем, удивляться этому нечего, Брежнев через несколько лет удостоился Ленинской премии за «выдающиеся» достижения в литературе.

Галина не долго горевала о своей разлуке с И. Кио. Она познакомилась с 32-летним подполковником милиции, который, правда, был женат и имел двоих детей, был на 7 лет моложе Галины. Однако желание стать зятем Брежнева оказалось у подполковника Чурбанова сильнее любви к своей семье, и вскоре он стал третьим мужем Галины. На этот раз отец был доволен. Мужем дочери стал не циркач, не акробат, не клоун, не иллюзионист, а крепкий милицейский офицер, и Брежнев надеялся, что Чурбанов сможет обуздать его своенравную дочь.

На этот раз Леонид Ильич расщедрился — молодожены получили отдельную квартиру в Москве. Им построили отдельную дачу недалеко от дачи отца. Но надежды Чурбанова оправдались только в одном отношении — он стал делать карьеру. Уже в 1970 году он стал одним из руководителей Политотдела МВД СССР. В 1977 году — пост заместителя, а в 1980 году — первого зам. министра внутренних дел СССР. Министром внутренних дел был, как известно, Щелоков, один из ближайших друзей Брежнева еще со студенческих лет. Менее чем за 20 лет Чурбанов из подполковника стал генерал-лейтенантом, его власть была огромна, но она не распространялась на его жену, которая очень скоро перестала считаться со своим мужем и завела себе новых друзей.

Главным из них был молодой цыган и артист Борис Буряце. Один из знакомых мне артистов рассказывал:

— Я видел первый раз Галину Брежневу в 1977 году в Доме творчества театрального общества (ВТО) в Мисхоре в Крыму. Она приехала туда с дачи отца к своему любовнику В. Буряце, цыгану. Ему было тогда 29 лет, он закончил отделение музыкальной комедии ГИТИСа. У него был неплохой тенор, но весьма слабые актерские данные. Это был красивый брюнет с серо-зелеными глазами, довольно полный для своего возраста. У него были весьма изысканные манеры и утонченные вкусы в еде, одежде, музыке. Носил он джинсы, джинсовую широкополую шляпу. На безымянном пальце сверкал перстень с огромным бриллиантом, а на шее — толстая крученая золотая цепь, которую он не снимал даже купаясь в море. Он появлялся на пляже в коротком махровом халате. Иногда он читал, но чаще играл в карты с несколькими знакомыми и с младшим братом Михаилом 25-ти лет.

Борис жил в двухкомнатном номере-люксе с отдельным душем, телевизором и холодильником. На столе стояла черная икра в больших жестяных банках, мясо; шашлыки готовились тут же, подавался только что испеченный хлеб, языки, раки, виноград, арбузы, шампанское и водка. Все эти недоступные рядовому отдыхающему деликатесы в неограниченном количестве поставлялись ему Галиной Брежневой-Чурбановой, которая приезжала изредка с шофером Валерой на белой «Волге».

Приехать ей было, видимо, сложно, и она была вынуждена хитрить, так как отец всячески старался блюсти честь дочери, уже ставшей к тому времени бабушкой. Галина была грузной, высокой женщиной, которую при всем желании нельзя назвать красивой. У нее были грубые, крупные черты лица, очень напоминавшие отцовские, темные волосы, забранные в пучок и темные густые брови. На пляж она ходила в длинном, до полу, шелковом халате. В свою речь, она часто вставляла матерные слова.

Отношения Бориса и Галины были странными. По его словам, их связь началась когда ему не было еще 20 лет. Вряд ли он любил эту женщину. Но Галина, казалось, была влюблена в своего цыгана, причем страсть ее была властной, изнуряющей и утомительной. Она ревновала Бориса, устраивала ему сцены — зачастую только из-за того, что он зашел куда-то, не предупредив ее, вместо того, чтобы целый день ждать звонка. О женитьбе Бориса на какой-либо из знакомых не могло быть и речи — он был обречен на роль вечного любовника стареющей и своевольной «мадам».

«Мадам» — так называл Галину брат Бориса — Михаил. Это был удивительно красивый и высокий парень с несколько грубоватым лицом, кареглазый и темноволосый, очень похожий на актеров, играющих в Голливуде роли добрых индейцев. Он был не особенно умен и не слишком развит, но это был добрый парень, страшно скучавший в номере-люкс Дома творчества ВТО. Желающий лишь послушать музыку, подцепить на пляже какую-нибудь девчонку, он, когда становилось совсем невмоготу, просто напивался дармовой водки, ящиками стоявшей в комнате.

Напившись, он мрачнел и позволял себе презрительно отзываться по поводу «мадам», которую он явно ненавидел.

Борис был гораздо более умным и изощренным человеком. Он был скрытен и хитер, тактичен и вежлив. Пил он только шампанское и всегда держал себя в руках. Галина была крайне раздражительна, так что Борису, напротив, нужна была сдержанность.

Своего 40-летнего мужа-генерала она презирала и могла закатить истерику только потому, что Борис напоминал ей, что пора уезжать, дабы не огорчать папу и маму. Галина называла родителей «двумя одуванчиками», что мешало ей восхищаться их преданностью друг другу и взаимной заботой.

Иногда она говорила об отце, который, несмотря на возраст и болезни, каждый день купался в Черном море: «О нем все болтают, но все-таки он борется за мир. Он искренне хочет мира».

Напившись, она говорила: «Я люблю искусство, а мой муж — генерал».

Борис Буряце жил в Москве в большой кооперативной квартире в доме по улице Чехова, недалеко от театра кукол Образцова. Комнаты были роскошно отделаны не без участия Галины. В них было много редчайших икон и антиквариата. У Бориса было множество дорогих бриллиантов, и друзья называли его иногда между собой «Борисом Бриллиантовым». Давно прошли времена, когда, появившись в Москве в цыганском театре «Ромен», он скромно жил, снимая комнату в чужой квартире. Теперь он работал в Большом театре сначала стажером, потом артистом, хотя он вряд ли выходил на сцену с другими артистами. Дружба с Г. Брежневой делала Бориса влиятельным человеком, хотя некоторые его связи уходили куда-то далеко в недра полуподпольного или даже подпольного мира Москвы.

В его квартире часто собирались компании друзей Бориса и Галины, и угощение здесь было изысканнее, чем в Крыму. Это было и неудивительно. Одним из ближайших друзей Галины был Ю. К. Соколов — директор Московского гастронома № 1, или Елисеевского магазина, как его называют москвичи. Гулянки затягивались, и Галина все чаще и чаще оставалась ночевать у Бориса. Часов в 11 утра она, небрежно одевшись, спускалась в расположенную рядом парикмахерскую, куда Московское управление бытобслуживания направляло своих лучших парикмахеров.

Рассказывали, что Б. Буряце был своим человеком и в резиденции посла Румынии в СССР, жена которого также была цыганкой.

Несомненно, что Юрий Чурбанов даже по долгу своей милицейской службы знал о Борисе Буряце, его образе жизни и его друзьях. Несколько раз Бориса жестоко избивали, и не только брату, но и дружкам приходилось его охранять. Но он просто уже был не в состоянии изменить свой образ жизни, он лишь сменил золотую цепь на большой платиновый крест с бриллиантами, и Чурбанову пришлось как-то смириться с капризами и прихотями своей жены, ибо, потеряв жену, он мог потерять и благосклонность ее отца.

Кроме молодых мужчин, у Галины была еще одна страсть — бриллианты. Она следила за поступлением лучших бриллиантов в московские ювелирные магазины и скупала самые дорогие. Однажды один богатый кавказец хотел купить в ювелирном магазине очень дорогое бриллиантовое кольцо. «Это кольцо не продается, — сказала ему заведующая. — Это имущество магазина, это для рекламы». Но через несколько дней кавказец обнаружил, что приглянувшееся ему кольцо уже не выставляется. «Этот бриллиант купила сама Г. Брежнева».

Когда у Галины не хватало денег, она оставляла расписки, и немало таких расписок лежало в сейфах магазинов. Но чаще всего деньги у Галины были и в больших количествах. Она получала их от отца и мужа. Не слишком велика была ее служебная ставка. Она работала теперь в Министерстве иностранных дел в отделе, который должен был организовывать отдых для дипломатов и особенно для жен дипломатов, скучающих в Москве. Немало денег привозили Галине в качестве подарков из разных республик. Даже не обращаясь к отцу или мужу, она смогла оказать своим «визитерам» свою помощь — иногда в назначении на какой-нибудь пост, иногда даже и в освобождении от уголовного преследования.

Но главный доход и Галине, и ее приятельнице — жене министра внутренних дел Н. Щелоковой, давала простая спекуляция бриллиантами. Как известно, с конца 60-х до начала 80-х цены на бриллианты и золотые изделия повышались не менее трех раз. Быстро росли в 70-е годы мировые цены на золото и драгоценности. Существовал строгий порядок: за несколько дней до повышения цен ювелирные магазины прекращали торговлю. Но еще раньше чем закрывались на «учет» ювелирные магазины, Галина и ее компаньонки покупали бриллианты и другие украшения на сотни тысяч рублей. Вскоре после повышения цен на купленные ими бриллианты менялись товарные ярлыки, и эти «камешки» снова поступали в продажу. На руках у Галины оставались все ранее истраченные деньги. После строительства в Москве большой ювелирной фабрики по ул. Лавочкина Галина стала заказывать здесь украшения с бриллиантами по приготовленным ей лучшим эскизам. И здесь, на фабрике, она нередко оставляла вместо денег расписки.

…В самом конце 1981 года советский цирк отмечал свой праздник. На красочное представление собрались все «звезды» и все избранные любители цирка. Жена Колеватова — артистка Лариса Пашкова, жена Щелокова и Галина Брежнева одели свои лучшие украшения. И все же ни у кого не оказалось таких больших и красивых бриллиантов, как у народной артистки СССР, знаменитой дрессировщицы Ирины Бугримовой. Ее коллекция, о которой мало кто знал в Москве, была, вероятно, лучшей в стране коллекцией. Драгоценности Бугримовой достались в наследство от родителей, и многие из них числились в специальных карточках, которые находились в ювелирных магазинах. 70-летняя артистка явно поторопилась одеть на себя фамильные драгоценности.

…Поздно вечером 30 декабря 1981 года к высотному дому на Котельнической набережной, где жила артистка, подъехала машина, и трое мужчин внесли в подъезд огромную елку. Бугримовой еще не было, и дежурный по подъезду сказал это хорошо одетым людям. «Это подарок, — ответил один из них. — Мы поставим елку у двери и уедем». У знаменитых артистов много поклонников, склонных к экстравагантности, и поэтому дежурный пропустил «гостей». Посетители, однако, долго не возвращались, и это вызвало тревогу у дежурного. Он поднялся на лифте к квартире дрессировщицы. Елка стояла у дверей, но трое мужчин исчезли. У высокого дома, где живет Бугримова, есть парадный и закрытый, «черный» ход, который на этот раз оказался открытым. По звонку дежурного быстро приехала опергруппа милиции. Вызвали и Бугримову. Все ее вещи были на месте, но знаменитая коллекция исчезла, не сработала и установленная сигнализация. Было очевидно, что здесь побывали профессионалы высокого класса. Продать бриллианты Бугримовой в СССР было бы нелегко, и среди многих срочных мер, предпринятых немедленно созданной опергруппой, состоящей из сотрудников уголовного розыска КГБ, было установление особых контрольных пунктов во всех международных аэропортах. Успех пришел неожиданно быстро. Через три дня после ограбления в Шереметьевском аэропорту был задержан гражданин, в полупальто которого были зашиты три крупных бриллианта из коллекции Бугримовой. А через несколько дней банда профессионалов, очистившая квартиру артистки, оказалась за решеткой.

Среди советских руководителей и их жен немало людей, увлеченных в те времена собиранием бриллиантов. Но они совсем не хотели, чтобы их коллекции попадали к грабителям.

Следствие шло быстро, и у следователей появились подозрения также и в отношении Б. Буряце. Это, однако, могло только обрадовать Ю. Чурбанова, и он не стал брать под защиту любовника жены. В квартире Бориса был проведен обыск, и результаты обыска только усилили подозрения. Буряце был вызван на допрос. Он не особенно беспокоился, так как раньше Галина всегда выручала его из трудных’ ситуаций, а как-никак у власти стоял еще ее отец. Буряце надел норковую шубу, норковые сапоги, взял с собой маленькую собачку и уехал на «Мерседесе» в Лефортово, в следственное управление КГБ. Но по окончании допроса Борису заявили, что он арестован и что он имеет право сообщить об этом родственникам. Прежде чем отправиться в камеру, Борис позвонил не брату Михаилу, а Галине Брежневой, но она даже не знала, что ему ответить от возмущения и растерянности. Как и следовало ожидать, на следствии по делу Бориса много раз всплывали имена и Галины Брежневой, и ее друзей — Колеватовой, жены Щелокова и других, которых даже допрашивать без санкции Политбюро никто не решался.

Все эти события находились под контролем первого заместителя председателя КГБ генерала Семена Цвигуна — свояка Брежнева (они были женаты на родных сестрах). Поэтому Андропов поручил Цвигуну обсудить сложившуюся ситуацию с Сусловым, вторым лицом в Секретариате ЦК и Политбюро. До сих пор не известны подробности их явно не дружественного разговора. Не вполне уравновешенный человек, склонный и ранее к депрессивным состояниям, Семен Цвигун, вернувшись от Суслова домой, принял ампулу с цианистым калием. Это произошло 19 января 1981 года, а 21 января в газетах появился необычный некролог. Его не подписали ни Брежнев, ни Суслов, ни Кириленко, тогда еще главные члены Политбюро. Под некрологом стояли подписи Андропова, Горбачева, Устинова, Черненко, а также всех членов Коллегии КГБ. Лишь впервые мы узнали фамилии этих людей.

События январских дней сказались и на здоровье 80-летнего Суслова. У него случился инсульт, и он умер через несколько дней после похорон Цвигуна.

В день похорон Суслова был арестован Колеватов и некоторые из его ближайших сотрудников.

По Москве в эти дни циркулировало много слухов, которые взбудоражили и иностранных корреспондентов; конечно, они не смогли получить никаких подробностей о деле Б. Буряце, им не позволяли даже приблизиться к дверям его квартиры. Везде стояла охрана, а гласность не была в то время нормой нашей жизни. Многие из корреспондентов хотели получить в фотохронике ТАСС фотографию Галины Брежневой. Вначале все получили отказ, но потом корреспондентам выдали фотографию всей семьи Брежнева.

Громыко перевел Галину на работу в архив МИДа, чтобы не попадала на глаза вездесущим корреспондентам.

Через несколько месяцев, но еще при жизни Брежнева, был арестован И. Ю. Соколов. Только в квартире у него было найдено и изъято драгоценностей на миллион рублей. Однако немало ценностей было найдено и на его даче. В железных банках, закопанных на участке, пачки денежных купюр наполовину сгнили, но золото и драгоценности сохраняются, как известно, гораздо лучше гербовых знаков.

Арестованы были и многие друзья Брежнева. Все эти события скомпрометировали клан Брежнева и облегчили Ю. Андропову путь к власти. Даже на телеэкранах было видно, что на похоронах Брежнева от Галины не отходили ни на шаг два крепких охранника. Кое-кто явно опасался каких-либо эксцентричных выходок дочери покойного.

За 15 месяцев правления Андропова многие из перечисленных уголовных дел были завершены.

Соколова суд приговорил к расстрелу, Колеватова — к 15 годам заключения, Б. Буряце был осужден на 5 лет заключения. Ходили слухи, что он отравился плохой пищей, что умер во время «операции» по поводу аппендицита и т. д. Однако совсем недавно кончился пятилетний срок, и Буряце вышел на свободу из заключения и уже побывал в ресторане Театрального общества на ул. Горького. Вряд ли однако сможет он получить снова свою московскую квартиру. Он не стал наносить визит «мадам» Брежневой.

Н. Щелоков был снят со своего поста по требованию Андропова и скоро исключен из ЦК КПСС «за ошибки в работе». Против него было возбуждено уголовное дело. Жена Щелокова, ожидая худшего, покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры. После смерти Андропова К. Черненко попытался помочь своим недавним друзьям. Следствие против Щелокова было прекращено, и он получил назначение на почетный пост Министерства обороны СССР.

Галина Брежнева снова начала появляться в обществе и даже была приглашена 8 марта 1984 года на большой государственный прием в Кремле по случаю 8 Марта. По личной просьбе Громыко Галине Брежневой была установлена персональная пенсия, так как работать она не могла. Однако власть больного Черненко очень скоро стала слабеть, тогда как органы КГБ продолжали раскрывать все новые и новые преступления, в которых был замешан как Щелоков, так и некоторые влиятельные люди из недавнего окружения Брежнева.

Когда бывший министр внутренних дел узнал, что уголовное дело против него вновь возбуждается, он одел парадную форму генерала армии со всеми орденами и медалями, потом зарядил свое охотничье ружье и выстрелил себе в рот.

Еще через несколько месяцев умер Черненко, и Галина Брежнева потеряла последнюю надежду как-то поправить свои дела.

Ее брат, Юрий Брежнев, хронический алкоголик, который тем не менее был и членом ЦК КПСС и зам. министра внешней торговли СССР, потерял скоро все свои посты и отправился на пенсию, хотя ему еще не исполнилось 60 лет.

Был понижен в должности, а потом арестован Ю. Чурбанов. Все его имущество взято под контроль до конца следствия. И, как можно предполагать, будет скоро конфисковано. Галина Брежнева оставленные ей платья и шубы сейчас продает, жалуясь на «бедность». Хотя в стране ведется строгая борьба с алкоголиками, Галину можно иногда видеть с полной сумкой водки. Она с трудом несет ее домой. Сладкая жизнь — для нее кончилась навсегда…

Спустя три с половиной десятилетия скандально известное имя Джудит Экснер продолжает по-прежнему вызывать интерес у американцев. Дело в том, что с 1960 по 1962 год Джудит не просто была одной из многочисленных любовниц Джона Фитцджералда Кеннеди, но, по ее собственному признанию, еще и его «уполномоченной» по связям с чикагским «крестным отцом» Сэмом Джанканой. В ту пору американский президент вынашивал планы ликвидации Фиделя Кастро, причем не силами ЦРУ, а руками мафии. В 1975 году сенатская комиссия по расследованию связей между властей предержащими и преступным миром вызвала Джудит для дачи свидетельских показаний. Двумя годами позже из-под ее пера вышла автобиографическая книга «Джудит Экснер: моя история», опровергающая наиболее одиозные обвинения. Сегодня она объясняет появление этой книги страхом перед преследованиями. Но теперь Джудит Экснер, дни которой сочтены, больше не боится наемных убийц, и поэтому она рассказывает все. Всю правду о своей любви. Об их любви.

Спрятав под подушку револьвер, 7 марта 1960 года 2 5-летняя уроженка Калифорнии Джудит Кэмпбелл пребывала в ожидании в номере нью-йоркского отеля «Плаза». Сама мысль о том, что она собирается стать любовницей женатого человека, да к тому же политического деятеля, приводила ее в ужас. Нынешняя встреча была их первым любовным свиданием. Она сидела на самом краешке кровати, и, когда он, толкнув дверь, вошел в номер, ее охватило такое чувство вины, что ей немедленно захотелось убежать, спрятаться. Он понял ее состояние и повел себя ненавязчиво, предупредительно, а через короткое время даже засобирался уходить. Тогда она в каком-то порыве удержала его, коснулась его плеча и тихонько сказала: «Джек!» «Я не смогла его оттолкнуть, — рассказывает Джудит Экснер сегодня. — Когда он пускал в ход свое обаяние, то становился абсолютно неотразимым».

Встреча в «Плазе» стала началом не мимолетной интрижки, а пылкого романа, которому предстояло продлиться два с половиной года. Джудит и не подозревала, что была далеко не единственной любовницей 35-летнего президента Соединенных Штатов Америки. «Если бы мне стало известно, что в Белом доме он встречается с другими женщинами, я немедленно положила бы конец нашим отношениям», — уверяет она.

В официальную историю США ее имя вошло два года спустя благодаря весьма туманной статье всемогущего обозревателя Уолтера Уинчелла, появившейся в журнале «Лос-Анджелес икзэминер»: «Главной темой разговоров наших романтиков в политических кругах стала Джудит Кэмпбелл, известная в Палм-Спрингс и Беверли-Хилз». Что крылось за этими многозначительными намеками? Стремление первым сообщить сенсационную новость? Или предупреждение, а то и прямая угрозе? молодому и слишком самоуверенному президенту?

Долгих 13 лет американская публика ни слова не услышит о Джудит Кэмпбелл — вплоть до 1975 года, когда сенатская комиссия, призванная расследовать связи между властными структурами и мафией, вызовет ее для дачи свидетельских показаний. Джудит к тому времени вторично выйдет замуж и будет именоваться Джудит Экснер. Хорошенькая, если не сказать обворожительная, брюнетка лет сорока предстала перед сенаторами в качестве «друга» президента Кеннеди и одного из добровольцев, помогавших ему в проведении предвыборной кампании. По некоторым сведениям, на самом деле она была не кем иным, как связной между братьями Кеннеди и главарями мафии Сэмом Джанканой и Джонни Розелли, царившими соответственно в Чикаго и Лас-Вегасе в 60-е годы. Итак, ей выпала роль пробить первую брешь в «легенде Кеннеди». Неудивительно, что американцы хотели одного: забыть о ней как можно скорее.

И вот недавно она дала эксклюзивное интервью корреспонденту журнала «Вэнити фэйр» («Ярмарка тщеславия») Лиз Смит, которая имеет свою рубрику в 70 газетах, а также Барбаре Уолтерс, модной ведущей телеканала Эй-би-си. Более десяти лет подряд американская пресса изощрялась в иронических комментариях по поводу сей таинственной статистки истории, якобы внедрявшей мафию в Белый дом. Ее представляли то хищной пожирательницей мужчин, то глупенькой «девушкой по вызову», то новой Мата Хари, то одной из влиятельных персон мафии, получавшей жалованье у Джанканы и Розелли, а то и просто любительницей околобо-гемных тусовок, из тех, что слетаются в Голливуд, словно бабочки на огонь. Чего о ней только не писали! Не писали, может быть, одного: что она оказалась безвинной жертвой в истории, сочиненной мужчинами, облеченными властью, но не отягощенными совестью.

Опубликованная в 1977 году автобиография «Джудит Экснер: моя история», в которой она призналась, что была любовницей президента Кеннеди, также не способствовала улучшению ее репутации. Повествование это, сляпанное наскоро, пестрит вопиющими неточностями и едва прикрытой ложью. Однако следует признать, что в 1977 году у Джудит Экснер имелись очень веские основания не выдавать всей правды. В кругах, близких к мафиозным, тогда поговаривали: сделай она свои разоблачения — и за этим последует целая серия убийств, не исключая и ее собственного.

После того, как прервалась ее любовная связь с Кеннеди, ряды ее знакомых значительно поредели. Джек и Бобби пали под пулями убийц, Мэрилин Монро умерла в ту самую ночь, когда с ней виделся Бобби Кеннеди, «покровитель» Джудит Сэм Джанкана, сам оказавшийся под «покровительством» ФБР, был в 1975 году убит в собственной кухне, так и не успев выступить со свидетельскими показаниями перед сенатской комиссией. Еще через год в Майами нашли тело Джонни Розелли, утопленного в бетонном растворе, и понадобилось несколько дней, чтобы установить личность убитого. К печальному списку можно добавить и имя соперницы Джудит в сердце Дж. Ф. К. Мэри Майер, убийство которой на берегу Потомака в 1964 году не раскрыто до сих пор.

Но теперь и Джудит Экснер, все эти годы прятавшей у себя под подушкой револьвер, больше нет причин лгать. Она знает, что умрет не от пули убийцы, а совсем от другого. У нее рак груди, за последние несколько месяцев метастазы проникли в кости и легкие. И тогда она решила свести счеты с Историей. «Меня иногда обвиняли в том, что я скомпрометировала правление Кеннеди», — объяснила она Лиз Смит, которая в последние годы стала ее доверенным лицом. Я никогда не стремилась к этому. Я в жизни не приблизилась бы ни к Сэму Джанкане, ни к Джонни Розелли, если бы Джек Кеннеди специально не просил меня об этом. Мне было 26 лет, и я была влюблена. Разве могла я что-то заподозрить, если моими поступками руководил сам президент Соединенных Штатов? Я вовремя подвернулась ему под руку. Джек не хотел доверить ЦРУ ликвидацию Фиделя Кастро и решил обратиться за помощью непосредственно к мафии. Он обладал способностью инстинктивно чувствовать людей, которые его окружали. Он знал, кому из них можно доверять. Я казалась ему привлекательной, и он думал, что легко сможет манипулировать мной, что он, в сущности, и делал.

С сенатором Джоном Кеннеди ее познакомил в феврале 1960 года певец Фрэнк Синатра. 25-летняя католичка, только что пережившая неудачное замужество с малоизвестным актером, типичная представительница среднего класса, увлеченная миром шоу-бизнеса, приехала в Лас-Вегас вместе с Фрэнком — их связывал непродолжительный роман. Первый ужин наедине с Кеннеди состоялся в городском ресторане. Джудит мгновенно попала под очарование будущего кандидата в президенты, который с пылким красноречием говорил с ней о жизни, католической религии, своей семье и о последних голливудских сплетнях. Он взял привычку постоянно звонить матери Джудит и справляться, где сейчас ее дочь.

В апреле Джекки отлучилась из Вашингтона, и Дж. Ф. К. пригласил Джудит на ужин в свой дом в Джорджтауне вместе с лоббистом Биллом Томпсоном. Разговор шел о политике. Джудит не чувствовала в себе ни малейшего призвания к политической борьбе и скучала. В конце ужина Дж. Ф. К. вдруг спросил, не согласится ли она передать сумку с деньгами некому Сэму Джанкане в Чикаго. Уже прибыв на место Джудит с удивлением обнаружила, что этот Джанкана оказался тем самым дельцом с весьма сомнительной репутацией, которого она месяцем раньше уже видела на вечеринке, устроенной в Майами Фрэнком Синатрой.

Победа, одержанная Кеннеди на выборах в ноябре 1960 года, невероятно усложнила идиллию между Джудит и новым президентом. Джек пригласил ее в Капитолий на церемонию принесения присяги. Джудит отказалась. Джек осыпал ее уверениями в любви. И постоянно давал поручения. То он просил передать лично в руки Сэму Джанкане очередное послание по поводу ликвидации Фиделя Кастро, то поручал организовать встречу с главарем мафии. Такая тайная встреча состоялась в номере одного из чикагских отелей, и Джудит терпеливо ждала, сидя в ванной комнате, когда мужчины закончат беседу. Со временем «посланница» начала даже ценить общество Сэма Джанканы, который обращался с ней как с королевой. Она поняла, что этот человек обладает огромным влиянием и властью. Мафиози, в свою очередь, был отнюдь не прочь «послужить» причиной ревности президента. Кеннеди просил Джудит «не проводить слишком много времени с Джанканой или Синатрой». Звоня по телефону, он выспрашивал, где и у кого она бывала.

Джудит категорически не желала переходить в разряд «официальной любовницы» и потому упорно отвергала любые предложения относительно домов, квартир и денег. Джек настаивал, чтобы она перебралась в Вашингтон. «Здесь я смог бы о тебе заботиться», — уверял он. В ответ Джудит рассказывала ему, что ее и без того начало преследовать ФБР, что его агенты в любое время дня и ночи звонят ей в дверь и роются в ее вещах без всякого ордера на обыск. Однажды фэбээровцы едва не арестовали ее на автомобильной стоянке. А Сэм Джанкана, которому очень хотелось выглядеть в глазах красивой женщины настоящим героем, уверял, что Дж. Ф. К. победил на выборах исключительно благодаря его поддержке: «Без меня твой дружок ни за что на свете не добился бы избрания. Оставь ты этих Кеннеди, они не для тебя. Вот увидишь, они загубят твою жизнь».

В январе 1963 года Джудит решилась положить конец своей связи с президентом. Поссорились они из-за ее отказа переезжать в Вашингтон. Он хотел видеть ее чаще и настаивал, чтобы она присутствовала на некоторых официальных беседах в Белом доме. Увы, его любовницу терзала мысль о существовании Джекки — законной супруги. Роль «женщины из тени» казалась ей унизительной. «Я так больше не могла, — рассказывает Джудит в журнале «Вэнити фэйр». — Внимание ФБР приводило меня в ярость. С каждым днем связь с Кеннеди причиняла мне все больше боли. С этим пора было кончать. Джек упросил меня встретиться с ним и поговорить о том, как спасти наши отношения. «Мы можем встречаться и дальше», — сказал он. В последний раз я виделась с ним в Белом доме в конце декабря 1962 года. Я сказала ему, что между нами все кончено, что мы больше не будем видеться. В тот день мы в последний раз были вместе. Я все еще любила его без памяти. Не знаю, за что Господь решил меня наказать, по когда я вернулась из Вашингтона в Нью-Йорк, а затем приехала в Чикаго, то обнаружила, что я беременна. За все время нашей связи я не встречалась с другими мужчинами. Я была просто раздавлена, позвонила ему по телефону: «Джек, у меня новость, хуже которой быть не может: я беременна». Он молчал, и молчание его затягивалось. Потом наконец сказал: «Что ты собираешься делать?» Понял, что нельзя было этого говорить, и сейчас же поправился: «Прости, что мы будем делать? Ты хочешь оставить ребенка?» Я плакала в телефонную трубку: «Джек, ты прекрасно знаешь, что я не могу оставить ребенка. ФБР не спускает с нас глаз. С тех пор как они в первый раз постучались ко мне в дверь в 1960 году, они постоянно следят за мной». Он старался говорить очень мягко: «Я могу гарантировать тебе, что если ты захочешь оставить ребенка, это вполне осуществимо. Мы сможем это устроить». Тогда я ответила: «Об этом не может быть и речи. Ты не забыл, кто ты? Нам никогда не выпутаться из этого». Джек сказал: «Я тебе перезвоню». Он действительно сейчас же перезвонил, и мы снова говорили о том же. Действовать приходилось быстро. Я была на втором месяце, а аборты в Соединенных Штатах запрещались. Тогда Джек сказал: «А ты не думаешь, что нам мог бы помочь Сэм? Может быть, поговоришь с ним? Тебе будет удобно спросить его об этом?» Меня удивило его предложение, но я сказала, что так и сделаю. Я позвонила Сэму, и мы договорились пообедать вместе. Я рассказала ему, какая помощь мне нужна. Он едва не подпрыгнул от негодования. «Будь он проклят! Будь проклят этот чертов Кеннеди!» — воскликнул он».

Сэм Джанкана действительно предпринял все, что было в его власти, чтобы Джудит поместили в больницу у него в городе и там прооперировали. Счета с именами врачей до сих пор хранятся у Джудит. 28 января 1963 года она вышла из больницы. Встречал ее Джанкана. Кеннеди сейчас же позвонил ей и снова умолял приехать в Вашингтон. Джудит чувствовала себя одинокой и несчастной. Она боялась всего и всех: ФБР, ЦРУ, Сэма Джанканы, мафии…

Сэма Джанкану Джудит в последний раз видела в конце 1960-х годов возле двери ресторана в Палм-Спрингс, где мафиози обедал в компании Фрэнка Синатры. Синатра не обратил на нее ни малейшего внимания, а Джанкана, встретившись с Джудит взглядом, сделал вид, что не узнает ее. Бесспорно, он не хотел подвергать ее опасности. Найденные журналисткой Лиз Смит телефонные счета из Белого дома свидетельствуют, что за тысячедневную историю правления Кеннеди Джудит более 80 раз звонила по номеру Эвелин Линкольн, секретаря Джона Кеннеди. Зарегистрированы и многочисленные звонки из бюро Линкольн по номеру Джудит. Помимо этого президент часто звонил ей по личному телефону.

Вот так Джудит Кэмпбелл-Экснер вошла в историю Соединенных Штатив Америки. Кем она была на самим деле: страстно влюбленной женщиной, невинной жертвой или скандальной любовницей? Ее единственная вина в том, что она оказалась под рукой в момент, когда мафия, ЦРУ и американский президент неожиданно сочли, что необходимы друг другу. Никто из членов семьи Кеннеди ни разу не произнес вслух ее имени. Советник Дж. Ф. К. Дани Пауэре, бывший директор библиотеки Кеннеди, когда-то частенько провожавший молодую даму по коридорам Белого дома к своему патрону, сегодня уверяет, что в жизни не слышал фамилии Кэмпбелл, — если не считать названия консервированного супа…

…На часах было уже далеко за полночь. Хозяйка распрощалась со мной — назавтра начинались съемки фильма у скандально известного аргентинского режиссера Хорхе Полако с ней в главной роли. Играть ей предстояло учительницу в школе, которая по вечерам занималась проституцией в нищих портовых кварталах. Ну а меня ждала встреча с уругвайским журналистом Альберте Новелл ем. Более двух лет он занимается расследованием жизни Лилиан фон Фицнер в Аргентине. Альберте, например, убежден, что трагическая смерть Мэрилин Монро связана с ее решением публично объявить о том, что она родила и два года тайно воспитывала внебрачную дочь Джона Кеннеди. Есть немало свидетелей, которые показали, что за день до смерти Мэрилин Монро, вечером 4 августа, она вдребезги разругалась с Робертом Кеннеди, приехавшим к ней в дом.

Не успел Боб Кеннеди покинуть дом Мэрилин, как она тут же позвонила своим самым близким друзьям — пресс-секретарю Пэту Ньюкомбу, мужу сестры Джона Кеннеди Питеру Лауфорду, сыну своего бывшего мужа Джо Ди Малжио, парикмахерше и своей подруге Лилиан Сансир. Все они, кроме отказавшегося свидетельствовать Питера Лауфорда, рассказали, что Мэрилин была вне себя от гнева, ни о какой депрессии, из-за которой она могла бы принять смертельную дозу наркотиков, не было и речи. Наоборот, Мэрилин по телефону рассказала своим друзьям, что Роберт Кеннеди сообщил ей о решении своего брата Джона прекратить с ней все отношения, так как ЦРУ и мафия давят на него и ему надо быть крайне осторожным. Кинозвезда возбужденно заявила, что эти Кеннеди так просто от нее не отделаются. Она потребовала у пресс-секретаря созвать пресс-конференцию, а друзьям сообщила, что на ней сделает сообщение, которое потрясет весь мир и подкосит самого президента США Джона Кеннеди.

Чем же хотела удивить весь мир кинозвезда? Вряд ли новостью о том, что она долгие годы была любовницей президента США. Об этом и так уже за их спинами говорило пол-Вашингтона. Если у Мэрилин и была припасена козырная карта, то таковой, как считает уругвайский журналист, могло бы стать заявление о том, что у нее и у Джона Кеннеди есть дочь. Сделать это Мэрилин Монро не успела. Ранним августовским утром ее нашли мертвой в ее собственном доме…

Холодным августовским утром 1992 года мир аргентинки Лилиан фон Фицнер взорвался лаем микрофонов и короткими, как выстрел, вопросами поджидавших ее у выхода из дома журналистов. «Вы — дочь Мэрилин Монро и Джона Кеннеди?! Какие у вас есть доказательства?» — перебивали друг друга репортеры. В то утро Лилиан не собиралась ничего и никому доказывать. Она, как обычно, вышла из подъезда жилого дома, чтобы вместе со знакомыми поехать по своим делам. Журналистская атака застала ее врасплох.

— Почему вы подписываете ваши картины фамилией Кеннеди? Кто дал вам право на это? Почему вы молчите? — летели вдогонку ей вопросы, пока друзья пытались вырвать Лилиан из журналистской осады и в буквальном смысле слова втащить в автомобиль. Сенсация оборвалась на резко захлопнувшейся двери умчавшегося прочь автомобиля. В вечерних новостях аргентинцам показали растерянную женщину лет тридцати пяти, чем-то похожую на Мэрилин Монро. Репортеры, правда, объявили ее самозванкой.

За кадром в иронических комментариях моих коллег запутался и утонул ответ на вопрос: почему не «самозванка», а репортеры искали скандала и по пятам преследовали свою жертву?

Сегодня только ленивый может сомневаться в том, была ли Мэрилин Монро любовницей Джона Кеннеди. Достаточно пролистать любую книгу о жизни кинозвезды, как с ходу натыкаешься на подробное описание любовной связи Мэрилин с Джоном, мест их встреч, дат и даже платьев, в которых она тайно проводила вечера в компании с шагавшим в гору политиком из клана Кеннеди. Вопрос скорее в другом — а была ли когда-нибудь беременна Мэрилин Монро? Рожала ли она детей?

Детектив Фред Оташ, отвечавший за установку подслушивающих устройств в доме кинозвезды по заданию ЦРУ, уйдя в отставку, рассказал, что в архивах Лэнгли должна храниться запись разговора Мэрилин с президентом Джоном Кеннеди, в котором она признается, что забеременела именно от него. Откровения отставного детектива впервые увидели свет в книге Антони Саммерса «Секретная жизнь Мэрилин Монро». Версия беременности кинозвезды подтверждается и опубликованными тоже впервые в 1992 году в итальянском журнале «Чиак» фотографиями, на которых явно беременная Мэрилин прогуливается в компании со своей знакомой Анн Страссберг. Судя по всему, киноактриса забеременела от Джона в начале избирательной кампании за президентское кресло. В разгар предвыборной борьбы Мэрилин практически исчезла с горизонта на несколько месяцев. По официальной версии, она угодила в психиатрическую клинику, где в полной изоляции лечилась от своей таинственной болезни. Вполне можно предположить, что Мэрилин, отказавшись от аборта, — а она давно страстно мечтала иметь детей, — по взаимной договоренности с семьей Кеннеди скрывалась в клинике, где и могла родить дочь.

И все же вопросов остается немало. Если Мэрилин родила дочь, то каким образом ей удалось держать это в секрете на протяжении почти двух лет? Кто помогал ей в этом? Что знали об этом ЦРУ и американская мафия? Куда исчезла дочь Мэрилин после ее смерти 5 августа 1962 года в ее особняке под Лос-Анджелесом?

Вряд ли Лилиан фон Фицнер могла бы помочь с ответами: если она и дочь Мэрилин Монро, то ей было всего лишь 2 года, когда ее мать нашли мертвой на рассвете 5 августа 62-го года. Почти месяц ушел на попытки достучаться со всем этим ворохом сомнений до двери Лилиан фон Фицнер. Обиженная до глубины души на аргентинских журналистов, обозвавших ее самозванкой, Лилиан не без колебаний дала согласие на встречу. Дверь в мир, полный тайн и загадок, открыла сама хозяйка. Высокая, в обтянутых голубых джинсах и рубашке, с огромными синими глазами (а Джон Кеннеди был голубоглазым), с короткой модной стрижкой, она сделала все, чтобы не походить на женщину, которую считает своей матерью. И все же в чертах ее лица, ее крупном рте, в гибкой походке с покачивающимися бедрами и тонкой талией было что-то от врезавшейся всем в память героини нашумевшего фильма «В джазе только девушки».

Лилиан фон Фицнер закурила и, не дожидаясь вопроса, спросила:

— Вы гадаете, наверное, сколько мне лет? Да я сама толком не знаю. У меня есть два свидетельства о рождении. Оба они, как выяснила экспертиза, фальшивые. Если им верить, то родилась я в аргентинской провинции Мисьонес. Даты рождения тоже разные — не знаю, когда и отмечать день рождения. Ни в одном из госпиталей Мисьонеса не зарегистрировано мое появление на свет. Нет и свидетелей рождения: их подписи и фамилии фальшивые. В графе «отец» записано — неизвестный. Воспитавшая меня немецкая семья фон Фицнеров потом объяснила мне, что в матери мне дали их дочь Ингу. Несколько лет тому назад моя приемная мать, заболев и решив, что она умирает, в присутствии срочно вызванного нотариуса подтвердила, что мой отец — Джон Фитцджеральд Кеннеди. Правда, потом, когда угроза смерти миновала, она попыталась было забрать у меня свое свидетельство. Я его ей не отдала, и оно хранится у меня.

— Лилиан, а когда и от кого вы впервые узнали, кто ваши настоящие родители?

— От Поля и Паулы Фицнеров. Мы жили в городке Алем в аргентинской провинции Мисьонес. Мои дедушка и бабушка были людьми далеко не бедными. Поль чинил оружие. Но я всю жизнь подозревала, что он занимался в Мисьонес совсем другими делами — помогал нацистам укрываться после второй мировой войны. В доме мы говорили только на немецком языке. Мой дед и бабка души во мне не чаяли. В школу меня не отпускали. Бабушка учила меня играть на пианино и скрипке. Обучала танцам. Дед, насколько я помню, все время страдал болезнью сердца. Однажды после очередного сердечного приступа он позвал меня к себе. Мне шел тогда седьмой год. Я стала прыгать на кровати и кричать: «Хочу быть танцовщицей!» Дед угомонил меня. Усадил рядом и сказал: «Я хочу рассказать тебе о твоих родителях. Живут они далеко — в северной Америке. Отца твоего зовут Джон Фитцджеральд Кеннеди». Он заставил меня пять раз повторить это имя и фамилию. Потом сказал, что Инга — не моя мама, а моей настоящей матерью является Норма Джин Бейкер. И под его счет — айн, цвай, драй — я пять раз повторила имя и фамилию мамы. И так повторялось довольно часто.

Последний раз о моих родителях мы говорили с дедом в Буэнос-Айресе в немецком госпитале. Там он и скончался от сердечного приступа. Вскоре умерла и Паула. Шел мне тогда двенадцатый год.

— Рассказанная вами история действительно невероятна. Неужели сегодня не осталось ни одного свидетеля, который бы подтвердил слова старого Поля? Ну, например, как вы оказались в Аргентине?

— Когда моя история впервые выплеснулась на свет божий в августе 1992 года, я сама с удивлением увидела в программе американской телекомпании Си-эн-эн женщину, которая заявила, что ей передали меня после смерти матери с наказом отвезти в провинцию Мисьонес. Зовут эту женщину Хельга Брейтфельд. Она живет в Буэнос-Айресе и в интервью подтвердила, что я — дочь Мэрилин Монро.

— И все же, Лилиан, россияне — народ недоверчивый. Прочитав это интервью, они скорее обвинят вас в мифомании, чем примут рассказ на веру. А как вы сами относитесь к тому, что рассказали вам Поль и Паула Фицнеры?

— Несколько лет тому назад в Швейцарии я проходила курс омоложения. Узнала, что в одной из клиник есть новая методика психологического анализа личности. Светила колдовали надо мной почти неделю. Я прошла кучу тестов. Меня усыпляли и допрашивали под гипнозом. Врачи в своих выводах признали, что я не страдаю мифоманией, вполне здорова и последовательна в своих рассуждениях. Выводы экспертов хранятся в швейцарском банке. Все эти документы увидят свет, когда я решусь через суд добиваться права признания моего родства с Кеннеди.

— Что же удалось выудить врачам под гипнозом из вашего подсознания?

— Немногое. У меня, оказывается, была кормилица — негритянка. Психологов очень смутили, например, обрывочные воспоминания какой-то страшной сцены, свидетелем которой я оказалась. По времени это совпадает с тем днем, когда убили Мэрилин. В том, что это так, я не сомневаюсь. Я была в тот день невольным свидетелем убийства.

— Простите, а кто оплатил столь дорогие психологические обследования в Швейцарии?

— Я сама. Дело в том, что в Италии с 87-го по 88-й год я была весьма популярной певицей. Гастролировала по Европе. Песни свои сочиняла сама. Они были простенькие и глупые, но я на этом заработала кучу денег. В Италию же я приехала с Гаити, где бросила своего второго мужа-дипломата. До этого я была замужем за богатым промышленником из Сан-Пауло Гомесом Карнеро Жардином. Он был на двадцать лет старше меня. Для него я была скорее гейшей, чем женой. Ему я родила дочь, а назвала ее Татьяной, так как мне всегда очень нравились русские. Вскоре мы разошлись с моим мужем. В 1989 году его убили. Смерть Гомеса, а я его очень любила, стала той каплей, которая переполнила чашу терпения.

Вот тут-то я и сорвалась: устала от двойной жизни, от сомнений и вечных поисков ответа на вопрос, кто же я такая, кто мои родители. Прилетела в Лос-Анджелес. Впервые пошла на могилу к матери — каждый день приносила ей букеты белых роз. Все ей несут почему-то красные розы, а ведь она не любила этот цвет. В Лос-Анджелесе нашла подругу мамы Лилиан Сансир. Ведь это в ее честь мама назвала меня Лилиан.

Лилиан Сансир когда-то была известной стриптизершей. Сейчас ей 67 лет. Мало кто знает, что это она посоветовала моей маме стать блондинкой. Научила ее не только красить волосы, но и подобрала ей прическу. Репетировала с ней ее сногсшибательную походку. Лилиан подарила мне на память мамину накидку, советовала мне, как и моей маме, не бывать часто на солнце. С ней мы обошли все места, где любила обедать или пить чай с пирожными Мэрилин Монро.

— Насколько мне известно, под Лос-Анджелесом живут и Кеннеди — в Палм-бич. Хватило ли у вас смелости постучаться в их особняк и рассказать всю эту вашу историю?

— Ради этого я и приехала в Лос-Анджелес. Сама нашла улицу, на которой стоит семейный особняк Кеннеди. Постучалась в дверь и попросила передать госпоже Роз, что к ней в гости пришла ее внучка. Она приняла меня наедине. Выслушала мою историю и сказала: «Девочка, ты достойна держать в руках мою трость». Потом обняла меня, поцеловала и дала совет: быть мужественной и держаться. Бабушка Роз пригласила меня провести в их доме два дня. Это было накануне праздника — Дня благодарения. За столом собралась почти вся семья.

— Лилиан, но ведь одной капли крови, например, вашего сводного брата Джои Джона Кеннеди или сводной сестры Каролины Кеннеди достаточно, чтобы с помощью новейших методов исследования развеять все сомнения, а вам по праву носить фамилию Кеннеди. Разговаривали ли вы об этом с вашими родственниками?

— Я попыталась завести об этом разговор, но мне дали понять, что если я публично начну будировать эту тему, то все семейство Кеннеди отвернется от меня и откажется от признания родства. В то время я была не готова идти на конфронтацию с кланом Кеннеди. Но времена поменялись. И сегодня я хочу через суд добиться права называться Кеннеди.

В официальной историографии говорится о четырех женах Иосипа Броз Тито. Неофициальные исследования свидетельствуют, что он имел, по меньшей мере, еще двадцать то ли жен, то ли подруг из разных стран.

В начале этого года, а точнее, 14 апреля, в «Комсомольской правде» появился рассказ о русском сыне Иосипа Броз Тито. Популярные загребские газеты цитировали и перепечатывали его. А хорватский журнал «Глория» посвятил разбору этой истории три полосы. Заодно рассказал читателям и о других похождениях некогда самого видного на Балканах политического деятеля.

В июне «Комсомолка» публикует очередную статью на эту щекотливую тему под заголовком «Тито был страстным вождем. И любовником — тоже». Появились такие статьи о югославском коммунисте номер один и в других изданиях. Они приоткрыли завесу над той частью жизни коммунистических вождей, о которой умалчивают, надежно скрывают от народных масс деятели, зовущие в светлое будущее.

Как же жил этот балканский «божок», преподносимый пропагандой как святейший из святых? Надо сказать, что пока открыты далеко не все факты. Эта сторона жизни вождя не афишировалась. Тем не менее…

Незадолго до смерти Тито вспомнил в беседе с журналистами мордовское село Каласево. Вспоминал и о другом местечке — Алатырь. Что же осталось в его памяти? «Дружба» с дочерьми местного лекаря Чистаева. Они занимались с ним русским языком, снабжали книгами и даже научили играть на рояле. Затем Тито как военнопленный (а он был в русском плену с 1915 по 1920 год) попал на строительство железной дороги на Урал. Однажды его здорово отхлестали кнутами казаки-охранники. И отлечивался будущий президент Югославии в доме одного из этих казаков. И опять о нем «заботились» прелестные дочери хозяина — перевязывали раны, устраивали пиршества и развлекали игрой на балалайке…

Вот такие воспоминания. Известно, что в результате этих «забот» и «дружбы» остался в России сын Тито. Достоверно известно, что покинул Тито СССР с супругой Пелагеей Белоусовой. 14-летняя девушка из сибирского села близ Омска прятала Тито от белогвардейцев. А после этого он обвенчался с ней в церкви.

В официальной историографии говорится о четырех женах Тито. Две законные — Пелагея Белоусова и Йованка Будиславлевич и две «гражданские» супруги — Герта Хаас и Даворянка Паунович. Появившиеся в последние годы неофициальные «исследования» свидетельствуют, что Тито имел в своей жизни по меньшей мере еще двадцать то ли жен, то ли подруг из разных стран Европы. Имеются данные о француженке Коатье, которая родила от него в результате нескольких встреч, вырастила затем в Париже сына Оливера, ставшего физиком-ядерщиком.

Советская актриса Татьяна Окуневская, известная по фильму «Ночь над Белградом», тоже упоминается в неофициальной биографии вождя. Он встретил ее после войны, предложил погостить некоторое время в Загребе, так как в югославской столице это могло бы вызвать нежелательные и порочащие «первого человека» государства слухи. Но связь эта ни продолжения, ни детей не дала.

В это же время, в 1947 году, «военный секретарь» Тито и его официально признанная гражданская жена Даворянка Паунович умирает от туберкулеза. Друзья маршала считают неприличным, чтобы 55-летний глава государства оставался вдовцом. В его резиденции появляется миловидная горничная Йованка Будиславлевич. У нее масса достоинств. Безупречное прошлое — она была майором народно-освободительной армии Югославии. По национальности сербка, что также немаловажно. Но, с другой стороны, она абсолютно не была готова к роли «первой леди». Мастерски она умела лишь стрелять да перевязывать раны. Но вскоре занялась учебой, научилась вести хозяйские дела в резиденции.

Однако Тито особого внимания на нее не обращал… И вдруг она стала его официальной женой. Вплоть до странного развода в 1977 году. Ее к тому времени, полагают исследователи, перестало устраивать место просто супруги. Она пыталась использовать свое положение для продвижения по службе близких ей людей.

Известны и другие данные, которые свидетельствуют, что жизнь Тито — далеко не лучший пример для подражания.

Вокруг 69-летнего Фиделя Кастро Рус, председателя Госсовета Республики Куба, по сей день роятся слухи о его женах, любовницах и детях. Одно время злые языки даже обвиняли неистового марксиста в гибели легендарного Эрнесто Че Гевары. Мол, они повздорили между собой из-за одной красотки, и Че с отчаяния ушел в боливийские горы, чтобы никогда не вернуться.

Странно, если бы таких слухов о Фиделе не было. Личная его жизнь окружена тайнами. Служба безопасности, говорят, прячет своего «патрона» в двадцати местах Гаваны. Неизвестно, где он будет ночевать завтра.

Правда, гаванские обыватели утверждают, что одно такое место вычислено. Это скромный одноэтажный особняк за высоким забором в пригороде столицы. Здесь живет брат и друг Фиделя министр обороны Рауль Кастро. Естественно, этот дом всегда строго охраняется.

Такую секретность местные патриоты объясняют тем, что на их лидера постоянно покушаются «из-за бугра». А скептики заявляют, что хитрый бородач сам нагнал страху, чтобы держать свою персону в мировом авторитете.

Скандал с бегством в США дочери Ф. Кастро Алины Фернандес еще больше поднял волну разговоров вокруг сердечных дел кубинского лидера. Алина наговорила много некрасивого на своего родителя. По ее словам, делая революцию и строя социализм на острове, он сам, походя, увеличил народонаселение на 12 человек.

Такое известие не смутило кубинцев. Они по-человечески поняли Фиделя. Тем более, что один из его сыновей — Фернандо — известен на острове как крупный ученый-атомщик. Своими проектами он помогал решать энергетические проблемы республики.

Алина здорово посмеялась над отцом. В апреле этого года тот отправился в Париж на встречу с лидерами капстран в… шикарном модном костюме. Дескать, папаша не только не смог без помощи СССР удержать на плаву Кубу, но и сбросил свою неизменную военную униформу, лишь бы потрафить крутым капиталистам. И — о, хохма! — он даже приглашал из Франции модельера, чтобы пошить тот хамелеоновский костюм. Это в то время, когда на острове народу живется до невозможности туго. Когда люди массово ударяются в бега через Флоридский пролив.

Полемика вокруг злосчастного костюма развернулась страстная. Одни пинали Фиделя за отступничество от социалистических идей, предательство революции. Другие высказали надежду, что ортодоксальный коммуняка взялся за ум. Должно же, дескать, кончится его крутое авторитарное правление. И действительно, что делать стареющему вождю?

Соцлагерь разваливается, рухнула его интеграционная система. Но зато есть чем привлечь на остров капитал из Канады, Скандинавии, Западной Европы. Здесь прекрасные пляжи, отличный климат. Да и прежде, до революции, Куба существовала в основном за счет туризма, индустрии развлечений. «Острову Свободы» надо выживать. Ради этого, наверное, стоит сменить военный френч на цивильный костюм?

Когда-то этот средиземноморский порт знали все мореплаватели древних времен. Сегодня в него заходят лишь роскошные яхты миллионеров. Но известность этой полоски земли, отвоеванной людьми у моря и гор, — всеобщая, громкая и скандальная. Во многом благодаря бурным семейным перипетиям правящей ныне княжеской фамилии Гримальди. Этот год для нее — юбилейный, 700-летие монархии торжественно и весело отмечается в княжестве Монако на протяжении всего 1997 года. Хотя поводов для веселья у княжеской семьи становится все меньше…

Их брак был одним из самых громких романтических событий двадцатого века. Современная сказка о Золушке и Принце стала явью на средиземноморском берегу. Голливудская кинозвезда Грейс Келли в 1955 году приехала на Каннский фестиваль. Журналисты устроили ей визит во дворец принца Ренье, чтобы снять сюжет для светской хроники. Визит закончился романом принца и красавицы-американки. А через семь месяцев они объявили о помолвке.

Свадьба была срежиссирована и «поставлена» с голливудским размахом и королевской щедростью. Прекрасным апрельским днем два кораблика выписывали в бухте Монте-Карло танцевальные фигуры навстречу друг другу. А с вертолетов, нанятых Аристотелем Онассисом, который наблюдал за зрелищем с борта своей яхты «Кристина», разбрасывали белые и красные гвоздики. Цветы устилали морскую гладь свадебным ковром. Когда спустили трап, прекрасная Грейс Келли, в ошеломительном наряде, протянула руку будущему супругу принцу Ренье III. Потом они венчались в кафедральном соборе. Кинопленки растиражировали эту сказочную церемонию по всему миру. Аристократы и простолюдины с замиранием сердца следили за превращением Золушки (пусть даже она и была кинозвездой) в принцессу. Так актриса Грейс Келли вошла в свою главную роль: Ее Высочества принцессы Грейс Монакской. Это оказалась самая длинная, трудная и трагическая роль в ее жизни.

Грейс очень старалась играть свою новую роль. И надо сказать, она ей удалась и принесла славы больше, чем все предыдущие. Она играла ее с большим изяществом и достоинством, на время вернув-таки фамилии Гримальди утраченный престиж. Грейс держалась величественно, как истинная королева, и при этом была обаятельна и легка в общении. Публика обожала принцессу Грейс, бесспорно, больше, чем актрису Грейс Келли.

Но титулованный партнер-супруг плохо ей подыгрывал, а то и вовсе ставил подножки.

Очень скоро вельможный супруг охладел к принцессе. Часто проявлял к ней открытое пренебрежение, чуть ли не засыпая во время ее светских, благотворительных или культурных акций. Или отправлялся в Париж в мужской компании — искать женщин, которые, по его выражению, «от страсти сдирали бы ногтями обои со стены». Но большую часть времени он посвящал благоустройству своего государства, о котором говорил: «Монако — это я». Собственно, это всегда и было его самой большой страстью. Даже брак с голливудской звездой многие расценивали как рекламный ход — чтобы привлечь внимание к своей мини-стране, благополучие которой с прошлого века держится на отсутствии налогов, туристах и доходах от множества казино. Оказалось, что им трудно вместе: Грэйс, с ее романтическими устремлениями и замашками кинодивы, и Ренье, человеку саркастического ума и насмешливо-острых взглядов, который в плохом настроении (что случалось часто) вел себя как африканский тиран. Грэйс чувствовала себя все более несчастной, но оставить свою роль принцессы не согласилась бы ни при каких обстоятельствах.

Ее «горючим» еще с голливудских времен было обожание людей. И она без труда находила себе обожателей. Знаменитый режиссер Хичкок, который работал с Грейс над тремя фильмами, называл ее вулканом, скрытым под снегом. Бурный темперамент актрисы проявился в ее романах с легендарным Кларком Гейблом, Рэем Милландом, Уильямом Холденом и другими голливудскими знаменитостями. Довольно скоро Грэйс и будучи принцессой, нашла себе обожателей.

В ее окружении появлялись «игрушечные мальчики», как снисходительно называли блестящих молодых мужчин, участвовавших в культурных проектах принцессы Грейс и сопровождавших Ее Высочество в поездках по миру. Потом, журналисты и биографы принцессы назовут их поименно, расставят по ранжиру, точно вычислят, кто из них подарил последнее счастье принцессе. Но все это будет потом. А пока принцесса Грэйс проводила кампанию за расширение культурных связей Монако, что ей успешно удавалось, организовывала выступления в княжестве мировых звезд искусства, воспитывала детей.

Каролина, Альберт и Стефани приносили родителям, как и все дети, радости и огорчения.

Первый шок княжеская семья пережила из-за Каролины. Ей исполнилось пятнадцать, когда фоторепортеры сначала засняли ее на пляже Монако topless — в одних плавках. А потом вообще растрезвонили по белу свету об отнюдь не невинных шалостях юной принцессы с Роберто Росселини, Гильермо Вилласом и прочих интеллектуалах-знаменитостях. Попытки родителей урезонить дочь вызывали лишь ссоры. Мать сделала все возможное, чтобы выдать Каролину замуж за наследника Британской короны принца Чарльза. Но брак так и не состоялся: молодые люди не понравились друг другу. Избранником Каролины стал отнюдь не принц и не интеллектуал. Ее брак с 36-летним французским плейбоем Филиппом Жано был заключен вопреки воле родителей. И не успели они примириться с этим, как Каролина сбежала от мужа…

Принц Альберт был добрым и любящим сыном, не доставлявшим родителям особых хлопот. Хотя после возвращения из колледжа ничем полезным так и не смог заняться. Правда, покровительствовал спорту, сопровождал команду Монако по бобслею на трех зимних Олимпиадах, проявлял интерес к автомобильным ралли, традиционным в Монако.

Родители и княжество (да и весь мир) с огорчением заметили, что Альберт совсем не интересуется женщинами…

Но труднее всего было княжеской семье с младшей, Стефани, которая унаследовала деспотический нрав отца. Грэйс называла ее «мой дикий ребенок». Она могла заявить в лицо гостям родителей: «Зачем вы пришли? Убирайтесь! Ненавижу друзей моей матери». Могла устроить истерику за столом, если ей не нравились поданные блюда. Меняла учителей и школы, ни к каким наукам не лежала ее душа. Вот и летом 1982 ни за что не желала учиться в чрезвычайно престижном Институте Дизайна Моды в Париже, куда устроила ее мать. Грэйс сходила с ума: ее «дикий ребенок», которой едва минуло пятнадцать, влюбилась в Поля Бельмондо, сына знаменитого актера, и вместе с ним собиралась учиться в школе автогонщиков. Все лето продолжались ее бурный роман и увещевания родителей. В сентябре Грэйс взяла с собой дочь в загородную резиденцию в надежде уговорить ее все же пойти на занятия в Институт Дизайна Моды. 13 сентября они возвращались во дворец. Уговоры матери так и не урезонили «дикого ребенка». Грэйс попыталась использовать последний шанс: отпустила личного водителя и поехала со Стефани вдвоем. Наверное, у обеих было нервное, взвинченное состояние, спор продолжался и во время поездки. На очередном повороте горной дороги автомобиль пробил щиты ограждения, перевернулся и ударился о скалы…

Первым на место аварии прибыл князь Ренье. Стефани была в шоке. Но серьезно не пострадала. Грэйс не подавала признаков жизни. Были вызваны ведущие медицинские светила. Но помочь принцессе было уже невозможно. Грэйс Патрисия Келли, принцесса Монакская, скончалась в возрасте 52 лет…

Эту утрату тяжело пережили и стареющий князь, и дети, и весь народ Монако. Именем принцессы Грэйс назван самый красивый проспект Монако, в память о принцессе разбита Аллея Роз. Продолжаются культурные начинания принцессы Грэйс. Монако стал одним из самых известных мест, где в княжеском дворце выступают музыкальные знаменитости, заезды балета.

Но со смертью Грэйс во многом исчезли обаяние и грация княжеского дома. Да и счастье, похоже, обходит членов монаршей семьи стороной.

Князь Ренье III так и остается вдовцом. Дети, похоже, не слишком согревают его старость, словно сговорившись, приносят отцу сплошные огорчения.

После смерти матери Каролина послала в Ватикан прошение об аннулировании ее брака. Ждать высочайшего решения предстояло десять лет. Но принцесса тут же ринулась навстречу своей новой любви. Через несколько месяцев романа с итальянским бизнесменом Стефано Казираги Каролина родила ребенка. Потом второго, третьего… Князь Ренье уже примирился с судьбой дочери, когда внезапно обрушилось новое несчастье: трагически гибнет в море Стефано Казираги. Каролина осталась и до сих пор остается одна с тремя детьми на руках. Ей тягостно жить в Монако, во дворце, где все напоминает о трагедиях их семьи. Каролина предпочитает проводить время, уединившись в деревне в Провансе, за чтением книг Кафки и Фрейда. Самое большое счастье для нее — быть рядом со своими детьми. Все, кто близко знаком с принцессой Каролиной, считают ее блестящей, остроумной женщиной, интеллектуалкой, превосходно образованной и безукоризненной в манерах. Как, собственно, и подобает принцессе…

Наследник Ренье III принц Альберт тоже одинок. По его приглашению в Монако гостили и продолжают время от времени гостить самые красивые женщины мира: супермодели Клаудиа Шиффер, Кристиана Лакруа, Наоми Кэмпбэл, Сюзан Эшенгер. Да и принцесс-невест в мире пока еще хватает. Но, похоже, женщины по-прежнему не интересуют принца Альберта. Хотя отец настойчиво призывает его жениться и дать стране наследника, свое сорокалетие принц встречает холостяком…

Но больше всего огорчений и скандалов доставляет Стефани. «Дикий ребенок» превратился, по выражению журналистов, в «ураганную принцессу». Бросив студию Диора, где она занималась рисунком, Стефани становится… моделью: демонстрирует купальники. Она имеет успех и ведущая фирма-производитель сей продукции предложила Стефани выгодный контракт. Пикантность ситуации была, конечно, в том, что модель — принцесса, а протокол династии Гримальди запрещает принцессам публично и высоко открывать ноги (даже если они безупречно стройные как у Стефани). Карьера модели младшей представительницы княжеской династии так и не состоялась: отец потребовал прекратить эту затею.

Своенравная Стефани «в отместку» уезжает в Америку и шокирует семейство новой, еще более экзотической «затеей» — становится поп-звездой. Выступает в Лос-Анджелесе в дискотеке Марио Жутара (с которым заводит очередной роман). Выпускает и диск, который разошелся в Европе невиданным тиражом. «Любовь, как ураган, все унесла с собой», — слегка задыхаясь, пела Стефани. И эти слова были о ней самой, о жизни «ураганной принцессы». Ее первая любовь с Полем Бельмондо длилась три года. И отец (сам женившийся на актрисе) начал строить матримониальные планы относительно союза своей дочери с актерским сыном. Да и сам Поль был не против. Но Стефани неожиданно бросила его — ради сына другой французской звезды, Алена Делона. Но Энтони Дэл он тоже не успел утвердиться в роли жениха. Его сменили Ален Прост, Кристофер Ламберт, американский молодежный идол поп-музыки Роб Лоу. Потом «любовь, как ураган» несла принцессу Стефани в объятия иных рок-звезд и модельеров, актеров и… аферистов. Тот. же Марио Жутар, в чьей дискотеке началась (и закончилась) певческая карьера принцессы Монакской, был ранее судим за сексуальные преступления. А Жан Ив Люфер, дизайнер, с которым даже состоялась помолвка Стефани, незадолго до свадьбы был уличен в сомнительных аферах, сделавших невозможным этот брак.

Успокоение «ураганная принцесса» нашла в объятиях своего… телохранителя. Когда Его Величество Ренье III обнаружил, что парень слишком «буквально» исполнял свои обязанности, было уже поздно: Стефани ждала ребенка. А еще через год родила и второго. Три года любовники прожили вместе. Даниэль Дюкруэ, красавец-атлет, с внушительной татуировкой на груди, в ковбойских сапогах и золотых цепях, приносил, по словам Стефани, мир и безмятежность в ее душу… В конце концов, смирился с этим мезальянсом и князь Ренье. Он дал дочери разрешение на брак. Но не успел пережить сей скандал, как разразился новый. Лишь тринадцать месяцев продолжалась счастливая семейная жизнь его младшей дочери. После чего, развернув однажды утром газету, князь увидел фотографии зятя, да какие! Даниэль… предавался любви со стриптизеркой Фили Гутман на вилле недалеко от Монако. В костюме Адама и в весьма откровенных позах… Эти снимки мгновенно обошли весь мир. И хотя Даниэль проклинал свое «безумие», грозился отомстить коварной искусительнице, умолял Стефани простить его, так как вовсе не собирался изменять любимой жене, просто бес попутал, его судьба была решена. Честь короны не может простить таких унижений. Честь короны выше семейного счастья Стефани, которая, после нескольких дней рыданий, готова была поверить, что стриптизерке хорошо заплатили, чтобы она разрушила ее брак с любимым мужем, что все это «подстроили» ее недруги (а, может, и с подачи папы-князя, который не может смириться с этим неравным браком). Удар нанесен не только по чувствам принцессы, но и по престижу всей монаршей фамилии. Потому развод — неизбежен. Даниэлю Дюкруэ предписано покинуть пределы княжества Монако (выделив ему ежемесячное пособие в 4 тысячи долларов, при условии, что он нигде и никогда не будет разглашать информацию о своей жизни с принцессой). А Стефани, как и ее старшая сестра, остается одна с двумя детьми…

Вот при таких жизненных обстоятельствах встречает старейшая европейская монархия свой 700-летний юбилей.

Вельможным и богатым, а доходы дома Ренье III слишком внушительны даже по королевским меркам — судьба отпускает не так много счастья. И подданные мини-княжества по-человечески сочувствуют своему монарху и его детям. Что ни говори, нелегкая им выпала судьба. Потерь и разочарований хватает с лихвой. Наверное, поэтому так старается народ Монако скрасить эти потери искренней любовью к стареющему князю Ренье и его детям. Поэтому и юбилей династии — личный праздник для каждого жителя княжества Монако.

Она удивительно похожа на отца. Тот же взгляд, внимательный и одновременно с хитринкой. Она так же, как и он, щурится, и тогда ее лицо неожиданно становится серьезным. Говорит, что журналисты и приближенные к экс-президенту Франции давно знали о ее существовании. Но словно какоето табу мешало им говорить о существовании незаконно рожденной дочери. Не хотели портить репутацию президента? Даже журналисты из оппозиционно настроенных средств информации не затрагивали эту тему. Впрочем, Франсуа Миттеран старательно хранил свою тайну. И сам приподнял ее занесу лишь в последний год своего президентства, после того, как узнал о смертельной болезни и перенес две тяжелейшие операции. По-видимому, он решил навести порядок в своей жизни и внести полную ясность в последнее, отпущенное ему судьбой время. Кстати, именно тогда, в больнице, супруга Франсуа Миттерана Даниель впервые увидела и познакомилась с двумя женщинами — дочерью и матерью, которые так же, как и она, тревожились о здоровье президента. И тогда журналисты узнали всю правду. Журналист Филипп Александр, написавший книгу о прошлом французского президента, утверждает, что он является такой значительной личностью в истории Франции, что даже при жизни заслуживает того, чтобы издавались тома исследований его биографии. А что касается его внебрачной дочери, ее имя Мазарин, — это тоже часть его жизни, которая оказывала немаловажное влияние на поступки президента. Тем более что сам Франсуа Миттеран никогда не отказывался ни от дочери, ни от ее матери Анны. Правда, о ней по-прежнему пишут мало.

Известно лишь, что это очень образованная женщина родом из Жиронды. Франсуа Миттеран всегда заботился о них и считал своей второй семьей, а не случайной связью. В 78 лет он имел очаровательную 20-летнюю дочь, милую, добрую, очень умную. Миттеран любил ее беззаветно и преданно, хотя она и была незаконной. У них с Даниэль были только сыновья. Кстати, старший из них, Жан-Кристоф, был разгневан, когда столкнулся с ней лицом к лицу в больнице. Он заявил тогда: «Пока отец сам не представит ее нам, я не хочу ничего о ней знать!» Но Франсуа Миттеран молчал и скрывал, потому что считал, что это недопустимо для президента, если такое неприемлемо даже в кругах провинциальной буржуазии, откуда он происходил. И в то же время, очевидно, испытывал угрызения совести перед умной девочкой, которая была вынуждена жить в тени, не имея возможности сказать, кто ее отец, чтобы гордиться им. Но с 1993 года Миттеран больше не прятал дочь от окружающих. Они стали регулярно обедать вместе в кафе, в одном из богатых кварталов Парижа. Она стала появляться и на официальных приемах на самом высоком уровне. И тогда журналисты решились наконец сфотографировать Мазарин и рассказали о ее существовании. Мать и дочь все время жили при президентском дворце, имели охрану, и поэтому, решили журналисты, налогоплательщики имеют право знать, кто содержится на их деньги. Кроме того, посчитали журналисты, и дочь, и ее мать имели на президента такое же влияние, как и его законная семья, что, несомненно, отражалось и на государственных делах.

Снятые тайком фотографии девушки произвели эффект бомбы, разорвавшейся в нужное время и в нужном месте. Мазарин сама согласилась на встречу с журналистами и даже пообещала им дать интервью…

Влюбчивыми короли бывали, но чтобы отречься от престола… Так что королевский разврат — добрая английская традиция, правда, в двадцатом веке он лишился ярких красок. Королева Елизавета вне подозрений, хотя разные бывали слушки о ее муже герцоге Эдинбургском. Зато детишки с избытком скомпрометировали благопристойный фасад династии. Весьма возбудили публику ныне разведенные принцесса Диана и принц Чарльз, почти открыто жившие на стороне. О Диане по рассказам ее любовника — королевского гвардейца и главного конюха — уже сложили книгу. И вот книга «Моя история» Сары, герцогини Йоркской, бывшей жены другого братца, принца Эндрю, жертвы суровых нравов и интриг, милой простушки, любящей вволю поесть и страдавшей от заорганизованности быта королевского двора. Ниже приводится отрывок из бестселлера Сары, в нем описана осень 1992 года, когда она проводила время в кругу королевской семьи в шотландском замке. Только что газета «Дейли миррор» опубликовала пляжные фотографии: герцогиня Йоркская (без лифчика) и рядом миллионер Джон Брайан…

«О сне не могло быть и речи. Я прихлебывала бренди, сидя в своей спальне. Чувствовала себя как подсудимая, уже признанная виновной. Наутро я не смогла появиться перед семьей, и Эндрю спустился к завтраку один. Королева и герцог Эдинбургский завтракали у себя наверху, но братья моего мужа Чарльз и Эдвард и сестра Анна вместе с детьми были в столовой. Каша остывала, так как взрослые с любопытством рассматривали страницу «Дейли миррор». Заметив вошедшего Эндрю, они отложили газету — неприлично разглядывать фотографию почти голой жены своего брата, — но следили за его реакцией. Эндрю сделал вид, что его больше всего интересуют результаты матчей в крикет, а после завтрака принес экземпляр «Дейли миррор» в мою комнату. По фотографиям, ярким и красноречивым, можно было судить, что моя дружба с Джоном Брайаном вряд ли была платонической.

Однако меня ожидало более ужасное испытание: я должна была предстать перед лицом особы, с любезного соизволения которой я пребывала в замке Балморал, — моей свекрови, — и мне меньше всего хотелось огорчить именно ее. Королева была в бешенстве. Гнев ее меня глубоко ранил, ибо я знала, что он был полностью обоснован. Я сделала реверанс и вышла по протоколу, затем поднялась в спальню моей подруги Дианы. Она не могла ничего сказать, но была полна участия ко мне. В течение дня я виделась со всеми членами королевского семейства и извинялась перед каждым. Все были очень любезны и снисходительны, даже принц Филип, человек довольно суровый, пытался меня утешить. Все знали, что меня не первую из членов королевской семьи уличили в совершении неблагоразумного поступка.

Три дня спустя бульварная пресса подняла еще один скандал. Был расшифрован двадцатиминутный телефонный разговор Дианы с ее другом. Стало ясно, что следили не только за мной. Я поднялась в ее комнату и поблагодарила за то, что она сменила меня на первой газетной полосе. Это была наша горькая шутка.»

Диана знала Сару с юных лет. Это она посадила Сару рядам с Эндрю на ленче в Виндзорском замке я 1985 году. После шести месяцев ухаживания Эндрю пригласил Сару на встречу Нового 1986 года в королевском замке Сандрингхэм в Норфолке. Но хотя ее отец обучал принца Чарльза игре в пало и Сара выросла совсем рядом с Виндзорским замком, никто никогда не думал, что Эндрю полюбит эту веселую, беззаботную девушку.

«В Сандрингхэме я впервые попала в королевскую семью. Я потратила четыре часа на то, чтобы совершить полуторачасовую поездку туда. Остановившись у местной пивной, переоделась в более приличное платье и подумала: а не выпить ли мне чего-нибудь? Мне нужно было как-то успокоиться. Может быть, немного водки, от нее, кажется, не так пахнет… Остановилась на джине с тоником.

Мне предстояло поздороваться со всей семьей в огромной гостиной. Мое появление было под стать всему этому величию. Едва Эндрю подал мне бокал, как я тут же споткнулась о ножку рояля и содержимое выплеснулось на стоящую рядом софу. Затем я сделала реверанс и поклонилась королеве, матери моего друга, но нечаянно толкнула одну из ее собачек. Это было легкое прикосновение, но собаки породы корги очень нежны и легко возбудимы. Они подняли лай, как на королевской псарне.

Потом мы встретились с Эндрю в замке Флорз в Шотландии. В ту ночь шел снег… Я не слишком удивилась, когда Эндрю сделал мне предложение, и приняла его с радостью. Но королева в то время совершала поездку по Азии, и он не мог получить разрешения на наш брак в течение трех недель. Это, конечно, была формальность, но таков закон. И мы решили, что помолвка останется пока нашим личным секретом.

Лишь вернувшись в Лондон, я поняла, что значит быть самым обыкновенным человеком и вдруг, буквально в одно мгновение, попасть в водоворот общественной жизни. Фотокорреспонденты дежурили у моих дверей каждый вечер, когда я ехала в офис, за моим автомобилем следовал эскорт из пяти-шести машин и пары мотоциклов. Я не обращала на это особого внимания, иногда это даже нравилось. Мне нечего было скрывать. Да, я простая провинциальная девчонка. И я полюбила удивительно приятного молодого человека, который оказался принцем. В те беспокойные дни, до моего бракосочетания, прессу очень занимало существо по имени Ферги (девичья фамилия Сары Фергюсон, сокращенно «Ферги». — Перев.). Но когда Эндрю был рядом со мной, я чувствовала себя легко и спокойно. Никогда раньше не была так уверена в себе.

В Букингемском дворце шестьсот комнат, моя жизнь будет проходить не более чем в шести из них. Наши комнаты были отделаны в викторианском стиле: занавески камчатного полотна, мягкие ковры, обои коричневатого цвета. Исключение составляла моя гардеробная, которую Диана, пока жила здесь, отделала в розовые и белые тона. В столовой стоял стол красного дерева, за который мы сажали гостей. Что касается спальни и гардеробной Эндрю, то они были совершенно ужасны. Десятки чучел, игрушечные ружья и пистолеты, на абажуре розовые медвежата. Вещи валялись где попало. И ко всему — тяжелая мебель и отвратительные электрические камины. Но когда любишь, все сойдет.

По традиции день накануне свадьбы, 22 июля, я проводила в Кларенс-хаусе, резиденции королевы-матери. Помню, слуга налил мне вина из серебряного графина в виде дракона, и я быстро выпила, чтобы не было так страшно и одиноко. Всю ночь за окном шумели люди, кричали: «Фер-ги! Фер-ги!» Я поспала всего два часа и проснулась с сильнейшей головной болью.

Во время завтрака начали собираться «силы»: парикмахер, маникюрша, визажист и косметолог, появилась и моя мать — для моральной поддержки. Меня облачили в свадебное платье цвета слоновой кости — изысканное сооружение: чтобы влезть в него. Пришлось похудеть на 26 фунтов.

В начале двенадцатого ворота Кларенс-хауса распахнулись и во двор въехала стеклянная карета, запряженная парой гнедых, — для меня и моего отца. Отец был очень взволнован, я же буквально парила и думала о блестящем женихе, ожидавшем меня, таком красивом в морской форме с позолоченными галунами.

После медового месяца, длившегося две недели, Эндрю был назначен нести военно-морскую службу в Сомерсете, в 150 милях от Лондона. «Соломенное вдовство» жены моряка обрушилось на меня. Пять дней на службе и два дня с семьей. В пятницу вечером Эндрю приезжал домой усталый и раздражительный. В субботу он приходил в себя, становился нормальным человеком, но уже со второй половины дня в воскресенье начинал нервничать, потому что ему не хотелось уезжать. Ранний обед, и он садится в машину. Делает большой полукруг на медленном ходу и машет мне, я машу в ответ, потом бегу домой и продолжаю махать ему, когда он выезжает из ворот дворца. Я закрываю окно, глаза мои полны слез. Иду в гардеробную, сажусь у портрета королевы Виктории… Я буквально на грани срыва. За все время нашей совместной жизни Эндрю бывал дома в среднем 42 дня в год. Я была романтично настроенной и чувственной. Когда он уезжал, я лишалась не только возлюбленного, но и наставника и надежного союзника в таком сложном и важном деле, как принадлежность к королевской семье. Я должна была все делать правильно. А что вообще полагалось делать принцессе?

Раньше, когда было мрачно на душе, я находила удовольствие в еде. Но во дворце с питьем и едой было далеко не просто. В нашей квартире не было кухни. Мы не имели ни тостера, ни чайника. Был, правда, нагревающийся поднос, чтобы поддерживать горячим чай или кофе для гостей, а также маленький холодильник для минеральной и фруктовой воды. Во всем остальном мы зависели от дворцовой кухни. Ленч и ужин следовало заказывать по меню накануне вечером. Ужин подавали в 19.30, но к моменту подачи еды слуга уставал, и моя рыба на гриле была постоянно холодной, так как кухня находилась в другом крыле дворца. Я, конечно, могла смягчить домашнюю тоску, пригласив к ужину друзей, но надо было предупреждать об этом по крайней мере за сутки, согласовывать меню с помощником шеф-повара. Я могла пойти пообедать куда-нибудь, но это тоже следовало спланировать заранее.

Я так привыкла наслаждаться жизнью, ничего не планируя. Теперь же мой день был расписан почти по секундам. И я сделала свой выбор: просто перестала выходить куда-либо. Съедала свой ужин полухолодным, говоря себе: слава богу, меня обслуживают, и то хорошо, следует принимать жизнь такой, какова она есть в настоящий момент.

В начале 1987 года Эндрю обратился к родителям с просьбой разрешить Саре переехать к нему в офицерскую квартиру по месту службы. Однако из соображений безопасности королева и герцог Эдинбургский высказались против. В следующем году Сара забеременела. В мае 1988 года они поселились в роскошном Кастлвуд-хаусе.

Чем больше я огорчалась по поводу постоянного отсутствия Эндрю, тем больше полнела. Казалось, я стараюсь утопить свои печали в майонезах, паштетах из копченой макрели, булочках с сосисками и сандвичах. Меня все больше разносило. У меня стали опухать руки и ноги. Ко времени родов я весила 203 фунта. Я изливала свою любовь и преданность в письмах к Эндрю, которые писала каждый день. И он отвечал прекрасными письмами, полными искренних чувств. На вторую годовщину нашей свадьбы он прислал мне письмо из Сингапура. В августе Эндрю приехал домой в двухнедельный отпуск. Нашу малышку мы назвали Беатрис в честь младшей дочери королевы Виктории. Через неделю Эндрю уехал.

В сентябре, когда Беатрис было шесть недель, я оставила ее на попечение няни и присоединилась к Эндрю, находившемуся в Австралии. Я очень хотела взять девочку с собой, но придворные сказали, что это было бы «нежелательно».

А пресса тем временем не дремала. То упрекали меня в том, что я плохая мать. То фотографии публиковали, на которых я выгляжу не лучшим образом. То мне в уста вложат явные глупости. Обиднее всего было читать, что я стала толстой. Ведь в течение нашего брака я то полнела, то худела…

Пресса была не единственным врагом Сары. Дворцовые служащие, так называемые «серые чиновники», всегда плохо относились к простым людям, они были инициаторами и организаторами ее падения.

2 ноября 1989 года, когда я была на четвертом месяце беременности вторым ребенком, я приехала в Хьюстон на торжества по случаю открытия Большого Оперного Театра. Я остановилась в доме Линн Уайатт. Там я познакомилась с ее сыном Стивом и его подругой Присциллой Филлипс. Мы сразу подружились — когда они были рядом, все светлело…

Сообщения бульварных газет о том, что герцогиня и Стив Уайатт проводили вместе отпуск в Марокко, лишь усилили антагонизм между Сарой и королевскими придворными. Она вспоминает, как пара «серых чиновников» сделала ей грубейший выговор за ее друзей и ее поведение. Ей стало плохо, а две недели спустя пришлось делать кесарево сечение… «У меня до сих пор большой шрам на теле», — пишет Сара.

1991 год был трудным для «виндзорских проказниц», как пресса окрестила нас с Дианой. Впервые прозвучала мысль о том, что одна из нас (или мы обе) может покинуть королевскую семью. До поздней ночи мы переговаривались с Дианой по телефону, делясь секретами и пересказывая анекдоты.

Чем большему отчуждению нас подвергали, тем более вызывающе мы себя вели. Однажды поздно вечером и замке Балморал мы выкатили старый «даймлер» королевы-матери, эту музейную редкость с огромным ветровым стеклом и такими же боковыми стеклами. Диана в длинном платье села за руль, надев шоферскую фуражку, я поместилась на заднем сиденье. Диана нажала на газ, и мы стали делать виражи на гравийной дороге вокруг замка. Нас никто не поймал за этим занятием.

21 января за обедом я сказала Эндрю, что нам надо расстаться. Мы оба были очень печальны. Этого мы хотели меньше всего. Но он не спорил: «Если это сделает тебя более счастливой, я согласен».

На следующее утро мы пошли на аудиенцию к королеве. Я вошла, сжимая и перебирая четки для успокоения. «Мне очень жаль, — сказала я, — но, думаю, так будет лучше для вас и вашей семьи. Я не могу больше разочаровывать вас». Королева выглядела очень грустной. Она просила меня подумать, быть сильной. Но я твердо решила переехать с дочерьми из нашего дома, и побыстрее. Родня Эндрю предложила перебраться в домик смотрителя. Там было две комнаты и ванная. «Чуть-чуть подкрасить кое-где, и все будет прекрасно», — сказал герцог Эдинбургский. Но мое положение было не настолько отчаянным, чтобы согласиться с его предложением. Я сняла дом неподалеку. Мое пособие на жилье не покроет наши расходы, и долги мои раздуются, как велосипедная камера, но пусть будет так.

Я вернулась к своему старому образу жизни. Ела что попало и когда попало, тратила деньги так, будто их было у меня много. Тут и появился Джон Брайан. Мы с Эндрю встретились с ним на каком-то обеде в 1990 году. Он вместе с отцом занимался инвестированием высокотехнологических проектов. На меня произвели впечатление его напористость и энергия.

20 февраля 1992 гола Джон пригласил меня пообедать с ним. Меня одолевали заботы и сомнения, а он был таким внимательным. Он прекрасно обращался с моими девочками, и вскоре я почувствовала, что мы все не можем жить без него. Мне и в голову не приходила мысль о том, что он может как-то использовать меня. Джон изо всех сил старался найти финансовую поддержку и надежное место в кругах знати, мне же необходимо было доброе отношение, сочувствие. Мы были обречены.»

Они действительно оказались в ловушке. Как сказала Сара Ларри Книгу (известный тележурналист в США. — Перев.), это «серые чиновники» стукнули прессе относительно ее поездки с Брайаном на юг Франции в 1992 году. К моменту окончательного развода долги Сары составляли семь миллионов долларов. Ее отношения с Брайаном «вызвали наибольший скандал после отречения от престола в 1936 году» (имеется в виду отречение Эдуарда VIII от престола из-за его женитьбы на разведенной американке). Газеты и журналы отмечали каждый ее промах. Но герцогиня Йоркская после официального развода сохранила дружбу с мужем и его поддержку. «Я люблю его», — сказала она.

Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября 1895 года в селе Константиново Рязанской губернии. Родители Есенина были крестьяне.

По окончании школы в 1912 году поэта отправили в Москву к отцу. Вскоре между отцом и сыном наступил разрыв. В одном из писем Есенин писал: «Был болен и с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи… Я отвоевал свою свободу. Он мне сказал, что у них мне нечего делать.»

Вполне самостоятельная жизнь Есенина начинается с 1914 года, когда его имя уже довольно часто встречается на страницах художественных журналов.

Большое влияние на поэта оказала Октябрьская революция 1917 года. В автобиографии 1922 года, написанной за границей, Есенин писал: «Самые лучшие поклонники нашей поэзии — проститутки и бандиты. С ними мы в большой дружбе. Коммунисты нас не любят по недоразумению».

В 1921 году произошла встреча Есенина с Айседорой Дункан. Они быстро сблизились и вскоре поженились. О взаимоотношениях Есенина и Дункан сохранилось немало воспоминаний. Большинство их них говорит о взаимной искренности обоих. Дункан была весьма внимательна к Есенину, заботилась о нем.

Ко времени их встречи Дункан была чуть не вдвое старше Есенина. И это, конечно, не могло не отразиться на их отношениях. Были и некоторые другие обстоятельства, которые послужили скорому разрыву.

Еще в 1920 году Есенин познакомился с Галиной Артуровной Бениславской (1897–1926). Галина впервые увидела Есенина в 1916 году во время выступлений и без памяти влюбилась. Позже она мучительно ревновала его к Айседоре Дункан. С 1923 года она некоторое время жила с Есениным и занималась его издательскими делами.

Когда Есенин стал много пить и болел, Бенислав-ская, беспредельно преданная поэту, делала все возможное, чтобы спасти его. Это была борьба за человека и поэта, борьба страстная, самоотверженная и самозабвенная. «Милый, хороший Сергей Александрович! Хоть немного пощадите вы себя. Бросьте эту пьяную канитель», — писала она в одном из писем.

С болью говорила Галина о тяжелых для Есенина последствиях «пьяной канители». «Вы сейчас какой-то «не настоящий». Вы все время отсутствуете. И не думайте, что это так должно быть. Вы весь ушли в себя, все время переворачиваете свою душу, свои переживания, ощущения. Других людей вы видите постольку, поскольку находите в них отзвук вот этому копанию в себе. Посмотрите, каким вы стали нетерпимым ко всему несовпадающему с вашими взглядами, понятиями. У вас это не простая раздражительность, это именно нетерпимость», — писала Галина.

Всем своим существом Бениславская привязалась к Есенину и его родным. Через год после смерти поэта — 3 декабря 1926 года — она застрелилась на его могиле и завещала похоронить ее рядом с ним.

В 1925 году состояние Есенина становилось все худшим. В. Ф. Наседкин вспоминает: «В апреле поползли слухи о близкой смерти Есенина. Говорили о скоротечной чахотке, которую он, простудившись, будто бы поймал на Кавказе.

В половине мая Есенин опять в Москве. Он похудел еще больше и был совершенно безголосый. Да и во всем остальном он уже не походил на прежнего Есенина. Одетый скромно, он смахивал на человека, только что выбежавшего из драки, словно был побит, помят.

О болезни с его же слов я помню следующее:

— Катались на автомобиле. Попали в горы. В горах, знаешь, холодно, а я в одной рубашке. На другой день горлом пошла кровь. Я очень испугался. Чагин вызвал врачей. «Если не бросишь пить, через три месяца смерть», — сказали они и положили меня в больницу. Праздник, Пасха, а я в больнице. Мне казалось, что я умираю. В один день я написал тогда два стихотворения: «Есть одна хорошая…» и «Ну, целуй меня, целуй…»

Однажды В. Ф. Наседкин спросил С. Есенина:

— С чего ты запел о смерти?

«Сергей, как будто заранее был готовый к такому вопросу, торопясь стал доказывать, что поэту необходимо чаще думать о смерти и что, только памятуя о ней, поэт может особенно остро чувствовать жизнь.

Разговор о том же через некоторое время повторился. Есенин ночевал у меня, придя пьяным часа в три ночи.

Утром, проснувшись, он как-то безучастно ждал завтрака. Вид у него был ужасный. Передо мной сидел мученик.

— Сергей, так ведь недалеко и до конца.

Он устало, но как о чем-то решенном, проговорил:

— Да… я ищу гибели.

Немного помолчав, так же устало и глухо добавил:

— Надоело все.

Мне показалось тогда, что Есенин теряет веру в себя.

Пьяный Есенин стал невозможно тяжел. От одного стакана вина он уже хмелел и начинал «расходиться».

Бывали жуткие картины. Тогда его жена Софья Андреевна и сестра Екатерина не спали по целым ночам.

Отрезвев, Есенин говорил, что из того, что случилось, он ничего не помнит. По моим наблюдениям, в этом была правда наполовину.

Однажды я был свидетелем его бредового состояния. У Есенина начались галлюцинации. Усиливалась мания преследования.»

Е. А. Устинова, которая часто бывала откровенна с поэтом, после его смерти вспоминала:

«Помню, заложив руки в карманы, Есенин ходил по комнате, опустив голову и изредка поправлял волосы.

— Сережа, почему ты пьешь? Ведь раньше меньше пил? — спрашивала я.

— Ах, тетя, если бы ты знала, как я прожил эти годы! Мне теперь так скучно!

— Ну, а творчество?

— Скучное творчество! — Он остановился, улыбаясь смущенно, почти виновато. — Никого и ничего мне не надо — не хочу! Шампанское вот веселит, бодрит. Всех тогда люблю и… себя! Жизнь штука дешевая, но необходимая. Я ведь «божья дудка».

Я попросила объяснить, что значит «божья Дудка».

Есенин сказал:

— Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнять ему нечем и неинтересно. И я такой же.» Перед отъездом из Москвы в Ленинград Есенин побывал у всех своих родных, навестил детей — Константина и Татьяну (от первого брака с Зинаидой Райх) и попрощался с ними. Пришел перед самым отъездом и к своей первой подруге — Анне Романовне Изрядновой, когда-то работавшей вместе с Есениным корректором в типографии Сытина. (У Изрядновой рос сын Есенина Юрий, родившийся 21 января 1915 года).

С. Б. Борисов вспоминал:

«В день перед отъездом в Ленинград встретил Есенина ночью в клубе Союза писателей. Вид у него был жуткий — растерзанный, лицо желтое, дряблое и глаза красные, как у альбиноса. А в клубе имелось распоряжение — не подавать Сергею вина. После долгих разговоров пришлось уступить. Он мог уйти в какой-либо притон.

Дрожащими руками он наливал в стакан вино и говорил о том, что уедет, бросит пить и начнет работать. Говорил тихо, проникновенно и прочел новое стихотворение.

А потом как-то спросил:

— Умру — жалеть будете?»…

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930) — советский поэт.

Маяковский начал как яркий представитель русского футуризма, а в конце жизни превратился в певца строительства коммунизма.

И. А. Бунин в своих дневниках 1918—19 гг. показал свое отношение к революции, гражданской войне. Не обошел он своим вниманием и «трибуна революции»:

«5 февраля.

С первого февраля приказали быть новому стилю. Так что по ихнему нынче уже восемнадцатое.

Вчера был на собрании «Среды». Много было «молодых». Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений, был в мягкой рубахе без галстука и почему-то с поднятым воротником пиджака, как ходят плохо бритые личности, живущие в скверных номерах, по утрам в нужник.

А затем я был еще на одном торжестве в честь финнов после открытия выставки. И, Бог мой, до чего ладно и многозначительно связалось все то, что я видел в Петербурге, с тем гомерическим безобразием, в которое вылился банкет! Собрались на него все те же — весь «цвет русской интеллигенции», то есть знаменитые художники, артисты, писатели, общественные деятели, новые министры и один высокий иностранный представитель, именно посол Франции. Но надо всеми возобладал — поэт Маяковский. Я сидел с Горьким и финским художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без всякого приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него во все глаза — так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если бы ее, например, ввели в эту банкетную залу. Горький хохотал. Я отодвинулся. Маяковский это заметил. — Вы меня очень ненавидите? — весело спросил он меня. Я без всякого стеснения ответил, что нет: слишком было бы много чести ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный рот, чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального тоста министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что министр оцепенел. Через секунду, оправившись, он снова провозгласил: «Господа!» Но Маяковский заорал пуще прежнего. И министр, сделав еще одну и столь же бесплодную попытку, развел руками и сел. Но только что он сел, как встал французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж перед ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его еще более зычным ревом. Но мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое и бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским все ни с того ни с сего заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и — тушить электричество. И вдруг все покрыл истинно трагический вопль какого-то финского художника, похожего на бритого моржа. Уже хмельной и смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный до глубины души этим излишеством свинства и желая выразить свой протест против него, стал что есть силы и буквально со слезами кричать одно из немногих русских слов, ему известных: — Много! Много! Много! Много! И еще одно торжество случилось тогда в Петербурге — приезд Ленина. «Добро пожаловать!» — сказал ему Горький в своей газете. И он пожаловал — в качестве еще одного притяза-теля на наследство. Притязания его были весьма серьезны и откровенны. Однако его встретили на вокзале почетным караулом и музыкой и позволили затесаться в один из лучших петербургских домов, ничуть, конечно, ему не принадлежащий.

«Много»? Да как сказать? Ведь шел тогда у нас пир на весь мир, и трезвы-то на пиру были только Ленины и Маяковские.

Одноглазый Полифем, к которому попал Одиссей в своих странствиях, намеревался сожрать Одиссея. Ленин и Маяковский (которого еще в гимназии пророчески прозвали Идиотом Полифемовичем) были оба тоже довольно прожорливы и весьма сильны своим одноглазием. И тот и другой некоторое время казались всем только площадными шутами. Но недаром Маяковский назвался футуристом, то есть человеком будущего: полифемское будущее России принадлежало несомненно им, Маяковским, Лениным. Маяковский утробой почуял, во что вообще превратится вскоре русский пир тех дней и как великолепно заткнет рот всем прочим трибунам Ленин с балкона Кшесинской: еще великолепнее, чем сделал это он сам, на пиру в честь готовой послать нас к черту Финляндии!»

Рассказывают, что незадолго до самоубийства Маяковский, встретив на каком-то литературном собрании поэта Адуева, сказал ему, похлопывая по плечу: «Ничего стали писать, Адуев! Подражаете Сельвинскому», — «Что же, — отвечает Адуев, — хорошим образцам подражать можно. Вот и вы, Владимир Владимирович, уже пять лет подражаете себе». Маяковский смолчал.

По поводу «Бани» был устроен в Доме печати диспут. Выступал Левидов и ругал «Баню». Маяковский отпускал с места реплики. Левидов на одну из реплик сказал: «Вы, Маяковский, молчите, вы — человек конченый». И снова Маяковский смолчал.

Незадолго до самоубийства Маяковский сказал Полонской:

«Если хотят засушить цветок, нужно это сделать тогда, когда цветок еще пахнет. Как только он начал подгнивать — на помойку его!».

Маяковский говорил Жарову: «Шура, вам сколько лет?» — «25». — «Так имейте в виду, что когда мужчина не старше 25, его любят все женщины. А когда старше 25 лет, то тоже все женщины, за исключением одной той, которую вы любите и которая вас не любит».

На его вечерах стали зевать, а то и посвистывать. Анатолий Мариенгоф рассказывает-об одном из последних публичных выступлений поэта перед сту-д ентам-экономистами.

«Маяковский закинул голову:

— А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете. «При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал». И мне, товарищи, стало очень вас жаль…

Кто-то крикнул:

— Напрасно! Мы не собираемся охать.

Зал истового захохотал…

— Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать…

И стал хрипло читать:

Уважаемые товарищи потомки!

Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне, Наших дней изучая потемки, вы, возможно, спросите и обо мне…

— Правильно! В этом случае обязательно спросим! — кинул реплику другой голос…

Маяковский славился остротой и находчивостью в полемике. Но тут, казалось, ему не захотелось быть находчивым и острым. Еще больше нахмуря брови, он продолжал:

Профессор, снимите очки-велосипед!

Я сам расскажу о времени и о себе.

Я, ассенизатор и водовоз…

— Правильно! Ассенизатор!

Маяковский выпятил грудь, боево, по старой привычке, засунул руки в карманы, но читать стал суше, монотонней, быстрей.

В рядах переговаривались.

Кто-то похрапывал, притворяясь спящим.

А когда Маяковский произнес: «Умри, мой стих…» — толстощекий студент с бородкой нагло гаркнул:

— Уже подох! Подох!»

Творческий кризис, отторжение от читателей стало одной из причин, толкнувших Маяковского к самоубийству. Другой равнозначной причиной, по мнению биографов, была неустроенность личной жизни.

12 апреля 1930 года, за два дня до смерти, он написал прощальное письмо:

«Всем. В том, что умираю, не вините никого, и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля, люби меня.

Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся. Как говорят — «инцидент исперчен», любовная лодка разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей; бед и обид.

Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский.

12.4.30 г.

Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным.

Сериозно — ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться.

В. М.

В столе у меня 2000 рублей — внесите в налог.

Остальное получите с Гиза.

В. М.»

Маяковский, написав это письмо, два дня еще оттягивал роковой поступок. Накануне дня смерти он посетил вечеринку у Валентина Катаева, где встретился с Вероникой Полонской. «Обычная московская вечеринка. Сидели в столовой. Чай, печенье. Бутылки три рислинга…» Маяковский, по воспоминаниям Катаева, был совсем не такой, как всегда, не эстрадный, не главарь. Притихший. Милый. Домашний…

После смерти Анри Тулуз-Лотрека одна очаровательная аристократка заметила: «Я бы занялась Лотреком и, думаю, выйдя за него замуж, спасла бы его». «Почему же вы не сделали этого, когда было еще не поздно? — с горечью воскликнул друг художника. — Неужели он тогда был еще недостаточно знаменит?» Увы, красавица лишь следовала странной моде того времени: вздыхать о судьбе Ло-трека, Великого и Ужасного, которого никто не захотел осчастливить при жизни — это так «романтично»!

А ведь родился художник для того, чтобы быть счастливым — потомок аристократического рода, богатый наследник, единственный обожаемый сын. «Маленькое сокровище» — сразу прозвали его домочадцы. В жилах своевольного малыша текла кровь Тулуз-Лотреков — страстных охотников и неисправимых донжуанов («Не надо смешивать любовь с постелью», — изрек как-то его прадед). Фантазер, выдумщик, заводила во всех детских играх, Анри примирял даже вечно враждующих родителей — да, он рос настоящим Тулуз-Лотреком!

Но судьба недолго благоволила к будущему художнику. В 13 лет он сломал левую ногу, а через полгода — правую. Два года в инвалидной коляске, без движения, без надежды: кости срастались мед-ленно и плохо. Так «Маленькое сокровище» стал калекой (скорее всего он, как и его младший брат, который не прожил и года, оказался жертвой дурной наследственности, ведь его родители были двоюродными братом и сестрой). Анри практически перестал расти и уже больше никогда не расставался с палкой, без которой не мог ходить. Он с ужасом изучал в зеркале свою нелепую фигуру: огромная голова, непропорционально короткие руки и ноги. С каждым днем он делался все безобразнее: толстел нос (позднее Лотрек насмешливо сравнивал себя с Сирано), выпячивались губы, деформированный рот шепелявил, брызгал слюной. Какую злую шутку сыграла с ним судьба! Вот таким — карликом, гномом, маленьким уродцем — Лотрек прожил оставшиеся ему 23 года…

Анри был рожден для любви, но где было найти ту желанную, которая с любовью прижалась бы губами к его шепелявому рту, снизошла до его убожества?! Охота, спорт, любовные приключения — все, что составляло сущность жизни Тулуз-Лотреков — для «Маленького сокровища» оказались лишь миражом. Он четко осознал, что ждет его в будущем еще в 16 лет, когда лежал в гипсе после второго перелома и с наступлением темноты, мучаясь, ждал прихода своей кузины Жанны д’Арманьяк. «Я слушаю ее голос, но не решаюсь смотреть на нее, — писал он. — Она такая статная и красивая. А я не статен и не красив.» Природа жестоко поступила с Анри, она пробудила в нем юношу и тут же лишила юности. Лотрек должен закрыть свою душу для любви, он слишком уродлив для этой тонкой материи. Что он прочтет в глазах девушек? Только отвращение. Что его ждет в аристократической среде, в обществе резвых молодых людей и соблазнительных женщин? Только унижение… Граф Анри Тулуз-Лотрек избирает другой путь: он становится художником, переезжает на ослепляющий мишурой Монмартр и берет себе псевдоним «Трекло» (по просьбе отца, дабы не запятнать благородную фамилию)…

Все, что Лотрек вложил бы в любовь, он вкладывает в дружбу и работу. Он был настоящим аристократом и не принимал ни жалости, ни сочувствия, наоборот, всегда первым подшучивал над собой, награждая свою внешность едкими, уничижительными эпитетами. И только близкие друзья понимали, что когда Лотрек, паясничая, бросает: «Эх, хотел бы я увидеть женщину, у которой любовник уродливее меня!», то он близок к отчаянию. Если невозможна высокая любовь, то неужели он никогда не узнает и физической страсти? В минуту сердоболия приятель решил излечить художника от мучившего его комплекса. Молоденькой натурщице Мари Шарле суждено было стать гидом Лотрека в стране плотской любви. Тоненькая, почти без бюста, с огромными глазами и большим ртом, она была настоящим животным, порочным и сладострастным. Отдаваясь любому, Мари искала все новые чувственные наслаждения. Уродство Лотрека она находила даже пикантным… Анри был поражен: оказывается, его внешность вызывает у женщин определенного сорта не жалость, а… патологию. Впрочем, это именно та любовь и те женщины, которые уготованы ему в жизни. Неприкрытая похоть и сумасбродные извращенки. Временами Лотрек был готов умереть от отвращения к себе. Но связь с Шарле открыла ему, что он очень темпераментен и его освобожденная плоть не знала теперь никаких тормозов. На долгие годы его лозунгом стали слова: «Для постели может сойти что угодно», а его «возлюбленными» — падшие женщины…

Особняком в вакханалии чувственных наслаждений стоит недолгий роман Лотрека с Мари-Клементиной (Сюзанной) Валадон. Современники окрестили ее «Страшной Марией» и были правы: одухотворенная красота скрывала ее злую, испорченную душу. Для достижения своих целей она с легкостью шла по головам близких ей людей. Эта участь постигла и влюбленного Лотрека… Будущая известная художница, Валадон в то время позировала за гроши студентам, ремесленникам, случалось, что и мэтрам (Ренуар называл ее любимой моделью). Ее не считали недотрогой: бурные романы сменяли друг друга, и никто с уверенностью не мог бы назвать отца ее незаконнорожденного сына.

Вид Лотрека, его уродливая внешность и страстная натура привлекали «Страшную Марию» — такого у нее еще не было. К этому примешивался и чисто практический интерес: втайне от всех она увлекалась рисованием и пользовалась каждым удобным случаем, чтобы научиться мастерству. В этом смысле Лотрек как профессионал и его артистическое окружение были находкой. Анри чувствовал себя с Марией легко: она напоминала его «подружек за два франка» и не имела предрассудков.

Однажды Валадон обедала у Лотрека, на стол подавала закоренелая пуританка Леонтина — объект бесконечных шуток художника. Забавы ради Лотрек попросил Марию раздеться, та согласилась и невозмутимо встретила Леонтину в одних туфлях и чулках. Любовники еле сдерживали смех… Чувство Анри к Марии было искренним, и та ловко обыгрывала благоприятную ситуацию. Валадон постоянно вела с художником жестокую игру, мучила и изводила его капризами. Позировала тогда, когда хотела, уходила и возвращалась, не объясняя причины. Мария ревниво оберегала свою личную жизнь и пичкала Лотрека всяческими небылицами. «Воображения у нее предостаточно, ей ничего не стоит солгать», — жаловался художник друзьям и все равно тянулся к своей мучительнице. Как-то раз он ворвался в мастерскую приятеля в чрезвычайном волнении: «Скорее, Мария хочет покончить с собой! Это серьезно!» Лотрек буквально не находил себе места. Они поспешили к дому Анри. Каково же было их изумление, когда, поднимаясь по лестнице, через открытую дверь они услышали спокойный диалог двух женщин — Марии и ее матери. «Зачем ты сделала это?» — ворчала мать. «Он не хотел пойти на это, и я пустила в ход крайнее средство», — отмахивалась Мария. «Могла бы еще потерпеть…». На Лотреке лица не было, с минуту он молча стоял, потом развернулся и вышел на улицу. Наверное, только тогда он понял, что Валадон просто использовала его, его знания, его деньги, его чувства, в душе смеясь над нелепой влюбленностью карлика. Лотрек, как ребенок, плакал у себя в мастерской, потом с остервенением начал пить. Это был очередной мираж — а за веру в миражи принято расплачиваться…

Анри Лотрек вернулся к тем женщинам, с которыми он не чувствовал себя смешным — к проституткам. «Да, он может представить свой список побед, но все эти тысяча и три женских имени зарегистрированы в префектуре полиции», — усмехались его недруги. Художник парировал: «Бордель? Ну и что? Дом у воды» (от франц, «bord d’eau»). Его привлекала приглушенная тишина домов терпимости, сонная атмосфера, царящая здесь, но больше всего — сами обитательницы, их любовь, в которой они забывали свою профессию и требовательность порочных мужчин. «До чего они нежны друг с другом», — удивлялся Анри. Очень скоро он пришел к мысли, что разница между маркизами из аристократического района и жалкими потаскухами с базарной площади заключается лишь в одежде. Главным для него всегда оставался человек, и он не уставал повторять друзьям, что у проституток «замечательная душа». Именно им он посвятил целую серию прекрасных полотен, а также свой знаменитый альбом с грустным названием «Они». Для кого-то проститутки были вещью, для Лотрека — подругами. Одно время художник, покинув Монмартр, жил в борделях то на улице Жубер, то на улице Амбуаз, то в районе Оперы. Отверженный и презираемый, он тянулся к отверженным и презираемым. Падшие женщины не только утоляли его плотоядный голод, но дарили ему нежность — «лакомство, которое за деньги не купишь». Художник часами гладил ручку какой-нибудь девицы, выслушивал исповеди, утешал, поцелуями высушивая набрякшие от слез веки, запоминал дни рождения и именины своих подруг, делал им подарки, приносил изысканные деликатесы к их небогатому столу. По вечерам Лотрек перебрасывался с ними в карты.

В минуты тоски он всегда приходил сюда — это была его семья, в этом была его личная жизнь. «Я нигде не чувствую себя более свободно», — признался он однажды. И проститутки платили ему любовью и уважением. Ненасытный уродец? Да он гораздо нормальное тех, кто, выйдя из полутемных спален на улицу, сразу же старается принять благопристойный вид… В выходные они разыгрывали «Маленького Приапа» в карты, и эта «соленая игра» приводила Анри в восторг… Когда-то давно он решил ничему не удивляться, но одна из его подружек с улицы Амбуаз удивила его, растрогав до слез. Проститутка Мирей, которая злоупотребляла косметикой и обесцвечивала волосы до оттенка яичного желтка, принесла художнику в подарок маленький букетик фиалок за два су. Лотрек поставил букетик в стакан с водой и взволнованно показывал его друзьям, словно школьник. Мог ли он предположить, что презираемая обществом шлюха способна на такую деликатность!

Как и у каждого мужчины, у Лотрека был свой идеал красоты. Он терпеть не мог, когда женщины бесстыдно выставляли напоказ свое тело — эта красота не должна была принадлежать всем. Необъяснимую слабость питал художник к огненнорыжим волосам. «Когда женщина рыжая — по-настоящему рыжая — это для венецианцев!» — взахлеб объяснял он друзьям. На память потомкам он оставил многочисленные изображения рыжеволосой Кармен Годен, которую безнадежно любил. Стоит взглянуть на картины Лотрека, чтобы убедиться в том, как дорог был художнику его скромный идеал! По трагической иронии судьбы именно рыжеволосая женщина принесла ему самую страшную беду. Однажды Лотрек обратил внимание на постоянную посетительницу модного кабаре. Ее худое лицо, на которое падали прямые рыжие пряди волос, сразу очаровало его. Девица с печальным и животным выражением лица оказалась обыкновенной шлюхой. Друзья предупреждали Лотрека, но разве его можно было остановить? «Рыжая Роза», действительно, сделала художнику жуткий «подарок», заразив его сифилисом.

Судьба оставила для Лотрека в любви одну только роль — роль наблюдателя. Он чувствовал себя браконьером и с интересом исследовал все стороны этой всепобеждающей страсти. Вскоре он зачастил в кафе «Ла сури» — резиденцию парижских лесбиянок. Они приняли художника в свою среду и делились с ним своими секретами. Иногда он приглашал девицу по прозвищу «Жаба» в дом свиданий, где знакомил ее со своими подружками и с любопытством наблюдал страстные женские ласки. Впрочем, он быстро охладел к таким экспериментам, заявив: «Женщина, влюбленная в другую женщину — самое безумное существо!»

В жизни Анри было много грязных связей и бесчисленное количество жриц продажной любви, но от этого его душа не стала грязной и извращенной. Он хотел и умел любить. Сколько желанных женщин прошло мимо! Сколько женщин так и не узнало, как их любил смешной карлик! Увидев на улице пленительную незнакомку, он часто бравировал: «Захочу, и она станет моей за каких-нибудь пятьдесят франков!» И сколько в его голосе было боли! Любовь он мог лишь покупать, довольствуясь суррогатом настоящего чувства. Лотрек и не смел претендовать на большее, не досаждал никому ненужными откровениями. Правда, один-единственный раз друзья стали свидетелями драматической сцены: художник, не совладав с нахлынувшими чувствами, признался знакомой в любви. «Подождите, — сказал он ей, — я сяду у вас за спиной… Мне так легче разговаривать с вами… И я буду так же близко от вас… Мне не обязательно видеть вас, я знаю вас наизусть… Я предпочитаю даже, чтобы вы на меня не смотрели». Дама с трудом сдерживала слезы… «Лучший способ обладать женщиной — это писать ее», — сказал мудрец Дега. И Лотрек мог бы тысячу раз подписаться под этим афоризмом. О его влюбленностях мы можем судить по его картинам. Но кто был для него единственной и желанной, приходится лишь предполагать, ведь все его «музы» оставались лишь грезами, мечтами, бесплодными надеждами отчаявшегося гения.

Возможно, его кумиром была танцовщица Джейн Авриль, которая развлекала вульгарную публику кабаре на Монмартре. Ее называли «Безумной Джейн», морфинисткой, извращенной девственницей, а Лотрек прославил ее в портретах и изысканных плакатах. А, может быть, он всю жизнь ждал знаменитую пассажирку из 54-й каюты? Лотрек увидел ее на пароходе и, забыв обо всем на свете, последовал за ней. Жена колониального чиновника, возвращаясь в Сенегал, нежилась в шезлонге, а Анри, не смея приблизиться к ней, рисовал и рисовал ее тонкий профиль, теша себя очередной иллюзией. Удивительно трепетно относился Лотрек и к жене своего друга Таде Натансона — Мизии. Мизия была поразительно красива, к тому же слыла виртуозной пианисткой. И в то же время в ней жил маленький капризный бесенок: так, все триста тысяч франков, что дали за ней родители, она потратила на белье — «приданое феи».

Мизия должна была догадываться о страсти своего неказистого друга, но что могла она сказать ему в ответ? Когда Лотрек приезжал к супругам Натансон в гости, он часто уводил Мизию в сад. Она садилась на траву, делая вид, что читает, а Лотрек, вооружившись кистью, щекотал ей ступни, на которых он рисовал воображаемые пейзажи. Мизия смеялась, и художник был готов продолжать игру бесконечно. Но это была единственная вольность, которую позволял себе Лотрек. Он смирился с недоступностью счастья и умел жить жизнью своих друзей. Какой радостью озарялось его лицо, когда «мечта» отдавала себя его приятелю: будто бы частица счастья перепадала и ему!..

Только раз судьба как будто улыбнулась ему. В 1897 году Лотрек влюбился в свою молоденькую родственницу Алину, только что окончившую монастырскую школу. И девушка ответила ему взаимностью. Но это был очередной мираж: отец Алины, в ужасе, наложил вето на это непонятное бессмысленное чувство. Что ж, Анри привык считать себя горбатым донжуаном, промотавшим жизнь в погоне за несбыточной мечтой… И он снова и снова возвращался в дома терпимости, где в ночных кошмарах, наверное, перед ним проходили его мучительницы-утешительницы: Жанна д’Арманьяк, Мари Шарле, Валадон, Мирей, «Рыжая Роза», Мизия. Недоступные, бесстыдные. Грезы и грязная действительность. И трагедия в который раз переплеталась с банальным фарсом.

Хан Ван Меегерен — сын школьного учителя — родился 3 мая 1889 года и был третьим из пяти детей в семье. Его мать проявляла некоторые склонности к музыке и рисованию до замужества. Однако после она была вынуждена отказаться от этого. Приглушенный талант матери в полной мере проявился в самом хрупком из ее детей — Хане.

Несмотря на недовольство отца, Ван Меегерен все свое свободное время проводит в мастерской учителя Кортелинга. Учитель прививает ему вкус к старинной манере письма и одновременно обучает его владению этой манерой. Для учителя и ученика подлинная живопись кончается XVII веком. Предметами их обожания являются Г. Терборгх, Ф. Халс, П. де Хох, Я. Вермер.

В 18 лет Хан Ван Меегерен записывается в Делфтский технологический институт, чтобы слушать там курс архитектуры. Однако самое большое внимание Меегерен уделяет занятиям в Школе изящных искусств. Живопись занимает его гораздо больше, чем архитектура. Свои каникулы он проводит у Бартуса Кортелинга. В это время завершается его формирование как художника.

Закончив четвертый курс, летом 1911 года Меегерен встречает Анну де Воохт. Весной следующего года, несмотря на возражения отца Ван Меегере-на, они вступают в брак. В это время Анна уже ждет ребенка. Супруги отправляются жить к бабке Анны. Их материальное положение незавидно.

В это время Ван Меегерену 23 года. Чтобы поддержать свою семью, он начинает продавать свои первые картины. Он все чаще задумывается над тем, чтобы стать профессиональным художником.

В Делфте раз в пять лет организуется конкурс живописи для студентов. Золотая медаль, вручаемая за лучшее произведение, обеспечивает лауреату определенный престиж и сразу же приносит известность. Ван Меегерен решает попытать счастья. Он приступает к работе над акварелью. Сюжетом избран интерьер церкви Сен-Лоран в Роттердаме. Сложность модели позволяет ему использовать свои познания в архитектуре и продемонстрировать прекрасное владение традиционной манерой письма.

Покоренное традиционным голландским стилем и виртуозностью исполнения, жюри конкурса единодушно присуждает Ван Меегерену первую премию. Он становится местной знаменитостью, его акварель продается за достаточно высокую цену. Получают признание и другие его картины. Теперь он — художник.

Ван Меегерен стремится обеспечить себе твердое социальное положение и поступает в Академию изящных искусств в Гааге. Ему присваивают 4 августа 1914 года звание мастера искусств.

Акварель «Интерьер церкви Сен-Лоран» до сих пор остается его самым знаменитым произведением. Он втайне делает с нее копию с целью продать ее одному богатому коллекционеру. Ван Меегерен намеревается выдать эту копию за оригинал. Жена художника заклинает его не делать этого.

С течением времени Ван Меегерен продолжает утверждаться как художник. Его мастерство приобретает прочное признание среди небольшого круга любителей. Вскоре один торговец картинами заключает с ним контракт. В 1916 году открывается первая выставка Меегерена.

Друг художника Ван Вайнгаарден обладает подлинным даром перекупщика. Постепенно Меегерену приходит мысль взяться за реставрацию малоценных полотен XVII и XVIII веков. Прекрасное владение техникой позволяет ему придать этим картинам достоинство настоящих произведений искусства. Эта деятельность оказывается очень доходной.

В 1928 году Ван Меегерен со своим другом обнаруживают картину, в которой они признают работу Франса Халса. Если бы была установлена подлинность этого портрета, он бы принес им целое состояние. Друзья с большой тщательностью и осторожностью берутся за реставрацию картины. Затем они ее показывают известному художественному критику и искусствоведу доктору Хофстеде де Грооту. Он признает подлинность произведения и предлагает найти покупателя. После того, как картина была продана, известный критик Бредиус заявляет, что это — подделка. Ван Вайнгаарден вынужден вернуть покупателю деньги. Он решает разыграть Бре-диуса. Ему он показывает свою собственную картину, выдавая ее за творение Рембрандта. Известный критик признает подлинность картины. Здесь и совершается мщение Вайнгаардена. Театральным жестом он разрезает полотно. Бредиус осмеян и подавлен. Вайнгаарден и Меегерен убеждаются в некомпетентности искусствоведов, в силе условностей, опутавших мир искусства.

На сороковом году Меегерен ведет бурный образ жизни. Он развелся с Анной де Воохт, заводит роман с женой одного из критиков и в 1929 году женится на ней. После свадьбы время от времени у него появляются небольшие романы с натурщицами. Отношения с отцом разорваны. Отец отрекся от своего сына-художника. Меегерен чувствует себя изгоем.

Меегерена мучает один вопрос: как добиться, чтобы холст и подрамник были подлинными? Довольно легко найти у антиквара картину XVII века, не представляющую серьезной художественной ценности. Нужно очистить несколько слоев живописи, не повредив подмалевок. Это очень сложная операция. При написании картины нельзя пользоваться веществами, которые вошли в обиход позднее эпохи великого мастера Вернера. Это можно установить с помощью химического анализа. Ван Ме-егерен научился сам приготовлять краски, нашел поставщиков других редких веществ.

Однако самая главная проблема — проблема кракелюр.

Именно на этом и удавалось разоблачить большинство подделок. Масляная живопись сохнет очень медленно. Довольно быстро затвердевает лишь поверхностный слой краски. Для полного высыхания требуется по меньшей мере полвека. Позднее появляются кракелюры — трещины на картине, со временем они множатся. Гениальная мысль Меегерена заключалась в том, чтобы, очистив прежнее изображение на картине, писать новое, тщательно сохраняя каждую трещинку первоначальной подмалевки. Для того, чтобы добиться надлежащего затвердения красок, после долгих поисков Меегерен решает обратиться к последним достижениям современной химии. К концу 1934 года ему удалось изобрести такие масляные краски, которые в специальной печи при температуре 105 градусов по Цельсию затвердевали по истечении двух часов настолько, что их не брал обычный растворитель.

Следующей проблемой было то, что на протяжении веков на поверхности картины накапливается пыль, которая въедается в малейшие трещинки живописи. Ван Меегерен находит гениальное решение. После того, как высохнет слой лака на картине, он покрывает все полотно тонким слоем китайской туши. Тушь просочится в трещины, заполненные лаком, затем художнику остается лишь смыть китайскую тушь и лак с помощью скипидара, а тушь, проникшая в трещины остается и создает видимость въевшейся пыли. Чтобы придать картине окончательный облик, Меегерен еще раз покрывает ее слоем лака сверху.

В 1935 году Ван Меегерен приступает к осуществлению своего замысла. Он пишет одного Франса Халса, одного Терборха, двух Вернеров. Первая из его картин — «Пьющая женщина».

В свете весеннего дня 1937 года Меегерен рассматривает свое произведение — самую крупную живописную подделку всех времен — «Христос в Эммаусе» Вернера. Эту картину ждет крупный публичный триумф. За нее он получил очень крупную сумму — один миллион шестьсот тысяч франков.

Летом 1938 года Меегерен со своей женой Йо переселяется в Ниццу в квартал Симмьеских озер. Они покупают там роскошную виллу, которая расположена на уступах горных отрогов, откуда открывается вид на город и море. Построенное из мрамора здание насчитывает пять больших салонов в первом этаже и двенадцать спальных комнат во втором. В другой части здания находятся большой музыкальный зал, галерея и библиотека. Все комнаты меблированы с большой роскошью. На вилле постоянно устраиваются вечеринки, празднества.

«Игроки в карты» — вторая картина де Хоха, написанная Меегереном. Новая подделка будет пущена в продажу значительно позже. Она будет продана лишь в 1941 году. За 750 тысяч франков ее приобретет богатейший промышленник Ван дер Ворм.

Капитал от продажи «Христа в Эммаусе» и «Любителей выпить» позволяет Меегерену расходовать ежемесячно 600 тысяч франков. Со своей женой он ведет разгульный и расточительный образ жизни. Меегерен неумеренно употребляет алкоголь, начинает пробовать морфий.

У 52-летнего Ван Меегерена скапливается капитал в 4 миллиона франков, вырученных от продажи его трех последних картин.

Новым посредником для художника становится Ван Страйвесанде. Меегерен передает ему своего «Христа и неверную жену», а затем случайно узнает, что он тесно связан с нацистскими кругами. Однако уже было поздно. Баварский банкир Алоис Мидль уже прослышал об открытии неизвестной картины Вернера и информировал об этом Вальтера Хофера — агента гитлеровского режима, которому поручены розыск художественных ценностей в оккупированных странах. Меегерен уже не может вмешаться и что-либо предпринять. В конце концов в сделку вмешивается Голландское государство. За картину назначена цена в миллион 650 тысяч гульденов (около 6 миллионов франков). Немцы требуют покупки этого шедевра голландского национального достояния и продажа картины превращается в государственное дело. После тайных переговоров сделка осуществляется следующим образом: в обмен на картину третий рейх возвращает Голландии 200 подлинных полотен, которые были украдены нацистами во время вторжения. После получения этих картин Голландское государство выплачивает наличными деньгами запрошенную сумму Мидлю и Ван Страйвесанде. Последний отдает около 4 миллионов франков Меегерену. Меегерен не испытывает удовлетворения. Он знает, что Мидль и Вальтер Хофер работают на рейхсмаршала третьего рейха и коллекционера произведений искусства Германа Геринга.

В период с 1939 по 1943 год Ван Меегерен создает тринадцать подделок. Пять из них не были проданы. Остальные восемь принесли 7 миллионов 254 тысячи гульденов, то есть примерно 250 миллионов франков, из которых Меегерен получил самое меньшее 170 миллионов.

Соляная шахта в Альт-Аусзее (Австрия) в 1945 году, личная коллекция Геринга, искусствоведческая комиссия союзнических держав — таковы факторы, которые привели к странной развязке этой истории.

В нацистских архивах обнаруживаются следы цепочки, которая приводит к Ван Меегерену. Выясняется, что он — это последнее звено в цепочке людей, связанных с продажей картин. В конце мая 1945 года люди, ведущие расследование, появляются у Ван Меегерена. 29 мая 1945 года Хан Ван Ме-егерена арестовывают по обвинению в сотрудничестве с врагом. Фальсификатор оказывается в отчаянном положении. События принимают абсурдный оборот. Меегерен обвиняется в сотрудничестве с гитлеровцами и разграблении художественного национального достояния. Однако он же вернул в Голландию 200 подлинных художественных произведений. На допросах Меегерен хранит молчание. Сказывается отсутствие наркотиков, к которым он уже успел пристраститься. Молчание становится для обвинителей своего рода доказательством виновности. 12 июля Меегерен делает сенсационное признание, что он сам автор интересовавшей суд картины.

Несмотря на сведения, сообщенные художником, полиция и служба безопасности хотят быть абсолютно уверенными, что Меегерен способен имитировать мастера XVII века. Меегерен берется на глазах у полицейских в своей мастерской создать нового Вернера. В конце июля в своем большом доме на Кайзерхрахт под постоянным наблюдением Ван Меегерен начинает писать своего последнего Вернера. Это — «Молодой Христос, проповедующий в храме». Вся Голландия взбудоражена. В печати развернулась шумная кампания. Все обсуждают сенсационное дело Ван Меегерена. Юридически трудно доказать его виновность, поскольку он раскрыл себя и поскольку покупатели его подделок отнюдь не случайные люди.

В конце сентября 1945 года Меегерен заканчивает работу над «Молодым Христом, проповедующем во храме». 11 июня 1946 года по приказу министерства юстиции назначена специальная комиссия по расследованию. В нее входят эксперты, историки искусства, химики.

Утром 29 октября 1947 года у дверей четвертой палаты амстердамского городского суда собралась огромная толпа. Сюда примчались журналисты со всего мира. Слава Ван Меегерена порождена всемирным любопытством.

12 ноября 1947 года объявляется решение суда: Хан Ван Меегерен приговорен к минимальному на-Казанню — одному году лишения свободы. Его подделки не уничтожаются, а возвращаются их владельцам.

26 ноября 1947 года Меегерен поступает в клинику Валериум. Перед этим он подписал просьбу о помиловании на имя королевы. 30 декабря 1947 года Хан Ван Меегерен умирает от сердечного приступа. Проведенный в декабре опрос общественности показал, что он был в то время самым популярным человеком в стране.

Винсент Ван Гог — голландский художник, страдавший приступами безумия. О его во многом скандальной жизни рассказывает Анри Перрюшо в книге «Жизнь Ван Гога».

«Теперь Винсент вспыхивает по любому поводу и даже без всякого повода. Неопределенность планов Гогена приводит его в опасное возбуждение. Он-способен впасть в неистовство, обнаружив, что у Гогена лоб значительно меньше, чем можно ожидать от человека такого ума. Гоген только плечами пожимает. Уже раза два Гоген просыпался среди ночи: Винсент бродит по комнате. «Что с вами, Винсент?» — спрашивает встревоженный Гоген. Винсент, ни слова не говоря, возвращается в свою спальню.

На мольберте у Винсента стоит картина. Он начал писать новую «абстрагированную картину» — «Колыбельную». Несколько дней назад он вскользь заговорил с Гогеном об исландских рыбаках, «одиноких среди опасностей в печальных морских просторах». Мысли о них и навеяли Винсенту умиротворяющий материнский образ «Колыбельной».

Гоген в свою очередь закончил портрет Винсента, пишущего подсолнухи. 22 декабря Винсент взглянул на портрет — да, это он, «страшно изнуренный и наэлектризованный», он теперь и в самом деле такой. Это он, спора нет, — и Винсент произносит страшную фразу: «Да, это я, но только впавший в безумие».

Вечером оба художника пошли в кафе, заказали абсент. И вдруг Винсент швырнул стакан в голову Гогена. Гоген успел увернуться. Он сгреб Винсента в охапку, выволок из кафе, а дома отвел в комнату и уложил в постель. Винсент мгновенно заснул.

На этот раз Гоген окончательно решил: при первой возможности уедет из Арля.

Наутро Винсент проснулся совершенно спокойный. Он лишь смутно припоминал, что произошло накануне. Кажется, он оскорбил Гогена? «Охотно прощаю вас, — заявил Гоген, — но вчерашняя сцена может повториться, и, если вы не промахнетесь, я могу выйти из себя и задушить вас. Поэтому позвольте мне сообщить вашему брату, что я возвращаюсь в Париж».

«Мне кажется, — написал Винсент брату, — что Гоген немного разочарован в славном городе Арле, в желтом домике, где мы работаем, и особенно во мне. Конечно, здесь нам обоим придется преодолеть еще немало серьезных трудностей. Но эти трудности скорее в нас самих, чем вовне. Словом, по-моему, он должен окончательно решить — уехать или остаться. Я посоветовал ему сначала все хорошенько обдумать, а потом уже действовать. Гоген очень сильный человек, с большими творческими возможностями, но именно потому он нуждается в покое. А где же он его найдет, если не здесь? Я жду, что он примет решение совершенно хладнокровно».

Легко сказать — хладнокровно! Вечером в воскресенье 23 декабря Гоген вышел погулять, вышел один. О Винсенте он не подумал. Отныне их содружеству положен конец. Гоген уедет завтра же. Но не успел Гоген миновать площадь Ламартина, как услышал за своей спиной «торопливые, неровные шаги», так хорошо ему знакомые. Он обернулся как раз в ту минуту, когда Винсент бросился на него с бритвой в руке. Гоген впился в Винсента почти магнетическим взглядом — «взглядом человека с планеты Марс», по выражению Винсента. Винсент замер, опустив голову. «Вы неразговорчивы, ну что ж, и я последую вашему примеру», — сказал он и вдруг бегом помчался домой.

Гогену было отнюдь не по душе проводить еще одну ночь в столь опасном соседстве. Он отправился в первую попавшуюся гостиницу, снял там комнату и улегся спать. Но пока, взволнованный происшедшим и, вероятно, укоряя себя за то, что не сделал попытки успокоить Винсента, он тщетно надеялся забыться сном, в желтом домике разыгралась драма: Винсент, вернувшись к себе и, очевидно, ужаснувшись тому, что в беспамятстве едва не учинил насилия, обратил свою ярость против самого себя и отсек себе левое ухо.

Карета увезла его в больницу. В больнице он проявлял признаки такого возбуждения, что его вынуждены были поместить в палату для буйных.

И снова Винсент оказался в одиночестве, в самом страшном одиночестве — Винсент Ван Гог был отторгнут от нормальной человеческой жизни. Винсент Ван Гог сошел с ума…

Примерно в километре от Сен-Реми, у подножия Альп, Моссанская дорога выходит на плоскогорье Антик. Здесь от дороги отходит сосновая аллея, она и ведет к старинному монастырю Сен-Поль, строения которого разрослись вокруг храма XII века.

В начале века врач-психиатр Меркюрен основал в этом монастыре санаторий. Некоторое время дела лечебницы шли довольно хорошо. Но к 1874 году, поскольку ею вот уже пятнадцать лет управлял бывший судовой лекарь, доктор Пейрон, она почти совсем захирела.

Доктор Пейрон и принял Винсента, когда тот приехал в Сен-Поль. Винсент очень спокойно предъявил доктору медицинское свидетельство, написанное доктором Юрпаром, и внятно изложил Пейрону историю своей болезни. Он даже объяснил врачу, что сестра его матери и некоторые другие члены их семьи страдали приступами эпилепсии. Доктор Пейрон записал все эти сведения, заверил пастора Саля, что окружит своего нового подопечного «всем тем вниманием и заботой, каких требует его состояние», после чего занялся устройством Винсента. В лечебнице было не меньше трех десятков свободных комнат. Поэтому доктор разрешил Винсенту пользоваться подсобным помещением в первом этаже — там Винсент сможет заниматься живописью.

Пастор Саль пробыл с Винсентом до самого своего отъезда в Арль. Винсент горячо поблагодарил священника за все, что тот сделал для него. Когда художник проводил Саля, сердце его сжалось: он остался совсем один в этом большом доме вдали от мира.

Лечебница Сен-Поль — место отнюдь не веселое. Винсент сразу окрестил ее «зверинцем». Воздух здесь непрерывно оглашают вопли буйнопомешанных. В мужском отделении, наглухо изолированном от женского, содержится около десятка больных — маньяки, идиоты, страдающие тихим помешательством; они предаются привычным маниям. С болью душевной смотрит Винсент на товарищей по несчастью — ему предстоит теперь жить с ними бок о бок. Вот молодой человек двадцати трех лет — тщетно Винсент пытается с ним заговорить, тот в ответ издает нечленораздельные звуки. А вот этот больной непрерывно бьет себя в грудь, крича: «Где моя любовница, верните мне мою любовницу!» А этот воображает, что его преследует тайная полиция и актер Муне-Сюлли: он лишился рассудка, когда готовился к экзаменам, чтобы получить право преподавать юриспруденцию.

Мрачная, удручающая обстановка. В спокойные минуты пациенты играют в шары и в шашки. Но чаще всего они сидят сложа руки, погруженные в тупое бездействие. Гостиная на первом этаже, где они собираются в дождливые дни, — большая комната, вдоль стен который стоят привинченные к ним скамьи, — по словам Винсента, «напоминает зал ожидания третьего класса на станции какого-нибудь захолустного поселка, тем более что среди сумасшедших есть люди почтенного вида, которые не расстаются со шляпой, очками, тросточкой и дорожными костюмами, ну в точности как на морском курорте, и могут сойти за пассажиров». Несмотря на братское сострадание и сочувствие к этим безвозвратно погибшим людям, Винсент держится в стороне от них. Он приехал в Сен-Поль не для того, чтобы остаться здесь, он приехал сюда, чтобы справиться со своим недугом, обрести покой и душевное равновесие. Может быть, на другого человека вид этих больных подействовал бы угнетающе, Винсент же, наоборот, воспрянул духом.

«Я думаю, что правильно поступил, приехав сюда, — пишет он, со стоическим мужеством покоряясь судьбе, — во-первых, увидев воочию жизнь сумасшедших и разных маньяков этого зверинца, я избавился от смутного страха, от ужаса перед болезнью. Мало-помалу я научусь смотреть на безумие, как на любое другое заболевание.

Впрочем, может быть, в унижении, которое выпало на его долю, Винсент черпает своего рода покаянное удовлетворение. Он сюда попал, значит, здесь ему и место, он это заслужил. Испытанное им унижение как бы успокаивает смутную тревогу, которая разъедает его душу и твердит ему: «Ты недостоин».

Комната Винсенту нравится. Стены оклеены зеленовато-серыми обоями. На аквамариновых занавесях рисунок — «очень блеклые розы», оживленные мелкими кроваво-красными штрихами». В углу старое кресло, обивка которого напоминает Винсенту живопись Диаза и Мотичелли. Забранное решеткой окно выходит на хлебное поле — «перспектива в духе Ван Гойена».

В запущенном парке сразу по приезде и установил свой мольберт Винсент. Он пишет ирисы, толстые стволы деревьев, увитые плющом, бабочку «мертвая голова»… Когда Винсент работает, больные собираются вокруг него, но он на это не сетует, считая своих товарищей по несчастью куда более деликатными, чем «добропорядочных жителей Арля». Винсент тоскует и сам не знает, чего ему хочется, но он страстно рвется к работе. Обычно работа настолько поглощает его, что он становится совершенно беспомощным в повседневной жизни, но зато теперь живопись будет для него лучшим лекарством, а главное — она не даст ему опуститься как другие больные.

В начале июня доктор Пейрон обрадовал Винсента, разрешив ему выходить за ограду парка и писать в окрестностях монастыря Сен-Поль. Правда, Винсента на этих прогулках сопровождал надзиратель.

Трижды в течение июня Винсент пишет хлебное поле, которое он видит сквозь решетки своего окна. Но теперь посреди поля он ставит не сеятеля — образ плодородия и символ надежды, а жнеца — «образ смерти, такой, какой нам ее являет великая книга природы», образ, который, по словам Винсента, он хочет сделать безмятежным, почти улыбающимся.

Когда Винсент вспоминает о своей болезни, об обстоятельствах, которые привели его в Сен-Поль, он тщетно пытается взять себя в руки, успокоить себя, одолеть свой страх, его охватывает панический ужас, лишающий способности хладнокровно рассуждать. Он по-прежнему необычно впечатлителен. Однажды в сопровождении своего телохранителя он дошел до города Сен-Реми, но, стоило ему увидеть людные улицы, он едва не лишился чувств. Винсент понимает, что в его мозгу творится что-то неладное. Но он вылечится. Длительное пребывание в лечебнице приучит его к регулярному режиму, и он одолеет свою болезнь, отведет от себя страшную угрозу припадков. «Я принял такие меры предосторожности, — пишет он 19 июня, — что вряд ли заболею снова, и надеюсь, что приступы не повторятся». Дело идет на поправку, Винсент пишет, что чувствует себя «прекрасно».

Дня через два Винсент работал неподалеку от лечебницы — он писал каменоломню Гланом среди выжженной травы, приобретшей «оттенок старого золота». Дул порывистый мистраль, звенели стрекозы, «любимые Сократом стрекозы», которые, по словам Винсента, «все еще поют на древнегреческом». Винсент писал красками севера, заглушенными зелеными, ржавчатой охрой, писал развороченные скалы каменоломни. Винсент водил кистью по холсту, и вдруг его пальцы свела судорога, взгляд стал блуждающим, и он забылся в жестоком припадке. Надзиратель приволок в лечебницу несчастное, потерявшее рассудок существо…

В пятницу 16 мая, Винсент покинул лечебницу Сен-Поль, где провел пятьдесят три недели, и отправился в Тараскон, чтобы оттуда вечерним поездом выехать в Париж…

14 июля. Вот уже пятьдесят пять дней, как Винсент приехал в Овер. Городок принарядился к празднику, мэрия украшена флагами. Винсент пишет мэрию, убранную флагами и фонариками, но его картина, изображающая день народного празднества, поражает полным отсутствием людей.

Над равниной каркают вороны. Предгрозовое свинцовое небо низко нависло над хлебными полями.

Винсент пишет, подавленный одиночеством, неудачами, постигшими его в жизни. Он все время чувствует безмерную усталость и все-таки пишет, продолжает писать, он не может прервать работу. Иногда его охватывает такое неистовое желание взяться за кисть, что перед этим порывом все теряет свое значение. В доме Гаше он уже не раз впадал в ярость, не считаясь ни с чем, когда ему вдруг хотелось написать картину по мотиву, который внезапно произвел на него впечатление. Винсент снова стал необычайно раздражителен. Как-то он обратил внимание, что картина Гийомена «Обнаженная с японской ширмой» висит у доктора без рамы. Винсент вспылил. Гаше, желая успокоить художника, пообещал без промедления заказать раму. На беду, когда Винсент снова был в гостях у доктора, он обнаружил, что обещание не выполнено. Винсент пришел в ярость, мрачные огоньки вспыхнули в его глазах, и вдруг он сунул руку в карман, где уже несколько дней носил пистолет, который одолжил у Раву под предлогом, что пойдет стрелять ворон. Доктор Гаше, встав, в упор взглянул на Винсента. Винсент вышел, опустив голову.

Так ли уж уверен доктор Гаше, что приступы болезни Винсента не повторятся? А сам Винсент — улеглись ли его страхи?

Винсент ходит мрачный, встревоженный. Однажды вечером он в смятении признается Раву, что ему больше невмоготу, у него нет сил жить. Добродушный трактирщик пытается ободрить Винсента банальными словами, которые говорят в подобных случаях. Винсент опят замыкается в молчании.

Он снова пишет сад Добиньи. Пишет церковь в Овере, смещенную на холсте, точно ее охватил панический страх. (Как пронзительно звучат на этой картине золото и кобальт!) Пишет пшешічное поле, огромную равнину, похожую на равнины Голландии, над которой проносятся грозовые тучи.

«Мне хотелось о многом сказать тебе, — признается он в письме к брату от 23 июля, — но потом желание пропало, и вдобавок я чувствую, что это бесполезно».

Теперь ему кажется бесполезным все. Зачем? К чему? Неудачник, поверженный, инвалид, живущий на чужие средства, — вот кто он такой. «В настоящее время я спокоен, даже слишком спокоен», — пишет он в эти дни матери.

Спокоен? Он снова поднимается на вершину холма, где над хлебными полями с карканьем носятся вороны, под мышкой у него холст метровой длины. Это семидесятая картина, написанная им за девять недель, что он прожил в Овере. Безысходная тоска водит его рукой, прокладывает на полотне среди рыжеватых просторов хлебного поля глухие тропинки, которые никуда не ведут. Над рыжеватым золотом созревших злаков небо, какого-то необычного синего цвета, швыряет в лицо художнику полет своих зловещих птиц. Спокоен? Для человека, написавшего этих «Ворон над полем пшеницы» — картину, где спутанные тропинки и небо, наполовину слившееся с землей, как бы заранее отнимают всякую надежду, — что остается в жизни?

Ничего, кроме бездны.

Дня два спустя, в полдень воскресенья 27 июля, Винсент долго бродил в полях. Стояла жара, городок погрузился в сонную воскресную дрему. На взгорье какой-то крестьянин, повстречавшись с Винсентом, услышал, как тот бормочет: «Это невозможно! Невозможно».

Винсент бродил взад-вперед. Начало смеркаться. «Невозможно! Невозможно!» Винсент остановился у оверского замка. Вынул из кармана пистолет, который взял у Раву, направил себе в грудь, нажал спусковой крючок. Ну вот! Все кончено! Короткий сухой щелчок положил конец всему, что делало жизнь невыносимой для Винсента, — его угрызениям, горькому чувству, что он был и будет безумцем, который одержим живописью, калекой, который губит жизнь своих близких, неудачником, виновником всех бед, над которым тяготеет проклятие. В кармане он нащупал письмо, которое написал брату, но не отправил и даже не окончил: «Мне хотелось о многом написать тебе, — стояло там, — но я чувствую, что это бесполезно… И однако, милый брат, я всегда говорил тебе и повторяю снова со всей ответственностью, какую придают словам усилия мысли, сосредоточенной на том, чтобы добиться лучшего, — повторяю снова, я никогда не буду считать тебя простым торговцем картинами Коро, через меня ты прямо участвовал в создании многих картин, тех, которые, даже несмотря на крах, дышат покоем… Ну а я, я поставил в них на карту свою жизнь и наполовину потерял рассудок, пусть так, но ведь, насколько я знаю, тебе не людьми торговать, и ты мог бы, по-моему, поступать просто по-человечески; ну да о чем тут говорить?»

О чем говорить? О чем говорить?

Вороны каркают над окутанной тенью равниной. Дымок от выстрела рассеялся в листве. Из раны течет кровь — вот и все. Неужели Винсент промахнулся?

В доме Раву, где Винсента ждали к обеду, начинают беспокоиться, что его долго нет. Наконец члены семьи трактирщика решают сесть за стол, не дожидаясь постояльца. Теперь они вышли посидеть на улице у крыльца. Но вот показался Винсент. Он идет быстрым шагом. Не говоря ни слова, он проходит в кафе мимо хозяев и поднимается наверх по лестнице, ведущей в мансарду.

Госпожа Раву обратила внимание, что Винсент держится рукой за бок. «Сходи к господину Винсенту, — говорит она мужу, — мне кажется, ему нездоровиться». Папаша Раву поднимается наверх. Услышав стоны художника, он стучится в дверь. Винсент, весь в крови, лежит на кровати лицом к стене. Трактирщик подходит к нему, пытается заговорить. Никакого ответа. Раву снова и снова окликает художника. Вдруг Винсент резко поворачивается к хозяину. Да, он пытался застрелиться, но к сожалению, кажется, промахнулся.

Папаша Раву бросился за городским врачом, доктором Мазери, который тотчас явился к раненому и сделал ему перевязку. Винсент попросил вызвать доктора Гаше.

Потрясенный доктор Гаше — он в этот день ходил удить рыбу на Уазу — вместе с сыном примчался в трактир Раву. Было девять часов вечера. Винсент повторил доктору то, что он уже рассказал Раву: он имел намерение покончить с собой, намерение совершенно сознательное. Осмотрев раненого, доктор понял, что его жизнь в опасности. Тем не менее он постарался обнадежить Винсента. «Ах, так…» — проронил художник. И спокойно попросил доктора дать ему трубку и табак. Гаше оставил дежурить возле раненого своего сына, чтобы в случае чего тот его немедля известил. Доктор хотел уведомить о несчастье Тео. Но Винсент отказался сообщить домашний адрес брата.

Доктор Гаше ушел.

Винсент молча закурил трубку.

Всю ночь напролет Поль Гаше дежурил у постели Винсента, а тот, с отчужденным лицом, не шевелясь и не говоря ни слова, затягивался трубкой.

На другое утро к Винсенту явилась полиция — допросить его о случившемся. Винсент встретил полицейских с раздражением. На все вопросы он твердил одно: «Это мое дело».

Доктор Гаше поручил художнику Хиршигу разыскать Тео в галерее Буссо и Валадона и передать ему записку. Тео, только что вернувшийся из Голландии, немедля примчался в Овер. Он бросился на шею брату, горячо расцеловал его. «Не плачь, — сказал ему Винсент. — Так будет лучше для всех».

День 28 июля прошел спокойно. Винсент не испытывал страданий. Он курил, подолгу разговаривал с братом по-голландски. Потом вдруг спросил: «Что говорят врачи?» Неужели его самоубийство не удалось? Тео стал уверять Винсента, что его непременно спасут. «Бесполезно, — ответил Винсент. — Тоска все равно не пройдет никогда».

День клонился к закату. Спустилась ночь. Ночь — ведь это тоже солнце. «Я верну деньги или умру», — писал Винсент брату за полтора года до этого, после первого приступа болезни. Денег он отдать не смог. Бесполезно было создавать шедевры, те восемьсот или девятьсот картин, что он написал за десять лет подвижнического труда. Бесполезно пытаться проникнуть в великие тайны мироздания. Бесполезно вкладывать душу. Все бесполезно. Познание — это змий, который пожирает сам себя. Для человека, написавшего «Вороны над полем пшеницы», что остается в жизни? Ничего, кроме страшной бездны, на голос который человек отзывается горьким безмолвием. Безмолвием или воплем. «Тоска все равно не пройдет никогда».

В половине второго утра 29 июля тело Винсента вдруг обмякло. Винсент умер. Без страданий. Без единого слова. Без единой жалобы. Со спокойствием того, кто пришел к познанию. Ему было тридцать семь лет.

Это случилось 11 декабря 1981 года в доме на Кутузовском, 4…Когда открыли дверь и вошли в гостиную, увидели сидящую в кресле женщину с простреленной головой. Ей была известная киноактриса Зоя ФЕДОРОВА. Ее загадочной и трагической судьбе обозреватель газеты «Совершенно секретно» Б. Сопельняк посвятил очерк «Загнанных лошадей пристреливают».

…Передо мной совершенно секретное Дело № 47268, заведенное ОГПУ 14 июня 1927 года на легкомысленную любительницу танцев. Здесь же ордер № 7799, выданный сотруднику оперативного отдела ОГПУ тов. Терехову на производство ареста и обыска гражданки Федоровой Зои Алексеевны. О том, что это дело не пустячок и речь идет отнюдь не о фокстроте, свидетельствует размашистая подпись всесильного Ягоды, сделанная синим карандашом.

Арестовали Зою в три часа ночи. При обыске ничего компрометирующего не нашли: какие-то шпильки, зеркальца, пудреницы… Ничего не дала и анкета арестованной, заполненная в тюрьме. Семья самая что ни на есть простая: отец — токарь по металлу, мать — фасовщица, шестнадцатилетний брат вообще безработный. Связи, знакомства, контакты — тоже ни одной зацепки. А обвинение между тем предъявлено более чем серьезное: подозрение в шпионаже. И вот первый допрос. Можно представить состояние двадцатилетней девушки, когда конвоир вызвал ее из камеры и по длинным коридорам повел в кабинет следователя. Страха Зоя натерпелась немалого, но вела себя собранно. Вот ее показания по существу дела:

— В 1926–1927 годах я посещала вечера у человека по фамилии Кебрен, где танцевала фокстрот. У него я познакомилась с военнослужащим Прове Кириллом Федоровичем. Он играл там на рояле. Кирилл был у меня дома один раз, минут десять, не больше. О чем говорили, не помню, но, во всяком случае, не о деле. Никаких сведений он у меня не просил, и я ему их никогда не давала. О своих знакомых иностранцах он тоже никогда ничего не говорил. У Кебрена при мне иностранцев не было и у меня знакомых иностранцев нет.

При чем тут фокстрот, пианист, иностранцы, которых она не знала? Казалось бы, после таких пустопорожних показаний перед девушкой надо извиниться и отпустить домой, но не тут-то было: по данным ОГПУ, Прове работал на английскую разведку. И все же, поразмышляв, следователь А. Е. Вунштейн решает использовать Зою в качестве живца и принимает довольно хитрое постановление: «Рассмотрев дело № 47268 по обвинению Федоровой 3. А. в шпионаже и принимая во внимание, что инкриминируемое ей обвинение не доказано и последняя пребыванием на свободе не помешает дальнейшему ходу следствия, постановил: меру пресечения в отношении арестованной Федоровой 3. А. изменить, освободив ее из-под стражи под подписку о невыезде из г. Москвы».

Здесь же — четвертушка серой бумаги, на которой рукой Зои написано: «Я, нижеподписавшаяся гр. Федорова, даю настоящую подписку начальнику Внутренней тюрьмы ОГПУ в том, что по освобождении из вышеуказанной тюрьмы обязуюсь не выезжать из города Москвы».

О том, что Вунштейн установил за ней наблюдение и следствие по ее делу продолжалось, Зоя, конечно, не знала, но что-то заставило ее не бегать больше на танцульки, порвать старые связи. Были ли у нее впоследствии беседы со следователем и контакты с Ягодой, неизвестно, но этот человек с репутацией холодного палача сыграл в ее судьбе немалую роль. Именно он 18 ноября 1927 года подписал редчайшее по тем временам заключение: «Гражданка Федорова 3. А. была арестована по обвинению в шпионской связи с К. Ф. Прове». Далее излагается суть ее единственного допроса, показания самого Прове и уникальный вывод: «На основании вышеизложенного следует констатировать, что инкриминируемое гр. Федоровой 3. А. обвинение следствием установить не удалось, а посему полагал бы дело по обвинению Федоровой 3. А. следствием прекратить и сдать в архив. Подписку о невыезде аннулировать».

Сказать, что Зое повезло — значит не сказать ничего. Вырваться из лап Ягоды — этим мало кто мог похвастаться. Но на этот раз гроза лишь прошумела над головой Зои. То ли мать особенно усердно молилась за дочку, то ли у Ягоды было хорошее настроение, то ли еще что… Однако, как ни горько об этом говорить, тоненькая папка с Делом № 47268 будет дополнена четырьмя толстенными томами, а впоследствии еще семью. И все о ней — о Зое Алексеевне Федоровой, так удачно станцевавшей свой первый фокстрот во Внутренней тюрьме Лубянки.

Прошло девятнадцать лет… Никому не ведомая счетчица Госстраха Зоя Федорова теперь одна из самых популярных актрис советского кино. Она снялась в фильмах «Музыкальная история», «Шахтеры», «Фронтовые подруги», «Великий гражданин», «Свадьба», была награждена орденом Трудового Красного Знамени, стала дважды лауреатом Сталинской премии. Все шло прекрасно… Но после 1940 года отношение к ней резко изменилось: сниматься не приглашали, а если и приглашали, то предлагали такие крохотные роли, браться за которые Зоя Алексеевна считала ниже своего достоинства. И объясняла это тем, что ее бывший муж кинооператор Рапопорт, используя свои связи, делал все возможное и невозможное, чтобы погубить ее как актрису.

Она вынуждена была пробавляться концертами, выступая в самых разных уголках Союза, а во время войны — поездками на фронт. После войны стало еще хуже. Федорова в отчаянии пишет Сталину, Берии, напоминает о себе и просит помочь. Сталин не ответил, а Берия ответил, но так по-бериевски, что лучше бы промолчал.

Как известно, этот человек никогда ничего не забывал и никому ничего не прощал. А обидеться на Зою Федорову ему было за что: он помог ей, вытащил из тюрьмы отца, арестованного в 1938-м по обвинению в шпионаже в пользу Германии, а она этого не оценила. Позже Зоя Алексеевна скажет, что до января 1941-го неоднократно встречалась с Берией, благодарила его за помощь, но ему этого было мало и он откровенно ее домогался, а в 1940-м дважды пытался изнасиловать.

Новый министр государственной безопасности Абакумов, конечно же, знал о своеобразных отношениях своего шефа с артисткой и наверняка советовался с ним, прежде чем подписать этот страшный документ, сломавший жизнь Зое Федоровой, — постановление на арест от 27 декабря 1946 года.

«Я, пом. нач. отделения капитан Раскатов, рассмотрев материалы в отношении преступной деятельности Федоровой Зои Алексеевны, нашел:

Имеющимися в МГБ СССР материалами Федорова 3. А. изобличается как агент иностранной разведки. Кроме того, установлено, что Федорова является участницей группы англо-американской ориентации, стоящей на позициях активной борьбы с советской властью. Постановил: Федорову Зою Алексеевну подвергнуть аресту и обыску».

Через день после ареста первый допрос. Обычно такого рода допросы вели лейтенанты, в лучшем случае, капитаны, а тут полковник, да еще в должности заместителя начальника следственной части по особо важным делам. Значит, дело Федоровой не хотели предавать огласке и не хотели, чтобы о ее показаниях знали низшие чины. Позже выяснится и другой, наводящий на размышления факт: за время следствия Федорову 99 раз вызывали на допросы, а протоколы составлялись только в 23 случаях. Почему? О чем шла речь на тех 76 допросах, след которых в деле отсутствует?

А тогда, 29 декабря 1946 года, полковник Лихачев с первого же вопроса, как говорится, взял быка за рога:

— Вы арестованы за преступления, совершенные против советской власти. Следствие рекомендует, ничего не скрывая, рассказать всю правду об этом.

— Преступлений против советской власти я не совершала, — уверенно начала Зоя Алексеевна, но потом, видимо, поняв, что в чем-то признаваться все равно надо, добавила: — Единственное, в чем я считаю себя виновной, это в связях с иностранцами, особенно с англичанами и американцами.

— Это были связи преступного характера?

— Нет. Я принимала их у себя на квартире, бывала в посольствах, посещала с ними театры, выезжала за город.

— Назовите имена.

— Осенью 1942-го, посетив выставку американского кино, я познакомилась с корреспондентом американской газеты «Юнайтед пресс» Генри Шапиро и до его отъезда в США в конце 1945-го поддерживала с ним личные отношения. Бывая на квартире Шапиро, я познакомилась там с его приятелями: помощником военно-морского атташе США майором Эдвардом Йорком, сотрудником военной миссии майором Паулем Холлом, лейтенантом Чейсом. Особенно близкие отношения у меня сложились с Эдвардом Йорком, а через него я познакомилась с контр-адмиралом Олсеном, английским журналистом Вертом, его женой Шоу, а также редактором издающегося в СССР журнала «Америка» Елизабет Иган.

— Иган является установленной разведчицей. Непонятно, что могло вас сближать с ней.

— О шпионской работе Иган против Советского Союза я ничего не знала. А вообще, мы с ней очень дружили, она часто бывала у меня, приходила за-просто, называла меня своей подругой. Через нее я познакомилась с руководителем редакции журнала полковником Филипсом, его женой Тейси, а также с некоторыми другими сотрудниками. Так я стала вхожа в посольство и военную миссию США, американцы, в свою очередь, бывали у меня. Общалась я и с сотрудниками английской военной миссии майорами Тикстоном и Нерсом.

— Вы назвали всех? У вас ведь были и другие связи. Почему вы о них не говорите?

Поняв, что от полковника ничего не скроешь, Зоя Алексеевна назвала еще одно, самое дорогое ей имя:

— Еще я была знакома с заместителем главы морской секции американской военной миссии Джексоном Тейтом. С ним у меня были особенно хорошие отношения. Вскоре после нашего знакомства я начала с ним сожительствовать и в настоящее время имею от него ребенка.

Как же так? В анкете арестованной черным по белому написано: родители умерли, сестры живут в Москве, муж — Рязанов Александр Федорович, жив-здоров, дочь — Виктория Яковлевна, 1946 года рождения. Почему Яковлевна, а не Джексоновна или, на худой конец, Александровна? Что за Яков, откуда он взялся? На некоторые из этих вопросов мы еще получим ответы, а вот что касается Якова — покрыто мраком тайны.

Полковник Лихачев тоже отреагировал весьма своеобразно.

Он резко пресек излияния Федоровой:

— Следствие интересуют не ваши интимные отношения с иностранцами, а ваша преступная связь с ними. Об этом и рассказывайте. С кем из своего окружения вы знакомили иностранцев?

— С сестрами — Марией и Александрой, мужем Марии — артистом Большого театра Синицыным, моим мужем — композитором Рязановым, художницей «Союздетфильма» Фатеевой, сотрудницей «Огонька» Пятаковой и моей школьной подругой Алексеевой.

В ночь под Новый год — снова допрос, на этот раз куда более жесткий.

— Ца предыдущих допросах вы отрицали совершенные вами преступления против советской власти. Учтите, ваша преступная деятельность следствию известна, и если вы не станете рассказывать об этом, мы вынуждены будем вас изобличать.

— Изобличать меня не надо, — чего-то испугалась Зоя Алексеевна. — Оказавшись в тюрьме, я пересмотрела всю свою жизнь, все свои настроения и связи и пришла к выводу, что заключение меня под стражу является правильным.

Мне кажется, эта выученная наизусть фраза явно не ее: и стиль не ее, и слова не из лексикона актрисы. Скорее всего, начали приносить плоды те самые допросы, протоколы которых не велись.

— А конкретнее, — подтолкнул ее полковник. — В чем вы признаете себя виновной?

— В том, что на протяжении последних лет проявляла резкие антисоветские настроения и высказывала намерение любыми путями выехать в Америку… Как я уже говорила, отцом моего ребенка является Джексон Тейт. Хочу откровенно сказать, что мною руководила мысль с помощью ребенка привязать Тейта к себе и, если представится возможность, уехать с ним из Советского Союза в США. Правда, моя сестра Мария на этот счет придерживалась другого мнения: она советовала добиться от Тейта получения денег на содержание ребенка, ведь жена Тейта — владелица нескольких заводов по производству стали и этому состоятельному семейству ничего не стоило перевести на мой счет крупную сумму. Приняв решение, я попросила Иган передать Тейту письмо, который к этому времени уехал в США: в письме я сообщала о своей беременности. Не получив ответа, передала письмо через Холла, но тот Тейта не нашел, так как он уехал куда-то на Тихий океан. После рождения Виктории я передала в Америку ее фотографии, но так и не знаю, дошло ли все это до Тейта. В Москве об этих письмах никто не знал, так как отцом Виктории был объявлен мой муж Рязанов.

Самое странное, что Рязанов против этого не возражал. Арестованный несколько позже, он на одном из допросов показал: «В конце июля 1945 года Федорова по секрету сообщила мне, что беременна от сотрудника американской военной миссии капитана I ранга Джексона Тейта, который уже уехал в США. Мы условились, что в качестве отца ребенка она будет называть меня. Я пошел на это потому, что тоже высказывал желание уехать в Америку и надеялся осуществить этот план с помощью Федоровой».

— В чем еще вы признаете себя виновной? — спросил полковник.

— Говоря откровенно, сборища на моей квартире нередко носили откровенно антисоветский характер. Собираясь вместе, мы в антисоветском духе обсуждали внутреннюю политику, клеветали на материальное благосостояние трудящихся, допускали злобные выпады против руководителей ВКП(б) и советского правительства. Мы дошли до того, что в разговорах между собой обсуждали мысль о свержении такого правительства. Например, артист Кмит (Петька в фильме «Чапаев». — Б. С.) в ноябре 1946.года заявил, что его враждебные настроения дошли до предела, в связи с чем он имеет намерение выпускать антисоветские листовки. Я и моя сестра Мария тут же выразили готовность распространять их по городу.

Ну разве могла Федорова произнести такое: «клеветали на материальное благосостояние трудящихся»? Да и Кмит наверняка понимал бессмысленность затеи с листовками. Нет, все эти формулировочки родились в профессионально отшлифованном мозгу следователя. Кстати, это подтвердится много лет спустя: протоколы допросов во многом сфальсифицированы, следователи не только задавали вопросы, но и сами отвечали на них, вставляя в ответы термины, один умнее и позорнее другого, как напишет Зоя Алексеевна.

А пока… пока следствие шло своим ходом. Полковник подводил Федорову к самому главному:

— Какие конкретные методы борьбы против советской власти вы обсуждали?

— Мне тяжело и стыдно, но я должна сказать, что в ходе ряда враждебных бесед я высказывала террористические намерения против Сталина, так как считала его основным виновником невыносимых условий жизни в Советском Союзе. В связи с этим против Сталина и других руководителей ВКП(б) и советского правительства я высказывала гнусные клеветнические измышления — и в этом признаю себя виновной.

Ловушка захлопнулась! Федорова была обречена. Полковник Лихачев ликовал: раскрытие покушения на вождя — большая заслуга, которая, несомненно, будет замечена руководством. А если учесть, что во время обыска на квартире Федоровой обнаружили браунинг — то вот оно и орудие убийства, и не имеют значения слова подследственной, что пистолет якобы подарил знакомый летчик в память о поездке на фронт: пистолет надо было сдать, а раз не сдала — статья об ответственности за незаконное хранение оружия. У следствия нет сомнений, что браунинг можно было использовать при покушении на Сталина. Так что все сходится.

Рассудив таким образом и посчитав эту линию обвинения законченной, полковник решил добить Зою Алексеевну, заставив ее признаться в том, что она, помимо всего прочего, американская шпионка. И он этого добился. Раз Елизабет Иган установленная разведчица, то кем может быть ее советская подруга? Разумеется, агентом. Таким же разведчиком был и представитель американской военной миссии в Одессе Джон Харшоу, а Федорова во время киносъемок встречалась с Харшоу. Зачем? Конечно же, чтобы передать разведданные. Какие у актрисы могут быть данные, подрывающие устои государства? Это не имеет значения: с разведчиком без дела не встречаются.

А визит к мексиканскому послу? А контакты с китайским послом? А банкет в честь ее дня рождения в американском посольстве? Почему на изъятой при обыске фотографии рядом с Федоровой чешский генерал? И почему Федорова в форме американского офицера? И наконец, встречи с послом США Гарриманом, с которым она познакомилась еще в 1943 году. Попробуй-ка кто-нибудь из людей куда более известных пробиться к американскому послу, а Федорова встречалась с ним неоднократно. И на фотографии они рядышком.

Так родилось обвинительное заключение по делу, которое к этому времени стало групповым — по нему проходили семь человек во главе с Зоей Федоровой. 15 августа 1947 года оно было утверждено генерал-лейтенантом Огольцовым и вскоре внесено на рассмотрение Особого совещания МГБ СССР.

Главные пункты обвинения Зои Алексеевны выглядят довольно зловеще: «Являлась инициатором создания антисоветской группы, вела враждебную агитацию, допускала злобные выпады против руководителей ВКП(б) и советского правительства, призывала своих сообщников к борьбе за свержение советской власти, высказывала личную готовность совершить террористический акт против главы советского государства. Поддерживала преступную связь с находившимися в Москве иностранными разведчиками, которым передавала извращенную информацию о положении в Советском Союзе. Замышляла совершить побег из СССР в Америку. Кроме того, незаконно хранила у себя оружие».

Предложенное наказание — 20 лет исправительно-трудовых лагерей. Остальным «подельцам» — от десяти до пяти лет. Однако Особое совещание решает, что 20 лет — мало и постановляет «Федорову Зою Алексеевну заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на двадцать пять лет». Документ подписан 8 сентября 1947 года, а уже 27 декабря Особое совещание ужесточает наказание: «Исправительно-трудовой лагерь заменить тюремным заключением на тот же срок». Через три дня ее отправляют в печально известный Владимирский централ. За что? Ведь чтобы принять такое решение, нужны очень серьезные основания.

Основания были. Сопоставив даты, я понял, в чем дело и кто инициировал эту акцию. Зоя Алексеевна имела неосторожность обратиться с письмом к своему давнему, но отвергнутому поклоннику.

«Многоуважаемый Лаврентий Павлович! Обращаюсь к Вам за помощью, спасите меня. Я не могу понять, за что меня так жестоко терзают.

В январе месяце 1941 года, будучи несколько раз у Вас на приеме по личным вопросам, я хорошо запомнила Ваши слова. Вы разрешили мне обращаться к Вам за помощью в тяжелые минуты жизни. И вот тяжелые минуты для меня настали, даже более чем тяжелые, я бы сказала — смертельные. В глубоком отчаянии обращаюсь к Вам за помощью и справедливостью.

27. XII.46 года я была арестована… Я была крайне удивлена этим арестом, так как не знала за собой никаких преступлений. Правда, за последние шесть лет министерство кинематографии постепенно затравливало меня. Последние два года я чувствовала себя в опале. Это озлобило меня, и я среди своих родственников и друзей критиковала нашу жизнь. Говоря о материальных трудностях, я допускала довольно резкие выражения, но все это происходило в стенах моей квартиры. Находясь в жизненном тупике, я всячески искала выход: обращалась с письмом лично к Иосифу Виссарионовичу Сталину, но ответа не получила; пыталась зайти к Вам, но меня не пустили Ваши сотрудники…

Инкриминированное мне преступление и весь ход следствия напоминают какую-то кровавую комедию, построенную следователями на нескольких неосторожно мною сказанных фразах, в результате чего на бумаге из меня сделали чудовище. Я пыталась возражать и спрашивала: «Зачем вы все преувеличиваете и сами за меня отвечаете?» А мне говорили, что если записывать мои ответы, то протоколы будут безграмотны. «Вы боитесь терминов», — говорили мне и вставляли в мои ответы термины — один другого ужаснее, один другого позорнее, делавшие из меня изверга и изменника Родины.

Что дало повод так позорно заклеймить меня? Мое знакомство с иностранцами. Но знала ли я, что дружба, которая была у нас с ними в те годы, перейдет во вражду и что это знакомство будет истолковано как измена Родине?! Но этого мало, полет жестокой фантазии следователей на этом не остановился. Подаренный мне во время войны маленький дамский пистолет послужил поводом для обвинения меня в террористических намерениях. Против кого? Против Власти?

Против партии и правительства, ради которых, если Вы помните, я дала Вам согласие остаться в Москве на случай, если немцы захватят ее, чтобы помогать Вам вести с ними подпольную борьбу.

Следователи говорили мне: «Не бойтесь, эти протоколы будут читать умные люди, которые все поймут правильно. Неужели вы не чувствуете, что вам хотят протянуть руку помощи? Вас надо было встряхнуть. Да и вообще, это дело вряд ли дойдет до суда». Я сходила с ума, решила покончить с собой и повесилась в одиночной камере Лефортовской тюрьмы, но умереть мне не дали… Потом я была отправлена в Темниковские лагеря — больная, полусумасшедшая. Но Особому совещанию показалось недостаточным столь суровое наказание и через два месяца они решили добавить конфискацию имущества, отнять то, что было нажито в течение всей жизни честным трудом. Этим они наказали не меня, а моих маленьких детей, которых у меня на иждивении было четверо: самой маленькой, дочери, два года, а самому старшему, племяннику, десять лет.

Я умоляю Вас, многоуважаемый Лаврентий Павлович, спасите меня! Я чувствую себя виноватой за легкомысленный характер и несдержанный язык. Я хорошо поняла свои ошибки и взываю к Вам как к родному отцу. Верните меня к жизни! Верните меня в Москву! За что же я должна погибнуть? Единственная надежда у меня на Ваше справедливое решение. 20.12.1947 г.».

Повнимательнее проанализируем это письмо. В январе 1941-го Зоя Федорова несколько раз была у Берии по личным вопросам. Хлопотать вроде бы не за кого: ее отец уже на воле, все друзья и родственники на свободе. Но если грозный и всегда занятой нарком внутренних дел принимает ее несколько раз в течение одного месяца, значит, дела были достаточно серьезные. Думаю, непосредственное отношение к ним имеет и разрешение Берии обращаться за помощью лично к нему.

И уж совсем откровенно звучит напоминание о согласии, данном лично Берии, остаться для подпольной борьбы в Москве. Не станет, ох, не станет должностное лицо такого уровня, как Берия, вести разговоры о подпольной работе с посторонним для его ведомства человеком.

Если сопоставить даты, то все выглядит именно так: 20 декабря письмо уходит из лагеря, 23-го группа сотрудников МГБ во главе с генерал-лейтенантом Селивановским подписывает заключение, в котором рекомендует 25 лет ИТЛ заменить на 25 лет тюремного заключения. Причина? «Отбывая наказание в лагерях МВД Федорова 3. А. пыталась установить нелегальную связь с иностранцами». Как можно, будучи за колючей проволокой, да еще у черта на куличках, установить связь с иностранцами, находящимися в Москве? Но нелепость ситуации никого не волновала: главное, выполнено указание «родного отца», и теперь строптивая актерка не раз проклянет себя за гордыню и упрямство. Так оно и случилось: 27-го Особое совещание проштемпелевало заключение МТБ, а 30 декабря Федорова была этапирована во Владимир.

Как она выжила, как все это вынесла?! Ведь по имеющимся в деле справкам Зоя Алексеевна была серьезно больна, да и в письме к Берии жалуется на малокровие и чисто женские заболевания. Но она держалась… И продержалась до января 1955 года, когда Центральная комиссия по пересмотру дел вышла с предложением: «Решение Особого совещания от 8 сентября 1947 года изменить, меру наказания снизить до фактически отбытого срока и из-под стражи Федорову Зою Алексеевну освободить. Конфискованное имущество возвратить». Такое же предложение было высказано и в отношении всех ее «подельцев», вот только сестра Мария этого решения не дождалась: умерла в заключении.

В феврале Зою Алексеевну освободили. А в августе Центральная комиссия все постановления Особого совещания отменила и дело в уголовном порядке прекратила. Своеобразный экзамен с честью выдержали друзья и коллеги Зои Федоровой. Их попросили о, казалось бы, малом: написать характеристику артистке Федоровой. Нет уже ни Сталина, ни Берии, но кто знает, как себя вести: ведь об этом просит не ЖЭК и не домком, а Лубянка. И вот что замечательно: характеристик нужно было не более трех — четырех, а их пришло двенадцать! Что ни говорите — это поступок, поэтому я назову всех, кто сказал самые теплые слова о Зое Федоровой: И. Пырьев, С. Михалков, А. Абрикосов, Л. Целиковская, М. Астанов, Б. Бабочкин, Б. Барнет, Ф. Раневская, С. Юткевич, В. Эйсымонт, Л. Арнштам, Э. Гарин.

Жизнь надо было догонять. Девять лет ГУЛАГа — это не шуточки: потеряны здоровье, форма, забыл зритель, а жить на что-то надо. Не в Госстрах же снова обращаться! И Зоя Алексеевна взялась за себя, как это могла только она, — и снялась более чем в тридцати фильмах. Роли были и главные, и эпизодические, но самое важное, они были! Потрясающая работоспособность дала результаты — в 1965 году ей присвоили звание заслуженной артистки РСФСР.

Последняя ее работа — фильм «Живите в радости» (1977 год). Потом она сказала: «Все, ухожу на пенсию. Пора и отдохнуть». Но отдыха не получилось. Дом у нее хлебосольный, друзей и знакомых тьма. Конечно же, Зоя Алексеевна скучала по дочери, хотела съездить к ней в Америку, кто-то ее одобрял, а кто-то отговаривал — в 1981-м такие поездки были не столь частыми и не столь простыми, как сейчас. Короче говоря, Зоя Алексеевна жила обычной жизнью не совсем обычной советской пенсионерки.

Так было до трагического вечера 11 декабря 1981 года.

— Кому помешала Зоя Алексеевна? И почему это преступление до сих не раскрыто? — спросил Б. Со-пельняк у начальника следственного управления прокуратуры города Москвы В. П. Конина.

— Племянник обнаружил убитую вечером, но убийство произошло днем. На месте преступления нашли пулю и гильзу от пистолета «зауер». Следы борьбы отсутствовали. Замки на дверях целые. Из квартиры, судя по всему, ничего не похищено. Но и следов преступника или преступников тоже не обнаружено. Работали профессионалы, причем хорошо знакомые Зое Алексеевне. Скорее всего, она сама открыла дверь, потом спокойно села в кресло, к ней подошли сзади и выстрелили в затылок. Но так как преступление не раскрыто, говорить о большем, в интересах следствия, я не имею права. А тогда… Я хорошо помню, что тогда были подняты на ноги милиция и прокуратура Москвы. Отработаны многочисленные связи, знакомства и контакты Зои Алексеевны. На причастность к убийству мы проверили свыше четырех тысяч человек, в том числе более ста ранее судимых. К рассмотрению принимались самые разные версии — от убийства на бытовой почве до убийства по политическим мотивам. Но ни одна не дала положительного результата. Следствие по делу было приостановлено.

Судьба рок-звезды Дженис Джоплин сложилась особенно трагично. В описании биографов фасадная жизнь певицы — это сплошные любовные неудачи, бесчинства, пьянки, наркотики.

Дженис Джоплин родилась в 1943 году в Техасе. В ее семье и окружении традиции соблюдались в высшей степени строго. И она очень скоро восстает против них, уже в лицее заявляет о себе, как о непокорной личности.

Техас в то время был расистским штатом, и ее товарищи не понимали, как она осмеливается выступать в защиту негров.

Дженис не была привлекательной, кроме того, у нее были проблемы с весом. Из чувства противоречия, а также потому, что ее внешность не позволяла ей разыгрывать карту женственности, она бросается в другую крайность и строит из себя девицу с мальчишескими замашками: одевается только в брюки и рубашку, не красится, ругается матом и не идет ни на какие компромиссы.

«По этим причинам, — вспоминает один ее товарищ, — другие ученики издевались над ней и преследовали. Она вела себя как бунтарь в то время, когда даже у взрослых возникали серьезные неприятности, если они пытались нарушить установленные порядки. А это была девочка».

В 18 лет Дженис отправляется на несколько дней в Лос-Анджелес и попадает в квартал, где обосновалась колония хиппи. Оттуда она возвращается в восторге. «Наконец я встретила таких же людей, как и я», — говорит она своим друзьям.

В то время движение хиппи в Соединенных Штатах все больше и больше набирало вес. Хиппи протестовали против войны во Вьетнаме и отвергали все ценности капиталистического общества.

Дженис немедленно примкнула к этому движению, приняв не только взгляды хиппи, но и их непомерное увлечение наркотиками и сексом. «В течение долгого времени, — вспоминает одна ее подруга, — Дженис очень робела в присутствии мальчиков. Я думаю, она комплексовала из-за своей внешности. Она общалась с ними, но отказывалась от всякого сближения. Затем, начав курить марихуану, она почувствовала себя раскрепощенной и стала отдаваться всякому, кто носил брюки. Мне кажется, что таким образом она мстила другим девушкам, у которых уже давно были парни, тогда как к ней никто даже не приближался».

Ее сексуальные подвиги стали притчей во язы-цех в маленьком городке, где даже сейчас люди вспоминают об одном вечере, когда Дженис отдалась всем членам местной футбольной команды в честь их победы.

Дженис начала петь с одной местной группой и принимать все больше наркотиков. Она курила марихуану, принимала ЛСД и поглощала огромное количество секонала. «В некоторые вечера, — вспоминает Джули Пол, — под воздействием наркотиков она полностью теряла над собой контроль. Выбегала посреди ночи на улицу и кидалась под машины или билась головой о стены». Когда эйфория проходила, Дженис неизменно впадала в тягчайшие депрессии, так как ничто в мире не могло скрыть правду: она была отвергнута всеми. Она была одна.

Без всякого сожаления она покидает Техас и уезжает в Сан-Франциско. Для Дженис это был рай на земле. Ведь город переживал культурную социальную революцию. Молодые люди, приехавшие сюда со всего света, старались построить новое общество, девизом которого стало бы «Любовь и мир». Парни носили длинные волосы, девушки — длинные цветастые юбки. Секс и наркотики воспринимались здесь спокойнее, чем в Техасе. Кроме того, это был центр музыки.

Дженис сразу же почувствовала себя, как дома. Она присоединилась к одной группе и стала выступать в местных клубах, пока один менеджер не заметил ее и не записал первый диск.

«Дженис была необычайно талантлива, — вспоминает один из ее гитаристов. — Проблема заключалась только в том, что она рассматривала жизнь как нескончаемый праздник. Она думала только о том, чтобы выпить и заняться любовью. Иногда на сцене она была великолепна, а иногда — совершенный нуль. Публика никогда не знала, сможет Дженис петь или нет».

Но в 1965 году Дженис внезапно осознает, что физически деградирует. Она решает покинуть этот «рай», вернуться в Техас и выйти замуж. Она познакомилась с одним молодым канадцем, который представился ей фармацевтом (он основал компанию по импорту лекарств только для того, чтобы иметь возможность доставать наркотики). С короткими волосами, в костюме и галстуке, он казался антиподом длинноволосым хиппи. Поэтому он показался Дженис спасителем, посланным для того, чтобы вытащить ее из ада, в котором она жила. Дженис провела год в Порт-Артуре, готовясь к браку.

Жених навещал ее несколько раз, дата была уже назначена. Мать Дженис сшила ее подвенечное платье, но в день церемонии жених не явился в церковь.

Для Дженис это был страшный удар. Она, которая в глубине души стремилась к нормальной жизни, отреагировала с пугающей злобой самоубийцы. Она решила, что жизнь — это сплошной обман, и с головой окунулась в поиск развлечений. Вернулась в Сан-Франциско, стала постоянной клиенткой заведений для лесбиянок и перешла к сильным наркотикам.

В профессиональном плане ей сопутствовала удача. Она заключила контракт, и ее первый альбом сразу же поставил ее в один ряд с самыми крупными звездами. Мощный, волнующе-хрипловатый голос Дженис завораживал публику.

Деньги, которые ей начали поступать, она тратила на алкоголь и наркотики. На фестивале в Монтерее, на котором она была звездой, ей повстречался Джимми Хендрикс. «Они мгновенно признали друг друга, — вспоминает ее ударник. — Они одинаково прожигали свои жизни и, кроме того, оба испытывали сексуальный голод». Джимми и Дженис провели вместе ночь и встретились еще несколько раз. У них мог начаться настоящий любовный роман, но через три недели Дженис решила порвать с Хендриксом из-за его жестокости; он любил бить своих партнерш. Джимми мог быть даже опасен и несколько раз вынужден был заплатить крупные суммы своим случайным любовницам, чтобы они не подавали на него в суд. Именно с Джимми Дженис открыла и полюбила героин.

После Хендрикса у Дженис была еще любовная связь с рок-звездой Джимом Моррисоном. «Джим и Дженис спали вместе, хотя и не переносили друг друга, — рассказывает владелец клуба, в котором они познакомились. — Они без конца скандалили».

Дженис с оркестром на долгие месяцы уезжала в турне. Каждый вечер после концерта она шла в какой-нибудь ночной клуб и искала любовника или любовницу на ночь. Часто ее поиски были безуспешными, и она проникалась завистью к своим товарищам, у которых не было недостатка в выборе. Однажды в одном итальянском ресторане в Нью-Йорке она взорвалась: «Это нечестно, парни! У вас всегда есть девушки, которых вы хотите, а мне нужно таскаться, чтобы найти типа, который бы не боялся меня трахнуть». Она повернулась к своему секретарю и приказала: «Давай, иди на улицу и приведи мне первого симпатичного парнишку, которого встретишь».

Через четверть часа секретарь вернулся с длинноволосым парнем, одетым в африканское пальто и говорящим с британским акцентом. Дженис оглядела его с ног до головы. «Неплох, — одобрила она. — Садись, красавчик. Знаешь, кто я? Дженис Джоплин. А кто ты?» Парень ответил: «Эрик Клептон».

Начиная с 1969 года, окружение Дженис начало серьезно беспокоиться за нее. Она все больше пила и кололась. Нужно было регулярно отменять выступления, так как она была не в состоянии подняться на сцену.

В 1970 году Дженис встретила человека, который предложил ей руку и сердце. Его звали Сет Морган, он был дилер, и они познакомились, когда он приносил ей кокаин. Дженис влюбилась в него и начала строить планы: они откажутся от наркотиков, поженятся, она порвет с миром рок-н-ролла. Ее интересовало кино, и в этот момент молодой артист, режиссер Джек Николсон предложил ей роль в фильме. Дженис записалась на курсы драматического мастерства, но ни разу там не появилась. Ее связь с Сетом принимала для нее нежелательный оборот. Он все время отсутствовал, и она, наконец, поняла, что он не собирается на ней женится.

4 октября 1970 года после сеанса записи в Сансет Саунд в Лос-Анджелесе она заперлась в своей комнате и ввела огромную дозу героина. Дженис умерла быстро, но ее нашли только через восемнадцать часов. Следователь заявил, что смерть наступила в результате передозировки. «Доза настолько огромная, что это явное самоубийство», — говорил он.

Мэрилин Монро (псевдоним, настоящее имя Норма Джин Бейкер Мортинсон) (1926–1962) — американская актриса.

В конце 1950-х годов Монро была самой популярной актрисой в США. Примерно в это время начался ее роман с Джоном Кеннеди. Когда Кеннеди завоевал Белый дом и связь их стала постоянной, директор ФБР Эдгар Гувер и министр юстиции Роберт Кеннеди (брат Джона) предупредили президента о том, что вилла в Санта Моника, где он встречался с актрисой, прослушивается мафией, и, вероятно, любовные свидания записываются на пленку. Кеннеди резко порвал с Мерилин. Она была потрясена, писала отчаянные письма, угрожала разоблачительной конференцией.

«Чтобы ее успокоить, Джон в конце концов отправил к ней… своего брата, — рассказывает Питер Лоуфорд (родственник и доверенное лицо тогдашнего президента), на чьей вилле жила Мэрилин. — Роберт пытался объяснить ей ситуацию, повторял, что хозяину Белого дома нельзя вести себя как вздумается, что ей пора прекратить причинять ему неприятности… Она осталась безутешной. Бобу стало ее жалко, он вернулся на другой день… Это явно не входило в его планы, но так или иначе ту ночь они провели на вилле вместе…

Если раньше Мерилин названивала в Белый дом, то теперь часто набирала номер министерства юстиции. С ней вела долгие беседы личный секретарь Роберта Кеннеди, которой она вскоре сообщила, что министр «собирается на ней жениться». Складывалось впечатление, что она не делала различия между двумя братьями.

Склонность к такого рода фантазиям, по мнению Лоуфорда, появилась в значительной мере из-за злоупотребления сильнодействующими лекарствами и спиртным. Эти же пристрастия стали причиной того, что киностудия «XX век — Фокс» сочла необходимым отстранить ее от съемок нового, ставшего для актрисы последним, фильма. На съемочной площадке она почти всегда находилась в таком состоянии, что не могла внятно произносить свой текст. «Я уговаривал ее прекратить глотать эту гадость, если она не хочет загубить свою карьеру, — вспоминает Лоуфорд. — Но, похоже, это было уже не в ее силах. Вот и брат Джона тоже начал от нее удаляться…» «Все они одинаковые, — твердила Монро. — Сначала пользуются тобой, а потом выкидывают, как старые носки».

Трагическая развязка приближалась. Со дня съемок в последней роли (фильм «Неприкаянные») прошло целых два года. В начале августа 1962 года Роберт Кеннеди вместе с семьей гостил в Сан-Франциско у родственников. Мерилин разыскала его по телефону и потребовала, чтобы он немедленно вылетел к ней в Лос-Анджелес. Она хотела, чтобы Бобби при личной встрече сказал бы ей, что намерен порвать с ней отношения. Накануне ночью Мерилин изводили телефонными звонками. Чей-то женский голос визгливо шипел в трубку: «Оставь Бобби в покое, грязная потаскуха!»

Лоуфорд говорит, что последняя встреча между Робертом и Мерилин произошла в субботу 4 августа. Закончилась она бурной ссорой, актриса билась в истерике, угрожала пресс-конференцией, обещая рассказать о своих отношениях с братьями Кеннеди. Роберт, как мог, пытался погасить эту вспышку истерии, осторожно предложил Мерилин вызвать ее лечащего психиатра Ральфа Гринсона.

После ухода Кеннеди и Лоуфорда Мерилин некоторое время была в депрессии. В 16.30 она собралась с силами и позвонила психиатру. Ральф Грин-сон немедленно приехал к актрисе и нашел ее «подавленной, несколько одурманенной наркотиками и злой». Он провел у нее два с половиной часа, а затем уехал.

Вскоре после полуночи Муррей, зайдя в спальню Мерилин, обнаружила ее в бессознательном состоянии. Горничная вызвала «скорую помощь», пресс-атташе актрисы. Джеймс Холл и М. Лейб говорят, что, когда они прибыли, Мерилин лежала на постели в комнате для гостей.

По официальной версии, причиной смерти стала чрезмерная доза принятых перед сном лекарств. Однако до сих пор неясно, что это было: самоубийство, убийство или несчастный случай?

Элвис Пресли (1935–1977) — американский рок-музыкант.

Как известно, Элвис Пресли в конце жизни чрезвычайно злоупотреблял наркотиками. Только за последние два года он получил от своего врача 19 тысяч (!) доз различных наркотических веществ. В 1981 году биограф Пресли Альберт Голдман выпустил книгу, в кот рой утверждалось, что рок-музыкант умер из-за того, что по неосторожности принял слишком большую дозу транквилизаторов. Действительно, токсикологи, исследовавшие после смерти музыканта его желудок, обнаружили, что в течение последних суток он принимал 22 вида лекарственных препаратов, в том числе: элавил, авен-тил, морфий, кодеин, валиум, нембутал, диазепан, этинамат, амобарбитал, пентобарбитал, пласидил. Среди тех, у кого брал интервью Голдман, собирая материал для книги, были люди, которые намек ли или прямо говорили о самоубийстве певца. Спустя девять лет Голдман пришел к тому же выводу:

Элвис Пресли покончил жизнь самоубийством.

Голдман приводит много фактов, подтверждающих эту версию. За две недели до смерти, как бы снимая грехи с совести, Элвис пригласил к себе Билли Стэнли и со слезами на глазах просил прощения за то, что когда-то соблазнил его жену. Последнее время он постоянно говорил о смерти. Просмотрев видеокассету с записью своего очередного выступления, где было видно, как сильно он растолстел, Пресли сказал: «Я не могу сейчас выглядеть хорошо, но в гробу буду выглядеть отлично». Когда умерла мать его очередной любовницы Джинджер Олден, Пресли сказал, глядя на умершую: «Очень скоро я окажусь на ее месте».

У него нарастали религиозно-экстатические приступы. За два дня до смерти к певцу заглянул Дэвид Стэнли. Элвис обнял его и разрыдался, а на прощание проговорил: «У меня все будет хорошо, Дэвид. Только хочу сказать, что больше уже никогда не увижу тебя. В следующий раз мы сможем увидеться только на небесах». Дэвид Стэнли убежден, что к мысли о смерти Пресли особенно подвигли два фактора: реакция публики на готовящуюся выйти скандальную, со множеством подробностей книгу его бывших телохранителей и необходимость появиться перед поклонниками во время нового турне.

Итак, последние сутки Пресли в освещении его биографа Альберта Голдмана: «В свою последнюю ночь Элвис покинул «Грэйсленд» около 11 часов, чтобы отправиться к зубному врачу. Быть может, именно тот дал ему кодеин, который после смерти был найден в желудке Элвиса, хотя не входил в его обычное «меню» из наркотиков? Никто не может точно ответить на этот вопрос.

На рассвете 16 августа 1977 года Элвис уединился в своих апартаментах с Джинджер. Спустя некоторое время он послал Рика (своего телохранителя) в местную аптеку за таблетками дилаудида, в два с половиной раза превосходящего по эффективности чистый героин. Рецепт на таблетки накануне был выписан доктором Никопулосом.

Рик рассказывает, что, когда он вернулся, Элвис держал рукопись книги своих бывших телохранителей и, похоже, находился в сильном волнении. «Ну как мои поклонники примут эту чертовщину? Что подумает Лайза Мария о своем отце?» — спрашивал он. Доведя себя этими полными тревоги вопросами до высшей степени исступления, Элвис настоял на том, чтобы Рик опустился на колени и молился вместе с ним. «Прости мои грехи, Господи, — страстно взывал Элвис. — Сделай так, чтобы люди, которые будут читать эту книгу, имели сострадание и понимание того, что делал я. Аминь».

Почему-то Элвис отказался от первой «атаки». («Атакой» Пресли называл прием наркотиков). Рик передал ему желтый конверт, предполагая, что тот примет таблетки, когда у него появится желание. Так уже бывало иногда раньше. Выходя из комнаты, Рик получил не совсем обычный приказ: «Скажи Дэвиду (его дежурство начиналось в полдень), чтобы он ни в коем случае не беспокоил меня до четырех часов».

Когда Рик вернулся в четыре часа утра и принес второй конверт, Джинджер и Элвис еще не спали. Он снова просто передал наркотики и вышел. В третий раз таблетки принесла управляющая «Грэйс-ленда» Делта Мае, тетя Элвиса. Она оставила конверт и удалилась.

Такова была обстановка к 9 часам утра. Элвис получил три желтых конверта. В каждом было 11 пилюль и 3 наполненных наркотиками пластмассовых шприца. Никто не видел, чтобы он принял хотя бы одну дозу таблеток или сделал инъекцию.

Около 9.30 Джинджер проснулась и увидела, что Элвис взял книгу и отправился в ванную комнату, где у него имелось удобное кресло для чтения. «Дорогая, я пойду почитаю немного», — сказал он. «О’кэй, — ответила она, — только не засни». Он улыбнулся: «Можешь не беспокоиться».

Джинджер вспоминает, что в 14 часов 30 минут она окончательно проснулась и отправилась искать Элвиса. Он лежал скрюченным на полу ванной комнаты. Ей не удалось разбудить его, и, напуганная тем, что лицо Элвиса было багровым от прилива крови, Джинджер позвала на помощь. Быстро прибежали члены семьи, телохранители. Они безуспешно пытались возвратить Элвиса к жизни. Дэвид тщательно осмотрел комнату в поисках следов употребления наркотиков. На полу лежали три пустых желтых конверта. Дэвид обнаружил также три или четыре шприца, которые тоже были полупусты (остальные нашли рядом с кроватью), и шесть ампул.

Дэвид и Рик мгновенно представили себе, что произошло.

Вместо того чтобы принять содержимое пакетов по привычному расписанию, Элвис принял всю громадную дозу разом, да еще добавил изрядную дозу кодеина. Никто не выдержал бы такой нагрузки — и Элвис знал это.

Для Дэвида было ясно, что Элвис покончил с собой. Там же, в ванной комнате, и началось сокрытие истинных причин смерти. Дэвид Стэнли рассказывает: «Все, что могло бы показать, что это не был несчастный случай, было убрано. Жизнь Элвиса была наполнена ложью, и смерть его не стала исключением».

Со временем ложь приобрела силу. Когда врачам не удалось привести Элвиса в чувство, он был отправлен в машине «скорой помощи» в Бэптист Мемориал хоспитал. Взволнованный доктор Никопу-лос ехал в той же машине. Дальнейшие события трактуются очевидцами по-разному. Дэвид говорит, что увидел Элвиса лежащим на столе из стали, он был без одежды, на теле виднелся разрез, который шел от горла до низа живота. Врач Эрик Мерхид, руководивший вскрытием, утверждает, что столь длинного разреза не было. Однако Дэвид настаивает, что видел, как врачи что-то делали внутри вскрытого тела. Он еще подумал тогда, что они делают прямой массаж сердца. Доктор же Мерхид утверждает, что кто-то сумел извлечь содержимое желудка, и доказательства, указывающие на самоубийство, вероятно, были уничтожены.

Сегодня все, что осталось, — это копия заключения о вскрытии трупа на трех страницах, где все важные места зачеркнуты. Иными словами, то, что обнаружили врачи, продолжает оставаться тайной. Несмотря на столь подозрительные обстоятельства смерти Элвиса, местный патологоанатом Джерри Т. Франсиско заявил по телевидению, что причиной смерти Элвиса стала «сердечная аритмия».

В свое время на западе ходил анекдот: вопрос — что делает жена Дэвида Боуи Энджи, заставая Дэвида в постели с Микки Джеггером. Ответ: Клянчит еще одну песню.

Ее любовник Майк Джеггер посвятил ей «Энджи», свою самую знаменитую песню. Ее муж Дэвид Боуи совершал ради нее невообразимые сумасбродства. После развода, спустя десять лет, все еще неуспокоившаяся Энджэла публикует свои мемуары, в которых рассказывает о сумасшедших оргиях, наркотиках, пьянках и рок-н-ролле.

Когда 8 февраля 1980 г. Энджэла и Дэвид Боуи официально положили конец своему браку, который длился десять лет и от которого родился сын, молодая женщина получила кругленькую сумму в обмен на свое молчание. Она обязывалась не раскрывать никаких деталей, касающихся их жизни, в течение десяти лет. Дэвид Боуи воображал, что их скандальное прошлое по истечении этого срока не будет уже никого интересовать.

Трагическая ошибка. Дэвид не знал свою жену. Спустя 10 лет появляется книга «За кулисами. Моя жизнь с Дэвидом Боуи». Самое меньшее, что можно о ней сказать, это то, что Энджэла Боуи ничего не скрывает. В этой книге есть все: их сексуальная жизнь и жизнь их знаменитых друзей, оргии в их доме, наркотики, поглощаемые с невероятной скоростью. Энджэла раскрывает им секреты своей бисексуальной жизни, имена общих с Дэвидом любовников — а почему бы и нет, — как она была вынуж-дена изгонять нечистую силу из их дома в Беверли Хиллз, поскольку ее муж, напичканный кокаином, был убежден, что в их доме поселился Сатана.

Интервью с Энджэлой:

… — Вы действительно воспитывались в Швеции в пансионате?

— Да, до 15 лет. Затем я попала в колледж в Коннектикуте, откуда меня выгнали за связь с одной из подруг. Затем я приземлилась в школе маркетинга в Лондоне. В этот момент я и встретила Дэвида.

— Вы уже тогда догадывались, что он сыграет значительную роль в вашей жизни?

— Конечно, иначе я не стала бы жить с ним.

— Что вам нравилось в нем?

— Он не придерживался никаких норм, как и я, и мы дополняли друг друга. Меня возбуждало то, что я занимаюсь карьерой человека, который одевался, как женщина и открыто заявлял, что он бисексуал. Мы с Дэвидом оба были бисексуалы, и то, что мы кричали об этом на всех углах, помогало эволюции мышления.

— Скорее, это вы кричали об этом. Дэвид был более сдержан по этому поводу.

— А вот и нет! В 1972 г. он дал интервью «Мелоди Мейкер», в котором открыто заявлял о своей бисексуальности.

— О чем вы больше всего сожалеете, когда речь заходит о том времени?

— О свободе. Мы делали все, что хотели. Я вспоминаю те чувства, которые испытала, когда впервые попала на одну из лондонских дискотек и когда увидела этих геев, мужчин и женщин, которые танцевали и веселились под новую музыку. Это благодаря нам, геям, барьеры рухнули. Общество нам многое должно.

— Вы кажетесь человеком, который хочет свести счеты с обществом.

— Да, так как оно меня изгоняло, презирало, унижало, хотя я ничего плохого не делала. Я просто любила другое человеческое существо.

— Вы заявляете, что живете, не подчиняясь никаким нормам, и в то же время вы вышли замуж самым обычным образом.

— Дэвид женился на мне только потому, что нуждался во мне для своей карьеры. Его раздражало то, что я была вынуждена регулярно уезжать из Англии в Штаты, чтобы продлить визу. А что касается верности, то для меня это такая вещь, которая не имеет ни малейшего значения. У меня было столько приключений, сколько и у него.

— Вы позволяли себе все?

— Да, так как мы оба были согласны.

— Этот человек был вашим мужем, вы прожили десять лет, у вас общий ребенок, вам не кажется, что этой книгой вы его предали?

— Нет, так как все, что я рассказываю, правда.

— Может быть, но вы раскрываете интимные подробности вашей сексуальной жизни, которые, вообще-то должны касаться только его и вас. Вы рассказываете, как застигли вместе в постели двух самых великих звезд всемирного рока (Джеггера и Боуи), и еще удивляетесь, что это вызвало шум?

— Я рассуждаю по-другому. Мы персонажи, принадлежащие публике, и мы должны уметь говорить и рассказывать все.

— Что было самым тяжелым в вашем браке?

— Видеть, как Дэвид теряет голову из-за наркотиков и, как следствие, связь с реальностью.

Боуи пресса не жаловала.

…У Боуи репутация человека, желающего пообщаться со всем, что движется. Тем не менее в последнее время его блистательная супруга, темнокожая супермодель Иман, отучила Дэвида от мужчин. Зато теперь парочке приходится скрываться от сомалийских террористов, мечтающих разобраться с землячкой и ее другом заодно.

Хотя, если что, Дэвид Боуи постоять за себя сумеет — черный пояс каратэ, полученный на пару с давним другом Джеггером, — неплохая гарантия.

Почему очень трудно отыскать человека, который был бы поклонником Боуи во всех его проявлениях? Потому, что Боуи многолик, как сама жизнь, а жизнь мало кто способен любить полностью. Такой, как она есть.

…Что касается Майкла Джеггера, то сегодня «лохмотья» ему делают первоклассные портные, «растрепанные» прически — лучшие парикмахеры. Майкл Джеггер вставил себе в зуб изумруд, потом заменил рубином, а сегодня сверкает бриллиантом.

Фредди Меркюри (Фаррух Бульсара) родился 5 сентября 1946 года на о. Занзибар у восточных берегов тропической Африки.

Отличаясь экзотичностью происхождения Мер-кюри внес определенную струю волшебства и восточной роскоши в сценический образ своей группы.

В чем изюминка творчества QUEEN — в двусмысленности на грани парадокса. Эта двусмысленность заключается в том, что на виду, но не бросается в глаза; одето в привлекательные одежды и в то же время обнажено до неприличия. Кого-то, возможно, шокирует (хотя сейчас шок перестал быть актуальным явлением), что само название этой группы, кроме общеупотребительного и величественного «КОРОЛЕВА», имеет и второй, слэнговый перевод как «ГОМОСЕКСУАЛ». Причем это второе значение зачастую превалировало над первым и непосредственно влияло на имидж и творчество группы.

Группа постепенно создала свой оригинальный сценический образ, взяв на вооружение неповторимые зрелищные мини-спектакли, главным действующим лицом которых был подвижный, как ртуть, Фредди Меркюри, выделывающий немыслимые акробатико-хореографические пируэты под стать его вокальной эквилибристике. Как и положено фронтмену, на сцене он всегда был весел, дерзок и привлекателен, настоящий актер-красавец. Однако в реальной жизни красавцем он отнюдь не был, характер имел сдержанный и скрытный. По воспоминаниям своих коллег, в студии Фредди никогда не являлся центром всеобщего внимания. Возможно, он был классическим примером певца, полностью раскрывающего свои возможности только на сцене, отдающего себя целиком публике.

Фредди всегда был пластичен, занимался балетом и дизайном своих одежд. На сцене он постоянно менял костюмы, появляясь то в обтягивающем трико, то в спортивном мерцающем костюме, то в белом комбинезоне, то одетый в расшитые блестками колготки, то облаченный в цветастое кимоно, руки в браслетах, ногти выкрашены черным лаком.

Фредди Меркюри обычно выступал на сцене в одежде «активного голубого» — в кожаных штанах, с браслетами, красными стрелками на майке и прочими прибамбасами. Меркюри бесстрашно мчался по жизни в своем роскошном автомобиле, преодолевая препятствия как Спиди-гонщик из японского мультсериала. «Бей первым, Фредди!» — кричали восторженные зрители, но ударил первым СПИД… «У меня было больше возлюбленных, чем у Элизабет Тейлор, как мужчин, так и женщин», — часто повторял Меркюри. О том, как проходили его сногсшибательные вечеринки, можно судить по клипу к песне «Living On Му Own», изданной на сольном сингле. Клип был снят в Мюнхене во время празднования 39-летия певца, но показан лишь после его смерти, в 1992 году. Все мужчины на этой вечеринке щеголяли в женских нарядах.

И вот тут начинается самая печальная и самая героическая глава в истории группы. Окруженный уважением и любовью своих коллег и поклонников Фредди Меркюри медленно умирал на протяжении пяти лет. Прекрасно осознавая это, он продолжал выступал на сцене, пока были силы, продолжал сниматься в клипах, продолжал записывать песни.

Меркюри записал два удачных сольных альбома, написал несколько песен для фильмов и мюзиклов, успел проявить себя в оперном жанре (особенно примечателен его дуэт с Монсеррат Кабалье, знаменитой оперной певицей), балете и хореографии. Он был безусловно одним из ярких композиторов и певцов, появившихся в 70-х годах.

Фредди Меркюри перепробовал в своей жизни все, ему достались слава и богатство, радость творчества и реализация своих самых безумных фантазий. Он умер 24 ноября 1991 года, в возрасте 45 лет, в своем роскошном особняке, в гордом одиночестве, тишина которого нарушалась лишь шорохом лапок его пушистых кошек.

О новом французском фильме «День и ночь», где впервые в качестве режиссера выступает известный во Франции писатель Бернар-Анри Леви, пишут и говорят мало. Дивные мексиканские пейзажи, непритязательный сюжет, где всего понемногу — любви, секса, авантюры, юмора, меланхолии, тривиальных размышлений о зигзагах судьбы, — не могли бы дать пищу для потока публикаций и передач. Ставка сделана на Алена Делона — не актера, а личность, оставшуюся для всех так и не познанной тайной. За две недели до премьеры сразу три популярнейших еженедельника — «Пари-матч», «Фигаро-магазин» и «Пуэн» — вынесли портреты актера на свои обложки. Телевидение провело целый час воскресным вечером в диалоге с Делоном. «Загадка Делона» — такой подписью сопроводил его портрет на своей обложке еженедельник «Пуэн». Миф Делона восходит еще к его детству. Корсиканец по крови, брошенное родителями дитя, беспризорник, сызмальства играющий в преступников, подражая «постояльцам» находящейся по соседству тюрьмы; отловленный полицией беглец, вознамерившийся пробраться в Америку; морской пехотинец в Индокитае… Сведения о его прошлом скудны, сомнительны, противоречивы, и сам он всегда уходил (уходит и сейчас) от рассказа о нем. Он никогда не подтверждал, но и не отрицал достоверность слухов, что в Индокитае лично добивал пленных выстрелами в затылок, как и своего участия в многочисленных криминальных разборках, своей причастности к обществу запойных марсельских пьяниц, проституток, воров.

От своего тогдашнего окружения он отличался, видимо, «только» одним: природным талантом. И еще — неукротимой энергией. Из Марселя перебрался в Париж, в ставшее легендой кафе Сен-Жермена, где «тусовалась» тогда набиравшая силу послевоенная интеллектуальная элита. Ночевал на садовых скамейках. Допивал остатки чужого кофе. Служил официантом. Разносил выстиранное белье. Благодаря своему женственному облику и привлекательной внешности сблизился с теми, кого принято теперь деликатно именовать «сексуальным меньшинством».

Удача часто сопутствует тем, кто одарен волей к жизни и верой в счастливый случай. Его друг по любовным утехам актер Жан Клод Бриали ввел его в мир кино, и уже считанные недели спустя режиссер из Аллегре предложил ему роль в фильме «Когда вмешивается женщина». Делону только что исполнился 21 год.

К двадцати пяти вчерашний бомж стал одним из самых знаменитых и самых богатых людей Франции. Жан Габен признал его своим наследником. Делон хотел нравиться всем — «от профессора до консьержки». Психологические и исторические драмы создавали ему имидж серьезного артиста в самых рафинированных интеллектуальных кругах. Но с ничуть не меньшей охотой он снимался в полицейских и шпионских триллерах, создал себе и другой имидж — киногангстера и любимца масс.

Экранная и личная жизнь шла в разных измерениях. Личную он тщательно скрывал от любопытных глаз. Все знали, конечно, что его невестой была Роми Шнайдер, начавшая путь в кино вместе с ним и через 20 лет покончившая с собой; женой стала белокурая Натали, тоже киноактриса, а затем прелестная Мирей Дарк. И только…

1 октября 1968 года в криминальной газетной хронике появилось сообщение: километрах в пятидесяти от Парижа, на свалке найден завернутый в полиэтиленовый пакет обезображенный труп незнакомца. Труп опознали: это был молодой югослав Стефан Маркович, считавшийся «гориллой» Делона, который называл своего телохранителя «личным и дорогим другом». Пикантная особенность состояла в том, что смазливая Натали, то есть, иначе сказать, марокканка Франсин, до того как принять и новое имя, и фамилию Делон, была возлюбленной убитого Стефана. Это он вытащил ее с марсельского дна, где она поставляла сутенерам клиентов, а затем познакомил с Делоном — на свою голову, как это часто бывает. Супружеский союз Алена и Натали был скреплен в августе 1966-го, а через два месяца родился их сын Антони, который 20 лет спустя станет тоже киноактером, повторив до этого «в миниатюре» некоторые вехи биографии своего отца, в том числе и тюремный «опыт».

Убийство Стефана реанимировало версию о причастности Делона к другой трагедии: 30 декабря 1966 года в ванной роскошной виллы, принадлежащей престарелому голливудскому комику Мики Руни, были найдены трупы его пятой жены, Барбары, и его телохранителя югослава Милоша Милошевича, близкого друга Делона. Накануне Ален и Натали участвовали в общей пирушке на этой вилле. Убийство Барбары было спасением для Мики: уйдя к его телохранителю, она требовала от мужа алименты на их четверых детей. О сговоре Алена и Мики не говорил тогда только ленивый. Дело замяли.

Два лучших следователя Франции, Рене Патар и Жан Фере, в течение десятков часов вели допрос Алена и Натали, собрали горы уличающих документов, но тоже не смогли довести до конца скандальное дело. Вскоре был то ли убит электротоком, то ли задушен электропроводом еще один югослав, Киро Попчевский, знакомый Делона и главный свидетель по делу об убийстве Милошевича. Но оставался в живых еще один важный свидетель, тоже югославский красавец из окружения Делона — Урош Миличевич. Урок не прошел даром: Урош на всех допросах упорно молчал. Но настал и его черед. 11 августа 1976 года его изрешеченный пулями труп был найден в одной роскошной брюссельской квартире вместе с трупом ее хозяина, югослава Миодрага Бошковича.

Все следы вели к ближайшему другу Делона, корсиканцу по происхождению, признанному шефу парижской мафии Франсуа Маркантони, с которым Делон сблизился еще тогда, когда не был «Делоном». Похоже, Франсуа, следы которого замечены всюду, где обнаружены трупы, был наемным убийцей, но вышел сухим из воды: сначала на деньги Делона его освободили из тюрьмы под залог, а затем самый «дорогой» парижский адвокат Жак Изорни и вовсе добился прекращения дела. Теперь Франсуа — «гангстер на пенсии» и охотно дает интервью в своем богатом доме неподалеку от Парижа. Весь этот сюжет так и просился в очередной фильм, где Делону могла бы достаться роль Мар-кантони. Но вышло иначе: фильм Андре Кайата «Нет дыма без огня», в основу которого положены фрагменты этой драмы, обошелся без Делона, зато там блистала его жена Мирей Дарк. Значит, все-таки без Делона не обошлось.

Есть очень похожая на истину версия: вся эта «югославская цепочка» Делона была частью крупного политического заговора, имевшего целью убрать с политической сцены тогдашнего премьер-министра Жоржа Помпиду. Премьер будто бы фигурировал на весьма фривольных снимках в окружении лишенных излишней одежды дам полусвета, и этот размноженный «красный альбом» — по нынешней терминологии компромат — хранился у югославов, запутанных в кошмарную интригу.

Помпиду был уже вызван на допрос, когда в печати появилось открытое письмо Делона де Голлю, где Делон утверждал, что он — он, а вовсе не Помпиду! — стал жертвой заговора и ждет ареста. Этот демарш, который даже нынешние поклонники звезды называют «странным», немедленно возымел действие: следователи от Делона тотчас отстали, пресса сообщила, что по данным опросов артист вошел в десятку самых уважаемых людей страны, а Помпиду вскоре стал президентом.

Полную правду сегодня, вероятно, не знает никто. И никто не узнает: нераскрытые убийства случаются не только у нас… Ни малейшего влияния на репутацию Делона эта кровавая история не оказала. Сниматься, правда, он стал все реже и реже, зато в самых разных ипостасях стремился выразить себя: спонсировал состязания по боксу, завел конюшню из 30 скаковых лошадей, возглавил компанию по производству вертолетов, скупал и продавал картины лучших художников, создал парфюмерную фирму, наладил выпуск баснословно дорогой мебели стиля ультрамодерн. И всей этой продукции, всему, к чему был причастен, дал свое имя, цена которого никогда не падала — только росла: лошадь «А. Д.», одеколон «А. Д.», кресло «А. Д.»…

«Я делаю то, что хочу, — заявляет Делон, — и вижу в этом высший смысл и высшее счастье. Мне доступно все, и я пользуюсь этим, подчиняюсь только своим желаниям». «Я дружу с теми, с кем хочу, и никому не намерен давать отчет, почему и кого выбираю в друзья», — так отвечает он на вопросы о своем сомнительном окружении — порою неприличном, шокирующем, а то и просто постыдном. Вероятно, он прав. Во всяком случае, Франция прощает все своему кумиру и любит его ничуть не меньше, чем раньше. Но ему надо снова и снова самому убеждаться в этом. Комплекс неполноценности? Потребности в допинге? Глубоко запрятанное чувство вины? Актер, который полтора года назад без всякого шума отпраздновал своё 60-летие и ничуть — абсолютно ничуть! — не утратил неизменного шарма, спортивности, элегантности, неукротимой энергии, который одержим новыми замыслами, — этот актер решил доказать себе и другим, что Делон был и остался Делоном. Похоже, он хочет сменить прилипшую к нему маску «мрачного красавца», не теряя при этом своего лица. Вот уж на кого он совсем не похож, так на «стареющего светского льва», как обозвала его недавно одна из российских газет, — не стареющий, не светский и, безусловно, не лев! Его имя снова у всех на устах. Только этим можно объяснить, почему в 20-минутном диалоге французское телевидение свело с Александром Лебедем именно Делона, а не кого-то другого, куда более подходящего по привычным канонам. Они оба герои недели. О них обоих все говорят. За ними, как бы они ни разнились. — внешне, генетически, биографически, психологически, — тянется шлейф, именуемый дразнящим воображение словом «загадка». И кто знает: не сейчас, не завтра, не послезавтра, но когда-нибудь в будущем, может быть, Делон все же сыграет в кино и нашего мятежного генерала. Ведь сыграл же он некогда убийцу Троцкого в фильме Джозефа Лоузи! Только не надо искать в данном примере никаких аналогий: пусть будет стыдно тому, кто так плохо подумает.

Позволю себе не в тему продолжить за великим Джоном Ленноном: «Любовь всегда неоднозначна, любовь — не аксиома, а теорема». Незаурядные романы незаурядных личностей — крепкий орешек для трепетных и дотошных биографов: красивые легенды всегда скрывают немало подводных рифов, сомнительных подробностей, скользких тем, которые не хотят вписываться в заданный сюжет. Их надо или легко отбрасывать и ударяться в постылую романтику, или беспощадно обнажать и в который раз волновать общественность… Будь моя воля, я написала бы о любви Джона Леннона и Йоко Оно две новеллы — трогательную и шокирующую, романтическую и трагическую, балладу и фарс…

А свел их вместе… обыкновенный гвоздь. В ноябре 1966 года Йоко Оно, тщетно пытавшаяся добиться признания в артистических кругах, устроила в лондонской галерее «Индика» претенциозную выставку «Картины и предметы». Джон Леннон, находившийся в зените своей популярности, получил приглашение на предварительный просмотр и от нечего делать забежал поразвлечься. Картин, к его удивлению, не было, зато хорошо обстояло дело с предметами: на одном из постаментов, например, гордо возлежало настоящее яблоко с ценой на этикетке «200 фунтов стерлингов». Плодом художественного воображения предлагалось считать также стремянку с установленной на ней подзорной трубой, нацеленной в потолок. Ценители прекрасного могли рассмотреть надпись, выцарапанную на штукатурке: «Да». Менее грамотным посетителям выставки предоставлялось право вбить гвоздь в специально вывешенную для этой святой цели доску. Верный себе Леннон захотел загодя вбить заветный гвоздь, установив тем самым и здесь свое первенство.

Поколебавшись немного, Йоко ответила, что, так и быть, за пять шиллингов пусть забивает. «О’кей, — парировал Джон, — договорились: я даю вам воображаемые пять шиллингов, если вы разрешите мне забить воображаемый гвоздь». И оба улыбнулись…

Леннон был женат, Оно — замужем, оба имели детей, но эта знаменательная встреча едва ли могла стать драмой для их распадающихся семей… Фортуна в свое время улыбнулась Синтии Пауэлл: в нужный момент она забеременела и превратилась в миссис Джон Леннон. В угоду мужу, обожавшему Брижитт Бардо, она, натуральная шатенка, неожиданно преобразилась в яркую блондинку с характерной прямой челкой и даже откорректировала форму носа. Но никакие жертвы не помогли ей привязать к домашнему очагу мятущегося Джона: уж слишком разными они были, порой супруги не находили тем для разговора и проводили в молчании целые дни.

Лучшие мгновения Йоко с начинающим кинодеятелем Тони Коксом, отбившим ее у первого мужа, тоже остались позади — они стремительно отдалялись друг от друга.

Словесная пикировка в «Индике» длилась считанные минуты, но и Йоко, и Джон почему-то долго вспоминали мимолетное знакомство: «Это было так славно!»

Первой сделала решительный шаг навстречу судьбе Оно, взяв за правило почти каждый день посылать Джону по почте открытки с шутливыми наставлениями: «Дыши» или «Смейся целую неделю», или «Стукнись головой об стену». Заинтригованный Джон с тревогой замечал, что испытывает все возрастающее влечение к этой странной восточной женщине, старше его на семь лет, амбициозной, самовлюбленной, непокорной. Она считала себя равной Джону во всем и требовала равных с ним прав. Нечастые телефонные звонки, ернические письма, платонические рандеву — так почти год тянулся этот робкий роман, пока однажды в апреле 1968 года Леннон, воспользовавшись отлучкой обоих мешавших супругов, не пригласил Йоко Оно в гости. В открытом пурпурном платье она чувствовала себя крайне неловко. Но не меньше ее смущался и признанный «секс-идол», он никак не мог выдавить из себя привычное: ладно, приступим к делу. Чтобы хоть чем-то занять свои мысли, они поднялись в студию и долго манипулировали с записывающей аппаратурой Джона. А затем… занялись любовью прямо в студии.

Поклонницам Леннона до сих пор не дает покоя горький вопрос: «Что, черт побери, он в ней нашел?» И этот вопль отчаяния вполне понятен, ведь Йоко Оно никогда не отличалась ни изысканной красотой, ни безукоризненной фигурой, ни особым шармом, хотя сам Леннон приписывал ей славу «одной из самых красивых женщин Японии». К тому же до встречи с Джоном она совершенно пренебрегала туалетами, неизменно появляясь на публике в черном свитере, черных брюках и белых спортивных тапочках. Однако после апрельской ночи Оно и Леннон стали неразлучны. Их бракам пришел конец, близился и крах «ливерпульской четверки» (позже репортеры усмехнутся по поводу злополучного «воображаемого гвоздя», который, как оказалось, Джон вбил в гроб «Битлз»). Когда после каникул Пол, Джордж и Ринго собрались для работы, то в изумлении обнаружили, что их, Битлов, отныне пятеро. Они увидели перед собой Йоко, которая сидела за пультом, слушала, наблюдала, отпускала нелестные замечания и открыто демонстрировала свое разочарование. А Леннон ловил каждое ее слово и, судя по всему, был готов запросто отречься от того, чем прежде дорожил. Какие чувства могла вызвать эта нелепая метаморфоза у его друзей, кроме гнева и возмущения? Трое Битлов отнеслись к Йоко как к нежеланной невестке: в одну прекрасную ночь она легла в постель с парнем, а наутро над их кроватью стояло три строгих деверя… Впрочем, реакция окружающих нисколько не задевала Джона: уверовав, что прежняя жизнь душит его, он уже не мыслил будущего без своей загадочной японки. Стоило ей приболеть, как он требовал, чтобы ее кровать перенесли в студию, где он записывался. Когда же в ноябре 1968 года Оно лежала на сохранении в родильном доме, кумир молодежи дремал на полу около ее постели. Очень скоро развод Леннона с Синтией стал юридическим фактом, и в тот же день у Йоко произошел первый, но, к сожалению, не последний выкидыш…

В марте 1969 года Оно и Леннон узаконили свой роман в Гибралтаре, и с этого момента страстно мечтали о ребенке. У них было столько неудач, что одно время супруги практически потеряли надежду создать полноценную семью. Алкоголь, наркотики, беспорядочная жизнь — оба вдоволь поиздевались над своими телами. Специалисты скептически пожимали плечами, а один английский врач окончательно уничтожил Леннона, без обиняков заявив, что тот никогда не сможет больше иметь детей, потому что за долгие годы «растранжирил всю сперму». Однажды чету Леннонов занесло в окрестности Сан-Франциско, на прием к доктору Хонгу, маленькому японцу. Он не стращал и не назначал невероятных процедур, а просто сказал им: «Вы хотите ребенка? Бросьте пить и курить наркотики, и через год у вас будет ребенок — я обещаю». Сын Леннона, Шон, появился на свет в день тридцатипятилетия Джона, 9 октября 1975 года. Потом Джон с улыбкой скажет, что именно так он и планировал, но это потом. А в первые дни отцу было не до шуток. Супруги хотели, чтобы малыш родился дома, на глазах у Леннона, но жизнь распорядилась иначе — ослабевшую Йоко забрали в больницу, сделали кесарево сечение и почти две недели продержали в палате. Тем временем Джон готовился к торжественной встрече «королевы и наследника», сортировал бесчисленные поздравительные телеграммы и, зная слабость жены, прочесывал ювелирные магазины в поисках приличествующих случаю драгоценных безделушек. Пока Йоко оставалась на постельном режиме, он носился из кухни в детскую, а оттуда в спальню, пытаясь одновременно исполнить роли мужа, отца и сиделки. Впервые он ощутил себя настоящим отцом когда у Синтии родился Джулиан, Леннон был слишком молод, чтобы осознать свою ответственность, слишком ветрен, чтобы, научить его жизни, и слишком занят, чтобы попытаться понять его. Пропустив Джулиана, Джон боялся пропустить Шона — ему он подарил всего себя.

Отчасти Ленноны были странной семьей: с присущим ей напором Йоко вращалась в деловых кругах, а молодой отец занялся бытом. «Я прекрасно знаю жизнь домохозяек и понимаю их жалобы. Я живу точно так же, как миллионы обремененных домом женщин», — без ложного смущения признавался экс-Битл. Для сына Джон купил ферму в часе полета от Нью-Йорка: «Мальчик должен расти в естественных условиях среди животных». И эта, пожалуй, самая большая любовь в жизни Леннона была взаимна, маленький Шон непостижимым образом угадывал настроение отца, и, когда тот грустил, всегда несмело появлялся на пороге его кабинета.

Казалось, семейное счастье Леннонов абсолютно. Но в жизни, увы, все относительно: 8 декабря 1980 года Джон Леннон был зарегистрирован в полицейских отчетах как 701-й убитый житель Нью-Йорка… Дальнему родственнику Герострата, Дэвиду Чэпмену, который даже листки увольнения подписывал именем Джона, понадобилось пристрелить своего героя у ворот его собственного дома, чтобы ненароком войти в историю… На следующий день Йоко показала Шону первые страницы газет и, с трудом подбирая слова, заговорила о случившемся. Шон плакал, а потом вдруг произнес: «Так папочка теперь часть Бога? Я знаю, когда человек умирает, то становится больше, потому что с этого момента он уже часть всего». Это были слова Джона…

Таковы события, составляющие канву романтической «Баллады о Йоко и Джоне», которая кочует по страницам модных журналов и монографий. Она заставляет сопереживать и умиляться. Но все же это только легенда, голая фабула, красивая сказка, не признающая противоречий. А противоречий в союзе Оно — Леннон хватало с избытком… И с каждым годом тускнеет флер и грубеют коллизии этого давнего романа…

Красивая сказка старается умалчивать тот досадный факт, что абсолютное большинство совместных творений четы Леннонов не представляло интереса ни для кого, кроме разве что их самих. Для обложки своего первого диска-заявки «Два девственника» они, слегка разжиревшие, смело позировали спереди и сзади в чем мать родила. Это эпатировало, но и только. Пение Оно сравнивали с хныканьем ребенка, кроме того, она откровенно тяготела к набившим оскомину шлягерам и в чисто творческом отношении всегда была довеском к гениальности своего супруга, хотя упорно не желала этого признать.

Красивая сказка не слушает свидетельств китаянки Мей Панг, бывшей секретарши Леннонов, которую Йоко, используя в своей тонкой игре, в период охлаждения отношений с Джоном самым прозаическим образом подложила в постель своего супруга, заявив: «Я хочу, чтобы он был с подходящей девочкой — это будет здорово». Но между подопытными возникло незапланированное чувство, после чего хозяйка, спохватившись, выставила Мей из дома и из жизни Леннона вообще…

Фредерик Симэн, доверенное лицо Джона Леннена, характеризует Йоко на редкость кратко: «Ведьма». В своих мемуарах Симэн обвиняет Оно в пренебрежении к собственному мужу: после рождения Шона она отказывала ему даже в интимной близости. Симэн обвиняет Йоко в предательстве Линды и Пола Маккартни, которые, как тени славного прошлого «Битлз», постоянно раздражали ее и которые с ее подачи были сданы японским властям за перевоз марихуаны. Симэн обвиняет Йоко в аморальности: прослышав о чудодейственной диете на основе плаценты человеческого плода, Оно, напуганная приближающейся старостью, после родов распорядилась заморозить ее собственную плаценту и только досадная поломка холодильника помешала ее далеко идущим планам.

Красивая сказка и в грош не ставит многочисленные отзывы о Йоко и Джоне со стороны общих знакомых (чего стоят хотя бы слова Пола: «Кажется, за свою жизнь они перепробовали уже все роли, кроме одной — они не были самими собой»). По их мнению, Оно бесконечно тиранила Джона и цинично использовала некоторую, мягко говоря, психическую неустойчивость Леннона, прогрессировавшую в последние годы.

Красивая сказка предпочитает обходить гробовым молчанием пресловутые аукционы, на которые после смерти Леннона безутешная вдова ничтоже сумняшеся выставляет раз за разом его личные (вплоть до наволочек) вещи. И самой блестящей ее сделкой была продажа рубашки, залитой кровью Джона.

Бог ей судья… Самая знаменитая вдова планеты продолжает успешно стричь купоны с гибели своего супруга и в то же время в знак вечного траура (или вечной боязни открыть свои чувства) вот уже 15 лет не снимает очков с затемненными стеклами…

Роман двух отчаянных скандалистов и индивидуалистов, по идее, должен быть скандален. Неоднозначен. Сложен. Запутан. И какой-нибудь светлой голове когда-нибудь непременно удастся совместить несовместимое — романтическое и горькое — в этой странной истории…

Родившийся в Кельне артист пользуется очень ограниченной популярностью у себя на родине в Германии. Его карьера началась с обучения мастерству оптового продавца слесарных инструментов.

«По своей специальности я проработал целых три года, но 380 марок в месяц — это была слишком малая сумма для того, чтобы удовлетворить мои амбиции. Я был незаконнорожденным, рос без отца, а мать очень хотела, чтобы я, несмотря ни на что, добился в жизни благосостояния», — рассказывает Удо Кир. — «Несколько позже я работал на конвейере у Форда, но с трудом заработанные деньги все равно приходилось экономить. В то же время я довольно часто подменял манекенщиков на показах мужской моды, не будучи, собственно, моделью. И однажды летом мне удалось съездить в Канны».

Сохранились фотографии, где Удо Кир запечатлен в компании с Жаном Маре и многими другими известными в кинематографе личностями на пляже в Каннах, что говорит о признании, по крайней мере, незаурядных внешних данных молодого человека. Сам Удо Кир вспоминает об этом в довольно пренебрежительном тоне: «Какие-то педерасты предлагали мне сфотографироваться вместе с ними».

Поездка в Канны оказала решающее влияние на дальнейшую судьбу девятнадцатилетнего юноши. Он перебирается в Лондон, где посещает актерскую школу, и однажды узнает, что один известный режиссер ищет молодого человека на роль жиголо в своем фильме.

«Это был мой самый первый фильм — «Дорога на Сант-Тропез». Я не имел ни малейшего представления о сюжете, но для меня все это было жутко интересно и ново, и я просто наслаждался новыми чувствами и ощущениями. Камера вызывала у меня прямо-таки мистический страх и почтение. Я должен был выходить из воды с влажными волосами и идти на камеру, мой взгляд метался, как у безумца, и я не видел перед собой ничего, кроме этой проклятой камеры. Однако, посмотрев фильм, критики писали, что в кинематографе появилось новое лицо. И с того момента, когда я впервые ощутил себя артистом, мне уже казалось, что именно им я хотел и должен был быть все время».

В 1969 году судьба свела Удо Кира с режиссером Полом Мирисси, участие в фильмах которого — «Саше per Frankenstein» и «Dracula vuol vivere» — принесло артисту всемирную известность и признание.

В семидесятых Удо Кир снимался в фильмах Ван Акерна, Ардженто, Фассбиндера и многих других прославленных режиссеров. Херри. Байер в своей книге «Спать я смогу только мертвым» дал очень резкую оценку отношениям между Фассбиндером и Удо Киром. «Утверждать, что мы с Фассбиндером чуть ли не на ножах — неслыханная наглость. Конечно, Фассбиндер — полная мне противоположность, по крайней мере внешне, но противоположности, как известно, притягиваются. После выхода этой книги я должен был играть роль Байера в фильме «Кулачное право свободы», но наотрез отказался, чего Фассбиндер мне никогда не простит».

В 1980 году Кир участвовал в съемках фильма «Marcisz es psyche» венгерского режиссера Габора Води. Фильм этот практически нигде не демонстрировался, но его относят к лучшим киношедеврам последних тридцати лет.

Далее последовала работа с настоящей плеядой известнейших режиссеров Европы, достаточно лишь упомянуть грандиозный проект датского режиссера Ларса фон Трира, который снимает фильм, длящийся 90 минут, но за эти 90 минут все действующие лица должны состариться на 30 лет, так как съемки закончатся ровно через 30 лет после их начала.

1991 год — очередная ступень в карьере артиста — мировой успех фильма «Мое собственное Айдахо» режиссера Гуса ван Санта, где Удо Кир сыграл «голубую» роль.

Я очень рад, что мне пришлось играть в этом фильме «голубого», который не соответствует общепринятым стереотипам, а представляет собой самого обычного мужчину, без какой-то особой «голубой» прически и предписываемой гомосексуалистам манерности. Это была моя первая роль в американском фильме и я боялся сделать что-нибудь не так, но Ван Сант успокоил меня: «Ты должен играть не типичного гомосексуалиста, а типичного немца…»

И наконец, еще один любопытный факт из творческой биографии Удо Кира: появление в качестве партнера Мадонны на фотографиях скандального альбома «Секс», где оба то позируют на фоне садомазохистской атрибутики, то изображают декаденствующую пару, зашедшую в бар на ночной сеанс стриптиза. Да, талант настоящего артиста воистину должен быть многогранен…

Весьма популярная в начале 90-х годов эстрадная дива Марина Журавлева (хиты «На сердце рана у меня», «Пусть говорят») несколько лет назад уехала в Лос-Анджелес, где не без успеха выступала в ресторанах для русскоязычной публики. А недавно в ее личной жизни произошло приятное событие. В одном из ночных баров она познакомилась с популярным голливудским актером Майклом Паре («Полночная жара», «Лунный полицейский»). Любопытно, что сблизила их любовь к чисто русскому напитку — водке. (О том, что Паре — любитель поддать, свидетельствует его последний фильм «Койот». Известно и то, что однажды актер на спор перепил детективщика Чейза). В эмигрантской среде судачат, что Журавлевой с кавалером несказанно повезло. Ведь Паре имеет прекрасный дом на Тихоокеанском побережье и большую квартиру в Амстердаме.

Вот это удар! «Звезда» крутых боевиков Жан-Клод Ван Дамм в действительности может оказаться липовым чемпионом по каратэ. К тому же, его товарищ, прикованный к постели, обвиняет Ван Дамма в том, что тот украл у него киносценарий, выдав его за собственный.

«Я лежал в госпитале с менингитом позвоночника, борясь за жизнь, — заявил специалист по восточным единоборствам Фрэнк Дюкс. — А он воспользовался моей болезнью, чтобы обвести меня вокруг пальца». Дюкс подал в суд иск на 35-летнего Ван Дамма, обвиняя его и в том, что последний отказался заплатить ему 100 тысяч долларов и 2,5 процента прибыли от продажи в 1991 году сценария фильма «Появление нового Дракона». На основании судебных протоколов Ван Дамму инкриминируется то, что он изменил название на «Поиск» и пытался даже зарегистрировать кинокартину в Гильдии киноартистов как собственную. По словам Дюкса, Ван Дамм уже не в первый раз обманывал своего бывшего друга: большая часть сценария «Кровавого спорта», который стал хитом сезона 1995 года, тоже принадлежит ему.

Если еще совсем недавно между именами Ксения Стриж и «Европа Плюс», можно было смело ставить знак равенства, то уже с 12 мая их объединяет только общее прошлое. Теперь Ксения, отдавшая семь далеко не худших лет своей жизни «Европе», работает на другой радиостанции. И это, похоже, тот самый случай, когда банальный уход сотрудника с одного места работы на другое грозит обернуться большим скандалом.

«Я хотела, чтобы все было тихо-мирно, — говорит Ксения. — 10 мая у меня состоялся разговор с директором программ Юрием Аксютой, где я сказала, что хочу уйти с «Европы». Я поняла, что такие «широкоформатные» станции никому не нужны. Чувствовала, что работаю «ни для кого». Просто я даже выросла из радиостанции «Европа Плюс».

В разговоре с Аксютой меня больше всего волновали два вопроса. Первый: если мы встречаемся на улице, то здороваемся? Юра ответил «нет». И второй: когда мне отдадут трудовую книжку? Пока не отдали».

Оттенок комичности этой ситуации придает то обстоятельство, что по контракту в течение двух месяцев после ухода с «Европы Плюс» Ксении Стриж нельзя использовать это имя, являющееся псевдонимом. Однако с 1991 года Ксения ведет телепрограмму «У Ксюши» под именем Стриж без всяких нареканий со стороны руководства «Европы Плюс». И сейчас было бы странно, начнись однажды программа «У Ксюши» такими словами: «Сегодня и в течение двух месяцев я буду не Ксенией Стриж, а Ксенией Грач или Сыч».

Как бы там ни было, руководство «Европы Плюс» в лице Юрия Аксюты намерено подать в суд на своего бывшего диджея. А это значит, что скоро все мы станем свидетелями очередного занимательного процесса.

До рассвета 23 июня 1993 года американец Джон Уэйн Боббитт был никем. Бывший моряк, вышибала в одном из заведений Лас-Вегаса, сплошные мускулы, весь в татуировках, одним словом — ноль без палочки. По выходным Джон накачивался пивом, но оно не заливало недовольства своей никчемной жизнью. Поэтому каждое воскресенье Боббитт «на закуску» избивал и насиловал свою жену… Позже журналисты назовут его обыкновенным американским быдлом.

Но однажды произошло непредвиденное. Его молодая жена Лорена, родом из Эквадора, решила: хватит! Сходила на кухню, взяла большой нож и — чик! — одним движением оскопила храпящего негодяя. Схватив отсеченную часть его тела, села в машину и через пять километров выбросила пакет на обочину дороги.

Прославленная американская полиция быстро нашла отсеченное, прославленные американские медики быстро его пришили, а прославленные американские журналисты описывали каждый день выздоравливающего Боббитта…

На супружескую чету обрушилась мировая слава.

Был суд. Супруги расторгли брак. Но прекрасная половина человечества встала на сторону Лорены. В своей стране она стала героиней.

Бывшая миссис Боббитт по-прежнему живет в Лас-Вегасе, работает в салоне красоты. Мужчины выстраиваются в очередь, чтобы сделать у нее маникюр. Если Лорена вдруг нечаянно обрежет ноготь слишком коротко, она заботливо спрашивает: «Я не сделала вам больно?» Но никто из клиентов не решается ухаживать за ней всерьез. Лорена одинока и не может понять, почему.

А Джон Боббитт сделал суперкарьеру: стал звездой порнофильмов. Но характер его не изменился. В 1994 году он провел месяц в тюрьме за нанесение увечий своей любовнице Кристине Эплиот. В 1995 году другая его любовница, Беатрис Уильямс, родила ему ребенка. Суд обязал Боббитта выплатить ей алименты — восемь миллионов долларов. Однако порногерой долго увиливал. Адвокаты так объясняли в суде причину: их клиент, — мол, только что оплатил хирургическую операцию по увеличению «мужского достоинства», а потому сейчас на мели. Но на самом деле эта операция принесла Боббитту хорошие денежки. Она была заснята на видео. Фильм под названием «Франкенчлен» разошелся диким тиражом.

Сейчас Джон Боббитт… священник церкви Вселенской Жизни. Церковь эта весьма популярна в мире. Ее основатель Кирби Хенсли провозгласил: «Рай — когда у тебя есть свобода, еда и секс. Ад — когда у тебя их нет». Такой девиз понравился не только Боббитту: паства этой новой церкви насчитывает 14 млн. человек!

Общение паствы идет через всемирную компьютерную сеть «Интернет». Перечислив на счет церкви пять долларов, вы можете попросить для себя любой сан любой церкви: гуру, матери-настоятельницы, епископа, даже святого… А за 20 долларов вам через «Интернет» дадут диплом доктора теологии.

Один американский журналист не поверил Боббитту. Через «Интернет» он перевел этой церкви 20 долларов, даже не сопроводив деньги какой-либо просьбой. Тут же на экране его компьютера появилось сообщение: «Поздравляем вас! Вы посвящены в сан архиепископа». И все это законно.

Среди священников этой церкви, имеющих подобные права, сейчас есть и пяти-шестилетние дети, собаки, лошади и другие живые существа. Порнозвезда в этой компании смотрится нормально.

Пока он арендует маленькую церквушку в Лас-Вегасе. Но уже объявил, что построит собственную. И назовет ее «Церковь без органа». (Ударение в последнем слове ставится по вашему выбору).

Ушлый парень явно нашел золотое дно. Американские пары давно платят бешеные деньги, чтобы их венчал священник — двойник Элвиса Пресли… Покамест у франкенчлена ставка скромная — 25 долларов. Но желающих все больше.

Для души у него была Джульетта Мазина, его муза, его супруга. Но была и Анна — «прекрасная толстушка», постоянно остававшаяся в тени. В течение 36 лет Федерико Феллини вел двойную жизнь. Божественные полнотелые красавицы, населявшие его фильмы, не были лишь плодом воображения талантливого режиссера. У них был прообраз — женщина, в которую Феллини был страстно влюблен, Анна Джиованнини. Мало кто из окружения Феллини знал о ее существовании. Тайное стало явным лишь два года спустя после смерти кинорежиссера. Что толкнуло немолодую уже женщину на эти признания? Что могут они ей дать? Она не требует ни денег, ни своей доли наследства. Ей нужно лишь придать смысл своей прожитой в бесконечных ожиданиях жизни, отмеченной лишь короткими и быстротечными мгновениями счастья. Ей хочется наконец-то выйти из небытия, ведь была она в жизни великого Маэстро, и в ее жизни он был большой любовью. Когда в октябре 1993 года Федерико Феллини умер, она потеряла часть своей души. Не стало Маэстро. Не стало и его тайны. Нет и свидетелей истории этой любви, Феллини унес ее с собой. Анна перебирает фотографии. На редких из них они вместе. Она рассматривает рисунки Феллини. Он так любил рисовать ее. Но эти доказательства нужны больше ей самой, а не окружающим. Словно кинокадры из фильма, вновь и вновь прокручивает эта женщина свою первую встречу с Ним.

…Это было майским днем 1957 года. Анна жила и работала в Риме. Каждое утро, прежде чем приступить к работе в аптеке, она завтракала в небольшом кафе по соседству. Как обычно, она брала кофе-капуччино и пирожные, она их обожала. В тот день она впервые надела новое красное платье, оно подчеркивало ее богатую формами фигуру, и такой ее увидел Феллини: высокогрудая блондинка в огненно-красном платье, поглощавшая пирожные. Его поразил этот образ плоти, сладострастия и гурманства. Анна поймала на себе этот взгляд. И тут Феллини жестом, присущим итальянским соблазнителям, подозвал девушку к себе, но она сделала вид, что не заметила его, расплатилась и ушла. Вскоре Анна забыла этого человека, но он напомнил о себе. Однажды она отправилась к сапожнику починить свои туфли и, выходя из мастерской, увидела того же человека из кафе. Поставив свой «Шевроле» напротив двери мастерской, он вышел из автомобиля и представился как журналист по имени Энрико. Сейчас, когда Анне 79 лет, она не может объяснить, почему она сразу же согласилась встретиться с ним, ведь тогда ей было уже сорок. Она утверждает, что первые два месяца Феллини довольствовался лишь тем, что звонил ей и каждый день посылал розы. Потом черный «Шевроле» стал первым свидетелем их страсти. Только тогда она узнала, что его зовут не Энрико, а Федерико Феллини. Конечно же, она видела один из его фильмов, который получил Оскара в 1957 году. Незадолго до встречи с Анной Феллини получил второго Оскара за «Ночи Кабирии». А потом будет «Сладкая жизнь». Но это — после встречи с Анной: в этом фильме роскошная сладострастная Анита Экберг воплотила в себе образ тайной любви режиссера. И никому было неведомо, что сердце Мэтра пылает страстью именно к такой плотской богине. Сегодня, зная секрет Анны, можно, наверное, по-иному взглянуть на творчество режиссера. Он встретил Анну в 1957-м. «Сладкая жизнь» получила Пальмовую ветвь в Каннах спустя три года, а фильм «Восемь с половиной» завоевал Оскара в 1974 году. И все это время Анна ря-дом с ним. «Я была его рабыней. Да, рабыней. Он хотел, чтобы я находилась постоянно в его распоряжении. И не разрешал мне никуда уезжать, хотя сам отправлялся в отпуск вместе с Джульеттой. Но, вернувшись в Рим, он требовал, чтобы я ждала его в одиночестве. Он отдалил от меня всех моих знакомых, всех друзей. Заставил бросить работу», — вспоминает Анна Джиованнини. Сегодня она утверждает, что он якобы даже хотел жениться на ней, но она… не захотела. В устах почти 80-летней женщины это звучит не очень правдоподобно. Скорее всего для Феллини сладострастие на каждый день было непозволительной роскошью и грозило быстрым пресыщением. На каждый день нужен покой, понимание, и его давала ему его истинная любовь и друг Джульетта Мазина. Она знала, конечно, о тайной связи мужа, но молчала… и ждала. Ей казалось, она проникла во все тайны его воображения, понимала, что две женщины занимают его сердце: умная, тонкая женщина-ребенок и другая, олицетворяющая плоть и страсть. Умная женщина, блистательная актриса, она ждала, что со временем муж насытит свой плотский «аппетит». Увы, он так и продолжал жить двойной жизнью: законная и любимая жена Джульетта и просто любимая Анна. Одной — признание, другой — незаконный статус и редкие, но полные сладострастного огня свидания. Анна оставила ради этого человека карьеру, друзей. Даже дочь. «Ей было четыре года, когда мы познакомились. Вначале он хорошо относился к девочке. Потом, когда она подросла, их отношения испортились, мне пришлось сделать выбор и я выбрала его. Вся жизнь состояла из томительного ожидания, из счастья, пусть украденного у другой ненадолго.

Теперь она убеждает себя, что жизнь прожита не зря, словно боится, не приснилось ли ей все, что было?

Мадонна родила девочку с длинным, трудновыговариваемым именем Лурдес Мария Чикконелеон. Но это уже не новость, сенсация в другом: папарацци удалось проникнуть в клинику, где рожала Мадонна, и снять весь процесс родов из соседнего корпуса. Через затемненные окна и шторы!!!

В итоге увлекательный видеофильм о родах был показан в «желтой» американской телепрограмме «Hard Сору». Мадонна рассвирепела и объявила войну всем папарацци, всем журналам, газетам и телепрограммам, которые пользуются их съемками.

Итак, у певицы Мадонны наступила новая эра — она начинает войну и… приступает к воспитанию дочери.

Этот снимок принес фотожурналист Н. «Снимок продается, — сказал он. — Здесь известная фото-модель Лиана в постели с Крисом Кельми. Всю ночь просидел на чердаке соседнего дома, чтобы заснять это. Из-за этой фотографии расстроилась свадьба Криса». Снимок мы купили, но до публикации решили просить самого Криса Кельми прокомментировать приобретение.

— Эта фотография действительно расстроила мою свадьбу, — признался певец. — С Лианой, которая со мною на снимке, нас несколько лет назад связывали романтические отношения. Наш роман длился месяца три, но я вдруг встретил другую девушку, понял, что по-настоящему влюбился. Мы решили с ней пожениться. Я сообщил об этом Лиане, сказав, что между нами все кончено. Лиана восприняла это спокойно, я даже не подозревал, что обиженная девушка способна на такую страшную месть. Она упросила меня устроить прощальное свидание на ее подмосковной даче. А сама подговорила своего друга журналиста-фотографа заснять все подробности нашей встречи то ли с веранды, то ли с чердака соседнего дома. Через неделю мне и моей невесте одновременно пришли по почте конверты с этими фотографиями, и… свадьба не состоялась. Теперь все это не имеет для меня значения. Но у вашего Н. по-видимому, остались негативы съемки, и он решил на этом заработать…

Сенсационная паника в США: американцы штурмуют магазины, вырывая друг у друга обличительную видеокассету. Те, кому удалось выцарапать реликт с нафталиновым душком, фильм «The Turning», дрожа, несутся домой, чтобы там, за спасительной полутьмой портьер увидеть на голубом экране озорные эротические проделки Гиллиан Андерсон.

Счастливчикам удается увидеть то, что всегда скрывалось за пуританским костюмчиком строгой и нравственной Скалли!

В 1992 году режиссер Лу Пуотоло снял фильм, главные роли в котором играли молодые дебютанты: Майкл Долан и Гиллиан Андерсон. Последняя отличалась чудовищной закомплексованностью. Режиссеру пришлось потратить не один день, чтобы уговорить актрису раздеться и совершить пару акробатических пируэтов любви прямо на кухонном полу (так того требовал сюжет). В результате искренних стараний актеров эротический фильм получился вялым, и продюсеры забросили его на полку до лучших времен. Когда Пуополо, наряду со своими соотечественниками, осознал масштабы разрастающегося успеха телесериала «Секретные материалы», он понял, что настал вожделенный час, чтобы извлечь запыленные пленки своей «нетленки» и заработать на этом серьезные деньги.

Да и как кстати пришелся его фильм: культивированный образ недотроги Скалли, всецело отданной работе в мужском окружении, сдержанной и недоступной, кажущейся синим чулком… а тут вдруг яростный секс на кафельном полу в кухне!

Узнав о намерениях режиссера выпустить старый фильм, Гиллиан попыталась выкупить у него авторские права, но даже крупная сумма, предложенная ей от отчаянья, не показалась Пуополо достаточной: ведь от ограниченного проката и распространения на видео он мог получить гораздо больше.

Но тут произошли события, которые невозможно было предугадать заранее: имидж Гиллиан Андерсон за пределами телеэкрана претерпел коренные изменения. Скандальные события последнего времени: уход от мужа, сексуальная связь с маньяком, ссоры с Крисом Картером, во время которых актриса пыталась отстоять неправомерное повышение ею своего гонорара, и прочие стыдные безобразия лишили образ красавицы Скалли романтической дымки. Голливуд трезво взглянул на свою любимицу. Еще не утихли сплетни после ее криминальной влюбленности в англичанина Эдриана Хьюса, разыскиваемого полицией туманного Альбиона за сексуальные преступления прошлого, как Гиллиан опять оказалась втянутой в сомнительные дела. Накануне выхода своего первого альбома дебютирующая в песне актриса снялась в чрезвычайно смелом клипе «Extreme»:

«Я хотела быть отвязной, — поведала она журналистам. — Ведь никто не ожидает от меня подробностей. И этот риск тем более возбуждает».

Получив титул «самой сексуальной женщины 1996 года», Гиллиан решила оправдать его сполна. Находясь в самом разгаре процедуры официального развода со своим мужем, Клайдом Клотцем, она не стесняется всюду появляться рука об руку с бывшим любовником Джоди Фостер — Рэнди Стоуном. Адвокат пытается сделать ей моральное внушение, намекнув, что подобное поведение, как и причина развода (измена супругу, да еще с отягчающими обстоятельствами — с преступником), грозит тем, что ее могут лишить права опекунства над дочерью Пайпер. На это рыжеволосая Скалли ответила… сменой бой-френда!

Пока длятся судебные разбирательства, малютка Пайпер целые дни проводит на съемочной площадке около мамы, посреди пиротехнических дымов, резиновых скафандров, различных уродцев и беспощадной пальбы. Дэвид Духовны крайне обеспокоен душевным состоянием ребенка:

— Девочка слоняется по площадке без присмотра, — говорит он. — Вокруг нее ходят актеры, переодетые в «зеленых человечков» и мутантов, она их даже не боится. А вот когда под Рождество она увидела Санта-Клауса, принесшего ей подарок, то закричала от ужаса. Она так испугалась, что чуть не потеряла сознание. У ребенка явно едет крыша, она получает психологические электрошоки. Гиллиан следовало бы обратить на это внимание.

Тем временем Гиллиан опять попадает в очередную переделку, когда в конце весны по сети Интернет начинает циркулировать серия изображений, где она предстает в одеянии Евы. Объявив в печати о том, что это — монтаж, Гиллиан вдруг вспоминает, что как-то позировала своему приятелю-студенту в Риме без нижнего белья и что бывший далекий возлюбленный, как видно, ее не забыл. Что ж, налицо странные факты. Их вполне достаточно, чтобы открыть папку с очередным файлом под грифом секретности и назвать расследование: «Паранормальное поведение агента Скалли».

Только вот кто его будет вести?! Агент Малдер — Дэвид Духовны — также дебютировал на большом экране в смелой эротике, да и биография его не блещет нравственностью. Так что, как свидетельствует эпиграф сериала: «Истина где-то там…» — она всегда ускользает и всегда непостижима…

Брат Джулии Робертс, знаменитый, как и она, актер Эрик Робертс на днях выступил в прессе с ошеломительным откровением. Причина, по которой он решился на столь необдуманно смелый и жестокий шаг, неизвестна. Он утверждает, что долгие годы вынужден был, как и его сестра, нести тяжесть воспоминаний.

Эрик Робертс — из тех, кто не может гордиться своей биографией: хулиганское детство, множественные аресты, мордобой, наркотики, шесть месяцев тюрьмы. После очередного привода в участок (за то, что разбил голову жене Элизе) и судебного разбирательства он чудом избежал четырехлетнего заключения. О крутизне его нрава ходят легенды.

Как оказалось, Эрик не всегда был таким, и — кто знает — может быть, из него получился бы благовоспитанный гражданин, если бы не тяжелейшая травма, полученная им и его сестрами, Джулией и Лайзой, в детстве.

«Ужас» начался в тот день, когда после развода мать привела в дом нового мужчину, второго мужа — Джеймса Майкла Мотеса, здоровенного лысого верзилу с сальными глазами, с первых же дней установившего в прежде тихом доме распорядок тайной холодной войны и террора. Когда мать Робертс, его жена, была на работе — он отправлялся в детские комнаты, как на поле боя. Мотес активно пытался добиться сексуального расположения маленького Эрика, но встречая каждый раз слабый, но твердый отказ малыша, здоровяк избивал мальчика до беспамятства.

«В те дни, — говорит Эрик Робертс, — самым страшным для меня была мысль: «А что же он делает с сестрами?» Но я был настолько униженным, у меня так болело тело от побоев, что я панически боялся вести расследование, и уж тем более жаловаться маме».

Однажды Эрик случайно услышал крики и визг девочек, когда вернулся раньше обычного из школы, и, бросившись к ним в комнату, застал душераздирающую сцену: Мотес раздел сестричек догола, связал, уложил на постель, а сам, абсолютно невменяемый и красный от возбуждения, совершал перед ними стыдные телодвижения. Джулия и Лайза плакали, их сотрясала мелкая дрожь, на коже, стянутой грубыми веревками, выступили кровавые полоски.

«Я тоже закричал, как и девочки, и это, возможно, отрезвило его. Он просто ушел. После этого случая мы все рассказали маме, — продолжает Эрик. — Но было уже поздно, травма была нанесена. Мама очень испугалась, когда поняла, что вышла замуж за чудовище, но она боялась предавать дело огласке, идти в полицию, просить помощи у друзей, ей казалось, что тогда Мотес будет мстить. Но самым страшным для всех нас был тот день, когда мы узнали, что Мотес — преступник. Оказывается, еще до женитьбы на нашей маме его несколько раз арестовывали за сексуальные домогательства. Он сидел в тюрьме за то, что бросил на произвол судьбы свою младшую сестру Нэнси».

Эрик Робертс сообщает также тот факт, что при последующем полицейском расследовании (а таковое все же состоялось) было установлено, что после того, как в их семье разразился скандал и мать стала «следить» за Мотесом, боясь оставлять его наедине с детьми, тот нашел себе жертву на стороне: 13-летнего мальчика Шауна Мэлтона. Мотес приводил ребенка в дом (!), когда никого не было, и заставлял мальчика играть с ним в сексуальные игры. Их связь продолжалась четыре года. И закончилась в… мотеле, где их случайно застукали соседи: Мотес дал волю сладострастным стонам. Подозрительные шумы не понравились соседям, они вызвали полицию.

«Мы были травмированы непоправимо, — говорит Эрик. — Этот человек-монстр что-то уничтожил в нас. Мы росли в насилии, зле. Мы были обозлены и унижены. Наверное, все, что потом было и в моей жизни, и в жизни Джулии, — следствие этого. Мы неумолимо саморазрушались. Я пил, принимал наркотики. Джулия не могла поверить ни одному мужчине. Она боялась их скрытого потенциала, их возможной перемены, насилия. Она как-то призналась мне, что просто не способна на длительные отношения с мужчинами, ее гонит от них какой-то животный, необъяснимый ужас. Мне кажется, она смогла бы выбраться из этого, если бы набралась смелости и занялась специальной терапией. Она должна разобраться в прошлом ради того, чтобы счастливо взглянуть в будущее».

Сегодня нанесенная отчимом-садистом рана кровоточит по-прежнему. Говорят, что, как только интервью брата появилось в прессе, Джулия несколько дней не выходила из дома и не отвечала на телефонные звонки. Близким друзьям тем не менее стало известно, что, набросившись было на брата, она получила от того жесткий отпор:

«Я сделал это ради тебя, — сказал Эрик. — Когда-то же надо сжечь своих призраков. Прошло десять лет, как мы вырвались от этого физически, настало время освобождаться и душой».

Большие невинные глаза, копна густых рыжеватых волос, сногсшибательная фигура в курточке с красной отделкой — такой портрет грабителя получили полицейские при просмотре видеозаписи в филиале банка «Лионский кредит». К тому времени они уже знали о 9 вооруженных ограблениях в парижских банках и магазинах, состряпанных по одному сценарию.

В помещение обычно входила молодая женщина и, угрожая пистолетом, говорила: «Отдавайте кассу или я вас убью». Забирала небольшие суммы от 1 до 4 тысяч франков и скрывалась. Все потерпевшие в один голос утверждали, что девушка имела испанскую внешность и заметный акцент. Однажды она закрыла двух продавщиц в подвале, а кассиру пригрозила: «Может, я тебя и не убью, но могу ранить». Так что насилия в буквальном смысле налетчица не применяла. Тем временем полиция, пользуясь данными, начала методично прочесывать латиноамериканские рестораны и клубы. Как-то в одной из таких забегаловок, когда «копов» уже тошнило от самбы, инспектор полиции обнаружил рекламу пива «Кариока», а на афише ту самую красотку, чье изображение, запечатленное камерой, было у него в руках. Найдя типографию, где печаталась афиша, полицейские без труда вышли на телевизионный канал М-6. В офисе девушку опознали и выдали платежный документ со всеми данными: 24-летнюю преступницу звали Лусиана Родригес Гративаль.

В Париже Лусиана появилась вместе со своим избранником — 38-летним Филиппом — 4 года назад. Французский бизнесмен приехал в Бразилию по делам и, познакомившись с 16-летней красоткой, был очарован. И было чем. Огромные глаза, восхитительная фигура плюс абсолютно невинное поведение — и покоренный Филипп забирает девушку в Париж, где они вскоре женятся. Однако роль маленькой хозяйки огромного дома Лусиане явно не пришлась по вкусу. И в один прекрасный день ее фото появляется на обложке порножурнала. Филипп закатил скандал и выгнал жену на улицу.

Но горевать пришлось недолго. После встречи с 29-летним Мишелем Ортизом, жгучим красавцем испанского происхождения, жизнь обаятельной девочки, любившей рисовать зверей из мультфильмов, круто изменилась. У нового любовника была хоть и небольшая, но приличная квартира, оставленная родителями, непостоянный заработок мелкого торговца антиквариатом и куча долгов. Своим друзьям Мишель представлял ее как манекенщицу с доходом 50 000 франков в месяц. На самом деле «звезда» не имела и десятой доли этой суммы, зато была потрясающе хороша. Друзья посмеивались, но были отнюдь не прочь обнять красотку во время зажигательного танца. Однако Лусиана была верна своему мачо.

Роскошная помолвка в «крутом» ресторане, развлечения в ночных клубах исчерпали содержимое нетолстого кошелька парочки. Долги росли, друзья по очереди куда-то испарились. Единственным «другом» Лусианы оставался ее бывший муж. Филипп изо всех сил старался вернуть экс-женушку к нормальной жизни. Впрочем, обломав романтические крылышки, она сопротивлялась слабо. Как-то во время обеда с Филиппом она с грустью сказала, что не хочет больше оставаться с Мишелем. Филипп тогда с нежностью подумал: какая же Лусиана все-таки наивная, как ей не хватает зрелости и все же как она мила. Глупышка! Заблудшее дитя, несмотря на свои 24 года. Но попробуй удержи этого бесенка в «ежовых рукавицах». Деньги здесь не помогут, хотя они-то и привели Лусиану к грустному финалу.

«Они даже не осознавали, что делали, — в один голос твердят все, даже полицейские, о проделках красотки и ее друга. — Да, они «работали» вдвоем, как Бонни и Клайд, да, потрошили банки и магазины. Но, завладев крупной суммой, Лусиана могла прихватить с собой запросто помаду или флакончик духов забавы ради. Ну не детство ли?

В назначенный день и час полиция блокировала здание, в котором располагалась квартира наивных налетчиков. Полицейские ждали, когда преступники выйдут из дома. Ни о чем не подозревающую девушку взяли быстро. Позже — ее дружка Мишеля. После ареста Лусиана сразу призналась во всем. Каково же было удивление полицейских, когда при обыске они нашли… газовый (!) пистолет, несколько украденных ею флакончиков духов и курточку с красной отделкой. Вещественных доказательств оказалось более чем достаточно.

В комиссариате симпатичная задержанная сразу же привлекла к себе внимание мужского пола. Лусиану моментально «забросали» сигаретами, сэндвичами, даже разрешили свидания с бывшим мужем. Теперь прелестная «тропиканка» сидит в тюремной камере и… страшно боится, что о ее проделках станет известно родителям в Бразилии.

В редакцию обратилась известная читателю как скандалистка, писательница и певица Наталия Медведева с просьбой опубликовать ее самоинтер-вью. И хотя оно не из лицеприятных, в том числе и для нас, журналистов, в суд подавать на нее мы не собираемся.

Жанр автоинтервью, самодопроса, давно считается одной из возможностей скорректировать изложенное журналистами. «Прожив в Москве два с лишним года, сменив восемь адресов, я набрала увесистую папку с вырезками из газет и журналов — обо мне, со мной. Состояние от чтения этих «зарисовок» к моему портрету — весь спектр чувств: злость, разочарование, сожаление, слезы, гогот, мат.

«Ах, как я зол, как я зол!» — вопли разъяренной Медведевой. Вы что думаете, журналюги, у вас дипломатическая неприкосновенность?! Не претендуя на всеобщую любовь и предполагая, что очень даже кому-то не нравлюсь, я тем не менее не отрицаю возможности диалога. Я женщина, к тому же писатель и певица, и интонации для меня не второстепенны. Читатель! Ты-то услышишь разницу, когда говорят с нежной грустью о первой любви (и обо всем, что она в себя включает, — секс, жизнь, социальные сложности) или когда с папироской в зубах погогатывают о том, «как мы с ним трахались»! Я этот глагол ненавижу, но именно этим глаголом и начинает беседу со мной А. Малюгин: невежественный тип из «Мегаполиса»! Как он испугался, когда встретился со мной, чтобы вернуть фотографии, стал красным, как свекла, потным и мерзким. Может, он в меру своей подлости думал, что мы ему тут же в метро по башке дадим бутылкой?! Ведь так назвал Васюхин В. из «7 дней» интервью со мной: «Я бью бутылкой по башке».

Я отношусь к журналистам, как к милиции, — это необходимое зло. Журналисты нужны как проводники и посредники между мной и читателем-зрителем. Сейчас жанр литературной и музыкальной критики в упадке. Советские все будто вымерли либо живут кланами и ценят только «своих» и «шестидесятников». А новые, современные, еще не воспитались. Если считать критика человеком, одержимым ценностями, отстаивающим какой-то культурный ряд, то у сегодняшнего он представляет собой дичайшую мешанину.

Тенденция прессы свести все на скандал объясняется, по-моему, тем, что журналисты не умеют интересно рассказывать о событиях. Происходит это от того, во-первых, что, как и в любой профессии, талантливых людей единицы, а во-вторых, журналюги — это избалованные типы. Они больны апатией, пресыщением, отсутствием любопытства и желания докопаться до истины и быть первым. Трепачу Кушанашвили, согласно прессе, «ТВ-6» платит шесть тысяч долларов в месяц. Это за его метеоритную болтовню в дискотеке «Партийная зона» и на «Акулах пера». В то же время артистам, там выступающим, не платят ничего. Это некоторые из них платят за то, чтобы их показали. Два года назад, когда у меня вышел первый диск (фирма «ЗвукОреки» — «Париж — Кабаре Рюс») и симпатизирующая М. Маркова, «журналистка в свободное от сна время», пыталась устроить мне телеэфиры в программе «Комильфо» ей прямо так и заявили: у нас, кроме Шуфутинского, бесплатно никто не появлялся! То есть получается, что телевымогательство даже легально и законно?! А потом это называется «хит-парад». А потом это называется «общественный опрос». А потом оказывается, что ты, читатель, больше всего любишь Лену Зосимову! Ее папа так засрал ею мозги и телеэфир, что ее покупают! И поют вместе с Леной: «…Наступил сладкий век — время сникерсов и дискотек, время мальчиков — больших обманщиков…» Титомир уж, конечно, не откажется сняться в клипе Зосимовой — ее папа за это покажет в своей программе «клипы» Богдана. Так, наверное. Все правильно — рука руку моет. И тебя, читатель-зритель, «умывают». Без ложной скромности могу сказать, что каждое мое появление на ТВ вызывает интерес — его комментируют в прессе, журналюги в кулуарах до сих пор обсасывают мой уход с «Акул пера»; именно после программы «Подъем» билеты на концерт в Политехническом стали очень хорошо продаваться. То есть все это свидетельствует о том, что я каким-то образом могу создать вокруг себя зону повышенного интереса. Вот я и предлагаю телевидению мою программу — не радикальную и не шизоидную, она очень даже всем нравится, и уже люди потирают руки. Но вот чешут в затылках: а нет ли у вас спонсора? Это все равно что у коровы, от которой надоили молока, просить еще и дядьку, который это молоко будет распространять-продавать. Ну, я, как корова, только и могу на это ответить, что «МУ…И!».

В любом случае все новое и оригинальное пугает и настораживает. Легче сделать еще одну версию того, что уже продалось, того, что уже существует. Но час расплаты всегда настает. И люди, делающие деньги на коммерции чьего-то творчества, если они долго работают по трафарету, — прогорят). Ведь не будешь же ты, читатель, до бесконечности аплодировать «На-На» или идущим им на смену «Иванушкам»?!

Вот я разошлась с последним мужем и связала свою жизнь с блестящим музыкантом, «одним из красивейших мужчин рок-тусовки» (согласно «МК») Сергеем Высокосовым. И этот самый «МК» делает мне рекламу, которую за деньги не купишь, — «Медведева+Боров. = хит сезона!», «Скандалистка и «металлический принц» и так далее, и тому подобное. Короче, «Рекорд компани» должна бы воспользоваться этим и быстро-быстро выпустить в свет мой следующий диск, который уже и отрепетирован, и готов к записи при участии этого самого Борова! Двойной сбор был бы гарантирован — и с поклонников «Коррозии Металла» и его солиста Борова, и с моих поклонников. И даже с просто любопытствующих узнать наконец, что же мы такое вместе сделали. Но это все только в теории так должно быть. На практике же компания «Райз мью-зик», например, тоже нуждается в спонсоре. Помимо готовой записи автор-исполнитель должен привести дядьку с мешком денег. Оказывается, даже у такой популярной группы, какой ее делают и ТВ, и радио, как «Агата Кристи», есть этот самый «дядька с мешком» и есть компания, из этого мешка берущая. По-моему, только дураку осталось непонятным, что все решает «дядька с мешком». Чем же он отличается от дядьки с партбилетом, которому надо было спеть две песни про Ленина, чтобы стать популярным артистом?! «А что вы сделали для России, чтобы вам давать деньги? Вы столько лет прожили за границей!» — такое заявление сделал слушатель радио «Надежда» Отар Кушанашвили. Мне остается только пожать плечами — именно за границей я всегда и ассоциировалась с Россией. Правда, там статьи обо мне не называли, как здесь: «Откровения залетной хулиганки» («Мегаполис») или «Трибунал с помоечным запахом» («Аиф»). Там меня как-то превозносили: «Сенсационный импорт из России» («Беверли-Хиллз пипл», США) или «Наталия Медведева — имя, которое следует запомнить!» («Трибюндела Вент», Франция). Когда я пела в знаменитом «Шэ Распутин» на Елисейских полях, Омар Шериф от восторга падал со стула, Фрэнк Синатра страстно аплодировал, а Шарль Азнавур, похожий на сапожника, помните, в будочках такие сидели в советские времена… познакомил со своим агентом: «Это Наташа, русская, из России!» Когда в Токио меня представляли японским рекламодателям: «Наташа-сан», у них глаза на лоб лезли от того, что я вроде бы из Америки приехала, а русская, и они тщательно кланялись, кланялись… Моя физиономия на обложке альбома группы «The Cars» глядела с рекламного щита на знаменитый Сансет-бульвар города Лос-Анджелес и заняла первое место, кстати, на «Грэмми» (музыкальный «Оскар»). То есть я нагло могу заявить, что своим присутствием среди тех людей и в их географии я прославляла Россию. Хотя бы тем, что я — большая и красивая! Из России! — заставляла их восторгаться собой, а, следовательно, и Россией, откуда я такая появилась. Я уж не говорю о моих книгах, переведенных на французский, немецкий, изданных даже в Израиле.

Мне просто казалось, что я не должна об этом триумфально заявлять, что это дело журналистов как раз. Но они почему-то предпочитают прославлять Наоми Кэмпбэлл — нас посетила красавица-горилла! Кому от этого выгода?! Никому!!! С ней даже контракт невозможно заключить здесь, чтобы денег заработать. Абсурд какой-то.

Здесь люди именуют себя фотографами, не имея ни студии для работы, ни освещения, да и камера у них одолжена у кого-то! А печатают они в автоматах «Кодака»!!! Жуть.

Фотографу М. Грушину была предоставлена возможность заснять меня. Мною предоставлена. Для журнала «Турне», в штате которого он числится и для которого было мною дано интервью журналисту М. Шишкову. Если журнал счел невозможным печатать интервью, то порядочный Грушин должен был мне позвонить и сказать, что у него, мол, есть другие возможности напечатать фотографии. Тем более, если речь шла об обложке «Собеседника», на которой я себя и обнаружила случайно, выходя из метро. Да не одну! С моим возлюбленным! А ведь Грушина предупредили и в лицо и по телефону: эти снимки для внутреннего пользования, пробные. Посмотрим, что получится, и т. п. Но мы даже не увидели этих снимков, кроме как в «Собеседнике». Этот Грушин, сукин сын, даже не соизволил фотографию подарить, я уж не говорю об оплате! Я, конечно, представляю, как гогочет кто-нибудь вроде Шавырина из «Джокера». В 94-м году он брал за обложку своего «Шута» 25 тысяч долларов. Да-да, он сам мне по телефону так и сказал. Я чуть не описалась от собственного гогота, потому что такая наглость даже не возмущает уже, а повергает в истерический смех.

Я знакома с российскими дизайнерами, которые могли бы на Западе сделать себе карьеру. Украшения Кати Филипповой дадут фору Кристиану Лакруа. Михаил Пантелеев, которого купили уже японцы, — это русский Жан-Поль Готье, а Катя Леонович — суперсексуальный дизайнер, с типично русским в сексе варварством, грубоватостью, надломленностью. Но, разумеется, эти дизайнеры не могут предложить свои творения нашему самому популярному типу российских див — теткам. Я согласна, что в масс-культуре должен быть задействован этот образ тетки, бандерши, Мурки, раз он существует в жизни. Ну, он и отображен прекрасно Пугачевой, Аллегровой, Марковой, Цыгановой и Успенской. Но у нас женская часть населения все-таки не делится исключительно на теток и манекенщиц! А мужчины?! Не буду разглагольствовать по поводу внешности и талантов Сташевского — здесь, скорее, надо говорить о «дядьке с мешком денег», то есть Айзен-шписе.

Я могу себе представить, как у неискушенного читателя вытянется лицо, когда он узнает, что даже наша «русская народная» Зыкина на своем юбилейном не пела, а просто рот открывала. Так и сказать надо зрителю: смотри картинку, слушай пластинку! Да, но тогда и билет должен стоить раза в три дешевле, наверное. Но не получается. Маше Распутиной и ее дюжине статистов, делающих вид, что играют, надо десять тысяч долларов собрать с тебя, читатель-зритель. Маша, наверное, очень много платит учителю, который преподает ей уроки синхронного открывания рта под песни-музыку. Называя интервью и статьи со мной и обо мне «Репортаж из постели хулиганки», «У Медведевой новый роман», «Не могу жить без мужчин» и тому подобное, никто из журналюг даже не полюбопытствовал узнать — кто же эти мужчины, с кем я лежу в постели и без которых не могу жить.

Предпочитают цитировать Лимонова, который нагло цитирует меня — он-де был единственным стоящим мужчиной в моей жизни. Я помню, как издатель А. Шаталов, злорадно радуясь моему сегодняшнему разрыву с Лимоновым, всегда возмущался: вы готовы за вашего Лимонова глотку перегрызть! Да, я всегда за моего мужчину, мой мужчина лучший! И с Лимоновым так было. Мой первый муж, за которого я вышла замуж в шестнадцать лет, тоже был тогда, на тот период, лучшим, блестящим мужчиной — чемпион по многоборью, золотая медаль по окончании школы, два института, превосходное знание английского языка и работа свободного переводчика в Торговой палате, деньги, машины. Голос — он пел прекрасно! И из меня он хотел сделать суперстар. В очень большой степени благодаря ему я стала манекенщицей в Америке. Вообще, он в меня вселил понятие моей значимости, того, что я стою, ценна. Другое дело, что я его не любила так, чтобы всеми своими кишками. И променяла на свободу. Которая, правда, длилась недолго, так как его место занял мой второй муж.

Как и написано у меня в романе «Моя борьба», после меня он совершенно помешался на поющих женщинах, и сейчас, кстати, он муж очень популярной в России певицы. Не назову ее имя, чтобы им, беднягам, не портить их образ «новых русских». Этот мой второй муж был полной противоположностью первого. Он поощрял все мои слабости — лень, ничегонеделанье, транжирство. Мы одно время очень шикарно жили. В кредит, разумеется. Он был владельцем ювелирного магазина и имел возможность покупать драгоценности прямо на фабриках, в оптовых магазинах. Так что он задаривал меня ювелирными изделиями. Правда, когда пришел день расплаты с кредиторами, мне пришлось все эти изделия заложить его родственничкам. Потом мой муж стал владеть авторемонтной мастерской — у нас был даже «Бентли»! — но мне это было неинтересно. Я хотела петь, выступать. Он, с одной стороны, очень любил, когда я пела романсы, например «Глаза твои зеленые» — ну, это, видимо, потому, что у него были зеленые глаза, — или когда я играла роль эдакой «фамм фаталь». В то же время мог запросто дать мне по физиономии прямо в ресторане за то, что я, по его мнению, слишком высоко подняла юбку, исполняя эту самую роль! Это все, конечно, комплексы неполноценности так выражаются, несостоятельности, некой ущемленности его «эго». Потому что он был очень избалованным и единственным в семье, заслуживающим любви, ну, и успеха. Тем более в семье еврейской!

У меня был скучный американский муж — продавец страховки. Был и муж французский, и я была мадам Мариньяк. Но этот брак был скорее «документальный», для документов… хотя… Впрочем, не буду обижать Лимонова!

Вот, кстати, уж кто действительно сыграл очень важную роль в моей жизни, так это мой давний, еще с юности, друг Борис Онив (это псевдоним, который мы ему придумали). Он на какой-то период исчез из моей жизни, я все замуж выходила. А когда оказалась на распутье, он, как добрый ангел, появился…

И вот я жила у моего друга Бориса на диванчике — у меня тогда и денег не было совершенно! — читала целыми днями книги и писала стихи. Еженощно мы проводили в беседах по пять часов в окружении книг, каких-то вырезок, статей, журналов, вина и закусок. Бедный его сосед-бельгиец меня ненавидел, видимо. Я очень эмоционально разговариваю, вскрикиваю, гогочу, спорю! Благодаря этим нашим беседам я многое открыла для себя о себе самой. Вообще, в тот период жизни у меня было очень такое богемно-артистическое окружение. Я тогда прочла второй роман Лимонова «Дневник неудачника», который по западным меркам вполне можно охарактеризовать как поэтический роман — там уже давно никто ничего не рифмует, главное, внутренний ритм, «мелодия» текста внутренняя и яркие образы. И стихи Лимонова, сборник «Русское», я тогда читала. И мы просто до драк спорили в нашей компании: кто же лучше, кто современней — Бродский или Лимонов? А вообще, если бы я сама не стала писать стихи, не «заболела» бы этим вирусом «все написать, все сказать», то я бы и с Эдуардом, Эдвардом, как я его называла всегда, никогда бы не познакомилась… Мне кажется, наша пара состоялась тогда, потому что мы были как два одиноких волка, стоящих на краю. Внизу все копошатся, а мы стоим, будто думаем: прыгать к ним или нет. Но все равно знаем — даже если и прыгнем, будем чужаками. Нечто подобное и здесь произошло спустя десять лет. Все равно мы остаемся «аутсайдерами», отдельными, одиночками, какие бы партии и группы мы ни организовывали. «Ты чужой, ты чужой, ты чужак! И тебя надо бить-убивать иль хотя бы шляпу сбивать!..» — писал Эдуард Лимонов еще в начале семидесятых годов. Хотя сегодня Лимонов куда более гибкокомпромиссный.

Я очень верно назвала свой роман о нашей жизни — «Борьба»! У нас была вечная борьба. Да и Лимонов тоже в названии отразил свое отношение — «Укрощение тигра (это я-то?!) в Париже». Но, по правде говоря, мне хотелось не бороться, а вместе быть, заодно, нераздельно. А с Лимоновым это невозможно — все его книги заканчиваются тем, что он один победитель, даже если и неудачник. Он все должен сам, один, по-своему, ни с кем не деля. А его книги — это его жизнь. Потом, он слишком вжился в роль наставника, учителя, мэтра. Как у него там в стихе? «Я работал Христом…» — это в отношениях с женщинами. У него любовь к ярким, сильным женским личностям сочетается с требова-нием от них быть «проститутками», то есть пассивными. Чтобы он, как заплативший клиент, управлял, командовал, лидировал. «Почему из Наташи Медведевой не вышло рок-стар, чего так в свое время хотел Лимонов?» — цитирует Лимонова же Виталий Князев в «Собеседнике».

Да это насмешка просто! Я процитирую другого Лимонова: «Что же это за семья, когда жена уходит на работу в десять вечера?!» («Комсомольская правда»). Я на это тоже могу трагично заявить: что же это за муж, у которого жена должна ходить на работу в десять вечера?! Да и вообще, рок-стар не «выходят», их делают.

Когда я приехала к Лимонову в Парижу у него не было денег, чтобы заплатить за такси, которое подвезло к его дому. Он меня, разумеется, даже не встретил. У него не было денег на сигареты — поэтому он и курить бросил! Чтобы заниматься музыкой, надо хотя бы магнитофон иметь, дабы слушать эту самую музыку. У Лимонова были гантели и пишущая машинка. Все. Ой, забыла — еще у него были белые сапожки, которые ему привезла его бывшая жена Козлова из Италии. Я никаких претензий не имела, так как была «больна» повышенным уважением к Лимонову-писателю. Поэтому я и пошла зарабатывать деньги в кабаре «Распутин». В любом случае это был наиболее быстрый выход из безденежного положения. Это в Советском Союзе всякие ничтожные певцы, группы, ансамбли были прикреплены к филармониям, госмосросконцертам. Это здесь убожества имели сольные концерты и с презрением относились к так называемым «кабацким» музыкантам — людям, которые могут сыграть все, что угодно! Которые могут подыграть, подобрать аккомпанемент в одну минуту! В отличие от всех этих авторов своей музыки. На Западе, чтобы давать сольный концерт своих произведений… надо кроваво попотеть. Либо задаром играть в «андеграундных» подвалах.

Я общалась с очень разными музыкантами во Франции, помимо ночной работы в кабаре. Я бегала в какие-то склады, гаражи, самодельные студии, что-то экспериментировала с зеленоволосыми юношами. Писала песни без конца. Правда, опять же — петь их было негде. Музыку я слушала только через наушники — потому что Лимонов (большой поклонник «Секс Пистолз», ха-ха!) сошел бы с ума, включи я музыку и запой. У него такая странная любовь к музыке — пусть она будет, грохочет, сводит с ума… но где-нибудь там, подальше, чтобы он не слышал. Потому что в музыке он не мэтр, не командир. В музыке вообще никто не хозяин — это она хозяйничает! Ведет! Сводит с ума! Но в сердце женщины всегда живет ее тихая мелодия, ее песня. И я разделяю ее сейчас с тем, кто услышал. «Самая скандальная парочка — Натали Медведева и «коррозист» Боров» — согласно сплетнице В. Сарыкиной из «МК».

Сколько злобной энергии было направлено на то, чтобы наш союз с Сергеем Высокосовым не состоялся! Лимонов пророчил мне смерть и крах! Все ожидали, что мы сопьемся, скуримся, умрем от наркотиков и Бог весть что еще. И уж, конечно, ничего в музыке не сделаем! Но мы сделали!!! И не собираемся умирать! А журналюгам пора бы выучить, как пишется фамилия Борова, да и знать, как, в конце концов, он выглядит, черт побери! «Мегаполис» и «Независимая» печатают фотографии с моих концертов, на которых я с нашим басистом, Игорем Вдовченко, брюнетом с короткими волосами! А подписывают: Н. Медведева и Боров! Вдовченко уже себе майку хочет сделать с надписью «Я НЕ Боров!». За наглую отсебятину по поводу скуки, которую испытывает якобы Высокосов от моей музыки, «лениво ковыряя струны» («Комсомольская правда»), сплетники Резанов и Хорошилова однажды столкнутся с Боровом настоящим. А это совсем не то что Сергей Высокосов!

Мне кажется, что я живу сейчас с мечтой из юности — с невероятно красивым человеком, волшебником, превращающим вокруг себя все в красоту. В такую красоту, что дух захватывает. Страшно.

Чего греха таить, с тех пор как Адам окинул Еву осмысленным взглядом, а та стыдливо подняла глаза ему в ответ, человеческое тело стало предметом самого рьяного культа. Мускулистое мужское или гибкое женское, подтянутое тренажерами или подернутое жирком, иссиня-смуглое или синюшнобледное, с торчащими ключицами или с гармошкой дряблых складок, классически правильное или по-современному угловатое — неважно, оно все равно кого-нибудь да пленит, да взволнует, да вдохновит.

Славься, человеческое тело! Царствуй, муза Эротика!

Лейся, упоительная песня!

Что нам скорби земные? Зачитаем до дыр «Плейбой», прокрутим парочку волнующих видеокассет, отлежим бока на нудистском пляже — и ноги сами пустятся в пляс. Хотя, верю, при виде пикантного шоу Алеся Эротича «STEEL ORGAZM» крылья у вас за спиной вырастут еще быстрее.

«Ну-ка, ну-ка! — приоткроет мутный глаз «новый русский». — Че такое? Почему не знаю?»

И впрямь, непорядок. Алесь Эротич в стольном граде Минске — человек весьма известный: как-никак «крестный отец» отечественного «боди-арта». Художник, критик, а ныне — режиссер, хореограф, продюсер (плюс еще как минимум пять специальностей) и активный участник юного эротического зрелища. К любви он относится неоднозначно: «Она всегда связана со страданиями». От женщин требует почти невозможного: «Мой идеал — чувственная, гордая, независимая, холодная женщина-вамп». А уж своим жизненным кредо просто сбивает общественность с ног: «Чувственность важнее мысли!»

— Как нас в печати только не обзывали: и «Железный оргазм», и «Стиль-оргазм», и по-русски, и по-белорусски! Мы же всего лишь «Стальной оргазм». Только не спрашивайте, что это значит. Как художника меня никогда не интересует, почему так, а не иначе называются мои картины… Уже юношей я знал то, что большинство открывает для себя лишь сейчас. Брат привозил мне из-за границы «Плейбой» — об этом можно было только мечтать. Потом я стал изучать искусство Древней Индии, где многие храмы покрыты очень откровенными барельефами. В те времена существовала интересная религия: считалось, что можно приобщиться к богу, только испытав оргазм. Люди приходили в храм и занимались любовью. Мне эта философия очень близка… Если же некоторых сегодня мой театр шокирует, то это их проблемы. Вообще, я думаю, что в Беларуси сильны пуританские настроения, люди, особенно женщины, очень зажаты, закомплексованы. Поэтому работать здесь достаточно трудно.

«Да знаем мы вашу «работу»! Срам один! Девки голые! Бесстыжие!» — забьется в конвульсиях ревнительница устоев.

Честно говоря, зрители ожидают куда более крутого «срама», чем получают в итоге. «Ню»-прогулки между столиками у Эротича, как ни парадоксально, не входят в меню, потому прекрасные Евы никогда не расстаются с разнообразными фиговыми листочками — поясами для чулок, чулками и крошечными треугольниками трусиков. Ну а об оргиях, видно, приходится разве что мечтать!

— У многих какое-то странное представление об эротике: одеть на голое тело платье, поскорее его скинуть, покрутить бедрами — и готово! Или же выпустить на сцену кучу женщин с перьями плясать канкан. А я своим девочкам говорю: «Вы, скорее всего, вообще догола раздеваться не будете!» Хотя умение раздеться на людях — для женщины не минус, а плюс. Это показатель ее уверенности в самой себе. Ничего плохого или позорного здесь не вижу… Знаете, в чем сила «STEEL ORGAZM»? Мы умеем общаться с аудиторией, провоцировать ее, воздействовать на подсознание человека. У нас есть несколько номеров, когда мы подсаживаемся к кому-нибудь за столик и вдруг начинаем спокойно раздеваться или устраиваем небольшое эротическое представление. Реакция бывает удивительная! Часто люди подыгрывают нам, причем очень красиво, талантливо. Другие просто наблюдают, но, мне кажется, они не раз вспомнят увиденное во сне. Вообще, это прекрасно, когда пробуждаются тайные желания, когда человек не боится показать, чего ему на самом деле хочется, что его интересует, что ему нравится!

Н-да, зрелище хоть куда! Еще совсем недавно с вами чинно попивала коктейль строгая женщина средних лет, а сейчас она, не верь своим глазам, вскарабкалась на сцену и метает оттуда аксессуары в народ. Мелькнул пиджак, газовый платок, блузка. В зале оживленно забился уже и чей-то пульс… Однако девочки Эротича одним мановением ноги перехватили пряное зрительское внимание…

«Хо! Наконец-то — ноги, девочки! — выплюнет жвачку воспрявший духом тинейджер. — Хороши?»

Да кому как. Эротич своими артистками доволен, хотя и признает, что у них, бывших танцовщиц, при узкой талии небольшая грудь, но зато бедра на зависть.

Потому и забываются во время шоу половозрелые мужчины. Зато их спутницы готовы просто испепелить нагло шевелящихся в полумраке нимф. Кривятся и рафинированные студиозусы, верно, глотая в душе слезу за слезой…

— Если честно, то пока нам не до жиру. В Минске есть узкий круг — девушек 20, которым не составляет труда раздеться и работать в стриптизе. Они прекрасно знают друг друга и кочуют из коллектива в коллектив (мой предыдущий состав, к примеру, сбежал в стриптиз-бар ресторана «За-славль»). Не скажу, что они стыдятся своего занятия, но особо его и не афишируют. По крайней мере, всегда просят, чтобы на фотографиях не было видно их лиц. Почти все они живут по принципу «как бы мама не узнала» и хотят замуж. Кстати, в 99 случаях из 100 с их бой-френдами и мужьями у меня складываются нормальные отношения. Те рассуждают очень здраво: «Раз моя женщина так нравится другим, значит, это стоящая женщина».

Только однажды у меня были проблемы с одним приятелем, который вдруг вздумал давать мне советы. «Послушай, — сказал ему я. — На корабле не может быть двух капитанов. Мне, собственно, твое мнение абсолютно не интересно». Он разъярился и запретил своей подруге работать со мной. Но большинство мужчин относятся к этому занятию весьма снисходительно… Честно говоря, моя мечта — пригласить зрелых (около 30 лет) женщин, уверенных в себе, чувствующих свою привлекательность, умеющих ею пользоваться. Вот это было бы просто сногсшибательно!

«А эти… ну… мужчины, они есть?» — помявшись, хихикнет нимфетка, уже брезгующая школьной формой.

Есть, и, доложу вам, премилые. Но первый и главный солист эротического действа — сам Эротич. Мрачный, запаянный в темные одежды, с надвинутой на глаза шляпой — вот он, властитель всех девичьих тел (и, по идее, всех зрительских дум). Минимум движений, минимум эмоций, минимум эротических «наездов», но не исключено, что в финале невозмутимая мужественность выйдет в майке «а-ля Фредди Меркюри» и оголит весьма пристойный торс.

— У меня очень строгие требования к фигуре. Сам я хожу заниматься в атлетический зал, но, увы, уже не так молод, чтобы смело обнажаться. У меня и без того интересный имидж — хозяин, владыка девушек. Кожей чувствую во время выступлений, что большинству мужчин хотелось бы быть на моем месте. Это действительно очень привлекательная роль… Сейчас с нами работают двое ребят с отличными фигурами. У первого имидж эдакого «растяпы»: в одном из номеров его, затюканного официанта, соблазняет клиентка (ее, кстати, играет его жена), причем весьма оригинальным способом. Второй — художник с шальной внешностью, под него мы придумали этюд «Распутин». Правда, иногда он выкидывает фокусы. Например, как-то начал он раздеваться во время представления, смотрю — а у него трусы до колена в цветочек! Хорошо еще, что никто не заметил…

«Что за самодеятельность! Ни концепции, ни законов жанра!» — изойдет ядом модная критикесса.

— Эротика на сцене — необыкновенно сложная вещь. Легче в кино поставить «заводную» сцену, легче написать эротический рассказ, легче сделать интригующую фотографию. У нас же совсем иные законы, которых нужно придерживаться, но которые ни один из отечественных коллективов (тот же театр «Ню») не соблюдает…

Капризная барышня Эротика, как выяснилось, чурается прямого яркого света, просторных помещений, больших собраний, невротической музыки и… приливов смеха, пусть даже самого добродушного.

— Юмор, на мой взгляд, убивает эротику. Я видел, как художники рисовали на обнаженном женском теле карикатуры на самих себя и называли сие искусством «боди-арта» — это было просто чудовищно!.. Конечно же, в нашем деле очень важны костюмы. Когда я начинал работать с девочками, меня поражало то, как они небрежно относятся к выбору белья (многие, например, понятия не имели о поясах для чулок). Теперь же у некоторых есть неплохие коллекции. Что-то покупаем, хотя это страшно дорого, что-то шьет моя жена… Многое в работе решает личный вкус. Например, я охотно использую в постановках «розовые», лесбийские, мотивы. Женщина с женщиной — это всегда нравится мужчинам, да и мои девочки, вижу, тоже совсем не против. Но вот «голубые» темы обыгрывать в своем театре не собираюсь. Во-первых, я не считаю, что это так уж привлекательно, а во-вторых, это сегодня самый легкий путь — гарантия быстрого и дешевого успеха. Мне такой не нужен.

«Совсем зажрались, тунеядцы!» — возопит потрясая символическим мечом, разъяренный отставник.

Хотя Эротич и не скрывает, что «STEEL ORGAZM» по карману сегодня только солидной публике, выступать для нее — то еще удовольствие. Давно известно, что, выпив, закусив и расправив члены, нувориши любят показать себя во всей своей брутальной красе (вот когда западает в душу сочность русского мата!). А осадить после представления раздевалку, требуя, завывая и распуская руки, — для них просто святое дело!

— Я уже решил: мы больше не будем размениваться, не будем ломать себя, выступать перед неподготовленной аудиторией. Ведь с ней практически невозможно найти контакт!.. Отслеживаю литературу в нашей области и считаю, что наш театр вполне может выйти на Москву. Мы можем сказать там новое слово. Московские театры подобного рода всегда строились на шоковом эффекте. Например, их номер «женщина-торт» (когда все тело покрывалось сладким кремом, который нужно было слизывать) или «женщина с фруктами» (когда тело покрывалось, как галькой, ломтиками бананов, а в изголовье укладывался венок из плодов). Но все это давным-давно делали на Западе… Мы же с нашим «провоцирующим эффектом», думаю, будем для Москвы чем-то новым. Главное — заявить хорошее качество и не самые высокие цены, и на этот рынок мы выйдем! В театре «STEEL ORGAZM» сегодня 9 человек, но, если понадобится, я смогу в кратчайшие сроки ввести до 20 человек. Частично или полностью отработаны 23 номера — целое шоу! По-моему, это хороший багаж…

«Че, все что ли?» — щелкнет челюстью новый русский. «На мыло автора!» — гневно свистнет тинейджер. И во влажных глазах нимфетки я прочту немало затаенных вопросов. Ну а все остальные просто дружно плюнут мне вслед… Что, дорогие читатели, туманно? Куцеватая картинка? Извините, мое дело разжечь аппетит, а вы уж сами готовьте себе трапезу, на свой вкус и лад. Солите, перчите, подслащивайте, разбавляйте водой — одним словом, фантазируйте! И если в вас проснулся волчий голод, значит, вы для Эротики — человек свойский, а для Эротича — желанный зритель…

По мнению автора публикации «Таланты и поклонники российской мафии» В. Разинкина, шоу-бизнес — одна из традиционных сфер, которую контролирует организованная преступность.

Этот контроль может проявляться прямо и косвенно.

Например, шоу-карьера скандально известной певицы Азизы постепенно пришла к своему логическому завершению. Дело даже не только в том, что за несколько лет присутствия за эстраде она не провела практически ни одной серьезной репетиции.

На ее квартире был обнаружен склад с оружием. 5 килограммов тротила, 21 электродетонатор, 208 патронов, три гранаты РГ-42 и автомат Калашникова с двумя снаряженными рожками. Изъято оружие было сотрудниками седьмого отделения МУРа (отдел по борьбе с угоном автотранспорта) во время ее гастролей в Назрани. Прямо с трапа самолета, нейтрализовав охрану, ее забрали на Петровку и продержали пару часов, после чего отпустили.

В 91-м году она уже оказывалась в подобной ситуации, оказавшись в центре разбирательства обстоятельств смерти Игоря Талькова. Тогда она практически оказалась в изоляции. Ее не приглашали ни на концерты, ни на презентации, для нее были закрыты двери студий звукозаписи и продюсерских фирм.

Ситуация, как в первом, так и во втором случае, осложнилась участием одного из самых серьезных уголовных авторитетов Игоря Малахова. Вместе с нею он проходил по делу об убийстве Игоря Талькова и неожиданно оказался в квартире, где производили обыск. По сведениям, полученным из правоохранительных органов, им контролируется значительная часть шоу-бизнеса, рекламы на телевидении, ювелирного бизнеса. Он долгое время one-кал Азизу, и именно благодаря его влиянию она вернулась на сцену после убийства Талькова. Он наверняка вложил в нее колоссальные суммы: в производство клипов, подготовку дисков. Всего, что она зарабатывала на эстраде, а это было 3–5 тысяч долларов за концерт, не хватило бы и на десятую часть для ее раскрутки как певицы.

В 1995 году Азиза объявила о создании благотворительного фонда помощи беженцам из Чечни. Но подробности о нем узнать не так просто. На квартире, где оперативники обнаружили оружие, по телефону отослали за информацией к Федеральной службе безопасности и заверили, что именно туда певица с большой готовностью сообщает о своих планах.

Известно, что подобные фонды могут использоваться для перекачки криминальных денег…

5—19 октября 1874 года в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей слушалось дело по обвинению в подлогах, мошенничестве, в присвоении и растрате чужого имущества начальницы Московской епархиальной Владычне-Покровской общины сестер милосердия и Серпуховского Владычного монастыря игуменьи Митрофании и купцов П. В. Макарова, А. П. Махалина, Я. Г. Красных, зубного врача Л. Д. Трахтенберга за соучастие в этих преступлениях.

Игуменья Митрофания (в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен) родилась в 1825 году в семье генерал-адъютанта Розена. В детстве играла с великими князьями. Затем ее отец был переведен командующим Кавказским корпусом, и несколько лет семья провела в Тифлисе. Возможно, представление о вседозволенности и пренебрежительное отношение к закону она приобрела в семье. Характерно, что ее отец был освобожден от должности командующего Николаем I во время его поездки на Кавказ за попытки прикрыть преступления своего зятя, мужа сестры П. Г. Розен князя Дадиани. Молодость Прасковьи Розен прошла так же, как у всех девушек большого света: основная часть времени отдавалась балам и приемам. Правда, еще она была хорошей наездницей и занималась живописью. По ее словам, она была одной из любимых учениц художника Айвазовского. Под влиянием некоторых случайных обстоятельств она постепенно стала вовлекаться в духовную и благотворительную деятельность церкви. В 1854 году постриглась в монахини, а в 1861-м посвящена в игуменьи Серпуховского монастыря. Она энергично руководит вверенной ей обителью, многое делает для повышения материального благосостояния монастыря, организации школы и больницы, преступая при этом и закон Божий, и закон государственный.

Обвинение против игуменьи выдвинули трое потерпевших: Медынцева, Лебедев и Солодовников. Медынцева состояла под опекой, которая была учреждена по требованию ее мужа из-за ее постоянного пьянства и расточительного образа жизни. Желая освободиться от опеки, Медынцева искала поддержки у игуменьи Митрофании. Но та, не сделав для Медынцевой фактически ничего, обманным путем получила с нее с помощью Макарова и Трахтенберга долговых обязательств на имя Трахтенберга, Махалина и Красных на общую сумму 300 тысяч рублей. Во время следствия выяснился и факт подделки игуменьей векселей на несколько десятков тысяч рублей петербургского купца Лебедева, которого она знала по совместной деятельности в Петербургской общине сестер милосердия. И наконец, игуменья Митрофания была уличена в вымогательстве денег и подделке подписей на векселях и других документах купца Солодовникова, который обратился к ней с просьбой защитить его от обвине-ния в скопчестве. После смерти Солодовникова она предъявила его наследникам иск на сумму 460 тысяч рублей, но гражданский суд этот иск отклонил, так как вызывали сомнения представленные истицей документы.

Присяжным было поставлено 270 вопросов. После четырехчасового совещания присяжные вынесли вердикт, которым признали игуменью Митрофа-нию виновной в составлении подложных документов от имени Лебедева и подложных документов Солодовникова, а также в том, что она обманным образом выманила у Медынцевой ее бланки на вексельной бумаге, и в присвоении денег, вырученных незаконным путем. Присяжные признали, что подсудимая заслуживает снисхождения по всем пунктам. Остальные подсудимые были признаны невиновными. На основании вердикта присяжных суд приговорил Митрофанию к лишению всех прав состояния и ссылке в Енисейскую губернию на три года и в другие губернии еще на одиннадцать лет.

Но ссылка в Сибирь была заменена на Ставрополь. И там, по ее же словам, в райском месте, она провела в монастыре два года. Затем она жила в монастырях в Одессе, Полтавской, Нижегородской и Тамбовской губерниях. А в 1893 году за казенный счет отправилась в Иерусалим, где жила три года.

Первым возбудил дело Лебедев, заявивший прокурору Петербургского окружного суда А. Ф. Кони о том, что игуменья Митрофания совершила подлог векселей от его имени на сумму 22 тыс. рублей. К заявлению не могли не отнестись с сомнением. А. Ф. Кони писал: «…Митрофания, стоя во главе различных духовных и благотворительных учреждений, имея связи на самых вершинах русского общества, проживая во время частых приездов своих в Петербург в Николаевском дворце и появляясь на улицах в карете с красным придворным лакеем, по-видимому, могла стоять вне подозрений в совершении подлога векселей». Тем не менее факты, приводимые Лебедевым, были настолько убедительными, что пришлось начать следствие. Назначенная по делу каллиграфическая экспертиза установила, что векселя выполнены рукой Митрофании.

Гораздо более широкий размах преступные действия Митрофании имели в Москве. Потерпевшая Медынцева отличалась пристрастием к алкоголю и расточительной жизнью, в связи с чем над нею была учреждена опека. Медынцеву опека сильно стесняла и поэтому она стремилась избавиться от нее. На этой почве и произошло знакомство Медынцевой с игуменьей Митрофанией. Обещая с помощью своих связей добиться снятия опеки, Митрофания обманным путем выманила у Медынцевой векселя и бланковые надписи, заполнила их с указанием дат, предшествующих учреждению опеки, и с помощью своего сообщника опекуна Макарова получила из опекунского управления свыше 300 тыс. рублей. Еще более крупные мошеннические действия совершила Митрофания в отношении Михаила Солодовникова. От его имени были составлены подложные векселя, изготовлены расписки и другие денежные документы на сумму более 1,5 млн. рублей.

В предъявленных ей обвинениях Митрофания виновной себя не признала, утверждая, что все полученные ею деньги и денежные документы являлись добровольными пожертвованиями в пользу возглавляемого ею монастыря.

Значительная роль в изобличении Митрофании принадлежала каллиграфической экспертизе. Заключения экспертов показали, что невзирая на эмпирический их характер, опыт и огромный труд способны в отдельных случаях помочь открытию истины.

Мы не будем воспроизводить все заключения, данные по этому делу экспертами, ограничимся лишь заключением по поводу документов, якобы полученных Митрофанией от Солодовникова. Для уяснения характера экспертизы приведем заключение в полном виде. «1874 г. октября 10 дня, мы, нижеподписавшиеся, на вопросы, предложенные нам, имеем честь заявить. Сличая тексты и подписи на документах спорных с бесспорными, пришли к такому заключению, что тексты и подписи на спорных документах явно носят характер подделки. Хотя при первоначальном взгляде, как будто между теми и другими имеется сходство, но мы категорически заявляем, что кажущееся сходство происходит от копировки рукою, несколько напрактикованной в письме, под малограмотный почерк Солодовникова, легко поддающийся подражанию. Даже при беглом взгляде обращает на себя внимание в спорных документах некоторая легкость и ловкость при выводе различных крючков и вообще особенностей своеобразного почерка Солодовникова, которые в подлинных документах написаны хотя грубо, но непринужденно, как бы ни вышло. Подлинный почерк Солодовникова по своей своеобразности и неразборчивости читается с трудом, тогда как спорные документы читаются без затруднения. В спорных документах Солодовникова, откинув крючковатые буквы, как например, букву С и завитки других букв, написанных в подражание настоящего почерка Солодовникова, все остальное в этих документах представит совершенно иной почерк, вовсе не похожий на почерк Солодовникова. В спорных документах встречаются слова, слоги и детали, которые не могли быть написаны рукою Солодовникова по неискусству его в письме. На подлинных документах Солодовникова нет совершенно ни одной прямой строчки, тогда как в сомнительных все строчки прямые и горизонтальные. В подлинных документах Солодовникова название месяца «январь» написано с буквой е (енварь), в подложенных с буквой г (генварь). В подлинных документах отчество «Герасимов» написано «Грасимов», в подложенных же отчетливо «Герасимов». Существенный признак подложности замечается в подписи фамилии Солодовникова, который, как видно из подлинных документов, не дописывал в своей фамилии последней буквы ъ, делая вместо нее какой-то крючок или росчерк, тогда как в подложных документах вместо сказанного росчерка во всех случаях написана вполне определенная буква ъ. Буква б в бесспорных документах в большей части случаев оканчивается вверху углом, конечный штрих отбрасывается вправо прямолинейно, в спорных же оканчивается, не делая угла, дугообразно и к низу. Буква ъ в подлинных документах имеет внизу горизонтальный штрих, подчеркивающий букву, написанный отдельно, и когда есть зигзаг, то он очень мал и кругловат, а в спорных этот зигзаг сделан углом и встречается чаще. Цифра 8 на бесспорных документах имеет форму строчной буквы г, часто похожа на цифру 2, а в подложных пишется по приему французской буквы S. На основании вышеизложенного мы признаем, что спорные документы писаны и подписаны не Солодовниковым. Учитель 4-й Московской военной гимназии Голицын. Учитель 5-й гимназии Александр Тимофеев-Скино. Учитель 3-й Московской гимназии А. Заруцкий. Коллежский асессор Андрей Верре. Учитель Константиновского Межевого института Василий Вес-лов. Учитель коллежский секретарь Александр Николаев Иванов. Литограф Бекан».

Конечно, с точки зрения сегодняшнего состояния судебного почерковедения, заключение выглядит наивным не только потому, что эксперты встали на место суда и решили за него вопрос о подложности документов, но и с позиции анализа графических особенностей почерков, которыми выполнены спорные и бесспорные документы. Тем не менее для своего времени заключение экспертов было выдающимся явлением. Вот как отзывался о нем известный русский адвокат Ф. Н. Плевако, выступивший на судебном процессе игуменьи Митрофании в качестве защитника интересов гражданских истцов — Медынцевой и Солодовникова: «Обзор документов, сделанный вами и экспертизой, показал, что мы имеем дело с подлогом. Вы слышали слово экспертов: никогда еще на суде не раздавалась такая энергичная, такая богато мотивированная речь сведущих по этого рода делу людей;

Потратив несколько дней напролет на самое тщательное изучение рукописей настоящего дела, доказав своими ответами по делу Лебедева и по вопросу о сличении почерков игуменьи на разных векселях осторожность, они резко и решительно высказались о подлоге документов Солодовниква и его писем.

Литограф Бекан взялся на суде публично изложить ход мысли экспертов и указать на материалы, которые дали основание их мнению. Он очертил вам буквы, как их пишет Солодовников и как они написаны в подложных бумагах, и вызывал защиту указать отступления или исключения. Она не нашла их».

Не найдя материала для критики заключения, другие защитники попытались найти его путем проверки знаний и опытности экспертов. С разрешения суда они провели своеобразный судебный эксперимент: литографу Бекану предложено было рассмотреть несколько писем Солодовникова, среди которых были как действительные, так и фальшивые. Из этого испытания Бекан вышел победителем, он без единой ошибки отделил действительные письма от фальшивых. Этот эксперимент дал право Ф. Н. Плевако утверждать, что на такую экспертизу можно положиться. В его речи была дана следующая общая оценка каллиграфической экспертизы: «Чистописание — не наука, письмо — не премудрость, но все же никому, как лицам, занимающимся обучением письму, исправлением почерка, лицам, постоянно воспроизводящим в качестве граверов и литографов чужие письмена, так не знаком навык видеть малейшие особенности почерка и находить сходство и несходство в сравниваемых рукописях».

Плевако выступал по делу игуменьи Митрофа-нии в качестве представителя интересов потерпевших, эксперты дали заключение в их пользу. Благодаря этому возникает невольная мысль, вполне ли объективно оценил Плевако каллиграфическую экспертизу? Однако точно так же, еще в процессе предварительного расследования, ее оценил проку-pop Московского окружного суда Жуков. В совершенно конфиденциальной записке министру юстиции Жуков писал об убедительности экспертизы, доказывающей, что документы, якобы выполненные Солодовниковым, в действительности «представляют неудачную подделку под несомненней почерк Солодовникова». Наряду с этим автор записки подверг тщательному анализу содержание документов, приписывавшихся Солодовникову, и на его основе пришел к тому же выводу, что и эксперты.

В середине прошлого века мировую известность получили два сенсационных уголовных процесса о подделках исторических документов: процесс Георга Гестенбергка 1856 г. в Веймаре и процесс Врена Люка в 1870 г. в Париже.

Георг Герстенбергк — архитектор по профессии — был известен среди коллекционеров как собиратель рукописей великого немецкого поэта Фридриха Шиллера. В разное время книготорговцам и непосредственно коллекционерам он продал более 400 неизвестных ранее рукописей Шиллера. Изучение рукописей породило у приобретателей сомнение в их подлинности, на основании чего и возникло обвинение Герстенбергка в подлогах.

Герстенбергк отрицал обвинение, настойчиво утверждая, что все рукописи подлинные. В этих условиях решающее слово могли сказать лишь сведущие лица, и суд обратился к помощи девяти экспертов. Среди них были директор великогерцогской коллекции редкостей Шолль, хранитель великогерцогской коллекции гравюр Шухарт, профессор граверного искусства Швердгебург, а также специалисты в области литературоведения, каллиграфии и химии.

Одна группа экспертов исследовала рукописи, приписываемые Шиллеру, исходя из литературноисторических и эстетических оснований, другая изучала внешние признаки рукописей (качество бумаги и проч.), третья занималась исследованием почерка и манеры письма.

В результате исследований все эксперты пришли к единому выводу: рукописи Шиллеру не принадлежат.

Что же убедило экспертов в подложности рукописей?

Первая группа экспертов на основе изучения содержания подлинных произведений Шиллера и анализа истории их публикации пришла к выводу о том, что исследуемые рукописи не могут принадлежать перу Шиллера, ибо чужды ему по духу и по стилю. Вторая группа экспертов установила, что значительная часть исследуемых рукописей, судя по их формату и другим признакам, — выполнена на листах бумаги, вырванных из старых бумаг. Изучив водяные знаки, эксперты признали, что около ста рукописей написаны на бумаге, изготовленной в XVI в., а остальные — на бумаге, изготовленной не ранее второй половины XVIII в. (Шиллер умер в 1805 г.). Чтобы придать бумаге старый вид, ее искусственно покрывали грязными пятнами, мочили в воде и т. д.

Эксперты третьей группы, изучавшие почерк и манеру письма, нашли существенные различия в написании отдельных букв в исследуемых и подлинных рукописях Шиллера. Установлены были различия и в манере письма. Так, например, Шиллер имел привычку писать иностранные слова, принятые в немецком языке, по латыни, в то время как во всех приписываемых Шиллеру рукописях они были написаны по-немецки.

И хотя подсудимый виновным себя не признал, суд нашел его вину доказанной. Герстенбергк был осужден к содержанию в рабочем доме на один год.

Рассказ о процессе Врена Люка нужно начать с события, которым было отмечено очередное заседание Парижской Академии наук, происходившее 8 июля 1867 г. За год до этого Академия торжественно отметила свой двухсотлетний юбилей и теперь готовила материалы о ее основании и истории. В связи с этим академик Шаль преподнес Академии подарок, состоявший из четырех писем драматурга Ротру, адресованных Ришелье. В двух из них высказывалась мысль о необходимости учреждения в Париже Академии наук, из чего следовало, что Кольбер, министр Людовика XIV, считавшийся основателем Академии, лишь реализовал мысль, высказанную Ротру за 30 лет до 1666 г. Интерес академиков к новым историческим документам был вполне естественным. К тому же подаренные письма были первыми рукописями Ротру, — до этого времени никто не располагал не только рукописями, но даже его подписью. Данное обстоятельство увеличивало ценность подарка. Тем не менее некоторые участники заседания сразу же выразили недоумение по поводу слога писем. Отмеченные странности Шаль объяснил промахами, нередко встречавшимися в частной переписке XVII в.

Прошла неделя, и на очередном заседании академик Шаль представил еще более удивительные документы: два письма Паскаля к английскому химику Бойлю и четыре лоскутка бумаги с заметками и подписью Паскаля. Письма содержали упоминание о том, что Паскаль получил от Ньютона записку, в которой речь шла о законе тяготения и других научных вопросах.

После этого сомнения еще более усилились. Один из академиков указал, что подлинность писем и заметок Паскаля явна сомнительна, ибо содержание их предполагает знакомство с мерами и формулами, которые стали известны лишь после смерти Паскаля. От издателя трудов Паскаля в Академию поступило письмо, в котором документы, представленные Шалем, прямо назывались подложными, написанными ради шутки. Издатель выражал негодование по поводу того, что Паскалю приписываются грубые и неискусные марания. Но Шаля и большинство академиков не смутили подобные заявления. На очередных заседаниях Академии представлялись все новые и новые документы из Переписки Паскаля с Ньютоном.

Вскоре в полемику по поводу документов из коллекции Шаля вступили ученые Англии, защищавшие Ньютоца от умаления его славы. Количество же документов все увеличивалось. Появились письма, свидетельствующие о сношениях Паскаля с Галилеем, Ферматом, Гуигеном и другими.

Теперь возмущение по поводу документов Шаля стали выражать ученые Италии и Голландии. Но Шаль оставался невозмутим. Он заявлял, что нельзя допустить, будто какой-то один человек мог изготовить столь большое количество исторических документов. Это потребовало бы от него такого искусства, фантазии и плодовитости, к которым не способен никакой подделыватель.

В среде французских ученых у Шаля были не только противники, но и сторонники. К последним относились знаменитый Тьер, Эли де Бомон и другие.

Признание коллекция документов Шаля получила 5 апреля 1869 г. Выражая мнение большинства членов Академии, ее секретарь отметил, что главное ручательство подлинности документов состоит в нравственном убеждении, возникающем при их чтении: «Авторы помещенных в последних протоколах Академии писем и заметок дали полную волю своим перьям. Никакой человек, без сомнения, не был бы в состоянии настроить свое душевное состояние и писать в духе Галилея, Милтона, Людовика XIV или какого-нибудь другого знаменитого человека и притом о вещах в высшей степени темных и трудных. Слог — это человек. Какому-нибудь жалкому обманщику, без сомнения, было бы чрезвычайно трудно возвыситься до благородной простоты Людовика XIV, который часто говорил поразительным языком о знаменитом несчастливце, друге его бабки, королевы Марии Медичи. Точно так же и другие письма, в большом количестве представленные г. Шалем и почти два года тому назад обнародованные вместе с протоколами заседания Академии, носят в себе признаки подлинности, ибо нигде нельзя было открыть следов отсутствия связи между ними, таковые же непременно обнаружились бы, если бы они были подложны».

Впоследствии, на судебном процессе, защитник Врена Люка Гельбронне сказал в своей речи, что он с трудом удерживается от злого удовольствия прочесть перед судом заявление секретаря Академии.

Академик Шаль в течение двух лет не соглашался назвать источник приобретаемых им автографов и отказывался верить, что стал жертвой мошенничества. Даже после того, как в апреле 1869 г. инженер Бретон де Шан доказал, что шестнадцать лоскутков бумаги с заметками Паскаля и два отрывка из письма Галилея, находившиеся в коллекции Шаля, — не что иное, как перепечатка из книги Александра Савериена «История новых философов», изданной в 1761 г., Шаль заявил, что Савериен воспроизвел в своей публикации эти документы, а не обманщик скопировал их с книги.

Академия была вынуждена образовать особую комиссию для исследования документов. Докладывая о результатах исследования, член комиссии Ле-феррье сообщал, что письма, приписываемые Паскалю, Ньютону, Ротру, Монтескье, Лейбницу, Людовику XIV и другим, на самом деле представляют собой отрывки из сочинений Вольтера, Савериена и других авторов и все без исключения подложны.

Академик Шаль настолько был ослеплен документами, что и на этот раз отказался верить в их подложность. По поводу письма, приписываемого Галилею, он обратился во Флоренцию, в Академию, но получил категорическое заключение: «…письмо подложно, заимствовано из сочинений Галилея, изданных Альбери в 1856 г.». Исследование письма было настолько тщательным и выводы настолько убедительны, что ни у кого, кроме Шаля, сомнений не вызывали. Шаль, однако, послал во Флоренцию еще один запрос и второй экземпляр того же письма. И лишь после того, как флорентийские ученые еще раз подтвердили подложность письма, Шаль сообщил, наконец, у кого он приобретал исторические документы. Продавцом их оказался некий Врен Люка, человек, не получивший систематического образования, но обладавший знаниями в различных науках, хотя и неглубокими, полученными путем самообразования. До приезда в Париж, где Люка безуспешно пытался получить место в библиотеке или в книжном магазине, он служил в провинции в конторе адвоката и в суде. Отсутствие диплома бакалавра и незнание латинского не позволяли ему получить желаемое место.

В Париже случай свел его с владельцем генеалогического кабинета Летеллье. В этом кабинете можно было за большие деньги приобрести фальшивые документы о титулах и знатном происхождении. К моменту поступления Врена Люка на службу к Летеллье кабинет находился уже на стадии ликвидации. Владелец поручил Люка искать людей знатных фамилий и предлагал Врену Люка несколько автографов, относившихся к эпохе Возрождения. Таким образом у Люка образовалась небольшая коллекция автографов.

Деятельность Врена Люка по изготовлению фальшивых документов началась с обычного для Франции тех лет случая. Некий маркиз Дюпра во что бы то ни стало хотел доказать, что в числе его предков состоит канцлер Дюпра, министр Франциска I. С этой целью он обратился к Летеллье с просьбой добыть автографы канцлера, но последний не мог удовлетворить ее.

Автографов у него не было. Врен Люка, являвшийся комиссионером Летеллье, согласился добыть такие документы. Им были изготовлены два письма Монтеня к канцлеру Дюпра. Маркиз принял их за подлинные. Этот случай открыл Люка путь к последующей фальсификаторской деятельности. Общее количество изготовленных им фальшивых документов превысило 2700, они были написаны от имени Архимеда, Ньютона, Паскаля, Галилея, Рабле, Ротру, Жанны д’Арк и других исторических лиц. Общее число этих лиц составило более 600.

Все документы, приобретенные Шалем у Врена Люка, были подвергнуты авторитетной экспертизе. Эксперты после тщательного их исследования пришли к выводу о несомненной их подложности.

Самым удивительным в этом удивительном процессе был тот факт, что ученые приняли измышления Люка за произведения Паскаля, Ньютона, Галилея и других глубоких мыслителей, что именно содержание и слог поддельных рукописей признавались ими за несомненные доказательства их подлинности.

Парижским судом Врен Люка был обвинен в мошенничестве и приговорен к тюремному заключению и уплате штрафа.

22 августа 1911 года парижские газеты взбудоражили своих читателей сообщением, которое в глазах многих французов означало национальную катастрофу. Накануне, в понедельник 21 августа, из салона Карре в Лувре исчезла всемирно известная картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». (Эту картину принято считать портретом супруги флорентийского дворянина дель Джокондо, отсюда и другое название — «Джоконда»).

Сначала в музее пытались найти вразумительное объяснение отсутствию картины (будто бы картину отнесли к фотографу), но вскоре дирекция музея вынуждена была заявить, что этот шедевр, гордость Лувра, похищен неизвестными.

Когда хотели подчеркнуть полную невероятность какого-либо события, в Париже обычно говорили: «Это все равно, что захотеть украсть «Мону Лизу». А тут ее действительно украли, и нервозность нации, порожденная предчувствием грядущей войны нашла себе выход в политическом скандале. Дело доходило до абсурднейших обвинений, жалоб, предложений. Так, подозревали германского кайзера Вильгельма II, якобы организовавшего эту кражу, чтобы задеть французскую гордость. Немецкие газеты платили той же монетой. «Кража «Джоконды», — писала одна из них, — ничто иное, как уловка французского правительства, намеренного ввести в заблуждение свой народ, вызвав германофранцузский конфликт».

Вся французская полиция была поставлена на ноги, на всех границах и в портах был установлен строжайший контроль. Министр внутренних дел, генеральный прокурор Лекуве, начальник полиции Лепэн, шеф Сюртэ Амар и Бертильон прибыли на место происшествия. Картина, написанная на деревянной доске, была снята со стены вместе с рамой. Сама рама лежала на боковой лестнице, которой пользовались только служители Лувра. Значит, картину вынули из рамы. Казалось неправдоподобным, что вору удалось, пройдя мимо музейных сторожей, незаметно вынести тяжелую картину.

Сотни подозреваемых подверглись проверке. Проверяли даже психиатрические клиники, так как было известно, что некоторые из душевнобольных выдавали себя за любовников Моны Лизы. Под подозрением оказались художники: кстати, молодого Пикассо тоже считали причастным к этой краже. Но вдруг пришло известие: Альфонс Бертильон напал на след — он обнаружил отпечаток человеческого пальца, оставленного на стекле музейной витрины.

Известие подтвердилось. Бертильон действительно нашел отпечаток пальца. Было такое впечатление, что повторяется история с Шеффером, происшедшая в 1902 году. Но ничего не повторилось. Первые оптимистические надежды, возлагавшиеся на Бертильона и отпечатки пальцев, оказались иллюзией. Ожидалось, что нужные результаты даст дактилоскопическая проверка многочисленных подозреваемых, — все напрасно. В итоге об отпечатках пальцев перестали говорить, а Сюртэ бросалось то по одному, то по другому следу, все больше подгоняемое возмущением общественности, но ничего, кроме издевок и насмешек, не добилось.

2 декабря 1913 года, то есть почти через двадцать восемь месяцев после кражи, неизвестный, назвавшийся Леонардом, предложил флорентийскому антиквару Альфредо Гери купить у него «Мону Лизу». Незнакомец объяснил, что у него только одна цель — вернуть Италии шедевр, украденный Наполеоном (что вовсе не соответствует истине). Через некоторое время он лично привез картину во Флоренцию. После ареста он сам раскрыл секрет кражи, чем вызвал новый скандал, и если бы это тогда же стало известно французской общественности, то, несомненно, подорвало бы у нее все еще чрезвычайно большую веру в Бертильона.

«Леонард» сам похитил картину. Его настоящие имя и фамилия — Винченцо Перруджа. Он итальянец, а в 1911 г. работал в Париже маляром, причем какое-то время именно в Лувре.

В тот роковой понедельник 1911 г., когда исчезла «Мона Лиза», он навещал своих коллег маляров, работающих в Лувре. Музей в этот день был закрыт для посетителей, но сторож, знавший Перруджу, впустил его. Внутри никто не обращал на него внимания. Некоторое время он спокойно ждал, оказавшись совсем один в салоне Карре, затем снял со стены картину с рамой, нашел боковую лестницу, вынул картину из рамы и спрятал ее под свой рабочий халат. Так он и прошел мимо сторожей, а затем дома, в своей убогой комнатке на улице Госпиталя Сен-Луи, запрятал ее под кровать.

Сама легкость совершения такой кражи была позором для охраны Лувра. А то, что вора так долго не могли разыскать, было позором еще большим. А все дело в том, что, как теперь выяснилось, Перруджа — бездельник и психопат по отзывам знавших его — не однажды арестовывался французской полицией в годы, предшествовавшие краже, причем последний раз в 1909 году за попытку ограбить проститутку. Тогда у него сняли отпечатки некоторых пальцев согласно схеме, предложенной Бертильо-ном в 1894 году. Они оказались в рубрике «особых примет» в метрической карточке Перруджи. Но так как в 1911 году количество антропометрических карточек с отпечатками пальцев было уже слишком велико, чтобы их можно было просмотреть одну за другой, как это было сделано в случае с Шеффером, то Бертильон оказался не в состоянии сравнить отпечатки, найденные в Лувре, с имевшимися у него в картотеке. Кража, которую можно было бы раскрыть за несколько часов, более двух лет оставалась неразгаданной.

По нынешним меркам похититель «Моны Лизы» — чудаковатый кустарь-одиночка. Ныне размах иной — что ни год, то новая «кража века».

…Октябрь 1985 года. Парижский музей Мармоттан. Средь бела дня несколько «искусствоведов» с пистолетами повергли ниц немногочисленных посетителей, загнали в гардеробную служителей и с большим знанием дела отобрали лучшие картины. Вся операция заняла пять минут. Исчезли всемирно известные шедевры художников-импрессионистов — Клода Моне, Огюста Ренуара, Берто Моризо. Уже после кражи была определена приблизительная стоимость похищенного — 100 миллионов французских франков. Историки искусств припомнили в связи с этим: когда-то сам Клод Моне с большим трудом продал свое «Впечатление. Восходящее солнце», давшее название течению импрессионизма, за тысячу франков.

Пять лет французские детективы при участии Интерпола занимались розыском украденных картин. Удалось выйти на след международного преступного синдиката, объединяющего, по мнению полиции, до 100 профессиональных гангстеров с искусствоведческим образованием. Следствие выявило связь японской мафии с корсиканскими бандитами, и в конце 1990 года все девять шедевров из Мармоттана были найдены на юге Корсики и вернулись в свои пенаты.

Как тут не вспомнить еще об одной «краже века», что вошла в «Книгу рекордов Гиннеса» 1985 года, — о похищении картины Вермера «Дама, диктующая письмо своей служанке» и 18 других ценных полотен из частного собрания Альфреда Бейта (Блессингтон, Ирландия). Коллекционер не пожалел денег на розыски украденных произведений стоимостью свыше 19 миллионов американских долларов, и они вскоре были найдены.

Примеры «краж века» можно продолжать, причем стоимость похищенного поражает воображение. Из музея Изабеллы Гарднер в Бостоне в 1990 году было украдено ценностей, включая полотна Рембрандта, Эдгара Дега, Эдуарда Мане, Яна Вермера, на 200 миллионов американских долларов. Судьба шедевров бостонского музея до сих пор неизвестна, хотя их поиском занимаются лучшие детективы. Аукционными фирмами «Сотбис» и «Кристис» преступникам был даже предложен выкуп в один миллион долларов. Из музея Ван Гога в Амстердаме в 1991 году похищено 20 картин, оцененных в 500 миллионов американских долларов. Преступники, у которых сломался автомобиль, были пойманы через 35 минут.

В эту «обойму» попали и 18 шедевров Третьяковской галереи, похищенных в 1991 году с выставки в Генуе. Спустя полтора месяца вызволенные итальянской полицией из рук мафиозной группы, они вернулись на берега Москвы-реки. Но так бывает далеко не всегда. Из 301 тысячи произведений искусства, археологических ценностей, предметов церковной утвари, похищенных только на Апеннинах за последние 20 лет, найдено всего 110 тысяч. Страны Европейского Сообщества только в позапрошлом году лишились более 60 тысяч предметов искусства, каждый средней стоимостью 10 тысяч американских долларов. А общая мировая сумма краденого составляет 6 миллиардов долларов в год. Такова оценка английского журнала «Трейс», который издается в Плимуте и публикует списки украденных произведений искусства и антикварных ценностей.

Стимул для преступлений велик. Картины и скульптуры знаменитых мастеров, антиквариат уже дано стали «самой твердой валютой», которой не страшны никакие финансовые и экономические неурядицы. Более того, рыночная стоимость этих непреходящих ценностей непрерывно растет. Приведу лишь один, правда, особенно разительный пример. Американская миллиардерша Джоан Пейсон купила в 1947 году «Ирисы» Ван Гога за 84 тысячи американских долларов. Купила не без колебаний: не дороговато ли? Сорок лет спустя ее сын Джон Пейсон решил выставить «Ирисы» на продажу. И получил за нее на нью-йоркском аукционе «Сотбис» целое состояние — 53,9 миллиона американских долларов. То есть стоимость холста возросла более чем в 640 раз!

Высокие легальные цены стимулируют нелегальный рынок. Погоня за произведениями искусства породила «индустрию» их воровства и перепродажи, ставшую головной болью для полиции во всем мире. Ричард Вольпе, опытный детектив-искусствовед, прослуживший в нью-йоркской полиции 25 лет, утверждает, как это ни парадоксально, что «воры виновны менее всего». Эти «рабочие мулы», считает он, не могли бы ничего сделать без кооперации с владельцами галерей, перекупщиками с «блошиных рынков», сотрудниками аукционных домов, музеев, страховых контор, с коллекционерами и даже фирмами по установке сигнализации, которые порою играют роль наводчиков. За такими тайнами, как ограбление бостонского музея Гарднер, стоит обычно, мафия. Специально для богатых и не слишком разборчивых коллекционеров преступный франко-японский синдикат даже издает красочный каталог, по которому можно выбрать краденого Моне, Коро или Ренуара. Больше того, за отдельную плату гангстеры берут «заказы» на картины, еще украшающие стены той или иной галереи. И все же сбыть всемирно известный шедевр очень сложно. Завладев знаменитой картиной, осведомленные в искусстве воры, как правило, пытаются получить за нее выкуп. А если это не удается, то бросают или уничтожают ее. Известны случаи, когда ценнейшие полотна разрезали на части и продавали коллекционерам, жаждущим заполучить хотя бы кусочек шедевра.

По статистике Интерпола, в Европе чаще похищаются менее известные работы, которые легче сбыть за пределами той страны, где они были украдены. В 1990—92 годах обозначились новые потоки, подпитывающие черный рынок и аукционы произведений искусства. С крушением социализма в Восточной Европе и СССР открылись шлюзы, через которые на запад континента потекли картины, иконы и другие художественные ценности и раритеты. Резко возросло число краж из музеев и частных коллекций. Из бывшего Советского Союза за границу вывезено в последнее время около 80 процентов остававшихся здесь к 1980 году древних икон. Теперь первоклассные доски всплывают на торгах и уходят невесть куда зачастую по бросовым ценам. По мнению компетентных представителей российской таможни, удается пресечь лишь десятую часть «культурной» контрабанды из страны. Контакты соответствующих полицейских служб разных стран координирует Интерпол. Он ведет фототеку украденных и разыскиваемых художественных ценностей. Все связанные с этим данные, включая обстоятельства похищения, введены в ЭВМ в его штаб-квартире. На основании анализа многих преступлений служащие Интерпола могут предугадать «маршрут» пропавшего шедевра, поскольку им известны почти все частные коллекции мира, владельцы которых не гнушаются приобретать краденое. Интерпол объявляет международный розыск похищенных предметов искусства, для чего издает специальные бюллетени. Совместно с ЮНЕСКО он постоянно призывает все страны провести полный учет своих культурных ценностей, усилить охрану музеев, церквей, государственных и частных коллекций. К этим разумным рекомендациям следует прислушаться и республикам бывшего СССР, незадолго до своего распада вступившего в Интерпол. Иначе всемирный «музей похищенных шедевров» существенно пополнится новыми экспонатами.

В первых числах марта 1918 года в Саратове у здания биржи на Верхнем базаре, где помещался клуб анархистов, собралась разъяренная толпа. Преобладали в ней женщины. Они неистово колотили в закрытую дверь, требовали пустить их в помещение. Со всех сторон неслись негодующие крики: «Ироды, хулиганы! Креста на них нет!» Толпа взломала дверь и, сокрушая все на своем пути, устремилась в клуб. Находившиеся там анархисты еле успели убежать через черный ход.

Что же так взволновало жителей Саратова?

Причиной их возмущения стал расклеенный на домах и заборах «Декрет об отмене частного владения женщинами», изданный якобы «Свободной ассоциацией анархистов г. Саратова»…

По поводу этого документа в историографии гражданской войны нет единой точки зрения. Одни советские историки категорически отрицают его существование, другие обходят вопрос молчанием или упоминают лишь вскользь.

Что же было на самом деле? «Декрет», о котором идет речь, был датирован 28 февраля 1918 года и по форме напоминал другие декреты советской власти. Он включал в себя преамбулу и 19 параграфов. В преамбуле излагались мотивы издания документа: вследствие социального неравенства и законных браков «все лучшие экземпляры прекрасного пола» находятся в собственности буржуазии, чем нарушается «правильное продолжение человеческого рода». Согласно «декрету», с 1 мая 1918 года все женщины в возрасте от 17 до 32 лет (кроме имеющих более пяти детей) изымаются из частного владения и объявляются «достоянием (собственностью) народа». «Декрет» определял правила регистрации женщин и порядок пользования «экземплярами народного достояния». Распределение «заведомо отчужденных женщин», говорилось в документе, будет осуществляться саратовским клубом анархистов. Мужчины имели право пользоваться одной женщиной «не чаще трех раз в неделю в течение трех часов». Для этого они должны были представить свидетельство от фабрично-заводского комитета, профсоюза или местного Совета о принадлежности к «трудовой семье». За бывшим мужем сохранялся внеочередной доступ к своей жене; в случае противодействия его лишали права на пользование женщиной.

Каждый «трудовой член», желающий пользоваться «экземпляром народного достояния», обязан был отчислять от своего заработка 9 процентов, а мужчина, не принадлежащий к «трудовой семье», — 100 рублей в месяц, что составляло от 2 до 40 процентов среднемесячной заработной платы рабочего. Из этих отчислений создавался фонд «Народного поколения», за счет которого выплачивались вспомоществование национализированным женщинам в размере 232 рублей, пособие забеременевшим, содержание на родившихся у них детей (их предполагалось воспитывать до 17 лет в приютах «Народные ясли»), а также пенсии женщинам, потерявшим здоровье.

«Декрет об отмене частного владения женщинами» был фальшивкой, сфабрикованной владельцем саратовской чайной Михаилом Уваровым. Какую цель преследовал Уваров, сочиняя свой «декрет»? Хотел ли он высмеять нигилизм анархистов в вопросах семьи и брака или же сознательно пытался восстановить против них широкие слои населения? К сожалению, это выяснить уже невозможно. В начале марта того же года Михаил Уваров был убит группой анархистов, которые даже выпустили по этому поводу прокламацию. В ней говорилось, что убийство Уварова — «акт мести и справедливого протеста» за издание от имени анархистов пасквильного и порнографического «Декрета о национализации женщин».

Убийством Уварова, однако, история с «декретом» не закончилась. Напротив, она только начиналась. С необычайной быстротой пасквиль стал распространяться по стране. Весной 1918 года он был перепечатан многими буржуазными и мелкобуржуазными газетами. Одни редакторы публиковали его как курьезный документ с целью повеселить читателей; другие — с целью дискредитировать анархистов, а через них — советскую власть (анархисты участвовали тогда вместе с большевиками в работе Советов).

Публикации такого рода вызвали широкий общественный резонанс. Так, в Вятке правый эсер Виноградов, переписав текст «декрета» из газеты «Уфимская жизнь», напечатал его под названием «Бессмертный документ» в газете «Вятский край». «18 апреля Вятский губисполком постановил закрыть газету, а всех лиц, причастных к этой публикации, предать суду революционного трибунала. В тот же день вопрос обсуждался на губернском съезде Советов. Представители всех партий, стоявших на советской платформе, — большевики, левые эсеры, максималисты, анархисты — резко осудили публикацию пасквиля, посчитали, что она имеет своей целью настроить темные, несознательные массы населения против советской власти. Вместе с тем съезд Советов отменил решение губисполкома о закрытии газеты, признав его преждевременным и чересчур суровым, обязал губисполком сделать предупреждение редактору.

В конце апреля — первой половине мая на почве разрухи и нехватки продовольствия сильно обострилась обстановка в стране. Во многих городах происходили волнения рабочих и служащих, «голодные» бунты. Публикация в газетах «декрета» о национализации женщин еще более усиливала политическую напряженность. Советское государство стало принимать более жесткие меры по отношению к газетам, публиковавшим «декрет».

Однако процесс распространения «декрета» вышел из-под контроля властей. Начали появляться различные его варианты. Так, «декрет», распространявшийся во Владимире, вводил национализацию женщин с 18-летнего возраста: «Всякая девица, достигшая 18 лет и не вышедшая замуж, обязана под страхом, наказания зарегистрироваться в бюро свободной любви. Зарегистрированной предоставляется право выбора мужчин в возрасте от 19 до 50 лет себе в сожители-супруги…»

В годы гражданской войны «Декрет об отмене частного владения женщинами» взяли на вооружение белогвардейцы. Приписав авторство этого документа большевикам, они начали широко использовать его в агитации против советской власти. (Любопытная деталь — при аресте в январе 1920 года Колчака у него в кармане мундира обнаружили текст этого «декрета»!).

«Декрет об отмене частного владения женщинами» получил широкую известность и за рубежом. В сознание западного обывателя усиленно внедрялся стереотип большевиков — разрушителей семьи и брака, сторонников национализации женщин. Даже некоторые видные буржуазные политические и общественные деятели верили этим домыслам.

Давно улеглись страсти вокруг этого «декрета». Ныне никто уже не верит в досужие вымыслы о национализации большевиками женщин. «Декрет об отмене частного владения женщинами» является теперь не более чем историческим курьезом.

Не успели отшуметь страсти по скандальному декрету, как на бедных женщин обрушились новые неприятности. Впрочем теперь, по свидетельству еженедельника «Аргументы и факты», досталось не только слабому полу…

Шумную известность получил декрет Владимирского совета об объявлении женщин с 18 до 32 лет государственной собственностью с последующим «распределением». А в Екатеринодаре летом 1918 года особо отличившимся красноармейцам выдавали на руки мандат следующего образца: «Предъявителю сего предоставляется право социализировать в городе Екатеринодаре 10 душ девиц в возрасте от 16 до 20 лет на кого укажет товарищ».

Справедливости ради скажем, что историкам неизвестны факты, чтобы подобные декреты издавались центральными органами советской власти. И все же даже такое своеобразное законотворчество «товарищей на местах», безусловно, добавляло человеческих драм в кошмаре гражданской войны.

С началом нэпа в облике российских (а позднее советских) городов быстро пропали черты военного аскетизма. Новые веяния совпали с развертыванием бурных дискуссий по половым вопросам, активнейшее участие в которых приняли многие большевистские теоретики. Тон задавала А. Коллонтай, отстаивавшая свою теорию «Эроса крылатого» — отношений между мужчиной и женщиной, свободных от формальных уз.

Присущая и до 1917 года социальным низам вольность нравов, отныне возводилась на теоретическую основу.

Подобная «свобода» находила своих приверженцев как в крупных городах, так и в глухой провинции: в ходе одного из исследований выяснилось, что в маленьком городке Шуя 60 % комсомольцев имели параллельно 2–3 интимных партнеров. Пропаганда свободы сексуальной практики сопровождалась заявлениями об «отмирании семьи». Сильный удар по семье нанесла, в частности, пропаганда жизни в бытовых коммунах.

После введения в 1927 году семичасового рабочего дня и непрерывной рабочей недели со скользящими выходными (как правило, не совпадавшими у разных членов семьи) известный теоретик Ю. Ларин заявил о 100-процентном обобществлении быта, «исходя из интересов непрерывки и распада семьи». Под его непосредственным контролем был разработан (и даже начал реализовываться на строительстве Сталинградского тракторного завода) проект семейной коммуны. Коммунары должны были спать по шесть человек в комнате, мужчины и женщины отдельно. На две шестиместные комнаты полагался один двуспальный номер, куда пара могла удалиться, в согласованное с коллективом время.

Бесконтрольные половые связи влекли за собой рост числа внебрачных детей. Кроме того, «революционная» мораль столкнулась с таким, считавшимся буржуазным явлением, как венерические болезни. В 1922 году в Московском коммунистическом университете имени Я. М. Свердлова 40 % студентов болели триппером, 21 % имели по два-три венерических заболевания.

Еще одним тревожным явлением стало увеличение количества изнасилований и убийств женщин, отказывавшихся удовлетворить потребность в «свободной комсомольской любви». В 1929 году в Ленинграде даже работала специальная комиссия ЦК ВКГК(б) по расследованию случаев «нетоварищеского отношения к девушкам».

Все это, наряду с общим курсом на ужесточение норм социальной жизни, сыграло в конечном итоге свою роль. На рубеже 20—30-х годов начинается поворот к резкой деэротизации советского общества, также поставленной на идеологическую основу.

На щит теперь поднимались сентенции заведующей женотделом ЦК ВКГК(б) П. Виноградской, утверждавшей, что «излишнее внимание к вопросам пола может ослабить боеспособность пролетарских масс». А. Залкинд, которого в то время называли «врачом партии», в своих знаменитых «12 заповедях» проповедовал, что «класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешиваться в половую жизнь своих членов».

В конце 20-х годов на московском заводе «Серп и молот» общественный суд разбирал крайне спорное дело о попытке одного из молодых рабочих склонить к сожитель ству девушку. Решающее значение для суда возымел тот факт, что обвиняемый был сыном кулака. В результате он был исключен из комсомола с формулировкой: «блокировался с кулаками и противодействовал политике советской власти».

В последующие годы подобные случаи становятся все более распространенными. С середины 30-х годов сфера интимной жизни оказалась предельно политизированной. Со страниц журналов исчезли дискуссии по половым проблемам. На улицах городов перестали встречаться не только легкомысленно одетые девушки, но и Мало-мальски фривольные витрины. «Нормой жизни» стали истории, подобные той, что произошла в марте 1935 года на фабрике «Красный треугольник»: бюро ВЛКСМ исключило из комсомола молодого слесаря за то, что он «гулял одновременно с двумя».

Новый социалистический аскетизм всячески поощрялся властными и идеологическими структурами. С 1937 года бытовые неурядицы стали вообще раздуваться до масштаба громких «дел». В 1938 году «Комсомольская правда» сообщала о том, что «враги народа немало поработали над тем, чтобы привить молодежи буржуазные взгляды на вопросы любви и брака и тем самым разложить молодежь политически».

Добрачные половые контакты окончательно перешли в разряд проявлений «нездорового капиталистического образа жизни». Даже факт официаль-ного развода отныне ставил клеймо на дальнейшей судьбе коммуниста и комсомольца.

И кто знает, насколько подавление естественных человеческих стремлений сказалось на той обстановке нетерпимости, жестокости и фанатизма, которой столь «прославилась» вторая половина 30-х годов.

Все кадры были сняты скрытой камерой. Теневым режиссером и продюсером этой работы «неизвестного мастера» стала не какая-нибудь зловещая спецслужба, а частное лицо. Видеопленка была извлечена во время обыска на даче из сейфа руководителя «Монтажспецбанка» Аркадия Ангелевича. Съемки велись в сауне ночного клуба, известного как одно из любимых мест встреч ребят из Солнцева, чей лидер Сергей Михайлов (он же Михась) томится сейчас в швейцарских «застенках». О том, что клуб оборудован системой скрытых камер, которые методично фиксировали все, что происходило в сауне, бассейне и спальнях, наивные посетители клуба, естественно, не подозревали.

Я же могу только догадываться, каким образом видеокассета с таким умопомрачительным компроматом на министра Ковалева оказалась в сейфе банкира Ангелевича. Возможно, это как-то связано с тем, что Аркадий Ангелевич всегда носил при себе официальное удостоверение советника министра юстиции. При этом был ли Ангелевич советником Валентина Ковалева по «банно-прачечным вопросам», трудно утверждать. Но зачем он хранил как самую большую ценность в сейфе видеокассету с компроматом — совершенно очевидно. Министр юстиции России Валентин Ковалев — главный куратор судов и прочих серьезных инстанций. По-видимому, предусмотрительный банкир, у которого давно наметились определенные нелады с законом, рассчитывал при случае выгодно обменять компромат на нечто более весомое, чем деньги, — на свободу. Видно было, что к неприятностям человек готовился заранее: съемки произведены в 1995 году. Наверно, приятно ощущать себя хозяином «ручного» министра.

Но воспользоваться своим тайным козырем банкир так и не успел. 17 апреля 1997 года председатель совета директоров акционерного коммерческого банка «Монтажспецбанк» (АКБ «МСБ») 35-летний Аркадий Ангелевич был задержан по подозрению в хищении семи миллионов долларов США. 21 апреля Генеральная прокуратура РФ санкционировала постановление о применении меры пресечения — заключение под стражу. В соответствии с законом были проведены обыски. В сейфе на даче вместе с драгоценностями, оцененными в один миллион долларов, хранилась и заветная пленка. Из наличности дома обнаружилось 50 тысяч долларов, большое количество наших загранпаспортов, израильский паспорт. Германский паспорт (по некоторым данным, в Берлине у семьи Ангелевича есть квартира, из которой недавно похитили драгоценности, оцененные в 250 тысяч немецких марок, а также своя фирма). Обнаруженные авиабилеты в Лондон наводили на размышления: Ангелевич с семьей собираются уехать подальше от уголовного дела, где он проходил сначала в качестве свидетеля. Некоторые любопытные записи свидетельствовали о подготовке линии обороны и «группы поддержки».

К счастью для следствия, Ангелевич оказался очень аккуратным человеком. Как мне удалось узнать от «нашего человека с Житной», банкир не только на всякий случай хранил видеозапись «шалостей» Валентина Ковалева и еще некоторых известных персонажей, но и скрупулезно документировал свои действия по плану развала своего уголовного дела. Запись имела кодовое название «Дело».

Безусловно, под номером один здесь обозначен министр юстиции Валентин Ковалев.

Наша справка: Валентин Ковалев родился 1 января 1944 года в городе Днепропетровске, окончил юридический факультет МГУ. В 1970 году окончил аспирантуру. Доктор юридических наук, профессор, действительный член Международной славянской академии. Преподавал в Академии МВД СССР, был профессором юридического института, депутатом Госдумы России. Одно время входил в КПРФ, но, став министром юстиции в январе 1995 года, из компартии вышел. Женат. Имеет дочь 1975 года рождения.

В нашей прессе, казалось, уже было все — даже публикации личных разговоров, в которых не последние люди в государстве признаются в том, что они преступили закон. Но все же ничего подобного фотографиям обнаженного министра Российской Федерации в компании обнаженных барышень еще не было.

Когда один из высокопоставленных работников Министерства внутренних дел на Житной впервые рассказал мне о существовании этой пленки — я не поверила. По его словам, следственная группа по делу Ангелевича направила «видеокомпромат» на просмотр министру Анатолию Куликову. Говорят, Куликов посмотрел кассету и без комментариев ее вернул, но информация вместе с пленкой уже вышла из-под контроля и пошла гулять по министерству. Когда после двухнедельных мытарств, интриг и ухищрений (это целая детективная история, заслуживающая отдельного рассказа) нам с помощью еще одного, но на этот раз рядового сотрудника МВД удалось достать оперативную видеопленку — ничего, кроме чувства брезгливости, мы не испытали. А потом в редакции мы долго рассуждали: публиковать или нет скабрезные снимки? Вспомнили о конституции, которая гарантирует человеку неприкосновенность его личной жизни. Говорили о журналистской этике. Но, с другой стороны, в январе 1995 года Валентин Ковалев свой выбор сделал — он добровольно вошел в число высших руководителей страны. В качестве министра юстиции, главного охранителя законов государства, он сам получил право одной только своей подписью вторгаться в личную жизнь тысяч людей. Конечно, это вовсе не означает, что министр не должен вообще ходить в сауны и не пить за дружеским столом ничего крепче молока. Но одновременно он должен нести ответственность за свое поведение. Я вспоминаю одну корреспонденцию из Лондона, где рассказывалось о местном прокуроре, которого полицейские встретили в районе «красных фонарей». Как это у них положено, полицейские написали рапорт. И вы никогда не догадаетесь, что сделал прокурор! Он не стал кричать: «Знаете, кто я такой», он не стал грозить полицейским увольнением, он не стал рассказывать, что просто решил прогуляться по злачному местечку, он просто подал в отставку.

Я вспоминаю беседу с одним из агентов ФБР — Майклом Макколом, принимавшем участие в аресте Япончика. Столкнувшись с уголовным делом «вора в законе», он был удивлен, как в нашей стране все переплетены: политики, бизнесмены, бандиты, артисты. «Если у нас директор ФБР идет на какой-нибудь фуршет, он обязан узнать, кто еще там будет, не приглашены ли люди, «соседство» с которыми способно погубить его репутацию. Если же кто-то из нежелательных людей все же оказывается рядом и — не дай Бог! — фотографии попадают в прессу, директор ФБР обязан уйти в отставку», — сказал Майкл. Впрочем, все эти рассказы нужно помещать под рубрику «Их нравы».

Аркадий Ангелевич умел оказываться рядом. Естественно, он включил в свой список по развалу «дела» всех ответственных людей, которых он знает в правоохранительных органах. А как советник министра юстиции, как член общественного совета ГУВД Москвы, как просто солидный банкир, Анге-левич знает многих. Совсем не обязательно, что все люди, внесенные в его список, бросятся ему помогать. Тем не менее, как мне стало известно, некоторые из них, в том числе и совсем не упоминавшийся в списке спасителей Борис Березовский, уже нанесли визиты первым лицам министерства и постарались представить банкира жертвой и мучеником. Активно работают адвокаты. Их целых пять. Самый опытный — Генрих Падва, которому в схеме Анге-левича предписаны разработки плана действий. В этом же ряду стоят «солнцевские» (правда, со знаком вопроса). Источник в московском РУОПе уверяет, что банкир хорошо знаком с их лидером. При аресте Михася женевская полиция изъяла у него визитную карточку Ангелевича, да и записи в блокноте Михайлова свидетельствуют о контактах с банкиром. Думал Ангелевич и о «комплекте» заявлений от свидетелей, тех, как он пишет, «на кого ФСБ и РУОП оказывали давление». Помимо «работы» со свидетелями, началось активное воздействие на оперативно-следственную группу, занятую «делом» банкира. В частности, очень пригодился человек, проходящий в списке Ангелевича под номером пять, — Ванесян. Будучи действующим сотрудником Лубянки, Ванесян работал в «Монтажспец-банке» начальником службы экономической безопасности. Как рассказал мне мой источник, Ванесян настолько профессионально отрабатывал свои деньги, что даже наладил прослушивание телефонных разговоров членов оперативно-следственной группы МВД!

Коллеги Ангелевича (некоторые проходят по делу в качестве свидетелей) в день его ареста распространили нечто вроде письма протеста от возмущенных членов Ассоциации банков России, в котором меня удивила странная аргументация невиновности председателя АКБ «МСБ»: мол, ему инкриминируют преступление, совершенное несколько лет назад. Удивительная логика: видимо, банкиры думают, что отвечать должны только задержанные по «горячим следам». По следу же Ангелевича сыщики шли, действительно, несколько лет.

За это время следователи еще раз смогли убедиться в правильности бессмертных слов Оноре де Бальзака, утверждавшего, что за каждым крупным состоянием стоит преступление.

Все началось с того, что в конце 1995 года пропал председатель правления коммерческого банка «Единство» Дмитрий Бурейченко. И хотя вести о нем приходили то из Германии, то из Греции, то с Кипра, банкира объявили в розыск. В отношении 34-летнего банкира было возбуждено уголовное дело. Ему вменялось хищение 200 миллионов долларов. Естественно, в оперативно-следственной группе стали изучать биографию Бурейченко и выяснили много интересного. Служебную карьеру он начинал как офицер госбезопасности, но в 1991 году, когда по КГБ прошла первая волна сокращения, реорганизация и переименование, ушел в коммерцию и стал председателем правления «Прагмабанка», а затем банка «Единство», в котором произошло крупное хищение чеков и банк был закрыт как неплатежеспособный. Сыщики выяснили причастность к этому делу Бурейченко, который, по их данным, прикарманил из этого банка более 109 миллионов долларов. Когда было возбуждено уголовное дело о хищениях крупных денежных средств путем мошенничества, выяснилось, что Бурейченко порезвился и в «Прагмабанке».

«Прагмабанк» связан с именем еще одного известного предпринимателя — Ильи Медкова, застреленного из оптической винтовки в сентябре 1993 года. Молодой банкир, уйдя из «Прагмабанка», стал основателем банка «ДИАМ» (расшифровывается как «Дорогой Илья Александрович Медков»). Возможно, это ребячество, но молодой коммерсант любил наслаждаться жизнью — например, в свой день рождения в зале ресторана «Метрополь» наполнил бассейн шампанским, потом улетел в Париж, где собирался купить за 200 тысяч долларов самолет. Илья Медков хотел жить и путешествовать с комфортом. Этой затее помешала смерть.

Распорядителем всех кредитов покойного банкира, а также всего его имущества, в том числе «ДИ-АМ-банка», мать Ильи назначила совершенно постороннего для их семьи человека, товарища Бурейченко и Медкова Аркадия Ангелевича. Дружба и сотрудничество этих «трех товарищей» начались с зарождения кооперации, когда молодые люди открыли на Новом Арбате фирму «Прагма». Первоначальный капитал 'был скоплен на продаже компьютеров. Кроме этого, Медков успел полгода проработать у Артема Тарасова в знаменитой фирме «Исток». Первый официальный советский миллионер, помнится, собирался на чеки «Россия» одеть своих соотечественников. На самом же деле он их «обул». Фирма, которой руководил Медков, была тоже замешана в похищении госсредств по поддельным чекам «Россия». Аресту Медкова опять же помешала смерть. Выяснилось, что незадолго до убийства Медков поссорился с Ангелевичем и хотел даже заявить на него в милицию. Причиной ссоры стал конфликт из-за большой суммы денег, похищенных по фальшивым документам. И хотя Медков знал, чем кончаются ссоры из-за больших денег (на его памяти произошел расстрел в офисе «Истока» на Красной Пресне четырех человек), он, видимо, не ожидал такой развязки для себя.

Деньги стали причиной ссоры Ангелевича и Бу-рейченко.

Пропавший банкир, втянутый в грандиозную аферу с хищением денег в банках «Прагмабанк» и «Единство», был обманут: как уверяют сыщики, львиная доля перешла к Ангелевичу. Сейчас оперативно-следственная группа, как сообщил источник, пытается доказать соучастие Ангелевича и в хищении 200 миллионов долларов из этих банков. Кстати, «пропавший» Бурейченко был тоже готов заявить на своего недавнего компаньона. Но тут же начались угрозы. Именно поэтому, как говорят, ему пришлось уехать из России.

Накануне своего побега в европейские дали он успел похитить еще 50 миллионов долларов, «набрав» огромное число государственных долговых обязательств, так называемых «выбывок». Среди обманутых такие солидные фирмы, как «Алмаз-золото», «Промсырьеимпорт», «Атомэнергоэкспорт», «Газэнергосервис». Прежде чем провернуть аферу, Бурейченко продал здание банка «Единство» на Верхней Радищевской улице. Всего за два миллиона долларов особняк купил некий Владимир Желток, владелец фирмы, зарегистрированной по фиктивному адресу. Как выяснили сыщики, кредит ему дал все тот же Ангелевич. Таким образом, он стал распоряжаться и имуществом другого компаньона — Бурейченко. Фамилия Желтка тоже включена Ангел евичем в схему развала «дела».

Все эти факты, насколько мне известно, сейчас тщательно проверяются следствием, идет поиск доказательств и свидетелей. Безусловно, уже на первый взгляд видно, кому же была выгодна смерть Медкова и исчезновение Бурейченко. Тем временем Аркадию Ангелевичу предъявлено обвинение в том, что он в сговоре с группой лиц, в том числе с Бурейченко, похитил в общей сложности семь миллионов долларов, завладев деньгами банка «Единство» и оформив их договорами о предоставлении валютных кредитов, которые уже не возвращались.

А пока следствие, несмотря на давление, продолжается. Тем более что чрезмерная пунктуальность и любовь к «видеокомпромату» подвела банкира Аркадия Ангелевича — он наверняка сам себя лишил защитника № 1 из своего списка — министра юстиции РФ Валентина Ковалева.

Молодой сотрудник французского посольства и артист Пекинской оперы, полюбив друг друга, расстаются, затем встречаются вновь. У них… рождается ребенок. Каким же образом Он в течение 18 лет не догадывался, что Она была мужчиной?

Об этой сенсационной документальной истории недавно рассказал французский журнал «Мари Клер».

У каждого в жизни бывает момент, когда внутренний голос нашептывает, что опасность близка. Утром 30 июня 1983 года на торговой улице Парижа Бернар Бурсико, атташе французской дипслужбы, услышал в своей голове такой колокольчик.

Это было забавно. Обычно, вернувшись из-за границы, Бурсико набрасывался на Париж, как голодный на любимые блюда. Старые друзья, хорошая еда, ночные бары, короткие любовные приключения — все это было ему по вкусу. Но тем утром, на левом берегу Сены, в то время, когда он спускался по улице Боске, он чувствовал не радостно-приподнятое настроение, а непонятную тревогу.

Он пытался успокоиться, уговаривая себя, что все у него прекрасно. После нескольких лет ожидания ему наконец-то удалось вывезти из Китая своего 16-летнего сына Ши Дю Дю, или Бертрана, как он сам предпочитал его называть. Завтра он увезет его в Бретань и познакомит со своими родными.

Бурсико очень гордится своим сыном. Видно, конечно, что он метис, но отцу кажется, что у сына его широкое лицо, такие же, как у него, карие глаза, и даже его, отца, страсть к приключениям. Гораздо меньше гордости у Бурсико вызывает мать его сына Ши Пей Пю, певица Пекинской оперы.

«Она постарела», — сказал он себе, когда она приехала в Париж с сыном. Как всегда, она носила мужскую одежду. Да, она была его любовью, он исполнял все ее желания. Больше этого не будет. Многие годы он только и делал, что потакал ей: радиоприемники, магнитофоны, телевизоры, часы Ролекс — только самое лучшее могло удовлетворить ее желания. Бурсико подумал, что был единственным в истории шпионом, которому пришлось самому платить за свою работу.

Внезапно на улице Боске двое мужчин грубо схватили его за руки. Один из них обхвату сзади и запихнул в машину. Бурсико хотел было протестовать: «Я дипломат. Вы не имеете права задерживать меня», но из-за нервной дрожи не мог заговорить.

Приехав, приступили к допросу. Оказалось, они неплохо осведомлены на его счет.

«Вы были сотрудником французского посольства в Пекине и монгольского. В это время исчезло 500 документов». И вдруг: «Кто такой Ши Пей Пю? Почему он приехал к Вам?»

Ничего не оставалось, как раскрыть тайну Ши, о которой он когда-то поклялся молчать.

«Пей Пю — женщина», — произносит он. Все ошеломленно молчат. Наконец кто-то догадывается: «А, так это она с сыном?» «С моим сыном», — до-бавляет Бурсико.

Обвинив в снабжении секретной информацией агентов одной из держав, его отправляют в тюрьму. Следует арест Ши Пей Пю. Дело превращается в скандал мирового масштаба. «Шпион или шпионка?» — под таким заголовком появляются публикации в прессе.

По приказу суда Ши подвергается медицинскому обследованию, в результате которого делается заключение, что он — мужчина нормальной конституции. На ногах вся пресса. Наконец-то, как ему всегда мечталось, все заговорили о нем, Бернаре Бурсико как об исключительной личности.

Исключительность же его заключалась в том, что он 18 лет занимался любовью с мужчиной, не подозревая об этом.

В 1964 году Франция, одна из первых признав коммунистический режим Китая, открывает посольство в Пекине. Бернар в возрасте 20 лет приезжает в Пекин в качестве бухгалтера посольства. Его новая жизнь не вызывает в нем восторга. Во Франции даже самый одинокий человек найдет себе развлечение. Если снаружи холодно и сыро для прогулок в парке, можно пойти в кино, полистать книги в книжной лавке, часами сидеть за чашкой кофе в одном из многочисленных кафе. В Пекине, когда ледяной ветер несет желтую пыль из пустыни Гоби, Бернар не раз вспоминает прелести Парижа. Китайцы, которым без разрешения правительства не разрешалось посещать иностранцев, все в одинаковых, похожих на матрац, синих пальто проходили мимо него, как если бы он был человеком-невидимкой. Карьерные дипломаты небольшой французской диаспоры вежливо приглашают его на свои коктейли, но при этом отлично видят, что сын рабочего мало подходит их обществу. Женщины даже придумали ему кличку: Ворчун.

Бурсико приехал в Китай за приключениями, но вскоре понимает, что место для этого выбрал неподходящее. Он пытается посещать старые кварталы, но, не зная языка, не может завязать знакомств.

Наступило Рождество. Вечеринка в доме одного из посольских работников. Много французских студентов, всем весело, танцы до упада. Да и девушки посматривают на него. Впрочем, он не так уж и плох: широкие плечи, тонкая талия, мускулистое тело пловца. Но его интересуют не они. Он заметил китайца, которого он уже однажды встречал на частной вечеринке. Юноша строен, роста небольшого, не больше, чем обычная китайская девушка. На нем костюм Мао, на вид ему лет 25. Прекрасно говорит по-французски. Он в самой гуще толпы, но держится скромно и сдержанно.

Бернар заметил, что его коллеги проявляют по отношению к нему необычайную услужливость: «Принести Вам что-нибудь выпить, господин Ши?», «Не хочется ли Вам поесть?» Бернар заинтригован. Выждав немного, он решается подойти.

«Почему Вы не танцуете? Девушек здесь предостаточно». «Я не очень люблю это», — отвечает он, отходя в сторону. Бернар не отступает, следует за ним. Так они познакомились. Ши рассказывает, что он член Союза писателей, пишет либретто к операм и пьесы для театра. Кроме того, преподает китайский детям хозяина дома. Несмотря на то, что у него уже был преподаватель китайского, Бернар просит: «Не могли бы вы давать и мне уроки?»

У Бернара до сих пор не было близости с женщиной. В лицее он дважды встречался с девушкой, чтобы доказать себе, что он может сделать это, но ничего не произошло. В общежитии он принимал участие в эротических играх своих приятелей. Ему это нравилось, но удовольствие было замешано на чувстве вины, настолько сильном, что в 18 лет он поклялся себе не заниматься сексом с мужчинами.

В Китае Бернар не отступает от своей клятвы, но он сгорает от желания покончить со своей невинностью, ему хочется иметь постоянную подружку. Но с девушками ему не везет. Французские студентки видят в нем не дипломата, а мелкого служащего, и не торопятся в его объятия. Одиночество преследует Бернара, и он очень радуется знакомству с Ши.

Через несколько дней они вместе ужинают. Бурсико очарован. Ши выбрал симпатичный ресторан, где его знают и относятся с большим почтением. Ши объясняет, что когда-то он приходил сюда со своим учителем, известным оперным певцом, исполнявшим женские партии, что было обычным явлением в Пекинской опере. До того как стать драматургом, рассказывает Ши, он — тоже исполнял женские партии в Опере. Уже в 17 лет он был довольно известным певцом. Сейчас же, в 26 лет, он пишет пьесы о рабочих. Тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений, что его новое занятие не очень вдохновляет его.

Ши и Бернар становятся близкими друзьями. Ши показывает ему парки и магазинчики, о которых не знают иностранцы. Он рассказывает истории о своей стране, ее императорах, дворцовых интригах. Он вспоминает роли, сыгранные им на сцене. Если в их отношениях и гуляет сексуальный ветерок, то Бернар не замечает его. Он потрясен талантом рассказчика Ши. Ему кажется, что они рассказывают друг другу самые сокровенные вещи. Он не замечает, что иногда Ши внезапно умолкает. Он говорит Бернару, что будучи известным певцом, имел успех у женщин, но ни разу им не воспользовался. Когда же Бернар спрашивает почему, Ши показывает явное раздражение и недовольство. «Вы все равно не поймете», — бросает он.

Однажды в гостях Ши рассказывает сюжет «Истории бабочки», оперы, в которой он сыграл свою самую знаменитую роль.

«Давным-давно в Китае жила прекрасная девушка по имени Ша Ингтай. Будучи дочерью эрудированного человека, она мечтала поступить в школу, где учились только мальчики. Там уже учился ее брат, который был весьма скверным учеником. И вот однажды они решили обменяться одеждой, и она заняла место своего брата, очень скоро став первой ученицей. В школе она подружилась с юношей по имени Лианг Шанбо. Лианг мучается и не может понять, почему этот мальчик так волнует и привлекает его. Ша жаждет раскрыть ему свой секрет, но страх обесчестить свою семью сдерживает ее. Но вот наступает момент, когда она должна вернуться домой: ей нашли мужа. И тогда она решается раскрыть свой секрет. В тот же момент Лианг признается ей в любви и предлагает свое сердце и руку. Но Ша не может ослушаться своих близких. «Слишком поздно», — говорит она. Ша уезжает, а потрясенный горем Лианг кончает с собой. Семья Ша продолжает готовиться к свадьбе. Ша не возражает, но просит отпустить ее на могилу своего возлюбленного. Там, на его могиле, она умирает. Души возлюбленных превращаются в бабочек и улетают».

В середине марта 1965 года, как раз тогда, когда он уже начинал получать удовольствие от пребывания в Китае, Бурсико получает письмо, которое он ждал несколько лет: в письме его приглашают принять участие в экспедиции в леса Амазонки. Он сообщает Ши о своем скором отъезде.

«Я тебя больше никогда не увижу и мне грустно», — услышал он от друга, но был слишком рад ожидавшему его приключению, чтобы разделить его грусть. Несколько дней спустя он и Ши отправились на прогулку в свое любимое место, туда, где пять мраморных мостов образуют арку над золотой водой реки. Был прекрасный майский вечер, теплый и тихий. В таком удивительном месте витают души легендарных императоров, это было идеальное место для удивительных историй Ши. И вот опять Ши рассказывает историю бабочки, заканчивая ее словами:

«Посмотри на мои руки, посмотри на мое лицо. История бабочки — это моя история». И Ши рассказывает.

До него в семье уже было две девочки. Но в Китае они не имеют никакого значения по сравнению с мальчиками. Поэтому бабушка со стороны отца, являвшаяся главой семейства, заявила после двух родов, что если не родится мальчик, ее сын возьмет другую жену. Это привело в ужас мать Ши и ее мужа. Поэтому когда родилась Пей Пю, и они увидели, что это опять девочка, они договорились с повивалкой, что та сообщит о рождении мальчика. Сами же стали растить Пей Пю как сына.

Девочка стала жить жизнью мальчика, никому не раскрывая свой секрет. Раскрывшись перед Бернаром, девушка вверяла ему свою жизнь. История была совершенно невероятной, но у Бернара не было сомнений, что это правда. Он даже не очень удивился, как если бы подтвердилось то, чего он подсознательно желал.

«Ты мой лучший друг, я никому не раскрою твою тайну», — заверил он Ши. И только позже, когда рикша вез его домой, он осознал всю важность того, что он только что узнал. В лунном свете знакомые улицы приняли таинственные очертания. Все изменилось. Ши теперь не просто его друг, он — женщина. Необходимо вывезти его, нет, ЕЕ, из Китая. Он станет заботиться о ней, сделает все возможное, чтобы помочь ей снова стать женщиной, даже, если ему придется на ней жениться.

Через несколько дней Бернар укрепился в своем намерении заняться с Ши любовью. Не то чтобы в нем вспыхнула страсть, а просто потому что он считал себя обязанным это сделать. Она — женщина, я — мужчина, мы любим друг друга, поэтому…

«Раз ты женщина, — сказал он Ши, — мы должны спать вместе».

Ши соглашается не сразу: «Позже», — обещает она.

«Когда захочешь», — соглашается Бернар. И только через несколько недель, в июне, они наконец решаются. Бернар не может думать ни о чем другом. Наконец, в назначенный день, в 6 часов вечера Ши приходит к Бернару. Одета она не как женщина, которая готовится провести ночь любви с мужчиной. По-прежнему на ней синий костюм Мао и кожаная черная куртка. Но для Бернара она окута-на прекрасным покровом тайны. Взволнованный, он подходит к ней и нежно целует в шею. Затем начинает снимать с нее одежду.

«Я сама», — бросает она и снимает все, кроме белья. Под одеждами у нее оказывается полноватое тело и очень маленькие груди. Прикосновения Бернара пугают ее. Сам же он заметно нервничает. Он идет в ванную, чтобы одеть презерватив. Вернувшись, они ложатся в постель и он начинает ее ласкать. Она берет его за руку. «Позволь мне сделать все самой», — говорит она и направляет его. Все кончено. Бернар признается себе, что его первый опыт с женщиной не принес ему того наслаждения, которое он испытывал с мужчинами в пору своего юношества. Мы слишком долго готовились к этому, убеждает он себя. Он снова идет в ванную, чтобы снять презерватив, а вернувшись, замечает на белье Ши следы крови. Он обнимает ее. «Бедняжка, — говорит он, — жена моя». Их сексуальные отношения никогда не были абсолютно раскованными. Ши признается Бурсико, что она принимала гормональные препараты, которые, конечно же, оказали свое влияние на ее здоровье и поведение.

Незадолго до его отъезда из Китая Ши сообщает ему о своей беременности. Накануне своего отъезда Бурсико просит ее назвать ребенка, если родится сын, Бертраном, а если родится девочка — Мишель. Уже из аэропорта он звонит ей, чтобы сказать: «Я вернусь. Не знаю, как и когда, но вернусь. Помни об этом».

Когда через 4 года он действительно приезжает в Китай, культурная революция многое изменила в стране. Да и сам он уже не был столь наивен, как прежде. У него за спиной была серьезная связь с красивой француженкой, студенткой медицинского факультета, с которой он продолжал встречаться. Тем не менее, сразу по возвращении с берегов Амазонки он подал прошение в надежде получить место в Китае и снова увидеть Ши Пей Пю. И вот он снова в Пекине. «Я вернулся!» — пишет он ей из своей квартиры в дипломатической резиденции, однако не сообщает свой адрес. Учитывая политическую обстановку, он боится сделать неверный шаг. Он хочет бежать к ней, но не уверен, что она по-прежнему живет по адресу, который сообщила ему два года назад, да и работа архивариуса посольства занимает все его время. Через три дня после приезда он решается идти по старому адресу Ши и поговорить с соседями, которых он немного знал.

Когда соседи увидели его на пороге своей квартиры, они сделали ему знак уйти. Он пытается объяснить, что ему срочно надо увидеть Ши, и соседи пишут ему на клочке бумаги тот самый адрес, по которому он посылал Ши письма. В ближайшее воскресенье, когда стемнело, Бурсико надевает костюм Мао, рабочую кепку и отправляется на велосипеде в северный квартал Пекина. После долгих исканий он наконец находит нужный ему дом и квартиру. Дверь открывает Ши. На ней широкие синие штаны и мужская рубаха.

«Так это вы, — произносит она. — Я уж и не знала, увидимся ли когда-нибудь». — «А ребенок? У нас есть ребенок?» — «Да, есть».

Ши заметно оживляется, торопится все рассказать. Время трудное и опасное. Ребенок не здесь, что было бы слишком опасно для нее. Он в надежном месте. А теперь Бурсико должен уйти, ведь в квартале все уже знают, что в ее квартиру пришел иностранец. Слишком опасно для них обоих. Она придумает, как им снова увидеться.

Через 3 дня Бурсико приходит снова. Ши заметно нервничает. «Ты должен уйти», — заявляет она. Но он настаивает, что хочет видеть сына. Тогда Ши показывает ему небольшой черно-белый снимок мальчика лет 3, который ужасно напоминает его самого в детстве. В этот момент за дверью раздается ужасный шум. Человек 10 врываются в комнату и, показывая на Бернара и Ши, кричат, что это два шпиона. Солдаты уводят Бернара в другую комнату и начинают допрос. Бурсико объясняет, что он знал товарища Ши во время первого пребывания в Китае, теперь же, вернувшись и найдя столь много благотворных перемен в стране, пришел к нему, чтобы побольше узнать о Великой революции. Его отпускают.

День за днем он садится на велосипед и, подгоняемый беспокойством, объезжает по нескольку раз квартал, надеясь увидеть Ши и убедиться, что с ней ничего не сделали. Только в конце октября он наконец-то замечает ее на автобусной остановке. Ему удается шепнуть ей, что каждый день в 12 часов он будет ждать ее у входа в самый большой универмаг Пекина.

Это было очень оживленное место в городе. В толпе одинаково одетых людей трудно найти знакомое лицо, но Бернар сразу замечает Ши на скамейке недалеко от входа. Он садится напротив, и они молча смотрят друг на друга. Бернару кажется, что он безумно влюблен и страдает от того, что не может обнять Ши и увидеть сына.

Ему кажется, что все потеряно, но вот однажды, весенним днем, зазвонил телефон, и Ши сообщает ему, что получила разрешение от Союза писателей два раза в неделю обсуждать с ним идеи Мао. В тот же вечер Бурсико у нее дома. Но даже здесь он боится спросить о сыне, опасаясь спрятанного микрофона. Через два месяца политических бесед Ши сообщает ему, что с ним желает встретиться представитель муниципалитета товарищ Канг, чтобы посмотреть, насколько хорошо он воспринял идеи Мао. При первой же встрече Бурсико понял, что от него хотят. Тогда он сам предложил передавать Кангу наиболее интересные, с его точки зрения, документы. Китайских товарищей больше всего интересовала информация о советской армии и сообщения из Вашингтона. Бернар не испытывал угрызений совести, ведь он не предавал Францию, а лишь помогал народу Китая.

Когда приходил Канг, Ши уходила на кухню, говоря, что ее не интересует ничто, кроме театра. Но это было не совсем так. Каждый раз, уходя от Ши, Бурсико уносил список вещей, которые она просила его купить, и список всегда был внушительным. Ей хотелось всего и самого лучшего качества. В постели она очень мало удовлетворяла Бернара. Всегда обиженная из-за того, что он слишком много времени проводит с Кангом, она начинала с упреков. Затем все происходило в страшной спешке, так как в любой момент мог зайти кто-нибудь из соседей, и всегда так, как этого хотелось ей. Все это настолько разочаровывало Бурсико, что однажды он заявил ей, что во Франции у него есть женщина, на которой он намерен жениться, если Ши не изменится и не решится уехать с ним, чтобы начать нормальную жизнь с ним и сыном.

Подошел конец его срока пребывания в Китае. Бурсико был несчастен. Он уезжал, не увидев сына. Однако он не отчаивался, ведь за два года работы в Китае он передал китайским товарищам такое количество документов, что считал себя вправе рассчитывать на благожелательность с их стороны.

И вот настал день, который он не забудет никогда: 15 ноября 1973 года. Он пришел к Ши, которая с порога сообщила ему, что приготовила сюрприз. В приоткрытую дверь соседней комнаты он увидел маленького семилетнего мальчика. Так впервые он увидел своего сына.

Все утро под взглядом бабушки он играет с мальчиком, который очень смущается и не выказывает интереса к играм. Затем все вместе рассматривают его детские фотографии, а потом, когда мальчик спит, Ши и Бернар занимаются любовью. Он переполнен чувствами, нежность изливается из него, но многого он себе не может позволить: за стенкой мать Ши. И он довольствуется ласками Ши, он давно привык к тому, что ласкают его, а не он. Бурсико покупает сыну футбольный мяч и много других игрушек. Он даже купает его. В один из дней мальчик обедает вместе с отцом и Кангом. Ши, знакомя сына с Кангом, объясняет ему: «Это самый лучший друг нашей семьи. Ты должен звать его «папа». Бернару же она поясняет, что в этом случае Канг обязан взять мальчика под свое покровительство, что очень важно в это опасное время для такого мальчика, как их сын Бертран. Первое, что делает Бурсико, вернувшись во Францию — едет в Бретань, чтобы сообщить матери о том, что у нее есть внук. Затем он устраивается в Париже на улице Сен-Дени. Благодаря одному из своих друзей, ему удается получить трехмесячную визу для Ши и официальное приглашение для чтения лекций.

Бернар и Ши продолжают совместно затеянную игру. Представляя Ши и сына своему другу, он говорит: «Мой сын Бертран и его дядя Ши Пей Пю».

Ши прекрасно устраивает свои дела в Париже. Она получает две главные роли в телевизионных спектаклях, ей продлевают визу на год. Она посещает людей, с которыми была знакома в Китае, заводит новых друзей, но никогда не говорит им, что знает Бернара Бурсико.

30 июня 1983 года агенты службы безопасности арестовывают Бурсико по обвинению в шпионаже. Через 5 дней арестовывают Ши. На допросе она утверждает, что никогда не знала о шпионской деятельности Бурсико. Да, он встречался в ее доме с Кангом, но Ши понятия не имеет, что между ними шла передача документов.

Бурсико в тюремной камере. В это же время судья назначает медицинское освидетельствование Ши для определения пола и констатации наличия хирургических вмешательств на половых органах.

13 июля заключение готово. В этот день Бурсико, растянувшись на нарах тюремной камеры, слушает информационную сводку новостей. И вдруг: «Китайская Мата Хари, обвиняемая в шпионаже, по медицинскому заключению является мужчиной». Бурсико не верит своим ушам: «Ложь! Этого не может быть!» Прошел почти год, когда еще одна ужасная новость дошла до него: на основании анализа крови ни Ши Пей Пю, ни он сам не являются родителями Бертрана. Бурсико пытается покончить с собой. Новые детали истории о безумной страсти мужчины к женщине, которая была мужчиной, вызывают новый всплеск интереса в прессе. Результатом становится помилование сначала Ши, а затем, через 4 месяца, и Бурсико.

Что же касается самого таинственного в этой истории, то разгадку дает сам Ши Пей Пю во время медицинского осмотра.

После того, как врачи констатировали совершенно нормальные мужские половые органы и отсутствие на них хирургических операций, тайна сексуальных отношений двух мужчин вызвала еще больший интерес. Тогда, чтобы прекратить этот ажиотаж, Ши во время очередного осмотра заявил, что хочет дать кое-какие объяснения. Осторожно и без видимых неприятных для него ощущений он пальцами обеих рук убирает яички внутрь, тело мошонки становится пустым и опадает в виде кожной складки. Затем Ши помещает пенис между ног и сзади опускает его вниз. Когда после этого он сжимает ноги, пениса не видно, а кожа мошонки, разделенная на две части, напоминает губы влагалища. Прижатый к пустой мошонке пенис ко всему прочему создает небольшую полость, которая и делала возможным неглубокое проникновение. Наивный и неопытный любовник, каким был в то время Бурсико, вполне мог принять это за женский образ. Вот почему Ши во время их любовных утех всегда сам навязывал свои правила игры, продлевая иллюзии своего любовника. Впрочем, любая любовь на 90 процентов состоит из сплошных иллюзий…

«Перед свадьбой она сказала: я принадлежу тебе на 100 процентов, если ты меня каждый день будешь раскладывать и каждый день давать деньги», — рассказал Брынцалов журналисту Томасу Хютлину. — Он же тогда на это возразил, что она все-таки не проститутка, а жена, и предложил: «Давай так — я тебя раскладываю в один день, а деньги даю на следующий».

Так и порешили. В конечном итоге жена шефа каждые пару дней получала по 18 000 долларов. Но этого ей уже давно не хватает. Если ссора бурная, жена шефа хлопает дверью, плачет и в сопровождении охранников отправляется к бабушке.

Есть вещи, которые даже у богатых людей временами отнимают удовольствие от капитализма. Впрочем, у шефа, супербогатого капиталиста Владимира Брынцалова, 49-ти лет, это длится не более получаса. Жена туда-сюда, а лучшим изобретением человечества он считает деньги.

«Деньги, деньги — самое большое произведение искусства, которое создал человек. Архитектура, изобразительное искусство, музыка, литература — это все глупости для бедных. Это ничто по сравнению с деньгами».

Брынцалов владеет водочными, фармацевтическими, мебельными, фарфоровыми и текстильными предприятиями по всей России. У него виллы в Швейцарии, Америке и на Лазурном берегу. Он вешает на стены картины старых мастеров. Он заказывает свои портреты у новых мастеров. А чтобы никто у него ничего не мог отнять, он охраняет себя с помощью хорошо вооруженной частной армии. На случай, если этого не хватит, Брынцалов постоянно носит с собой пистолет, подаренный одним министром.

Брынцалов может быть скандальным, но он не сумасшедший. Он только особенно бескомпромиссно воплощает в себе новый русский капитализм, чей девиз в Москве можно услышать в каждом гостиничном баре, где виски стоит больше 20 долларов: «Kill the poor» — «Убей бедного». А также: «Покажи соседу, что ты лучше, чем он». «К дьяволу то, что будет завтра». «Богатые — нормальные, бедные — сумасшедшие».

Поскольку Брынцалов понимает, что деньги делают счастливым, но не бессмертным, то наряду с флотом своих «Мерседесов», своими часами за 1,2 миллиона долларов и всеми другими богатыми забавами он изобрел новый проект. Он открыл политику.

Рядом с многочисленными кредитными карточками он носит в своем портмоне пластиковый чип, в котором записано, что он — член российского парламента. Но для Брынцалова, жадного до всего, этого далеко не достаточно. В середине февраля 1996 он решил, что должен изгнать Бориса Ельцина из Кремля и стать следующим российским президентом. Почему? «От голода по власти», — говорит Брынцалов.

Он полагал, что имеет свой рецепт для страны. Это смесь из капитализма и социализма, где богатые не платят налогов, а бедные обеспечены всем. Этого, по его мнению, хватит. Если же не хватит, то у него есть рецепт и на этот случай: «Это большая страна, — говорит он. — Если нам и дальше будет плохо, тогда будем продавать ее остальному миру — кусок за куском».

Чтобы попасть в список претендентов, нужно было собрать миллион подписей. «Не проблема, — говорил Брынцалов, — я заказал два». А именно — своим 15 000 работникам. Кто не соберет 15 подписей, тот неудачник. «Тот отсюда вылетит», — говорит Брынцалов.

Человек, который в парламенте присоединился к коммунистам Рыжкова и хотел стать президентом России, похож на монстра капитализма, каким его могли бы выдумать стратеги КГБ во времена холодной войны: люди не должны его любить, люди должны его бояться; они должны забиваться в угол от его громового смеха; они должны знать, что они — добыча для его ледяных голубых глаз; они должны верить, что он их рано или поздно купит. Его мир тот, где на всем висит ценник: на машине, на женщине, на ребенке, на кресле президента.

Брынцалов летит вперед, мимо уборщиц, которые постоянно трут мраморные полы. Он срывает туалетные двери и кричит: «Чисто, как в Германии». Он останавливает одетую в серое женщину и кричит: «Вы выглядите дерьмово, вам дать взаймы денег?» Он распахивает двери кабинетов и кричит: «Как у Саддама Хусейна. Я везде повесил свои фотографии, чтобы они здесь не забывали, кому все это принадлежит до последнего гвоздя». Он осведомляется о положении одной из работниц: «Плохо, — говорит она, — мы все ждем зарплаты». «Будь рада, что у тебя есть работа, — говорит Брынцалов. — Деньги когда-нибудь будут, ха».

На воздухе он показывает на хорошо охраняемый железный забор и говорит: «За ним начинается хаос, начинается дерьмо. Еще долго снаружи не будет такого же порядка, как здесь, внутри». Потом он вступает своими зелеными, из крокодиловой кожи, ботинками за 5000 долларов на порог своего частного ресторана, где ест рыбью печенку и мычит: «Если человек хочет быть непобедимым, он должен сожрать печень своего врага». Потом — на массажную банкетку, принять послеобеденный сон.

Вечером у него запланирована речь перед медицинскими работниками. Но когда он видит слушателей, одетых соответственно их малым врачебным заработкам, он выскакивает из зала и говорит: «Они все нищие тут, я лучше пойду за покупками».

В часовом магазине он спрашивает часы за полмиллиона долларов. Таких нет. «Что за страна», — бурчит Брынцалов и вытаскивает часы за сто тысяч долларов. «Такие я подарил Жириновскому на его серебряную свадьбу», — объясняет он. Он друг Жириновского? «Нет, — говорит Брынцалов, — я его ненавижу. Я ненавижу его жену. И его сына я тоже не могу терпеть». Раз уж пришел, он покупает часы за 40 000 долларов — подарок сотруднику.

Когда-то у Брынцалова часов не было никаких. Он рос в Черкесске, в доме, где не было туалета и умывальника. Семья была бедна, отец работал по дому, мать была прачкой. Брынцалов хотел наверх. Он вступил в Коммунистическую партию и стал горным инженером. Но поскольку он выстроил собственный дом, то в 1980 году был из партии исключен. После этого он начал зарабатывать деньги разведением пчел, так что, когда в 1987 году были разрешены кооперативы, он уже имел достаточный капитал, чтобы открыть свою кондитерскую. Тогда же он познакомился с Наташей, белокурой бухгалтершей государственного гостиничного управления и случайно лучшей подругой своей дочери. Наташа поставила два своих условия, и пара отбыла в Москву делать деньги. «Я знал, что должен зарабатывать много, иначе она от меня уйдет», — говорит Брынцалов.

Когда же в начале девяностых годов государственные предприятия преобразовывались в акционерные общества и часть акций передавалась коллективам, Брынцалов забирал себе целые фабрики, где уговорами, где угрозами убеждая рабочих передать «купоны» ему. Многие, не зная цены этим бумагам, были даже рады, продавая их Брынцалову и делая тем самым из него Креза.

«Когда он захочет иметь какую-нибудь вещь, он ее добывает. В случае необходимости — любыми средствами», — говорят люди, которые его хорошо знают. Брынцалов этим гордится. Он чистосердечно признается: «Я — цивилизованный бандит».

Недавно создатели его рекламного фильма пришли к мысли заснять Брынцалова и его жену в собственном теннисном зале. Когда она сбоку от своего супруга ступает по снегу, начинается крик. Госпожа Брынцалова хочет, чтобы муж заплатил ей за выступление. Господин Брынцалов говорит: «Нет».

Спор, натурально, кончается слезами. Госпожа Брынцалова исчезает, господин Брынцалов бьет мячи в пустоту противоположной площадки и рычит: «Я ее вытащил из халупы, где не было даже дивана, и теперь — вот это. Некоторые люди так глупы, что им уже не поможешь».

В послереволюционной Франции существовало ужасное ремесло: «специалисты» сдирали с книг богатые переплеты и пускали сафьян или телячью кожу на изготовление женских туфелек, а бумагу на кульки для бакалейщиков. Многим памятникам прежних времен, от средневековых памятников до книг грозила гибель: их скупали и нередко уничтожали люди, даже не подозревавшие об их ценности.

А у «новых русских» с политическими амбициями стилизация «под старину» пользуется успехом.

Портрет своей супруги, явно стилизованный под декольтированную Анжелику, Брынцалов повесил в кабинете, прямо за спиной. Как бы в доказательство своей мощи. Вот какие женщины любят настоящих мужчин.

Наталья Брынцалова была готова быть первой леди и рожать детишек для прибавления нации.

Наталья Брынцалова о своих чувствах к мужу рассказала корреспонденту «Комсомольской правды»:

«Я бежала на работу, опаздывала. Рядом остановилась машина, и кто-то спросил: девушка, вас подвезти? Ответила, что к незнакомым мужчинам не сажусь. Оказалось, что это сосед, живет рядом и каждый день видит, как я иду на работу. Решила — сяду, а если он поедет не по той дороге, открою дверцу и вывалюсь. Все-таки я была девушкой. Честь — это самое ценное, что я имела. Большого приданого у меня не было. После этого целый год мы не виделись. А потом опять случайно встретились, и с тех пор не расставались. Это судьба. Как-то я мыла мужа в ванне и увидела, что у него на спине такое же пятнышко, как у меня. У нас одинаковые подбородки, разрез глаз. Мы похожи…

Это любовь с первого взгляда. Все, что мы имеем, — это только благодаря той влюбленности, которая стала стимулом. Мы построили свой дом, создали свою империю. Сделали много того, что вряд ли мог бы сделать 46-летний мужчина без стимула.

У меня есть опыт общения с людьми, которые работают на меня уже четыре года. Это и домработницы, и шоферы, и гувернантки. Надо еще учитывать, что я в школе была комсоргом. И даже в тресте столовых и ресторанов, где я работала, мне предлагали пост освобожденного секретаря комсомольской организации. Я думаю, что это вам говорит о многом…

Я своего мужа причисляю к великим людям. А великим людям выпадают великие испытания. Поэтому нужно, наверное, просто приспосабливаться к окружающей жизни и находить счастье в каждой ситуации.

И я всегда старалась не подавать ему повода для ревности. Но, естественно, он ревнует. Иначе бы я имела безграничную свободу. Но я никогда не выезжаю одна. Со мной всегда родственники, охрана…

У меня не было отца, и меня всегда учили: за тебя, Наташа, постоять некому. Защищайся сама. Я росла не только сильной физически девочкой, но и подкованной на язычок. Поэтому Владимир Алексеевич, например, со мной словесных баталий не выдерживает…

— А как вы за ним ухаживаете?

— Так, как ни одна женщина не ухаживала в его жизни. Даже, может быть, и мама. Он мне это сам говорил. Мужчин у меня в доме никогда не было. Как гладить рубашки и брюки, я не знала. Вставала в пять часов утра и гладила так, чтобы не было ни одной складочки.

(Владимир Алексеевич шумно плескался в ванной. Потом подал голос уже из спальной комнаты: «Брюки там мои не принесли?» Дверь, словно нарочно, отворилась, и я узрела полуголого кандидата в небесно-голубом исподнем. То ли в шортах, то ли в семейных трусах, гордо восседающего на семейном ложе. Через несколько минут Владимир Алексеевич вышел явно для того, чтобы продемонстрировать свой мощный, слегка одрябший торс. Застегнул на ходу ширинку и отдал жене мятую рубашку: «Пусть погладят». Наташа кинулась к телефону: «Алло, будьте добры, пригласите Валентину, чтобы она срочно-срочно пришла». Но Валентина почему-то не пришла. И Брынцалову, видно, первый раз в жизни пришлось надеть мятую рубашку).

Сейчас, по прошествии даже восьми лет, я делаю мужу массаж, маски на лице, я подстригаю ему ногти. Что еще? Я люблю его.

Я не думала, что у нас будет столько машин и такие. Не думала, что буду носить бриллианты. Рядом с таким мужчиной приходится быть психотерапевтом. Жены всех великих знают, на ком срываются мужья…

18 декабря 1989 года трое разгневанных женщин, адвокаты и шестеро детей приготовились к сражению в зале суда «Стюарт нэмм» в Нью-Йорке. Это была жутковатая встреча, несколько очевидцев стали свидетелями последней главы странной истории, буквально потрясшей Нью-Йорк. Двое из этих женщин (враждебно настроенные по отношению к третьей) сидели вместе. Мужчины, который был мужем всех трех, уже не было в живых. Одиннадцатью днями раньше он выстрелил себе в голову из ружья.

Покойный Родни Тори Вуд, о котором идет речь, лежал в морге. Родившийся в Лондоне и получивший образование в Оксфорде психиатр покончил с собой на 61 году жизни в приступе депрессии, случившемся после его ареста прошлой осенью в Орегоне. Он был арестован за содействие проституции, в связи с «проектом сексуальных исследований» — его жена имела сношения с молодыми мужчинами, а Родни наблюдал и контролировал уровень ее оргазмов. В связи с этим он был отстранен от должности главного анестезиолога клиники Саутгемптона. Вдова покойного, Нэнси (44 года), которую также арестовали тогда за проституцию, настаивала на немедленной кремации.

Но ей не удалось осуществить это желание. Ее планы нарушил Айэн Вуд, 19-летний сын Родни от первого брака.

Кроме официальной причины для отказа от кремации, у родственников покойного были и другие соображения — они подозревали, что здесь дело нечисто. Несмотря на заключение полиции Саутгемптон-Виллидж и судебно-медицинской экспертизы о том, что Родни сам нажал на спуск и пустил себе в голову пулю 12-го калибра в своей спальне, мать Айэна — Гейл (миссис Вуд № 1) наняла частного детектива для расследования истинных обстоятельств кончины бывшего супруга.

Она полагала, что Родни, гений анестезиологии, усыпивший многие сотни больных во время операции, мог бы выбрать более легкий переход в иной мир, если бы решился на самоубийство. Она требовала эксгумации останков.

Это был ужасный скандал — но и при жизни доктору Вуду было свойственно втягивать своих близких в судебные разбирательства. Он был на вершине счастья, когда возбудил дело в суде против одной из своих бывших жен, заставляя таким образом этих женщин тратить деньги, которые они вытягивали из него. Его развод в 1981 году со второй женой, Шарон — очаровательной хирургической сестрой, на которой он женился вопреки своему обычному цинизму и мизантропии, — стал былью округа Саффолк из-за бесконечных скандалов в суде.

Отношения с супругой № 1 были не менее враждебными. С 1975 года, когда Родни и Гейл развелись, Вуд 14 раз возбуждал против нее судебное разбирательство.

Но атмосфера в зале суда сгустилась до предела, когда всеми овладело необъяснимое чувство, что Нэнси — женщина, которую Гейл называет «кусок извращения», женщина, вступавшая в половые связи со случайными знакомыми в присутствии своего мужа, — виновна в его смерти.

Речь идет не только о сексе. Нэнси была замужем еще до Родни за очень богатым мужчиной. Он был гораздо старше ее. И когда он умер, она немедленно произвела кремацию. Гейл первая отметила поразительное сходство ситуаций.

Несмотря на то, что Нэнси осталась единственным живым свидетелем, знающим, что именно побудило Вуда заняться сексуальными исследования-ми, абсолютно очевидно, что работа, названная «Оргазм зрелой женщины», сыграла роковую роль в судьбе Родни.

Описание их методов работы читается как порнофантастика. По приезде в Калифорнию и устройстве в отеле «Хилтон» Нэнси, скромно одетая — в белой юбке и темно-бордовом полувере, завязывала беседы с парнями-студентами Орегонского университета. «Здесь столько хорошеньких девчонок!» — говорила она 22-летнему выпускнику Джеффри Ли Беверу, беседуя с ним о взаимоотношениях полов в студенческой среде. Бевер вел себя очень вежливо и отделывался шутками — он думал, что эта женщина — мать кого-то из его товарищей. Затем она вручила ему отпечатанный на машинке текст, начинавшийся словами: «Познакомьтесь — Нэнси С.» Дальше было написано: «Я — одна из участниц экспериментального исследования потенции зрелых женщин. Цель исследования — определить количество оргазмов, которые мужчина и женщина способны достигнуть за двухчасовой период, причем женщина может для достижения большего количества оргазмов иметь в этот период несколько мужчин-партнеров. Одно из условий проведения эксперимента — присутствие доктора, который будет фиксировать физические параметры, а также количество и качество оргазмов. Кроме того, физически активные добровольцы получат 10 долларов за каждый свой оргазм или за оргазм Нэнси. Нас интересуют молодые мужчины в возрасте от 18 до 23 лет. Желающие могут позвонить Нэнси, номера ее апартаментов и телефона в отеле «Хилтон» приведены ниже».

Хотя она не выглядела «секс-бомбой», и за глаза муж называл ее «лошадь», Нэнси Вуд не была лишена привлекательности. Ее тренированное опытное тело сулило интересный «эксперимент». Несмотря на это, Бевер отказался и сообщил о странном поведении Нэнси в университетскую полицию, которая, в свою очередь, связалась с полицией Юджина. Тем временем Нэнси курсировала по территории студенческого городка, приставая к студентам, большинство из которых не верило ей. Она успела «побеседовать» с 24 парнями.

Наиболее доверчивым оказался Скотт Кент Хью, 19-летний первокурсник, встретившийся с Нэнси во время прогулки.

Чистенький, аккуратный американский мальчик из хорошей семьи воспринял эту авантюру «как шутку, как игру» — так он рассказывал впоследствии.

Через несколько часов Хью позвонил Нэнси, и она предложила ему прийти в ее апартаменты в «Хилтоне». Там, что следует из полицейского рапортом, «ему предложили «поработать». Сначала она занималась с ним оральным сексом, пока он не достиг оргазма… Потом они имели половое сношение». За 20-минутную работу Хью заработал 30 долларов. «Я получил такую сумму, потому, что кончил дважды, а она один раз.»

У Хью возникли некоторые опасения, когда он увидел, что доктор фотографирует их, но «я не придал этому слишком большое значение, так был занят «работой».

Вскоре после того, как Хью ушел, раздался телефонный звонок. Это был «Джефф», который сказал, что он один из студентов — «добровольных участников эксперимента» (в действительности это был офицер полиции Юджина). Нэнси спросила его: «Хочешь познакомиться с доктором и поразвлечься вместе? Это может быть очень забавно!» Разговор фиксировался на магнитную пленку.

Примерно в 9 утра Джефф явился в отель, сопровождаемый тремя офицерами, одетыми в штатское. Дверь открыли: Родни, вооруженный 35-мил-лиметровой камерой со вспышкой, и Нэнси, на которой из одежды была только розовая рубашка без пуговиц. После того, как Вуды представились Джеффу, в номер вошли полицейские и надели на них наручники. «Я — врач, а это — моя жена! — протестовал Родни. — Записывая на пленку и фотографируя мою жену во время половых сношений с молодыми, здоровыми самцами, я могу определить интенсивность ее оргазмов.» Хотя Вуды и не могли сообщить название журнала, который собирается опубликовать их исследования, Родни произвел «количественную и качественную оценку всех спектаклей» — с Хью и двумя предыдущими молодыми людьми, с которыми Нэнси имела дело в Британской Колумбии, включая одного выдающегося молодого человека, который получил 70 долларов за один час и 20 долларов чаевых. Отчеты были конфискованы вместе с фото- и кинопленками, магнитофоном, камерой, обобщающей статьей, называвшейся «Оргазм зрелой женщины», и презервативами, которыми мужчины, кстати, ни разу не пользовались.

Вудов отвезли в полицейский участок, где был составлен протокол и взяты отпечатки пальцев. Нэнси было предъявлено обвинение в проституции, в соответствии с которым она приговорена к одному году тюремного заключения и штрафу в 2500 долларов. Родни обвинялся в посредничестве проституции. Максимальное наказание, предусматриваемое законом за подобную деятельность, — 100 000 долларов и пять лет тюрьмы.

Освобожденные из-под стражи до начала суда, который должен был состояться в октябре, Вуды вернулись в отель «Юджин Хилтон», откуда их сразу же выдворили. Они поехали в Саутгемптон, где дело приняло еще более крутой поворот.

Родни и Нэнси и раньше были предметом сплетен, но они не были готовы к той буре, которая последовала за их арестом. Скрытная, замкнутая пара стала «гвоздем» телевизионных программ и бульварных газет.

Реакция Саутгемптонской клиники, где работал Родни, имела гораздо более разрушительные последствия, чем все эти разговоры. Вуд был уволен 2 октября, клиника посчитала необходимым «защитить интересы больных». Он пытался опротестовать свое увольнение. До самой своей смерти Родни заявлял через своего адвоката, что исследования были законными. «Это была не только их инициатива, — заявлял Гарри Иселер, нью-йоркский поверенный Вуда. — Они хотели получить такие же отчеты от нескольких медицинских пар — докторов и их жен, объединить их в одно исследование и опубликовать его результаты.»

Снобизм Родни оттолкнул от него многих людей, которые вначале хотели помочь ему. Он прогуливался по городу с таким видом, будто ничего особенного не произошло. После того, как суд признал Вудов виновными в проституции и они уплатили штраф в 5000 долларов, у них не осталось больше сторонников.

Сплетники в Мэдоу-клубе отвернулись от них, давая понять, что Вуды могут убраться подальше. Работы не было, и деньги Вудов начали быстро таять, а бывшие жены требовали уплаты алиментов.

В ноябре после показа по телевидению и появления в газете «Саутгемптон-пресс» репортажа под названием «Секс-Док» Родни и Нэнси уехали из города, не оставив экс-женам своего будущего адреса. Флорида должна была стать тем местом, где Родни и Нэнси начнут новую жизнь. Они провели там неделю, присматривая подходящий дом для покупки. Их приятельница, заведующая сбытом в компании по производству прохладительных напитков, уговорила их вступить в эту фирму, и они внесли вклад 25 000 долларов. «Он сказал, что он больше не врач, и собирался поменять профессию», — рассказывает эта женщина. Она ничего не знала о скандале, пока кто-то не положил ей в почтовый ящик несколько газетных вырезок.

Возможно, на одном из профессиональных собраний новых работников Вуд осознал всю глубину своего падения. Всего несколько месяцев назад он был гениальным анестезиологом с безупречной трудовой биографией, одним из «столпов общества», доктором с оксфордским дипломом, а теперь он… продавец минеральной воды.

«Однажды, застав ее дома одну, я спросила: «Нэнси, ради всего святого, скажи мне, зачем ты это делала? Разве ты не боялась СПИДа?» Слезы показались у нее на глазах, и она сказала: «Я люблю его, я хотела ему помочь. Он говорил мне много раз о том, что я должна это сделать, и в конце концов я согласилась». Я сказала: «Хорошо, Нэнси, только не делай этого больше никогда», и она ответила, что теперь она прекрасно понимает, что это разрушило их жизнь.»

Распад личности у Родни прогрессировал очень быстро. «За тот месяц, что он находился здесь, с ним произошла разительная перемена. Он нуждался в помощи. Потом она взяла его на прогулку в Бока Ратон. Она говорила: «Мы стараемся проходить профессиональную подготовку, но у меня действительно постоянные проблемы с Родни». В Палм-Бич-клубе их встретили неприветливо, и после этого они уже не показывались в обществе.»

Он чувствовал себя ужасно и был вынужден постоянно принимать таблетки от депрессии, неврозов и бессонницы.

Родни хотел вернуться домой. Как рассказывает все та же приятельница, Нэнси «сказала, что у него слишком много имущества в Саутгемптоне».

5 декабря Вуды начали долгий путь обратно, в Саутгемптон, и прибыли туда поздней ночью. На следующее утро Нэнси встала рано, чтобы успеть на рейсовый автобус в Вашингтон. Там она встретилась с адвокатом Марком Сэндграундом и советовалась с ним о том, как лучше защитить ценности Родни.

В этот день Родни покончил особой.

Гейл Вуд сидела на кожаном диване в холле своего дома — привлекательная 50-летняя блондинка, одетая в траур. Она, конечно, была шокирована «секс-приключением» Родни, но гораздо сильнее ее беспокоил его внезапный отъезд во Флориду.

Перед тем, как уехать, Родни объявил о продаже своего дома за 1,95 миллиона долларов и дал указание банку прекратить выплату ежемесячного содержания на детей. Гейл подала в суд заявление о необходимости юридического контроля за продажей дома. Она утверждала, что Родни собирается получить деньги и удрать.

«Когда я узнала, что собой представляет Нэнси, — говорит Гейл, — я поняла, что они собираются продать дом и скрыться, и я решила подготовиться к этому. У меня было право совместного с Родни владения домом в Саутгемптоне и домом во Флориде. Но, к моему большому удивлению, оказалось, что Родни перевел все это на имя Нэнси еще в декабре 1986 года. Я слышала кое-что о «фокусе» Нэнси с Томом Клайдом. Больше всего меня поразило сходство обстоятельств: передача имущества, смерть и немедленное требование кремации тела.»

На заседании суда 18 декабря было заключено соглашение о том, что Родни будет похоронен в семейном склепе. Все три миссис Вуд присутствовали на похоронах.

В начале 70-х годов в США и Европе появились в продаже небольшие, размером с два кулака, человеческие головки. Поражало мастерство изготовления: натуральные волосы, мягкая гладкая кожа, почти живые глаза, сочные губы, а зубы и вовсе были уменьшенной копией человеческих — с характерными щербинками, дуплами и даже признаками настоящего кариеса в некоторых местах. Головки продавались в дорогих фешенебельных магазинах и пользовались успехом. Они украшали подсвечники и пепельницы, вмуровывались в хрусталь, а к иным приделывались туловища из пластмассы или папье-маше — получались куклы.

В подавляющем большинстве это были головки чернокожих африканцев. Европеидные головки были большой редкостью. Несмотря на то, что владельцы магазинов, в которых они продавались, бомбардировали фирму-изготовителя требованиями приступить к массовому производству белых головок, количество их не увеличивалось. Но жаловаться торговцам не приходилось: и черные хорошо брали.

В 1976 году, внезапно и необъяснимо, количество поставляемых в продажу головок резко пошло на убыль и вскоре они исчезли. Появление странных головок и не менее странное их исчезновение прошло мимо внимания западной прессы, захваченной в те годы уотергейтом, ирано-иракской войной и Афганистаном, а у нас, в пору застоя, об этом и вовсе ничего не писали. Сам я узнал о них недавно и совершенно случайно из разговора с одним иностранцем. Он владелец художественной галереи и приезжал на выставку современной русской графики. Мы сидели в номере петербургской гостиницы, пили джин с тоником, смотрели рисунки, которые мой знакомый приобрел здесь, и тут-то он показал мне головку африканца, заключенную в красивый прозрачный сосуд в форме лилии. И, слово за слово, поведал историю, которая имеет хождение лишь в узком кругу западных знатоков и коллекционеров…

В 1975 году (это год наибольшего распространения головок) некий зубной техник из Дортмунда оказался в магазине, где было их выставлено десятка два. И среди них — европеидная, которая сразу привлекла внимание посетителя. Она напомнила ему сына, который четыре месяца назад бесследно исчез в Центральной Африке. С разрешения продавца он взял головку в руки и внимательно рассмотрел. Он готов был поклясться, что это уменьшенная голова его сына. Те же волосы, глаза, даже родинка возле носа… Сувенир стоил дорого, но техник его купил. А придя домой, вооружился лупой и первым делом осмотрел зубы головки. И тут у него от волнения затряслись руки. Он знал рот сна, как свой собственный, все пломбы на его зубах, а вот эту коронку он ставил сам, по своей технологии, и ни один дантист в мире не мог бы ее поставить так! Хотя зубы, как и вся голова, были уменьшены более чем вдвое, он не сомневался, что это голова его сына.

Он отправился в полицию. Там на него посмотрели, как на сумасшедшего, хотя и с сочувствием. Несчастный отец, ему всюду мерещится погибший сын. Блюстители порядка повертели головку в руках и пожали плечами. Игрушка, сувенир, внешняя схожесть случайна. Одним словом, в полиции не нашли достаточных оснований, чтобы открыть уголовное дело.

Отцу ничего не оставалось, как обратиться в частное сыскное бюро. Имени детектива, который взялся за расследование и стал таким образом главным действующим лицом этой истории, мой собеседник не знал. Оно, видимо, вообще мало кому известно. Среди коллекционеров упорно держится мнение, что он русского происхождения, родители его прибыли в Германию из оккупированных территорий в годы второй мировой войны. Я должен дать ему какое-то имя. Пусть он будет Йоханом.

Получив задание, Йохан отправился в Лондон, где находился оптовый магазин страшных сувениров. Там выяснилось, что даже владелец магазина ничего не знает о происхождении товара. Фирма-поставщик все держит в глубочайшем секрете. Все же удалось узнать, что партии головок доставляются из Харара (Эфиопия). Прилетев туда, Йохан обнаружил, что здесь всего лишь перевалочная база, склад, заправляет которым весьма сомнительная организация, связанная с партизанскими группировками в некоторых странах Центральной Африки. Сведения об этой организации, которые удалось добыть в местном отделе Интерпола, оказались весьма скудными. Важнейшим из них было то, что базируется организация в Центрально-Африканской республике, оттуда и поступают головки. Но ведь именно там по контракту работал сын дортмундского техника, и там же он бесследно исчез! Таким образом, конечным пунктом путешествия Йохана стала столица ЦАР — город Банги.

В те годы эту страну сотрясали внутренние конфликты. Совсем недавно свергли императора. Немногие европейцы, которые работали в Банги, не рисковали совать свой нос дальше столичных окраин. Детектив наш обосновался в городе и завел знакомства с некоторыми из здешних белых, узнав от них (в этом, собственно, не было особой тайны), что здесь, в Банги, действительно странно и необъяснимо исчезают люди. Имеется в виду — белые. Хотя африканцы, наверное, тоже исчезают, но белые заметнее, их мало, они на виду, и исчезновение каждого из них — это событие.

Исчезали они практически по одному и тому же сценарию: уходят на встречу с каким-то африканцем и не возвращаются. Сыщику настоятельно рекомендовали не ввязываться в сомнительные предприятия, пусть даже ему сулят золотые горы. Йохан прожил в Банги около двух месяцев. Осматривался, заводил знакомства, осторожно расспрашивал. И вскоре на него «клюнули». Один африканец показал ему увесистый золотой самородок, сказав, что у него еще два десятка таких же и что он хочет их продать. В ЦАР это сделать трудно, а вывезти за границу он не может, белому это сделать легче. Сыщик пообещал заглянуть к нему в бунгало на далекой окраине Банги. Встреча была назначена на поздний вечер. В условленное время Йохан явился, и хозяин бунгало, прежде чем начать деловой разговор, предложил ему виски. Видимо, он слишком пристально следил за тем, как гость подносит к губам стакан, ибо Йохан внезапно выплеснул питье ему в лицо, достал кольт и ткнул им в голову африканца. Негр признался, что он должен был отравить своего гостя. За трупом Йохана приедут люди из большой виллы за рекой. Он работает на эту виллу. После недолгого запирательства добавил, что до Йохана отравил несколько белых. Их трупы забрали на виллу. «Зачем?» — спросил сыщик. Негр ответил коротко: из них делают «нга-нгоро». Так на местном наречии называются мумифицированные тела.

Очевидно у Йохана были причины не доверять местной полиции. В дальнейшем он действовал на свой страх и риск. Прежде всего он решил проникнуть на виллу. Но эта задача была не из легких: вилла хорошо охранялась, вооруженные посты были расставлены уже на дальних подступах к ней. Положение осложнялось тем, что в последние дни, после визита в бунгало, Йохан чувствовал за собой слежку.

Ночью, во время проливного дождя, он оказался на дороге, связывавшей Банги с заирским городом Зонго. От этой дороги к вилле отходила ветка, и по ней, как уже не раз замечал Йохан, в сторону виллы часто следовали закрытые грузовики — всегда в сопровождении джипа с вооруженной охраной. И на этот раз в сумерках он увидел караван из трех грузовиков. Джип ехал впереди.

Речка Мбому, большую часть года мелкая и гнойная, во время дождей невероятно разбухает, затопляя деревянные мосты; в сезон дождей через нее курсирует паром. Грузовики остановились в ожидании парома, и в этот момент Йохану представился удобный случай под покровом ливня и темноты заглянуть в кузов крайнего из них.

В ту ночь Йохан был не один, а с инженером-бельгийцем, посвященным в его планы. Этот бельгиец был последним, кто видел Йохана живым. Позднее он рассказывал, что Йохан бесшумно забрался под брезентовый полог грузовика, потом через минуту полог снова раздвинулся и в проеме показалось смертельно бледное лицо сыщика. В кромешной тьме часто вспыхивали молнии, и в их блеске бельгиец увидел, как, высовываясь из кузова, Йохан ему что-то показывает. В первое мгновение бельгиец не понял, что это такое. Лишь потом он разглядел, что это были отрубленные человеческие головы. Йохан показывал их ему, знаками давая понять, что ими полон грузовик. Но тут затарахтел мотор, грузовик тронулся, вполз на паром, и Йохан задернул брезентовый полог, оставшись в кузове.

Йохан достиг своей цели: в грузовике он пробрался на виллу. Но что там с ним было — никто доподлинно не знает. Мы можем только строить догадки, ориентируясь на слухи, которые ходили после его исчезновения среди белых обитателей Банги.

Сюда, на эту страшную виллу на берегу Мбому, могущественные африканские мафиози свозили отрубленные человеческие головы со всего континента. Никто в мире, ни одна международная организация не могли бы сказать, сколько именно людей погибает в Африке от повальных эпидемий и межэтнических конфликтов, разыскать могилы или хотя бы просто трупы многочисленных жертв. Мертвые в Африке исчезают быстро и бесследно. Трупы сваливают в пропасти, бросают на съедение зверью. В таких условиях охотники за человеческими головами чувствовали себя вольготно. Их ежегодная добыча составляла 5–8 тысяч голов. Обезглавленные трупы доедали гиены. Иногда они отсекали головы и у белых. Но это происходило редко, слишком велик был риск. Каждого пропавшего белого искала потом полиция. В отсеченные головы впрыскивали консервант, который обыкновенно используется в моргах для задержки процесса гниения, и везли их сюда, на виллу, окруженную высоким бетонным забором. По всей видимости, Йохану удалось проникнуть в святая святых виллы — в подвалы, где отрезанные головы превращались в изящные сувенирные головки.

Теперь уже не оставляет сомнений, что технологию такого превращения не знали даже заправилы этого грязного бизнеса. Знал ее только один человек, главный производитель головок — сын жреца конголезского племени Балунду. Издревле жрецы этого племени умели изготовлять из отсеченных голов убитых врагов маленькие головки, которые они использовали в обрядовых целях. Отсеченные головы какое-то время выдерживались в специальном растворе, в котором размягчались кости черепа. При этом происходило стягивание, уменьшение всей кожной и костной структуры. Уменьшенные таким образом головы прогревали на пламени, затем в них втирали какую-то мазь и долго сушили, пока они не превращались в те изящные, почти кукольные головки, которые считали за честь выставить в своих витринах лучшие магазины Европы и Америки.

Сына жреца звали Коко. Как рассказывали сами африканцы, это был грязный, опустившийся человек, давно порвавший с родным племенем. Он не делал секретов из своей работы. Все мельчайшие детали процесса были известны гангстерам, но без Коко изготовление головок было невозможно. И не сложность состава раствора была тут причиной, и не какие-то особые технические ухищрения. Причина тут, видимо, в той загадочной штуке, которая называется «магией»…

Когда кости черепа размягчались, необходимо было удержать их от сплющивания, сделать так, чтобы они уменьшаясь сохранили форму человеческой головы. За это и отвечал Коко. Он накладывал руки на размягченные головки, направляя на них поток биоволн, — манипуляция, хорошо известная жрецам Балунду, которые с младенчества развивали в себе экстрасенсорные способности. И эту важнейшую операцию, кроме Коко, не мог проделать никто, никакие механизмы и компьютеры.

Бандиты ценили Коко на вес золота. Он жил на вилле в изоляции от внешнего мира, но жил, как король. Говорили, что этот Коко был человеком не первой молодости, обрюзгшим и лысым, с выпуклым, как у беременной женщины, животом. Он имел обыкновение ходить голым, навесив на себя множество драгоценных бус и браслетов. Рядом с ним постоянно находились юные девушки. Он забавлялся тем, что вонзал в их тела свои отросшие ногти, и хохотал, когда девушки кричали от боли. Он требовал, чтобы ему непременно приводили девственниц, потому что при соитии с ними он якобы берет от них энергию, необходимую для «производственного процесса». И ему приводили девственниц, а когда те умирали, не вынеся его садистских ласк, он лично разделывал их тела, готовя из них жаркое себе на ужин.

Головки начали быстро кончаться на складах и в магазинах с того примерно дня, когда на виллу проник Йохан. Немногие белые колонисты Банги, знакомые с обстоятельствами его расследования, единодушно утверждают, что причина тому — внезапная смерть Коко. Они убеждены, что кровавый маг отправился на тот свет не без помощи Йохана.

Но и сыщик не вышел живым из логова. Позднее его изуродованный труп выбросило на берег Мбому. Полиция начала поиски, но кончились они, как и следовало ожидать, ничем.

«Идут годы, и все меньше остается шансов, что мы когда-нибудь узнаем правду об этом деле, — мой собеседник взял в руки хрустальную лилию с плавающей в ней черной головкой. — Начиная с середины 80-х годов головки начали портиться, — добавил он почему-то с торжествующей улыбкой.

Чтобы избежать гниения, их с самого начала нужно было держать в формалине. Но в те годы, когда они широко продавались, об этом никто не задумывался. Большинство коллекционеров спохватилось слишком поздно, когда процесс разрушения уже невозможно было остановить. Подавляющее большинство головок к настоящему времени сгнило, в первоначальном состоянии сохранились считанные экземпляры. А поскольку технология их производства неизвестна, то можно считать, что эти экземпляры уникальны и попросту бесценны…»

Днем эта очаровательная молодая женщина работала кассиром в одном из сингапурских туристический отелей, вечерами исполняла обязанности гостеприимной хозяйки в респектабельном казино. Она вела замкнутый образ жизни, жила в скромной квартире с матерью и бабушкой. И в отеле, и в казино на могли нахвалиться Джуди Енг. И вдруг оказалось, что она вела двойную жизнь. Первая была на виду, о второй свидетельствует несколько томов уголовного дела. Джуди Енг была главарем банды контрабандистов, «королевой наркотиков». Эксперты так и не смогли установить истинного размаха операций ее банды. По самым скромным подсчетам, она успела поставить в Сингапур, Малайзию, Австралию различного наркотического зелья на многие сотни миллионов долларов.

Банда Джуди Енг была составной частью разветвленной гангстерской империи со штаб-квартирой на Тайване. В Юго-Восточной Азии хорошо известно ее название — «Бамбуковый союз».

«Мы все члены одной большой семьи» — эти выведенные вязью слова на пригласительном билете служили пропуском на торжественную встречу, состоявшуюся как-то в Гонконге. 350 приглашенных съехались тогда по случаю открытия нового спортклуба. Но никто из гостей, прибывших в роскошных автомобилях последних марок, не принадлежал к числу атлетов. Да и сам клуб был не чем иным, как легальным прикрытием для гонконгского филиала «Бамбукового союза». На торжество собрались лидеры практически всех крупнейших гангстерских кланов Японии, Гонконга, Сингапура, Тайваня, дабы выработать «мирную конвенцию» о разделе сфер влияния между соперничающими бандами.

До сравнительно недавнего времени о преступном мире Тайваня было мало что известно за пределами острова. Тайваньские гангстеры в отличие от японских коллег не афишировали свою принадлежность к преступному миру. Сказывались и тесные связи между лидерами некоторых тайваньских преступных кланов и рядом высокопоставленных лиц чанкайшистского режима.

«Прославилась» эта гангстерская организация, когда ее функционеры совершили террористический акт на территории США. Они убили в пригороде Сан-Франциско американца китайского происхождения писателя Генри Лю. Он вызвал немилость тайваньских властей тем, что опубликовал книгу, в которой весьма нелестно отозвался о режиме Чан Кайши.

Организацией покушения занялись начальник разведывательной службы Тайваня вице-адмирал Ван Силин и его ближайшие помощники генерал-майор Ху Иминь и полковник Чэнь Хумэнь. Исполнителей рекрутировали из ряда группировок «Бамбукового союза».

Убийство Генри Лю вызвало громкий скандал. Преступники столь уверовали в безнаказанность, что даже не старались замести следы. В результате официальный Вашингтон был вынужден сделать довольно резкое представление властям Тайбэя. Пришлось начать расследование. Оказалось, что босс «Бамбукового союза» Чэнь Цили — сын известного тайваньского судьи. Чэнь вступил в банду, когда ему было 15 лет. Он быстро продвигался по иерархической лестнице и скоро возглавил банду. Именно при нем «Бамбуковый союз» стал самым могущественным на Тайване преступным синдикатом, раскинувшим свои щупальца за пределы острова. Причем одним из главных зарубежных форпостов тайваньских гангстеров сделался Гонконг.

«Бамбуковый союз» возник не на пустом месте. В этом регионе уже давно сложился свой преступный мир. В нем верховодили члены так называемых «триад», или «тройственных обществ». Это название местные преступники позаимствовали из древней философской концепции китайской «поднебесной империи». В концепции было три компонента бытия: небо, земля, человек. «Философия» нынешних «триад» — безудержная алчность, беспринципность, жестокость. Сейчас в Гонконге насчитывается около 60 «триад». Всего же, как считают местные полицейские власти, в Гонконге около ста тысяч гангстеров. По некоторым оценкам, каждый шестой всего населения так или иначе связан с преступным миром.

Чем только не промышляют преступные синдикаты: содержание игорных и публичных домов, рэкет, грабежи и убийства. За последние годы сфера их деятельности значительно расширилась за счет изготовления фальшивых банкнот и «промышленного бандитизма». Этот сравнительно новый термин появился в результате того, что гангстеры усмотрели поистине золотую жилу в производстве подделок под товары известных фирм.

«Высылаем партию ананасов, получение просим подтвердить». Далее в этой телеграмме, адресованной из Гонконга в Бангкок, указывалась дата отправления и номер товарной накладной. Вроде бы безобидное коммерческое сообщение, но оно заинтересовало таиландскую полицию. Когда ящики с «ананасами» вскрыли, в них оказались аккуратно уложенные настольные и карманные микрокалькуляторы. На каждом фирменный знак известной японской промышленной компании. Экспертам не составило большого труда установить, что налицо подделки, изготовленные на предприятиях Гонконга и Сингапура. Оказалось, что эти предприятия записаны на подставных лиц, а хозяевами являются гангстеры. Кстати, именно филиалы «Бамбукового союза» в Гонконге первыми начали практиковать изготовление и продажу подделок. Внутри союза была изобретена и условная терминология для подделанных ювелирных изделий, калькуляторов, радио- и телевизионной аппаратуры — «ананасы», «манго» и т. д. В «Бамбуковом союзе» насчитывается свыше дюжины «департаментов», каждый из которых специализируется на производстве одного или нескольких видов изделий.

И все же самой доходной статьей азиатских преступных сообществ остается контрабанда наркотиков, содержание опиумокурилен. Группа Джуди Енг — лишь одна из банд, промышляющих на ниве торговли «белым ядом». Особенно много их в Гонконге, чему в немалой степени способствует коррумпирование местного полицейского и судебного аппарата, администрации тюрем. Сами гонконгцы убеждены, что, по крайней мере, половина полицейских — тайные члены «триад» или «Бамбукового союза». Видимо, поэтому проведение широко разрекламированной акции против преступников под кодовым названием «Халам» окончилось безрезультатно.

Бывший старший офицер полиции Э. Хант, бежавший из Гонконга, похвалялся, что за один «рейд» он получил от содержателей опиумных заведений и прочих «веселых» домов по нескольку десятков тысяч долларов. Причем, по словам Ханта, он был лишь мелкой сошкой в операциях со взятками. Другое дело, скажем, глава отделения по борьбе с наркотиками гонконгской полиции Н. Темпл. На пресс-конференциях он охотно рассказывал журналистам о «титанических усилиях» вверенного ему подразделения по искоренению наркобизнеса. Так продолжалось до тех пор, пока его не арестовали: главный жрец борьбы с дурманом в действительности был партнером нескольких крупных воротил гонконгских преступных сообществ.

Один из основных районов, откуда поступает наркотическая отрава, — так называемый «золотой треугольник», расположенный на Шанском плато. В этом районе граничат между собой Бирма, Лаос, Таиланд. Крестьяне здесь издавна выращивают наркотические культуры: опиумный мак, индийскую коноплю.

Скупкой наркотического зелья занимаются преступные банды.

Все это происходит преимущественно на территории Бирмы, где ежегодно производят свыше тысячи тонн опиума. В стране есть зоны, которые полностью контролируются торговцами наркотиками. Такими, например, как местный «король» контрабанды Кхун Са. В области Шан, где действует Кхун Са со своей частной армией, насчитывающей десять тысяч бойцов, местные власти предоставляют ему за взятки полную свободу действий. Что касается правительства, то оно, как замечает итальянский журнал «Панорама», никогда не вело серьезную борьбу с торговлей опиумом, хотя и получало от США на эти цели ежегодно 12 миллионов долларов. Когда некоторое время назад американские представители хотели уточнить, как реализуется эта помощь, то оказалось, что и химические вещества, которые должны были разбрызгиваться, бесследно исчезли.

В Таиланде власти пытаются бороться с наркобизнесом. Бюро по борьбе с наркотиками возглавляет генерал Ч. Одмани. Время от времени армейские подразделения и полицейские совершают рейды для перехвата караванов с «белым ядом». В случае удачи их добычей становятся горы упаковок с красной маркировкой на китайском и английском языках. Это едва ли не самый опасный представитель семейства «белой смерти» — героин № 999.

Сожжение подобных трофеев происходит в торжественной обстановке в присутствии представителей прессы. Но, как признают сами руководители борьбы с наркобизнесом, их улов — лишь малая толика того, что производится в странах региона и доставляется контрабандным путем в различные уголки земного шара.

Все больше фактов свидетельствует о том, что таиландский преступный мир, который прежде довольствовался связями с бандами Гонконга и Сингапура, расширяет сферу своей деятельности. В конце 1988 года специальное подразделение бангкокской полиции задержало в центре столицы грузовую машину, в которой обнаружили несколько ящиков с наркотиками и большую партию огнестрельного оружия. Этот груз предназначался для пересылки в Японию тамошним гангстерам — якудза. Суммируя информацию, собранную за последнее время, полицейские власти Бангкока пришли к выводу о широком сотрудничестве таиландского и японского преступного мира.

Лавры у «золотого треугольника» как источника наркоотрав оспаривает Пакистан. До 1979 года, когда Зульфикар Али Бхутто был свергнут генералом Зия-уль-Хаком, в Пакистане, как свидетельствует газета «Таймс оф Индиа», не знали, что такое героин. Ныне специалисты в полицейских службах ряда европейских государств и Соединенных Штатов Америки полагают, что именно из Пакистана на мировой рынок попадает значительная часть героина. В самой же стране уже насчитывается, по самым приблизительным оценкам, не менее 650 тысяч человек, потребляющих этот сильнодействующий наркотик.

О «пакистанской сети» на Западе впервые узнали, когда в декабре 1983 года в аэропорту Осло был арестован молодой контрабандист Р. Куреши. Ему грозил 15-летний срок тюремного заключения. За готовность сотрудничать с полицией наказание было существенно уменьшено. Куреши рассказал о тех, кто руководит наркобизнесом у него на родине. Именно тогда в западной печати впервые появились имена пакистанцев Т. Батта и X. Хаснейна. Полицейские власти Норвегии передали своим пакистанским коллегам документальные данные, уличающие их обоих в организации контрабанды наркотиков.

Новейший боевой танк «Т-90», только что с испытательного полигона, двигался по улицам провинциального города в сопровождении вереницы автомашин с дымчатыми стеклами. Происходило все это в мирном уральском городе Нижнем Тагиле в августе 1993 года. В машинах — те, кто предпочитает не афишировать свою деятельность: представители криминальных группировок, к которым, по подсчету УВД города, относится каждый тысячный та-гильчанин. Танком управлял один из них, работник ТОО «Гонг» — фирмы, занимавшейся «упорядочением уличной торговли» и объединявшей в основном спортсменов-боксеров и единоборцев.

Производственное объединение «Уралвагонзавод» в Нижнем Тагиле выпускает танки. Испытания проходят на полигоне, который находится на выезде из города. Этим и воспользовались, готовясь к криминальной разборке, трое тагильчан. Суть конфликта: некий кооператив «Синтез» привез в Нижний Тагил фруктам и осмелился торговать ими, не уплатив «за торговое место» товариществу «Гонг». Препирательства длились два дня — с взаимными угрозами, драками, угоном автомобиля. Наконец, было назначено место и время встречи для полного выяснения отношений. Председатель кооператива «Синтез» чеченец С. Закриев, не в силах противопоставить «наездам» что-либо реальное, пообещал привезти «чеченскую мафию». Тогда та-гильчане и решили усилить свой отряд танком.

Угнать его оказалось несложно. Трое работников «Гонга», остановив на обочине дороги между полигоном и заводом «Жигули», прикинулись, что у них сломался двигатель. Водитель-испытатель выглянул из люка узнать, в чем дело, и осекся на полуслове: на башню быстренько взобрались двое парней, один из них — с гранатой. Уже через несколько минут на месте водителя был «гонговец» Ю. Власов, направивший машину сначала к офису своей фирмы, а затем к месту предполагаемой разборки. Из чувства солидарности туда подкатили к тому времени и члены других городских группировок, прибыли местные криминальные авторитеты. Все ждали «чеченскую мафию».

Просьба милиции вернуть танк хозяевам успеха не имела. «Да покажите мне этих чеченцев!» — требовал начальник криминальной милиции города И. Анискин. Слова его борцы с «чеченской мафией» истолковали превратно. На двух машинах они отправились искать чеченцев. И нашли: «Жигули» с четырьмя «лицами кавказской национальности». Сначала по кавказцам ударили автоматной очередью из одной машины, потом обстреляли из обреза. Двое пассажиров получили ранения.

У шашлычной Е. Исаев (как установило следствие и суд, именно он стрелял из автомата) увидел убегавшего «врага», и началась погоня. Для двадцатидвухлетнего М. Чапанова это были последние секунды жизни.

Позже выяснилось, что кроме национальности, ничто не связывало его ни с этим конфликтом, ни с «чеченской мафией». Случайная смерть.

Танк, не сделавший ни одного выстрела, вернули представителю «Уралвагонзавода». Кое-кто из первых лиц криминального мира в тот же день покинул город.

Администрация Дзержинского района, где разворачивались события, еще в 1992 году приняла постановление, согласно которому «Гонг» занимался «упорядочением» уличной торговли, проще говоря, собирал мзду, как верила администрация, в размере 50–70 рублей. Лишь из показаний потерпевших торговцев фруктами стало известно, что требовали с них много больше — от 100 до 120 тысяч рублей.

Трое второстепенных участников получили от года до трех лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора. Семеро — колонию общего режима (тринадцать, десять, восемь, пять лет).

Немалый шум вызвала афера, которую провернула руководитель частного предприятия «Аван» Антонина Атапина.

Она заключила с Ижевским механическим заводом контракт на вывоз за рубеж 4,5 тысячи спортивных пистолетов, по характеристикам ни в чем не уступающим боевым. Но вместо далеких стран «стволы» оказались в Грозном, а Атапина — под следствием.

Были еще «утечки» оружия, большие и малые. В 1995 году в Ижевске за хулиганство задержали рабочего оружейного завода. При осмотре квартиры дебошира заметили торчащие из под кровати автоматные приклады. Стражи порядка обнаружили дома у рабочего-оружейника целый склад: 18 «Калашниковых» без номеров и в заводской смазке, 31 магазин к ним, 8 штык-ножей, более тысячи патронов и готовую к работе оружейную мастерскую. Как выяснилось, рабочий по совместительству оказался торговцем продукции родного предприятия. Нес ее в массы. А сообщники у него были в режимной службе завода.

Одна из преступных групп торговцев оружием попала в поле зрения московской милиции в начале 1995 года. Вышли на сбытчиков, а дорожка потянулась в Ижевск. Туда срочно были командированы опытные сыщики. Чтобы установить состав группы и документально подтвердить ее преступную деятельность, потребовалось немало времени. И все же уголовное сообщество удалось «раскрутить» и привлечь его активных членов к ответственности. Изъято 154 ствола, более 15 тысяч боеприпасов, гранаты, десятки газовых пистолетов.

Почти одновременно с этой группой местные сыщики разоблачили еще одну преступную четверку. Дельцы от оружейного бизнеса занимались сборкой автоматов кустарным способом, а затем сбывали их бандитам. В ходе задержания и обысков оперативники обнаружили 21 автомат без заводских номеров, патроны, инструменты и детали к оружию.

Все подпольные производители и торговцы оружием оказались на скамье подсудимых…

В официальной британской «Энциклопедии убийц» и в сенсационных сообщениях международной печати он значился под именем Брайана Дональда Хьюма. Однако в материалах швейцарского суда присяжных, 1 октября 1959 года приговорившего его за убийство с целью ограбления и за нарушение паспортного закона к пожизненному заключению, находятся десять паспортов с фотографией одного и того же человека, но выписанных на имена: Брайана Дональда Хьюма, Дональда Брауна, Стивена Берджа, Джона Станислава, Теренса Хьюма, Джона Лео Ли, Стивена Джона, Джона Бердса, Терри Хьюма, Дж. С. Джона Стивена Берда. Ни один из этих паспортов не являлся фальшивым или поддельным — все десять подлинные, скреплены печатью британских полицейских органов. И все выданы по указанию Интеллидженс сервис, английской секретной службы!

Но в истории криминалистики человек этот стал известен не благодаря агентурной деятельности, и поныне скрытой непроницаемым покровом тайны, а лишь из-за беспримерных по чудовищности обстоятельств одного ограбления и убийства, раскрытого в октябре 1949 года.

В шесть часов утра 21 октября на тенистом мелководье у южного побережья Англии сидел в лодке с удочкой сельскохозяйственный рабочий Синди Тиффен. Он, зацепил и втащил в лодку неизвестный предмет, оказавшийся туго набитым мешком, настолько тяжелым, что Тиффен, вытаскивая его, едва сам не свалился за борт.

Добравшись, наконец, до содержимого пакета, перевязанного веревками и зашитого в шерстяное одеяло, он пришел в ужас. На дне его лодки лежал мертвец, вернее, отвратительное изуродованное туловище мертвеца, без головы, без ног, неестественно плоское и широкое с множеством колотых ран на груди.

Местный врач, производя вскрытие, установил, что покойному было нанесено двадцать колотых ран в область грудной клетки, что у него переломаны все ребра, а внутренние органы буквально превращены в кашу, но он не сумел отличить прижизненные ранения от полученных со смертью. Он быстро, но ошибочно заключил, что смерть наступила именно в результате этих двадцати колотых ранений, после чего по трупу проехалась грузовая машина, а затем на лодке вывезли в открытое море.

Уже к концу первого дня на письменном столе суперинтенданта уголовного розыска Колина МакДугала, которому было поручено дело, лежали полезные исходные данные. Решающие указания для дальнейших действий содержались в протоколе вскрытия, составленном крупнейшими специалистами по судебной медицине. Найденный Сидни Тиффеном человек, утверждали они, погиб не от ножа и труп не побывал под грузовиком, и его не возили в море на лодке!

Посмертные переломы ребер и полное разрушение внутренних органов, как и вся необычная деформация трупа, заключили эксперты, последовали от падения с очень большой высоты.

Тело сбросили в море с высоты в несколько тысяч метров. Только этим можно объяснить подобную деформацию.

Так, был найден важнейший и, как уже вскоре выяснилось, решающий след в направлении которого надо было вести поиски. Убийца погрузил в самолет расчлененный и, скорее всего, упакованный в несколько свертков труп и затем сбросил свертки в море. В Англии, конечно, тысячи самолетов, но все же их несравненно меньше, чем грузовиков. Облегчало поиски и то, что вылет любого даже самого меленького летательного аппарата обязательно регистрируется на аэродроме.

Убитый был опознан по отпечаткам пальцев, имевшимся в картотеке Скотланд-ярда. Убитого звали Стэнли Сетти.

Мак-Дугал взял карточку дактилоскопического отдела и молча уставился на нее.

«Стэнли Поль Сетти» значилось там, а после обычных сведений о личности преступника стояли шесть записей о судимостях за торговлю на «черном рынке», автомобильные кражи, подделку документов, контрабанду. По диагонали карточку пересекала широкая красная полоса, в правом углу был сделан надрез, а над ним стояло несколько букв. Только посвященный мог по этим условным знакам понять, какое значение, несмотря на все его преступления, имел для полиции Стэнли Поль Сетти. Он был так называемым «ви-мэном», то есть полицейским осведомителем, за известную плату информирующим определенные отделы Скотланд-ярда о делах преступного мира.

Возвращая карточку Джемсону, суперинтендант только спросил:

— На кого он работал в последнее время?

— Главным образом на отдел по борьбе с «черным рынком». Но под конец от него было мало толку. Вероятно, он больше был занят заданиями секретной службы. Впрочем, это лишь предположение.

Несмотря на английское имя, убитый Стэнли Сетти не был подданным Великобритании. Он родился в Багдаде в 1905 году и, хотя ему было всего два года, когда родители привезли его в Англию, оставался иракским подданным. Скотланд-ярду о существовании Стэнли Сетти стало известно только после второй мировой войны, когда он, используя трудности послевоенных лет для различных темных сделок с фальшивыми талонами на бензин и крадеными автомобилями, сумел нажить порядочное состояние и сделаться «королем Уоррен-стрит».

Уоррен-стрит, расположенная между двумя станциями подземки в районе Сен-Панкрас, тогда играла ту же роль, что и известное по литературе Сохо: была центром преступного мира. Здесь, в многочисленных грязных трактирах и на задних дворах ремесленных мастерских, мелкие воришки, спекулянты и скупщики краденого обделывали свои темные делишки, нередко приводившие к грабежам и убийствам. Здесь, надувая людей, спекулировали всем, чего не хватало, что до сих пор еще распределялось по карточкам.

Стэнли Сетти, обретавшийся на одном из задних дворов под официальной вывеской «гаражи и прокат автомобилей», был здесь царьком «черного рынка». 4 октября 1949 года, около одиннадцати часов утра, Сетти, вызванный кем-то по телефону, сел в свой кремовый «ситроен» и поехал на Лейчестер-сквер. В банке он получил по чеку тысячу фунтов стерлингов — двести пятифунтовых кредиток с последовательно идущими номерами. На другое утро «ситроен» стоял на обычном месте во дворе гаража, вымытый и вычищенный так тщательно, что впоследствии комиссии по расследованию убийств не удалось обнаружить на полированных поверхностях даже короткого отпечатка пальцев. Только через шестнадцать дней после исчезновения Сетти был обнаружен его изуродованный труп у южного побережья Англии, зашитый в шерстяное одеяло и сброшенный в море с высоты нескольких тысяч метров.

Поначалу этим и исчерпывались сведения, добытые людьми Мак-Дугала. Но уже на следующий день сотрудникам, прочесывавшим расположенные вокруг Лондона аэродромы, посчастливилось напасть еще на один след. В Эльстри, на маленьком частном аэродроме, они впервые наткнулись на имя Брайана Дональда Хьюма, который 5 октября во второй половине дня взял напрокат двухместный спортивный самолет. Проверив права на вождение самолета, владелец аэродрома занес его фамилию в регистрационную книгу.

Тем временем лондонские газеты опубликовали номера кредиток, незадолго до смерти полученных Сетти в банке на Лейчестер-сквер. Вскоре в Скотланд-ярд явился водитель такси, выложил на стол Мак-Дугала пятифунтовую ассигнацию и сказал: «Здесь такой номер, какой был в газете.»

Затем он сообщил, что получил ассигнацию от человека, отвезенного им 6 октября из Лондона на аэродром в Саутс-энд.

— А багаж у него был? Большой, громоздкий сверток? — спросил Мак-Дугал.

Водитель ответил отрицательно:

— Ничего, кроме пальто, перекинутого через плечо.

Между тем независимо от этой информации сотрудники Скотланд-ярда на аэродроме в Саутс-энде вторично наткнулись на имя Дональда Хьюма и выяснили, что он приехал сюда на такси и взял на два часа напрокат спортивный самолет «устрица».

— Багажа у него не было, только пальто, — заверил владелец аэродрома.

Как раз в ту минуту в контору аэродрома заглянул монтер, заметивший полицейскую машину и охваченный любопытством.

— Он погрузил в самолет огромный сверток. Я еще сам помогал ему, такая это была тяжесть, — вмешался он в разговор.

Хозяин рассердился:

— Не выдумывай. У него было при себе только пальто…

Но молодой монтер, возможно обделенный чаевыми, упорно стоял на своем:

— Этот человек погрузил в самолет очень тяжелый пакет!

— Он приехал сюда без пакета, откуда же пакет мог вдруг взяться? — продолжал спорить владелец аэродрома.

— Он достал его из ангара. Пакет был спрятан там за старыми покрышками. Он сам потащил его к самолету и только когда я увидел, что ему одному не справиться, я подбежал и помог ему.

Адрес Дональда Хьюма владелец аэродрома без труда нашел в своих записях: Финчли-роуд, 620-Б.

Ранним утром, почти в тот самый час, когда три недели назад был найден труп Сетти, сыщики оцепили дом номер 620-Б на Финчли-роуд. Суперинтендант Мак-Дугал и старший инспектор Джон Джемсон только вдвоем направились к дому, но у входа на миг остановились. Джемсон окинул взглядом добротный кирпичный дом с лепными украшениями по фасаду и невольно покачал головой. Казалось невероятным, что в таком мирном доме, внушающем мысль об уюте, живет мерзкий убийца.

В Англии закон разрешает полиции производить аресты только от 6 часов 00 минут до 22 часов 00 минут. В одну минуту седьмого оба криминалиста стояли на лестничной площадке перед дверью с табличкой: «Хьюм.» Дверь отворила только на третий звонок молодая красивая женщина.

Дональд Хьюм спал еще крепким сном, и МакДугалу пришлось его разбудить.

— Оденьтесь и следуйте за нами. Вы арестованы по подозрению в убийстве! — сказал суперинтендант с полным пренебрежением к изысканным церемониям, какими положено в Англии обставлять арест.

Дональд Хьюм не был особенно удивлен. Неторопливо вылезая из пижамы и натягивая брюки, он подавил зевок и сказал:

— Собственно говоря, я привык перед завтраком принимать ванну, но если вы так спешите, я могу разок без этого обойтись. Так или иначе я скоро вернусь.

Когда его жена внезапно разрыдалась, он с полным хладнокровием успокоил ее:

— Не тревожься, Синтия. Через час я снова буду дома. Им ведь необходимо допросить всех, кто знал Сетти.

Изумленный Мак-Дугал насторожился:

— Значит, вы признаете, что имели отношение к Сетти?

— Разумеется. Деловое. Разве вы этого не знаете? — иронически спросил он, натягивая твидовый пиджак.

Руководитель комиссии по расследованию убийств на миг онемел, ему стало не по себе:

— Тогда я должен предупредить вас, что все сказанное вами об этом деле может быть обращено против вас и что вы не обязаны давать показаний.

В среду 18 января 1950 года, меньше чем через три месяца после ареста Хьюма, в первом зале знаменитого лондонского уголовного суда началось слушание этого сенсационного дела. Сенсационного прежде всего потому, что на предварительном следствии Хьюм вопреки доказательствам, по всей видимости неопровержимым, упорно отрицал свою вину в убийстве и ограблении полицейского осведомителя и агента секретной службы Стэнли Сетти. С плохо скрытой издевкой он заявлял:

— Возможно, я действительно сбросил с самолета в море три свертка. Допускаю даже, что в них находился расчлененный труп Сетти. Но как вы намерены доказать это, инспектор? А если бы и доказали, то в чем могли бы меня обвинить? В незаконном сокрытии расчлененного трупа? За это полагается штраф в несколько сот фунтов, ну в худшем случае несколько недель тюрьмы!

Сэр Стэнли Вуд, обвинитель, с достоинством произнес следующее:

— Уважаемые дамы и господа присяжные! Сотрудники полиции, выполняя свой служебный долг, установили, что человек, сидящий перед вами на скамье подсудимых, 4 октября прошлого года заманил при помощи телефонного звонка в свою квартиру на Финчли-роуд торговца автомобилями Стэнли Сетт и затем убил его, нанеся ему двадцать ударов кинжалом, 5 и 6 октября он на спортивном самолете вывез и сбросил в открытое море три свертка с частями расчлененного трупа, чтобы таким путем навсегда уничтожить следы чудовищного злодеяния, целью которого было завладеть тысячей фунтов стерлингов, имевшихся, как ему было известно, у жертвы.

Хьюм, во время речи королевского прокурора беззастенчиво разглядывавший разряженных девиц из первых рядов, нагнулся к своему защитнику Фрэнсису Леви и, тронув его за плечо, прошептал на ухо несколько слов.

Молодой адвокат послушно поднялся и почтительно обратился к судье:

— Прошу прощения, ваша честь, но я вынужден заявить протест против подобных высказываний уважаемого господина прокурора. Ничто из того, о чем он говорил, не только не доказано, но и не было пока предметом судебного разбирательства.

Судья, смущенно кашлянув, тихим голосом объявил:

— Протест принят. Присяжным надлежит вычеркнуть из памяти все сказанное королевским прокурором.

Королевский прокурор Вуд, которого судья уже предупредил, что за недостаточностью улик намерен отвести обвинение в убийстве, поставил Хьюму хитрую ловушку с целью не допустить по крайней мере полного оправдания подсудимого, что для обвинения было бы позором. Мягким, почти отеческим тоном прокурор обратился к Хьюму:

— Мистер Хьюм, обвинительная власть озабочена лишь поисками истины. Достопочтенные присяжные должны быть избавлены от тягостных для их совести сомнений. Сделайте же и вы со своей стороны все возможное. Дайте нам правдивое объяснение вашик поступков, помогите во всем разобраться. Скажите честно и откровенно, как когда-нибудь придется сказать перед богом, этим высшим судьей, для чего вы взяли с собой в самолет этот сверток и куда его доставили. Если при этом окажется, что ваше участие в исследуемом здесь преступлении было меньше, чем до сих пор предполагалось, я, ни минуты не колеблясь, откажусь от обвинения в убийстве. Встаньте же на свидетельское место, положите руку на Библию и скажите нам правду!

После короткого совещания с защитником Дональд Хьюм выразил готовность дать под присягой свидетельские показания. А затем, заняв свидетельское место и держа руку на Библии, поведал затаившим дыхание присяжным самую бессовестную ложь. Со слезами на глазах и дрожью в голосе он рассказал, что трое гангстеров пригрозили похитить труп убитого и расчлененного ими Сетти. Когда же прокурор спросил, как зовут этих убийц и где их искать, он с самым невинным видом заявил:

— Ваша честь, разве вы при подобных обстоятельствах оставили бы свою визитную карточку?

В ответ на требование описать по крайней мере наружность неизвестных он с неподражаемой дерзостью обрисовал мужчин, прекрасно ему знакомых: суперинтенданта Мак-Дугала, старшего инспектора Джемсона и еще одного сотрудника Скотланд-ярда, который протоколировал его показания на допросах в полиции. Впрочем об этой наглой выходке узнали лишь много позже, когда он сам публично рассказал о ней.

Пока же «покаяние» Хьюма перед судом привело к тому, что королевский прокурор сэр Стэнли Вуд отказался от обвинения в убийстве и потребовал для подсудимого наказания только за сокрытие расчлененного трупа и за махинации с фальшивыми талонами на бензин, самогоном и краденными автомашинами на «черном рынке».

Двумя часами позже был объявлен вердикт присяжных: «Виноват по всем пунктам обвинения».

Лишь после этого судья, как предписывает английский закон, вынес приговор:

— Штраф в двести фунтов за нелегальное сокрытие расчлененного трупа, 12 лет каторжных работ за незаконные махинации с фальшивыми талонами на бензин, крадеными автомобилями и самогоном.

Дональд Хьюм провел в каторжной тюрьме восемь лет, после чего за хорошее поведение был досрочно освобожден. Ныне известно, что его помилование было вызвано вмешательством английской секретной службы, которой снова понадобились его услуги.

Едва лишь 2 февраля 1958 года массивные железные ворота каторжной тюрьмы раскрылись, чтобы выпустить его на свободу, он сознался в убийстве Стэнли Сетти и в том, как он ловко провел полицию и суд Англии. Свое признание он сделал не в полиции и не перед новым составом суда, а для «Санди пикчериэл» — самой популярной в Англии воскресной газеты, выходящей тиражом 5700 тысяч экземпляров.

Этот скандальный авторепортаж, печатавшийся с продолжениями, хотя и вызвал у публики большой интерес, тем не менее чрезвычайно шокировал ее. По действующему уголовному законодательству Хьюм мог безнаказанно делать свое «признание», да еще наживаться на нем, так как в Англии ни один человек не может быть вторично привлечен к суду за преступление, судебное решение по которому однажды уже состоялось.

Вскоре Дональд Хьюм был снабжен паспортом на имя Дональда Брауна и в качестве пилота-испытателя одного из канадских авиационных заводов получил возможность летать над всем миром. А за паспортом на имя Дональда Брауна последовало восемь других паспортов, обеспечивающих их владельцу свободу передвижения.

Единственной причиной того, что уже через год «испытательные» полеты Дональда Хьюма прекратились и что вся эта история стала достоянием общественности, послужило следующее. Во время одной из поездок в Швейцарию Хьюм безумно влюбился в некую Труди Зоммер и захотел на ней жениться. Но какая молодая красивая девушка согласится стать женой человека, который только и делает, что летает по всему свету, а в далекий Цюрих шлет лишь заверения в любви на почтовых открытках с видами разных стран? И Труди Зоммер, естественно, стала настаивать, чтобы ее будущий супруг, известный ей под именем Стивена Берда, переменил работу. Стивен, он же Дональд, видимо покорившись требованиям невесты, осел в ее цюрихском парикмахерском салоне.

О предстоящей свадьбе было сделано официальное оглашение, и все шло к тому, что убийце, автомобильному вору, спекулянту и агенту секретной службы предстояло превратиться в добропорядочного швейцарского бюргера. Однако, к его огорчению, Интеллидженс сервис не обеспечила его пенсией. А Дональд Хьюм, первая жена которого развелась с ним, пока он сидел в тюрьме, не хотел довольствоваться скромным доходом от парикмахерской и занялся новым преступным промыслом. Он сделался грабителем банков. 30 января 1959 года он осуществил нападение на цюрихский Промышленный банк, выстрелом в живот ранил кассира Вальтера Шенкеля и намеревался похитить деньги, однако из-за поднятой тревоги вынужден был бежать с ничтожной добычей в двести франков. Он застрелил попытавшегося схватить его водителя такси Артура Маага и был задержан одним смельчаком, когда пистолет дал осечку.

Поскольку смертная казнь в Швейцарии отменена, убийце и грабителю вновь удалось избежать виселицы. Дональд Хьюм был приговорен к пожизненному заключению в каторжной тюрьме.

Семь лет подряд казалось, что остаток жизни Дональд Хьюм проведет за решеткой. Однако английская секретная служба снова подоспела на выручку своему, как видно, незаменимому агенту. В начале ноября 1966 года Дональд Хьюм был передан английским властям в обмен на шпионку, разыскиваемую швейцарскими органами безопасности. Этой шпионкой оказалась Труди Зоммер!

О том, как готовятся кадры «псов войны» в школах наемных убийц, весьма красочно рассказал на страницах «Уолл-стрит джорнэл» некий Тимоти Смит, сам обучавшийся в одной из таких «частных» школ (разумеется, все это изображается как частная предпринимательская деятельность свободных граждан).

Его рассказ начинается так.

«Сегодня я хочу, — говорит Фрэнк Кэмпер, — поговорить с вами об удалении ушей». Стоя в окружении своих покрытых ссадинами и перевязанных учеников, Кэмпер демонстрирует удар, захват и поворот вниз — рекомендуемый метод отделения уха от его хозяина в момент схватки. «Когда оно окажется у вас в руках, человек этому не поверит, — говорит Кэмпер. — Поэтому отступите на шаг и покажите ему ухо». Это один из наиболее мягких приемов, которым обучают здесь, в лесах Алабамы».

Кто такой Кэмпер? Как и Поузи, он участник «грязной войны» во Вьетнаме, основавший свою школу «псов войны» в 1981 году под названием «Ассоциация наемников». Тимоти Смит, как он сам говорит, прошел в этой школе курс обучения тому, «как убивать людей при помощи палок, рук, ног, ножей, веревки и всех видов огнестрельного оружия. Кроме того, — продолжает он, в программу обучения входили засады, патрулирование, спуск по веревке, маскировка, установка мини-ловушек и специальный предрассветный семинар по пыткам.

«Обучение поставлено так, — рассказывает Тимоти Смит, — чтобы будущий наемник дошел «до состояния озверения»: с помощью голода, усталости, слезоточивого газа и боевых патронов Кэмпер в течение недели может заставить группу достаточно подходящих людей дубасить друг друга по голове».

Не все выдерживают такую нагрузку. Некоторые «разочаровываются», когда им приказывают построиться в две шеренги и бить ногами в пах стоящего напротив человека настолько сильно, чтобы «оторвать его от земли». Другим не нравится «охота на индейку», когда «ученики» бредут по пояс в воде через реку Уорриор, а по ним их коллеги по учебе стреляют боевыми патронами из автоматического оружия.

«Разочаровавшихся» наказывают, подвергая их пытке.

Некоего Гудини из Куинса инструкторы из школы Кэмпера зверски избили, раздели его догола, привязали к дереву и разожгли под ногами у него костер. Остальным приказали образовать плотный круг и стоять «на страже», не обращая внимания на вопли Гудини.

«Пытка устраивается для того, чтобы вселить ужас, — поясняет Кэмпер. — Иначе все превращается в игру. А мы не играем. Это более чем серьезно».

Как сообщала нам газета «Уолл-стрит джор-нэл», интересы этого руководителя школы «псов войны» многообразны: ранее он был «коммерческим художником», потом механиком команды автогонщиков в Джесконвилле, штат Флорида, но… «его первая любовь — война». Он опубликовал два «сенсационных», по оценке этой газеты, романа, прославляющих деятельность наемников. Сам он, по его собственным словам, действовал как наемник в Саудовской Аравии, Гватемале, Сальвадоре и других странах, а также «занимался сбором разведывательных данных для правительственных органов США».

За обучение искусству убийств и пыток Кэмпер взимает со своих питомцев солидную плату: 275 долларов в неделю. Когда курс обучения заканчивается, выдрессированные в школе Кэмпера «псы войны» поступают в распоряжение тех, кто ведет необъявленные войны. В наиболее важных операциях вместе со своими воспитанниками участвует и сам Кэмпер.

Осенью 1985 года он со своей командой оказался в Центральной Америке. Заботясь о своей рекламе (реклама — двигатель торговли! — такова заповедь бизнеса), Фрэнк Кэмпер дал интервью японскому журналу «Сюкан посюто», из которого явствует, что он вместе с группой в составе 60 диверсантов находится в Никарагуа, куда эта группа была заброшена по тайным каналам в соответствии с заданием ЦРУ для организации там серии террористических актов.

А вот еще одно красочное описание школы наемных убийц из итальянского журнала «Эуро-пео», специальный корреспондент которого Альберто Негрин посетил лагерь военизированной организации, именуемой «Кобры», находящейся в самом центре американского Юга, примерно в 200 километрах от Атланты, столицы штата Джорджия.

Организация «Кобры» выполняет, как пишет Не-грин, самые разнообразные заказы — от вооруженных операций в Латинской Америке до «полицейских акций», совершаемых по поручению крупных транснациональных корпораций. Руководит ей некий Митч Уэрбелл, которого корреспондент именует «опасным и загадочным бывшим офицером американской армии, замешанным в десятках грязных дел». Получить согласие на интервью у него — «человека недоверчивого и агрессивного», — пишет Альберто Негрин было не так легко, но он все же этого добился. И вот что после этого он напечатал в журнале «Эуропео»:

«После долгого пути мы наконец прибыли на место: калитка, над которой развевается американский флаг и второй флаг с двумя змеями — черной и желтой и надписью «Кобры». Мы у входа в царство Уэрбелл а.

Вся зона ограждена колючей проволокой, металлическая калитка наглухо закрыта. Мы сообщаем о нашем прибытии по видеопереговорному устройству, и калитка открывается перед нами. В глубине аллеи — большой особняк в неоклассическом стиле.

Митч Уэрбелл — плотный, коренастый человек; на нем военный мундир и красный берет подразделений специального назначения; на груди — несколько орденов, во рту — всегда зажженная сигара. Он принимает нас в комнате, стены которой увешаны кинжалами, саблями, копьями, винтовками и пистолетами: настоящий военный музей.

После беседы мы осмотрели лагерь. Его общая площадь — 50 гектаров. Здесь представлены все ландшафты — джунгли, ручейки, песчаные дюны. Из кустарника вдруг выскочила группа людей в мундирах; вооруженные автоматами и кинжалами, они имитируют засаду. Неподалеку упражняются в стрельбе из винтовок с оптическим прицелом, а рядом с нами проезжают джипы с «солдатами» на борту. В общем, самая настоящая «военная база», где можно увидеть даже женщин и пожилых мужчин в стальных шлемах и боевых комбинезонах.

Несколько инструкторов не позволили себя сфотографировать. Так же поступил и один «курсант» из Южной Америки, который даже пригрозил нам пистолетом. Несмотря на такую секретность, нам удалось выяснить, что «тариф» за грязную работу, за границей — 4000 долларов в день для каждого участника операции (транспортные расходы оплачиваются отдельно).»

И далее следует текст беседы корреспондента «Эуропео» с руководителем этой базы:

Вопрос: Здесь вы руководите школой. Чему вы учите?

Ответ: Многому, наши курсы существуют для того, чтобы защитить Америку и американский народ, чтобы защитить тех, кто борется за подлинную Америку и кто хочет защитить себя самих и свои семьи в случае возникновения чрезвычайной ситуации.

Вопрос: Какого рода чрезвычайных ситуаций? Ответ: Например, нападение террористов.

Вопрос: Вы поддерживаете отношения с секретными службами?

Ответ: Конечно.

Вопрос: Во всем мире или только в Соединенных Штатах?

Ответ: Во всем мире, за исключением коммунистических стран, где мы никогда не работаем. Но мы всегда знаем, что происходит во всех других странах. Так, например, мы действуем в тесном контакте с итальянской секретной службой.

Вопрос: А с американской?

Ответ: Конечно.

Вопрос: Вы занимаетесь политикой?

Ответ: Нет, я не политик, я военный. Я никогда не голосовал…

Вопрос: В каком мире вам хотелось бы жить?

Ответ: Единственный мир, который меня интересует, — это моя страна — Соединенные Штаты. Остальные страны для меня ничего не значат, если только они не будут равняться на нас, на нашу политику, на наше мировоззрение. В общем, я считаю, что, поскольку Соединенные Штаты — это самая сильная страна, они должны управлять миром, а не предоставлять это делать другим.

Вопрос: Считаете ли вы, что транснациональные компании могут вести борьбу против террористов лучше, чем правительства?

Ответ: Нет, я считаю, что эту задачу следовало бы предоставить правительствам. Гораздо легче платить политикам за то, чтобы они защищали интересы транснациональных компаний. Например, что значат 100 000 долларов, заплаченных нечестному правителю для того, чтобы он не передавал информацию террористам?

Вопрос: Г-н Уэрбелл, вы богаты?

Ответ: Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

Вопрос: Скажите по крайней мере, сколько вы зарабатываете своей деятельностью или какую сумму налогов вы платите в год…

Ответ: Я могу сказать лишь, что мой доход, облагаемый налогом, значительный, но цифру назвать не могу. Ее не знает даже моя жена.

Вопрос: Сколько получает инструктор в вашей организации?

Ответ: Я не хочу говорить о деньгах. Кроме того, я не хочу, чтобы мои люди обвиняли меня в том, что я разглашаю их денежные дела. Скажем так: им платят очень хорошо. Каждый из них — очень опытный специалист, потому что участвовал в какой-то войне — во Вьетнаме, в Камбодже, в ЮАР, в Родезии.

Он лишь вскользь рассказал о том, как был выполнен заказ корпорации «Кока-кола», которая опасалась, что ее отделение в Аргентине может оказаться под угрозой в обстановке напряженной внутриполитической войны, которая там разыгралась. «Мы бросили в воды Ла-Платы парочку трупов потенциальных террористов. Я убежден, что с ними нужно обращаться именно так, их нужно убивать!» — заявил майор Уэрбелл.

— Этот рецепт подходит для всех стран и для всех ситуаций? — осторожно осведомился корреспондент.

— Конечно, — отвечал майор, — хотя я понимаю, что, говоря такие вещи, не завоюешь популярность в некоторых кругах…

Дикий скандал на сексуальной почве, потрясший всю страну и наверняка заставивший многих почтенных служителей науки обзавестись кожаными трусами с мощным замком, разразился в Израиле. Сигналом для начала массовых волнений среди местных феминисток стало возбуждение уголовного дела против 19-летней студентки из Болгарии Все-лизаны Топашевой, приехавшей в Тель-Авив на стажировку в школу известного офтальмолога Лоте Назера. Неделю назад юная болгарка с треском провалилась на зачете у профессора. Дождавшись, когда расправившийся еще с десятком студентов довольный г-н Назер направился к выходу, глотающая слезы студентка тихо последовала за ним и настигла профессора на автостоянке, когда тот уже уселся в свой «Мерседес» и включил зажигание. «Доктор, а может быть, вы девственник? Вы, наверное, потому и злитесь на всех?» Пока покрасневший от смущения мужчина размышлял над ответом, разбушевавшаяся студентка распахнула дверцу машины и вспрыгнула к нему на колени. Попытки педагога выкинуть ее из автомобиля наткнулись на яростное сопротивление: в тот момент, когда прославленному офтальмологу почти удалось вытолкнуть обнаглевшую студентку на улицу, девица случайно нажала педаль газа. Взревев, машина ринулась вперед и, сбивая прохожих, уличных торговцев, мусорные баки, выскочила на тротуар. «Они чуть ли не всю улицу разворотили! — сообщил редактор крупнейшей в Тель-Авиве русскоязычной газеты «Вести», занимавшейся расследованием скандала, Борис Ентин. — Пока машина мчалась по дороге, девушке удалось разорвать профессору ширинку на брюках и стащить с себя платье». В конце концов «Мерседес» врезался в небольшой автобус и вылетел на проезжую часть, задев еще несколько автомобилей. Прибежавшим на место происшествия полицейским с большим трудом удалось отодрать болгарку от офтальмолога. Надо сказать, что, когда их выволокли на улицу, окружающим представилось странное зрелище. Солидный пожилой мужчина с залысинами стоял посреди улицы со спущенными штанами и слезно умолял стражей порядка оградить его от посягательств со стороны девушки, на которой были только туфельки. В участке выяснилось, что «лихие наездники» серьезно пострадали. «У нее была свернута челюсть, — сообщила сотрудница департамента управления полиции израильской столицы Марта Бранопольнич. — А у него был сильно травмирован очень важный для мужчины орган. Девушке предоставили бесплатного адвоката, который потребовал завести на профессора уголовное дело за попытку изнасилования. Однако очень скоро выяснилось, что судить то надо именно девушку. Профессору, кстати, возможно, предстоит серьезнейшая операция — дама пыталась «вдохнуть жизнь» в бесчувственный орган такими зверскими способами, что чуть не оторвала его». Как стало известно, Вселизана в настоящее время находится под стражей в одной из самых строгих тюрем страны, пользуясь дикой популярностью среди соседей по камере, хотя в остальном ей не позавидуешь: сотрудница посольства Болгарии в РФ Димитрина Георгиева поведала нам, что правительство ее страны вытаскивать соплеменницу из заточения не собирается. «Она, по-моему, извращенка! — возмущалась г-жа Георгиева. — Мужик-то ведь уже совсем старый — чего она от него хотела?! Теперь Вселизана должна сама выпутываться. Как она это сделает — ее личное дело».

Между прочим, прославившийся на весь мир профессор сейчас вынужден скрываться от разъяренных феминисток. Своим адвокатом он выбрал 70-летнюю мадам (очевидно, уверенным в своей безопасности он может быть только рядом со старушкой), которая ранее специализировалась на защите прав изнасилованных женщин.

Избиения на допросах в милицейских застенках — ни для кого не секрет. С фактами выбивания «нужных» показаний из задержанных почти свыклись. Однако то, что сделали со своим «клиентом» двое оперативников Солнечногорского ОВД, выходит за рамки обычной жестокости. Извращенные, безумные истязания довели подозреваемого до могилы. Он скончался, так и не придя в сознание после милицейской камеры пыток.

В морозную ночь в приемное отделение Солнечногорской городской больницы двое человек в милицейской форме вволокли молодого парня без сознания и бросили его на каталку. Бригаде врачей, дежурившей в ту ночь в больнице, сотрудники правопорядка путано объяснили, что нашли-де его на улице и, по всей видимости, парень — жертва пьяной драки. На теле пострадавшего во множестве угадывались лиловые синяки, обширные кровоподтеки и ссадины — следы жестоких побоев. Кроме того, от него сильно пахло спиртным.

Давление у парня резко падало, пульс практически не прощупывался, поэтому его срочно решили отправить в реанимацию. Однако, несмотря на оперативные действия врачей, через некоторое время он не приходя в сознание скончался. Труп умершего, как и полагается, отправили в морг на вскрытие. Патологоанатом поначалу ничего примечательного в трупе не узрел, разве что смущал несколько великоватый для жилистого, худощавого в общем-то парня живот. Вскрыв же брюшную полость, видавший виды патологоанатом ахнул — а брюшной полости покойника в массах уже начавшей сгущаться крови, кала и разорванных тканей плавали три (!) бутылки из-под пепси-колы.

…Подозреваемых в убийстве парня, который после установления личности оказался жителем Солнечногорского района Сергеем Носовым (все фамилии в тексте изменены), нашли достаточно быстро, старая санитарка, дежурившая в больнице в ту ночь, обратила внимание на характерные рубцы на запястьях, которые обычно оставляют милицейские наручники. Кроме того, утверждения работников милиции, доставивших Носова в больницу, о том, что подобрали его на улице, подозрительно не состыковались с тем фактом, что одежда погибшего, якобы долго пролежавшего на земле, была совершенно чистой и даже не влажной. Поэтому подозрение сразу же пало на «спасителей» 29-летнего оперуполномоченного по борьбе с преступлениями против личности уголовного розыска Солнечногорского ОВД капитана Андрея Гуревича и сотрудника ГУВД Московской области младшего лейтенанта Станислава Малокина, который был откомандирован в Солнечногорск для помощи в расследовании совершенных здесь преступлений. Жертву и оперативника судьба связала самым прозаическим образом. Оперуполномоченный Гуревич расследовал дело об убийстве, свидетелем по которому проходил Носов. На Носова хотели «навесить» убийство, однако никаких веских доказательств его вины следствие не установило.

Дело с мертвой точки не сдвигалось, а «висяк», тем более в конце года, исполнительному капитану милиции Гуревичу был не нужен. Тогда Гуревич решил во что бы то ни стало выбить из Носова признание в убийстве. В ночь с 6 на 9 декабря Гуревич едет к Носову домой и, буквально вытащив его из теплой постели, привозит в Солнечногорский ОВД. Вместо того, чтобы посадить Носова в камеру, как положено по закону, капитан препроводил его в свой кабинет, где учинил задержанному «допрос с пристрастием».

Из материалов обвинительного заключения: «Принуждая Носова к даче показаний, Гуревич надел на Носова наручники, а затем неустановленным следствием предметом нанес три удара по голове и один — кулаком по лицу, причинив ушибленные раны в затылочной области и ссадину в области лица, относящиеся к легким телесным повреждениям, без кратковременного расстройства здоровья».

Однако даже эти издевательства не заставили свидетеля признаться в убийстве. Тогда Гуревич, не ожидавший от Носова такой строптивости, позвонил младшему лейтенанту Станиславу Малоки-ну и попросил его помочь в допросе Носова. Мало-кин на просьбу Гуревича живо откликается и приезжает в ОВД.

Как установило следствие, оба работника милиции посадили Носова в машину и отвезли в помещение расположенного недалеко частного магазина, в котором у Гуревича работали знакомые. Там-то оперативники дали себе волю «поработать» над Носовым, как выразился Гуревич на одном из допросов.

Из показаний Мал окина: «…Гуревич пристегнул Носова наручниками к батарее и стал его допрашивать. Носов толком ничего сказать не мог, потом я помню, что он обозвал нас «ментами погаными». Из-за этого я и Гуревич стали избивать Носова… Но Носов продолжал нас оскорблять… Я сел в кресло и заснул, чем занимался Гуревич, я не помню. Когда очнулся, то Носов лежал на полу без штанов. У него из заднего прохода сочилась кровь. Гуревич находился в комнате, он не спал».

Следствие установило, что Гуревич и Малокин ударили Носова по лицу, после чего заставили его выпить вместе с собой бутылку водки «Белый орел». Однако под действием алкоголя язык у Носова так и не развязался. Он упорно не хотел ни в чем признаваться, что еще больше озлобило Гуревича. Под рукой капитана оказался кусок кабеля, которым он начал жестоко избивать Носова. По заключению судебно-медицинской экспертизы, он нанес несчастному около 50 ударов в область поясницы и поверхности обоих бедер. Опьяненный кровью садист уже не просто истязал, а убивал свою жертву. Тем же кабелем милиционер принялся душить Носова. А затем…

Из материалов обвинительного заключения: «Во исполнение своего преступного умысла Гуревич через анальное отверстие затолкал Носову в прямую кишку три пустые стеклянные бутылки, емкостью 0,33 л каждая, и причинил два разрыва сфинктера (круговая мышца, замыкающая анальное отверстие), а также разрыв тазовой части прямой кишки, проникающей в брюшную полость, разрыв брыжейки (складка брюшины, прикрепляющая внутренние органы к стенкам полости тела) тонкого кишечника с кровоизлиянием в брюшную полость».

Малокин по этому поводу на допросах показал следующее (по материалам следствия): «Я сидел на стуле возле головы Носова, который лежал на спине. Гуревич раздвинул Носову ноги и стал засовывать тому в задний проход бутылку зеленого цвета. Сколько именно бутылок Гуревич засунул Носову в задний проход, я не знаю. Я видел, как тот это делал. Во время причинения телесных повреждений Носов кричал, стонал. На полу, где избивали Носова, было много крови. Я вытер кровь тряпкой и оставил ее в туалете».

После этой экзекуции Носов потерял сознание. Чтобы он не умер в помещении магазина, Гуревич и Малокин решили быстренько отвезти его в больницу — пусть там с ним разбираются врачи.

Впопыхах оперативники придумали абсолютно неправдоподобную версию о том, что Носов бежал от них, когда его пытались завести в помещение магазина. Потом, якобы, просидев несколько часов в магазине, они стали искать Носова и нашли его избитым около автостанции Солнечногорска. Эту версию Гуревич и Малокин упорно навязывали следователям на первых допросах. Впоследствии Малокин начал «раскалываться» и в конце поведал следственной группе обо всех обстоятельствах преступления.

Если судьба забросит вас в отдаленный московский район Солнцево, постарайтесь не заводить с местными жителями разговор о танцах. Реакция может быть неадекватной. Собеседник в лучшем случае осторожно закончит беседу и уберется восвояси, в худшем — побежит в милицию. Здесь еще слишком свежи воспоминания о кошмаре 1995 года. Именно тогда на дальней окраине столицы в одной из школ появился педагог Алексей Петрович Шустов.

Этот человек очень любит танцевать. В свое время он получил звание мастера спорта международного класса по спортивным танцам. Однако есть у Шустова и другое «хобби». Не так давно суд признал учителя виновным по 134 статье УК РФ (мужеложство) и приговорил к 4 годам лишения свободы. 178(!) эпизодов и 17 изнасилованных воспитанников в возрасте от 11 до 13 лет — таков страшный итог «работы» преступника на посту директора школы-студии спортивного танца.

Слухи о странных событиях в студии, которой руководил Шустов, дошли до правоохранительных органов примерно полтора года назад. Собственно, и событий как таковых не было. Просто в разговорах учеников порой проскакивали странные слова и выражения. Так, ерунда какая-то. Вроде бы Алексей Петрович… как бы помягче выразиться… одним словом, чересчур усердно занимается со своими подопечными. В том числе и на дому.

Вскоре информация о педагогических изысках Шустова просочилась во 2-й отдел Московского уголовного розыска. Однако поверить в нее, а тем более проверить сведения было очень трудно. Если в слухах содержалась хоть капля правды, ни один уважающий себя подросток не признался бы в ЭТОМ. К тому же несовершеннолетних можно допрашивать лишь в присутствии родителей, а кто же согласится рассказать о своих интимных взаимоотношениях со взрослым дядей при маме или папе.

Для начала сыщики организовали наблюдение за директором. Когда предположения переросли в уверенность, решили рискнуть. Из матерей возможных жертв насильника выбрали наиболее спокойную и посвятили ее в курс дела. Убеждать маму пришлось долго. Сначала несчастная женщина просто рассмеялась оперативникам в лицо. Затем был шок, истерика, страх… Мать умоляла сохранить все в тайне от отца («он у нас такой строгий»). В конце концов она согласилась попытаться вызвать сына на откровение в присутствии сотрудников милиции. Мальчишка все отрицал. Потом замолчал. А когда мама сказала, что ей уже известна правда, расплакался и признался.

Дальше — как будто прорвало плотину. Парень назвал имена других учеников, также приглянувшихся танцору. В течение каких-то двух часов ребята и их родители заполонили местное отделение милиции. Слезы, крики… Когда на столе выросла внушительная пачка заявлений, настало время пообщаться с «героем дня». Брать его нужно было тихо и быстро — не дай бог, узнает кто в школе.

За Шустовым приехали прямо во время занятий. Попросили закончить урок и проследовать в участок, чтобы ответить на несколько вопросов. Директор возражать не стал. Однако когда начался допрос, минут 40 стоял на своем: чушь, бред. Детей люблю, безусловно, на то я и учитель, но насиловать? Нет уж, увольте. Добили Шустова вполне невинные фотографии, взятые из домашних архивов ребят. Преступнику просто дали понять, что знают о нем практически все. Танцор взял тайм-аут на раздумья и ушел в камеру. Через некоторое время вернулся и сказал, что готов дать показания. Извращенец попросил об одном одолжении: съездить домой за «дипломатом». «Там у меня списки учеников. По ним легче будет вспоминать, когда, с кем…». Просьбу удовлетворили. Насильник привез список и стал вспоминать.

Алексей Петрович Шустов родился в 1965 году в Новосибирске в обычной семье. Рано приехал в столицу, где закончил техникум, и отправился служить в армию, в ракетные войска. Здесь и произошло то, что сломало в итоге жизнь и самому Шустову, и тем беднягам, кто попадался ему на пути. В части новобранца изнасиловал старослужащий. Был ли этот случай единичным, или же солдата «пользовали» все два года, преступник не признался. Однако сказал, что именно после армии стал чувствовать непреодолимую тягу к мужчинам. А затем и к мальчикам. Отслужив, Шустов ненадолго вернулся в Новосибирск, а потом вновь перебрался в Москву. Тбгда-то он и увлекся спортивными танцами. Побеждал во многих соревнованиях, получил звание мастера спорта международного класса. Чуть позже перевез в подмосковный город Видное родителей, женился.

Любимая супруга родила ему сына. И тут Шустов неожиданно оставляет большой спорт.

«Я всегда очень любил детей», — как заклинание повторял маньяк на допросах. Он действительно души не чаял в своем сыне и, закончив выступать, решил посвятить себя подрастающему поколению. У Шустова возникла идея создать детскую студию спортивного бального танца. Он без труда договорился с одной из средних школ о помещении, организовал рекламу, и дети охотно шли постигать технику вальса и рок-н-ролла за небольшую плату. Студий такого рода в Москве немного, а тут еще и руководитель — профессиональный танцор.

Несколько лет назад спортсмен снял квартиру в Солнцево (с семьей к тому времени он расстался) и перенес место работы поближе к дому, в одну из местных школ. Администрация и родители были без ума от молодого преподавателя. «Он такой любезный, предупредительный, талантливый. У него всегда порядок на занятиях. И дети его обожают», — в один голос восхищались педагоги. Слух об учителе-самородке пронесся по столице, и в школу бальных танцев везли мальчиков и девочек 1982–1988 годов рождения со всего города. Впрочем, свое дело Алексей Петрович действительно знал. Его подопечные не раз выезжали на соревнования за границу. Возвращались оттуда веселые, отдохнувшие, с медалями и… воспоминаниями о ночах, проведенных в одной постели с Шустовым.

Когда грянул гром, в школе долгое время отказывались верить. В первые дни отделение милиции засыпали коллективные послания учителей и родителей. «Верните Алексея Петровича!» — требовали они. Среди жалобщиков были даже… мамы и папы жертв педофила! Шустов умел расположить к себе взрослых ничуть не хуже, чем детей.

Невероятно, но факт: насильнику удавалось совмещать «приятное» с полезным в течение ДВУХ ЛЕТ. Днем он обучал детей премудростям танцев, а вечером и ночью предавался с ними любовным утехам. Ни в студии, ни в школе никто ничего не знал! При этом Шустов вовсе не был деспотом, не запугивал мальчишек. Он отлично изучил психологию 12-летнего пацана и знал: несчастный подросток скорее умрет, чем добровольно расскажет кому-то о том, что был изнасилован. И этот расчет оказался верным. Позднее, уже в разгар следствия, даже родители отзывали свои заявления и отказывались признавать сыновей жертвами маньяка, только чтобы избежать огласки. Не дойди информация до милицейских ушей — Алексей Петрович и по сей день воплощал бы свои сексуальные фантазии в жизнь при помощи детей.

Как же негодяй «очаровывал» учеников? Он не делил мальчиков на красивых и некрасивых. Извращенцу хотелось обладать всеми своими воспитанниками без исключения. Шустов просто не мыслил своей жизни без этого. Конечно, учитель не начинал «ухаживать» за детьми с первого же занятия. Поначалу он присматривался к ребятам, завоевывал авторитет… Легче было установить контакт со школьниками из неблагополучных семей: после занятии они не торопились домой, быстрее сходились с посторонними людьми.

Шустов под благовидным предлогом зазывал ребят к себе в гости. Он поил мальчишек чаем, угощал конфетами. Затем говорил, что неплохо бы принять душ после напряженных занятий. Иногда заходил в ванную вместе с ребятами. Подростки смущались, но не решались возражать учителю. После этого маньяк предлагал попробовать сделать то, чего никогда раньше не делал (как вариант — поиграть в необычную игру). Педагог обещал беднягам, что им будет сказочно хорошо. Кстати, Шустов никогда не насиловал одного ребенка в присутствии другого. Пока остальные ждали своей очереди на кухне, он приглашал одного из гостей в комнату, нашептывал что-то ласковое, укладывал голого мальчика на диван, прижимал к себе… Половые акты редко продолжались долго — нужно было успеть попробовать со всеми.

Ученики, естественно, осознавали весь ужас происходящего. Они попали в ловушку. Отказать милому, но настойчивому Алексею Петровичу невозможно, пожаловаться взрослым — и того хуже. Наиболее смышленые просто бросили танцевальную студию без объяснения причин. В семьях бушевали скандалы: ведь родители возлагали на кружок большие надежды, да и деньги заплачены. Но у ребят хватило духу расстаться с Шустовым навсегда.

Были и такие, кто остался в школе, но умудрялся избегать насильника. Им, правда, пришлось несладко. Директор, например, отказывался брать непокорных в заграничные турне… Но и эти «отказники» никому ничего не сказали.

Один парень как-то пришел к Шустову на традиционное чаепитие вместе с другими учениками. Когда дело дошло до постели, подросток испугался и убежал. Танцор не стал его удерживать. Но вскоре после вечерних занятий он отомстил — заперся с мальчишкой в раздевалке и изнасиловал.

А с постоянными «клиентами» произошло то, что должно было произойти по законам физиологии. Они начали… привыкать к роли любовников преподавателя. Ребята стали обмениваться между собой впечатлениями, сравнивать, с кем Шустов был особенно ласков. Образовалось даже нечто вроде очереди к Алексею Петровичу («я вчера был, сегодня твой черед» и т. д.). А один ученик из неблагополучной семьи некоторое время жил у директора студии и регулярно удовлетворял похотливые желания наставника.

Стенами квартиры Шустова дело не ограничилось. Преступник уединялся с детьми и во время поездок на соревнования. Однажды команда отправилась на поезде в другой город. В состав делегации вошли сам директор, несколько учеников и их родители. Мамы расположились в одном купе с девочками, директор, разумеется, с мальчиками. Ночью Шустов перебрался на полку к одному из своих любимцев, забрался под одеяло и в очередной раз изнасиловал подростка. А за стенкой в это время безмятежно спала ни о чем не подозревавшая мать ребенка.

Пожалуй, единственный мальчуган, с которым Шустов не пытался завязать неформальные отношения, — его собственный сын. «Тут совсем другое, это ведь мой ребенок», — говорил он на допросах. Кстати, Алексей Петрович не ограничивал себя интимной близостью с учениками. Были у педагога, как он утверждает, и легкие романы с женщинами. Впрочем, верится в это с трудом: по крайней мере, мальчики ни разу не видели рядом с Шустовым представительниц прекрасного пола.

Относительно будущего тех детей, кому довелось испытать на себе всю силу «любви» преподавателя, прогнозы самые мрачные. По мнению специалистов НИИ психиатрии, нормальные жизнерадостные мужчины из них уже вряд ли получатся. Одни могут заработать нервное расстройство, у других на всю жизнь отпадет охота заниматься сексом, третьи… Третьим, вероятно, подобные отношения успели понравиться, и они в недалеком будущем пополнят ряды гомосексуалистов (как это и произошло с Шустовым).

Примеров таких специфических отношений между педагогом и учениками в истории немало. В Древнем Риме и Древней Греции это даже поощрялось, учитель как бы передавал подрастающему поколению свои знания, энергию, мощь… И Шустов, увы, не единственный, кто решил вспомнить опыт предков. Не так давно психиатрам пришлось иметь дело с режиссером детских фильмов. Он с большей охотой обучал маленьких актеров мастерству не на сцене, а в постели. И мальчики даже не пытались сопротивляться!

«К сожалению, гомосексуализм среди людей искусства, и в частности танцоров, сейчас особенно в моде, — констатируют психиатры. — А подростков это даже привлекает. Красивый мужчина, талантливый педагог, приятный в общении человек… Дети невольно тянутся к нему. И одновременно хотят попробовать что-то новое, незнакомое».

Даже на суде и дети, и родители не скрывали своих симпатий к Шустову. А некоторые откровенно говорили, что… благодарны насильнику. Так, один мальчик до прихода в студию страдал тяжелым заболеванием, и врачи единодушно признали его калекой. Но подросток занялся танцами под руководством Алексея Петровича и вскоре пошел на поправку. Уже после того как вскрылись страшные подробности взаимоотношении ученика и учителя, родители ребенка выражали Шустову признательность.

В своем последнем слове танцор пожалел, что все так получилось. Он еще раз признался в любви к детям и выразил надежду, что студия по-прежнему будет работать, несмотря на его уход.

Максимум, что смогли позволить себе российские служители Фемиды по новому Уголовному кодексу, — осудить Шустова на четыре года. Ранее статья 121 — мужеложство — предусматривала лишение свободы на срок до 7 лет. В большинстве стран Европы и такое наказание считается слишком мягким. У нас же то, что творил в течение нескольких лет «учитель-самородок», вероятно, скоро и за преступление считать не будут. Так, увлекся преподаватель… С кем не бывает.

Судьба самого Шустова опасений не вызывает. В тюрьме такие люди, как он, незаменимы — у танцора сразу появится масса поклонников. А вот молодым папам и мамам, чьи сыновья скоро пойдут в школу, забывать Алексея Петровича не стоит. Ведь еще до конца века он выйдет на свободу. И, возможно, вновь захочет поделиться с детьми своим бесценным опытом.

P.S. Имя и фамилия преступника изменены.

В горах Таджикистана обнаружена секретная лаборатория сумасшедшего врача-садиста, проводившего кошмарные опыты над людьми.

Шокирующая история с леденящими кровь подробностями произошла в отдаленном горном районе Таджикистана. Жителями небольшого городка Шаймак, расположенного неподалеку от границы с Афганистаном, был схвачен психически ненормальный бывший врач «Скорой помощи» Душанбе, оборудовавший высоко в горах секретную лабораторию… по проведению генетических экспериментов над людьми. Задержанию доктора предшествовали загадочные события, которые начали твориться в окрестностях Шаймака начиная с середины февраля: у сельских жителей загадочным образом стали пропадать домашние животные. Кое-кто из местных людей утверждал, что видел странного, закутанного в длинные одеяния человека, появлявшегося в городе исключительно в вечернее или ночное время суток. При себе, как правило, чужак имел огромный, доверху забитый мешок. «Появление в наших краях незнакомого человека всех очень обеспокоило, — сообщил сотрудник МВД Таджикистана Рашид Ходжаев, — тем более что через несколько дней после того, как у Шаймака объявился непрошенный гость, почти все покалеченные животные исчезли и начали пропадать уже совершенно здоровые». Полностью же в состояние паники жители впали, когда из Шаймака вслед за животными стали бесследно исчезать и… люди. Менее чем за неделю при таинственных обстоятельствах прямо из своих домов пропало трое подростков — двое юно-’ шей и одна девушка. «Люди утверждали, что мы имеем дело не с бандитом, а с дьявольскими силами, спустившимися с гор, — рассказал сотрудник администрации Шаймака Ибрагим Наримов. — Поэтому пришлось образовать поисковые группы с участием представителей местного духовенства». Через двое суток после начала облавы на загадочного похитителя небольшая группа из жителей города и милиционеров совершенно случайно неподалеку от одного из самых глухих горных селений наткнулась на большую сторожку, из которой отчетливо слышался дикий вой. Взломав дверь, горожане увидели человека в окровавленном белом халате, пересчитывающего скользкими руками в резиновых перчатках… десятки собачьих глаз, лежащих перед ним в пластмассовом тазу. «Его тут же скрутили. В домике обнаружились и пропавшие подростки, и часть исчезнувших животных. Задержанным оказался 42-летний Игорь Кудихин, почти двадцать лет назад закончивший в Душанбе мединститут имени Авиценны, — рассказал г-н Ходжаев. — Нам он всем объяснил, что животные и люди ему понадобились для опытов по регенерации. Он якобы создал раствор, который позволяет восстанавливать отрубленные части тела». Даже пол в этом доме был насквозь пропитан кровью: в одной из комнат были свалены ампутированные лапы и хвосты, а среди гниющих останков лежали живые и уже умершие кошки и собаки. К кровоточащим ранам всех животных врач привязал емкости со своим «чудо-раствором». Для продолжения «гениальных», как он сам заявил, опытов ему понадобились люди. Трех своих молодых пленников жестокий экспериментатор держал в небольшом полуподвале и периодически подкармливал пловом из собачатины. Специально для того, чтобы подростки не слишком сильно сопротивлялись, врач подмешивал им в пищу легкое снотворное и наркотики. Девушке доктор-садист отрезал левое ухо, одному из юношей он выколол глаз, собравшись вживить ему… кошачий. Третьему подростку Кудихин, по собственному признанию, намеревался ампутировать пальцы на руке, но не успел. Медик регулярно навещал своих подопытных, осматривал их и измерял температуру. Секрет «чудес», как считал сумасшедший, был открыт ему во сне сатаной, поэтому периодически он, наводя ужас на пленников, читал «черные молитвы» по-латыни и приносил животных в жертву дьяволу. Уже в наручниках «доктор» с диким смехом призывал «повелителя» явиться, произнося заклинания: это очень напугало горожан, поначалу настроенных решительно, и спасло ему жизнь, так как перепуганный мулла сбежал, а без его участия люди не рискнули приближаться к «шайтану», доверив его транспортировку сотрудникам милиции. Пробывшие у него в плену дети уже доставлены домой и в ближайшее время будут переправлены в одну из клиник области: у них начались сильные психические отклонения от перенесенных страданий и передозировки наркотиков. Врачами-экспертами из Душанбе установлено в результате официальной экспертизы, что Кудихин болен шизофренией уже около трех лет. Будучи помещенным в тюрьму, он заявил следователю, что умеет проходить сквозь стены, а потому вскоре обязательно продолжит изучение своего «судьбоносного открытия».

Пока соратники товарища Анпилова в Москве зарабатывают денежки на «народное телевидение», сам Виктор Иванович тратит их весьма пикантным способом в Санкт-Петербурге. Совсем недавно он вместе с экс-жириновцем Марычевым был замечен в пафосном стриптиз-баре «Хали-Гали».

Посещение такого злачного места само по себе стоит недешево. Тем более для коммунистов, вечно выставляющих напоказ свою бедность. Джекпот в одной игре местного казино составляет 44 млн рублей. Не говоря уже о кухне и девочках, знаменитых на весь Питер.

Что же привело борца с угнетателями и проститутками в логово их тусовки? Может быть, рекомендация закадычного анпиловского друга товарища Марычева, который некогда шлялся по Госдуме, натянув пионерский галстук и резиновые груди? Или, может быть, сработала мужская солидарность с попавшим впросак экс-коммунистом-министром Ковалевым? Ан нет, как следует из видеозаписи, Виктор Иванович пришел в стриптиз, чтобы дать интервью о невозможности захоронения своего учителя Ильича. «Для нас он дорог!» — клятвенно заверял Анпилов практически на фоне танцующих девочек и рядом с картиной, изображающей подвыпившего Ленина. Плюс в коммунистическом лидере вдруг проснулся ревностный христианин. «Ленин захоронен по христианскому обычаю. Он лежит ниже уровня земли. У нас на Руси всегда так хоронили. Бабушка Лермонтова тоже так похоронена…», — вещал Виктор Иванович. А в это время проверенный товарищ Марычев поглощал еду и напитки, не забывая поглядывать на гордость заведения. Пробыв в общей сложности в «Хали-Гали» два часа и публично похвалив стриптиз с полным раздеванием, сладкая парочка удалилась. Уходя, Анпилов расписался и оставил на стене посетителей оптимистическую надпись: «А надо жить!»

Политическое значение таких вот прогулок товарища Анпилова трудно переоценить. Скоро год, как Виктор Иванович был исключен из рядов Российской коммунистической рабочей партии. Судя по постановлению пленума, уволили его за финансовые нарушения, вождизм, плохую кадровую политику и авантюрные планы, отвлекающие пролетариат от настоящей борьбы с режимом.

И теперь в то время, как РКРП организовывает забастовки и ведет работу с массами, в голове Анпилова родился еще один такой замысел. По задумкам организатора, в июле несколькими колоннами трудящиеся города-героя Тулы пройдут к столице с различными требованиями. Акция получила название «Поход на Москву!». Но Анпилов не Лебедь, и даже не Коржаков! Особой любовью у туляков не пользуется. По нашей информации, московские ан-пиловцы свозятся в «город оружейников» тайно, чтобы составить костяк «тульских рабочих». Но совершенно очевидно, что не все «рабочие» выдержат трудности путешествия. Пройти пешком 200 км по жаре сможет далеко не каждый пенсионер. А пенсионеры — основная боеспособная часть анпилов-ской армии.

В самом центре Москвы, в двух шагах от Кремля, между Охотным рядом и Георгиевским переулком, возвышаются два огромных дома. К их подножиям ежедневно съезжаются черные «Вольво», «Ауди», «Мерседесы» и серые «Волги» с государственными номерами. У парадных подъездов снуют государственные люди в черных и серых костюмах. Над крышами развеваются трехцветные государственные флаги. На фасадах написано: «Государственная дума».

Ее обитатели не пустят к себе посторонних. Люди думают, будто там творится священнодействие, депутаты и их помощники с утра до вечера пишут и принимают законы, размышляя о судьбах России. Но в стенах Государственной думы царят три кумира — деньги, вино и женщины.

Заниматься сексом в стенах Госдумы не так уж просто. В большинстве кабинетов диванов не предусмотрено, этим важным предметом мебели обладают лишь начальники управлений аппарата, председатели комитетов и некоторые их заместители. Комнаты отдыха со «спальными местами» — исключительная привилегия высшего руководства Думы и лидеров фракций. Проникнуть туда редко кому удается, так что приходится удовлетворяться рабочими столами и креслами. Но любовь не знает преград.

Несмотря на то, что в двух шагах от них — на углу Тверской возле «Метрополя», — находится всенародно известная панель с самыми лучшими и дорогостоящими московскими проститутками, завсегдатаи зданий на Охотном ряду предпочитают обходиться собственными кадрами. Дума славится красивыми женщинами, а по количеству обладательниц длинных ног и коротких юбок она даст сто очков вперед любому госучреждению.

Эти очаровательные особы встречаются почти повсеместно, но особенно велико их скопление в трех местах: в ресторане, где обедают депутаты, в кабинетах фракции Либерально-демократической партии (коей руководит Владимир Вольфович Жириновский) и в нескольких комнатах на третьем этаже старого здания, на дверях которых написано «Посторонним вход воспрещен». Тут расположен отдел автоматизированной подготовки стенограмм заседаний, а трудятся в нем несколько десятков весьма привлекательных юных особ.

Зарплата думских сотрудников не столь велика, но всегда имеется возможность подзаработать. Однажды мой коллега в стенах Думы меня спросил: знаю ли я, что один час добровольного секса стоит или бутылку хорошего армянского коньяка, или 50 долларов? Почему натурой чаще расплачиваются депутаты, а деньги девушки берут с экспертов, помощников и консультантов? Я не знал. И ответил вопросом: может, дело в том, что во втором случае риска гораздо больше; народный избранник — лицо неприкосновенное, к ответственности его не привлечь, а простые сотрудники могут попасть в лапы охраны, и за риск, как всегда, приходится платить?

Впрочем, риска не так уж и много. За три года работы Думы охрана вроде бы ни разу не смогла застать ни одну парочку «на месте прелюбодеяния». Или любовники всегда соблюдают великую осторожность, или делятся с надзирателями? Хотя, возможно, в этом нет никакой необходимости. Ведь любовью можно заниматься только в кабинетах, а запоры там весьма прочные. Да и происходят эти парламентские «свидания» не в пример обычной городской практике в дневное время, когда у охранников много других забот. Ночью же они в обязательном порядке обходят все этажи и имеют право войти практически во все помещения. Правда, депутат имеет такое же право не открывать дверь.

Однако то, что недоступно для глаз блюстителей порядка, не укрывается от местных сплетников и наблюдателей. Так, многие до сих пор обсуждают, как супруга одного народного избранника обнаружила своего полураздетого мужа на столе в объятиях его помощницы (у жены был собственный ключ от его служебного кабинета). Скандал удалось замять, и похотливый парламентарий даже был назначен высокопоставленным чиновником федерального уровня. А другой депутат, и поныне трудящийся на благо народа, был неоднократно замечен в том, что поздно вечером, в 10–11 часов, шел к своему кабинету в обществе прекрасной дамы (каждый раз — разной). Возможно, он работал с ними по ночам над законопроектами.

За три года таких случаев набралось немало. Любопытно, что в амурных делах подозревают прежде всего народных избранников из числа так называемых демократов или членов ЛДПР — партии Жириновского. Один из последних, бывший солист большого театра Александр Шипов, как правило, ходит по Думе в компании женщин, при этом я не стал бы уверять читателей, что они сильно напоминают тех, что стоят по ночам у дверей «Метрополя». Интересно, эти женщины — его избиратели?

Как известно, секс всегда соседствует со спиртным. И обитатели Думы потребляли, потребляют и будут потреблять его в не определенных нормами количествах. Впрочем, время от времени возникали определенные проблемы, и тут требуется рассказать краткую историю вопроса.

В первые два года, когда в парламенте председательствовал выходец из крестьян Иван Рыбкин, в думских буфетах категорически не допускалась продажа алкоголя. Иван Петрович не имел репутации трезвенника, и никогда не отказывался от рюмки-другой в узком кругу, но считал, что на трезвую голову законы принимаются лучше. Запреты на торговлю спиртным в буфетах снимались только на летнее время. И если вдруг на этот период приходилось внеочередное заседание, дело кончалось плохо: однажды бывший депутат Николай Лысенко подрался с другим депутатом, и они наставили синяков друг другу, в другой раз напился парламентский корреспондент, и его пришлось выносить на руках через ряды охраны. Но это были единичные инциденты.

Когда же спикером Думы был избран коммунист Геннадий Селезнев, известный сибарит и любитель хорошей водки, он снял преграды с пути алкоголя. Сказались и просьбы работников общепита: они терпели сплошные убытки, так как торговля сосисками и чаем прибыли не приносила, а убытки покрывались из госбюджета, то есть из кармана простых россиян. Селезнев позаботился о налогоплательщиках, стойки буфета стали ломиться от бутылок, доходы пошли в гору. Мало того, сам спикер заботился об ассортименте: после его визита в Ереван в буфете появились десятки сортов отборного армянского коньяка; после поездки в Хабаровск и Владивосток — на редкость вкусные и довольно крепкие (42–45 градусов) дальневосточные бальзамы и настойки. Они раскупались с потрясающей быстротой.

Продажа в разлив поначалу не допускалась, буфетчицы наливали только проверенным клиентам, коньяк шел под кодом «холодный кофе», водка — «минералка без пузырьков». Затем были отброшены и эти предосторожности, разливали всем и сколько угодно. Естественно, этим воспользовались и обитатели, и посетители здания на Охотном ряду. После шести часов вечера думский буфет стал напоминать среднего пошиба кабак: дым стоял столбом (курить в буфете никогда не разрешалось, но охрана смотрела на это сквозь пальцы), звучали тосты, водка лилась рекой, звучали непарламентские выражения и ненормативная лексика, трещали пейджеры и сотовые телефоны, за столиками восседали интересные девушки и молодые люди с квадратными бритыми головами и золотыми цепями, предъявлявшие робким пожарным красные книжечки — удостоверения помощника депутата или эксперта при комитете. Здесь назначались «стрелки», случались разборки, отдельные посетители попадали прямиком в милицейские участки. Надо сказать, что народные избранники почти не участвовали в этих оргиях, они, наверное, предпочитали выпивать у себя в кабинетах, и их посланцы закупали в буфете коньяк чуть ли не дюжинами бутылок. Подчиненные охотно брали пример с начальства. Приводило это к весьма неприятным поел едет-виям: сперва на крыше перехода между старым и новым зданием обнаружилось депутатское удостоверение, выроненное из окна, затем охранники несколько раз обнаружили ночью в кабинетах депутатских помощников и помощниц в невменяемом состоянии, наконец, кто-то сходил по большой нужде на диван в приемной одного из председателей комитетов.

Так продолжалось почти целый год. Дело запахло керосином, когда несколько человек, нетвердо стоящих на ногах, устроили то ли возню, то ли драку у самого входа в зал заседаний, причем тогда, когда шло полным ходом обсуждение поправок к какому-то очередному закону. Тут в дело вмешалось начальство. Заместитель председателя Думы Артур Чилингаров, курирующий хозяйственные вопросы, заявил с трибуны, что он прекратит это безобразие. Сам он при покупке спиртного замечен ни разу не был, правда, регулярно устраивал истинно кавказские застолья у себя в кабинете, но они проходили чинно и благородно.

Целый месяц вопрос обсуждался во фракциях, комитетах, подкомитетах и даже на Совете Думы. Дилемма была такова: запретить вообще или только лишь ограничить торговлю спиртным? Сошлись на втором варианте. Все вернулось на круги своя. Теперь коньяк, водку и шампанское в думском буфете больше не разливают. Обладатели собственных кабинетов могут спокойно выпивать за запертыми дверями. Остальные вынуждены ограничиваться пивом, так как, согласно одному из недавно принятых Думой законов, пиво не считается алкогольным напитком.

Для того, чтобы столько пить и активно зани-маться любовью, народным избранникам требуются немалые деньги. Где же они их берут?

Конечно, быть депутатом выгодно и вольготно. Их официальную зарплату недавно повысили до шести миллионов рублей; служебный транспорт всегда к их услугам; они отдыхают в лучших домах отдыха и санаториях, причем получают путевки с 80-процентной скидкой; каждый может арендовать за несколько миллионов рублей государственную дачу, обходящуюся обычным гражданам в несколько тысяч долларов; по всей России они ездят бесплатно; государство оплачивает им загранкомандировки.

Но почему-то значительное количество думских чиновников не желают жить на одну зарплату. И здание на Охотном ряду превратилось в большую посредническую контору. Бизнесом занимаются, как говорят, все кому не лень. Крупные предприниматели ведут в парламенте деловые переговоры. То и дело по коридорам ходят известные банкиры и не менее знаменитые авторитеты. Заключаются самые различные сделки. Имеются две группировки, поставившие на широкую ногу такое дело, как торговля удостоверениями помощника депутата. Одна книжечка стоит одну тысячу долларов. Торговля идет бойко, спрос опережает предложение. И, наконец, есть такие, о которых только говорят, но никому еще не предъявлено судебное обвинение. Досужие языки утверждают, что их больше всего. Они приторговывают поправками к законам, особенно к тем, что касаются бюджета, финансов, нефти или газа. И объясняют клиентам: нужная поправка, внесенная одним депутатом, вроде бы стоит не более «штуки баксов», поправка, подписанная груп-пой народных избранников, стоит гораздо больше, когда же за дело берется целая фракция, счет идет на десятки тысяч долларов.

Два года назад Дума должна была отменить Национальному фонду спорта льготы на ввоз табака и алкоголя, депутаты трижды за это проголосовали и трижды отменили собственное решение: по имеющимся сведениям из надежных источников, в перерывах между голосованием посланцы НФС ходили по кабинетам. Интересно, не с кейсами ли, полными американской валюты? И добились-таки своего. Это полмиллиона долларов? Или больше?

Бизнес стирает грани между людьми, правыми, демократами и коммунистами. И повсюду встречаются весьма колоритные фигуры.

О тамбовском авторитете Михаиле Глущенко и видном питерском фарцовщике прошлых лет Михаиле Монастырском, оказавшихся депутатами от фракции ЛДПРа, «М-Э» однажды уже писал. Среди сподвижников Жириновского больше всего бизнесменов средней руки, лихо подъезжающих к центральному входу на «БМВ» (любимая марка среди криминальной публики) и разгуливающих по парламенту в зеленых и малиновых пиджаках. Но они не так уж и одиноки в парламенте.

Между прочим, люди из Федеральной службы безопасности не раз сообщали, что в здании Думы бывает немало народу из преступного мира, причем не простых бандитов, а крупных авторитетов. Так как они приходят с визитами к депутатам, имеющим неприкосновенность, их невозможно ни задержать, ни арестовать.

Но в принципе не так уж все это мрачно: если депутаты Госдумы большую часть своего времени любят женщин, пьют вино и делают деньги — значит не так уж и далеки они от народа.

«Эта история содержит в себе все элементы русского романа — страсть, измену, интриги КГБ, которые разыгрываются на фоне истории России XX века. В ней есть даже неожиданный конец», — так начинает газета «Нью-Йорк таймс» свой рассказ о сенсационном литературном скандале, который разгорается вокруг биографии великого русского писателя Александра Солженицына. И хотя неожиданная концовка скорее в стиле новелл О’Генри, чем русского романа, читая об этом скандале, нельзя не воскликнуть словами Пушкина: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» Еще как пахнет!

ТАК О ЧЕМ ЖЕ идет речь? Английский писатель О. Томас сочинил биографию русского писателя Солженицына, в которой доминирует классический любовный треугольник — Солженицын и две его жены. Книга должна выйти в начале будущего года в солидном американском издательстве «Сейнт Мартине Пресс». Одновременно это издательство собиралось выпустить в свет и книгу сочинений самого Солженицына в переводах его «долголетних сотрудников». Но в апреле «долголетние сотрудники» отозвали книгу своих переводов. В качестве причины отзыва они называют «приказ семейства Солженицыных, которое разозлилось в связи с тем, что мистер Томас взял интервью у первой жены Солженицына Натальи Решетовской и собирался использовать фотографии, которые она ему дала, но которые, как считает мистер Солженицын, принадлежат ему».

В связи с этим редакторы «Сейнт Мартине Пресс» и Томас обвинили Солженицына в попытках осуществить цензуру в отношении их. Издательство и автор возмущаются тем, что цензура навязывается им со стороны «фигуры почти библейской моральной силы, которую на Западе считают символом свободы творчества». Нынешняя супруга Солженицына — Наталья Светлова, которая обычно выступает в качестве секретаря своего мужа, сообщила «Нью-Йорк таймс» из Москвы через переводчика, что «ни Солженицын, ни его литературный агент не получали никакой весточки от вышеупомянутого издательства. Что же касается цензуры, то просто трудно поверить, что подобный вопрос поднимает столь респектабельное издательство».

Однако один из переводчиков Солженицына — Алексис Климофф, профессор Вассарского колледжа, заявил, что он получил факс от госпожи Солженицыной с приказом остановить публикацию его книги. По словам мистера Климоффа, «Солженицын уверен, что его первая жена сотрудничала с КГБ в попытках остановить публикацию книги «Архипелаг ГУЛАГ». В телефонном разговоре с газетой Климофф, являющийся многолетним другом писателя, сказал также следующее: «Она (первая жена Солженицына) позволила КГБ отредактировать свои мемуары самым нелепым образом, чтобы дискредитировать Солженицына. Поэтому он считает, что биография, написанная Томасом, порочна». (Климофф отказался предоставить редакции газеты копию факса Солженицыной).

В свою очередь Томас, автор известного романа «Белый отель» и переводов из русской поэзии, сообщил редакции следующее. Лично он считает, что его книга «благожелательна» к Солженицыну, хотя последний отказался дать ему интервью для этой книги. «Я восхищаюсь его нынешними политическими воззрениями больше, чем многие другие, сказал Томас, — он имел возможность связаться со мной. Но несмотря на его благородный идеализм в отношении свободы творчества, создается впечатление, что он требует от «Сейнт Мартине» не публиковать мою книгу».

Книга Томаса основана на беседах автора со многими людьми, знающими Солженицына, на автобиографических произведениях самого писателя, на книге мемуаров Решетовской и других источниках, включая биографию Солженицына, написанную в 1984 году Майклом Скэммемом. В своей книге Томас приводит новые доказательства того, что Ре-шетовская сотрудничала с КГБ и «состояла в заговоре» против писателя. В книге рассказывается о малоизвестном факте попытки покушения на Солженицына, предпринятой советскими секретными службами. Это произошло в 1971 году. Агент КГБ уколол писателя ядовитой иглой в одной из церквей в Новочеркасске. Писатель тяжело заболел. Он испытывал «неимоверные муки, но выжил». (Этот эпизод до самого последнего времени не был известен на Западе. Упоминание о нем содержится в сносках к лишь недавно опубликованным мемуарам Солженицына).

В изложении «Нью-Йорк таймс» книга Томаса о Солженицыне чем-то напоминает политизированный пастернаковский «Доктор Живаго». Газета пишет, что «во многих отношениях удивительно обильная творческая продукция была бы просто невозможной без преданности его двух жен, которые печатали его тайные рукописи, ограждали его от посетителей, заботились о его питании». (В прямом переводе — «приносили ему пищу»). Томас описывает первую встречу Солженицына с Решетовской — талантливой студенткой-химичкой и пианисткой — в 1936 году в Ростовском университете. Решетов — ская пригласила его к себе домой и сыграла ему 14-й этюд Шопена. Звала она его Саней, а он ее Наташей. Поженились они в 1940 году. Томас пишет, что с самого начала их совместной жизни Саня считал эгоистичным «желание Наташи иметь детей». По словам Решетовской, он опасался, что дети «помешают его литературным амбициям». Поэтому их жизнь стала «благородной жертвой во славу его литературной карьеры». Через год после женитьбы Солженицын ушел на фронт. В письмах с фронта он писал о том, насколько якобы эгоистичной была любовь Наташи, которая представляла их «непрерывную совместную жизнь» как приобретение мебели, теплой квартиры, прием гостей и посещение театров. (Если судить о книге Томаса в изложении «Нью-Йорк таймс», то автор, по-видимому, довольно основательно черпает из мемуаров Решетовской «Саня», которые были опубликованы АПН в 1975 году).

После ареста Солженицына Наташа получила право писать ему лишь один раз в месяц и получать от него лишь два письма в год. Фактически из первых девяти лет супружеской жизни они провели вместе всего один год. Короткие встречи между ними, пишет Томас, «были заряжены отчаянием любви». Подобно другим обитателям ГУЛАГа, Солженицын убеждал свою жену разойтись с ним «и найти успокоение с другим мужчиной». И впрямь, в 1952 году у Наташи завелся любовник — некий Всеволод Сомов. Она разошлась с Солженицыным. Свой поступок она объяснила тем, что у Сомова, вдовца, было два сына, а ей хотелось утолить жажду материнства. (Солженицын считал, что в результате лечения от рака он потерял способность к деторождению). Наташа собиралась выйти замуж за Сомова, когда в 1956 году освобожденный Солженицын вернулся в Москву. Саня был худ, как сама смерть, а Наташа выглядела вполне округлой матроной. «Я была создана, чтобы любить тебя, но судьба решила иначе», — сказала она ему. Солженицын дал ей почитать любовные стихи, которые он посвящал ей, находясь в тюрьме и лагерях. Развод был аннулирован, и они вновь поженились.

Томас, видимо, следует за Решетовской и в рассказе о том, что слава вскружила голову писателю после публикации «Одного дня Ивана Денисовича». Он начал заводить романы с женщинами значительно моложе возрастом, чем он. А на протесты Наташи отвечал: «Ты помогла мне написать одну книгу. Разреши им помочь мне написать другие». (В 1968 году, году написания «В круге первом» и «Ракового корпуса», Солженицын познакомился со своей будущей второй женой, тоже Наташей, Светловой, «блестящим математиком», как пишет Томас). Ревнивой Решетовской писатель объяснял: «Прощу понять меня. В моих романах я описываю много женщин. Уж не думаешь ли ты, что я нахожу их за кухонным столом?» (Опять-таки со слов Решетовской).

Томас пишет, что когда Светлова забеременела, она тем не менее попросила Солженицына не бросать свою жену. Она, мол, уже в таком возрасте, когда трудно начинать новую жизнь, а Светлова может и сама воспитать своего ребенка. Далее, согласно мемуаристу, Решетовская, возомнившая себя героиней и действующая согласно сюжету «Анны Карениной», решила броситься под поезд, написав кровью прощальное письмо. Под поезд она, однако, не бросилась, но отравилась. Ее спасли. Томас пишет, что Светлова просила прощения у Решетовской за то, что «отняла у нее мужа».

После вторичного развода с Решетовской Солженицын продолжал материально поддерживать ее. Он оплатил, в частности, ее расходы, связанные с лечением рака груди. В прошлом году, когда болезнь вновь вернулась, Решетовскую посетила Светлова, которая принесла ей в подарок радиоприемник. «Она показала, что заботится обо мне. Она как человек лучше, чем ее муж», — сказала Решетовская Томасу. Он пишет, что сейчас состояние здоровья Решетовской ухудшается. Она живет в своей маленькой квартире, «окружена фотографиями и другими воспоминаниями о своем бывшем муже. Хотя он живет в нескольких остановках метро от нее, Солженицын не навещает свою бывшую жену и не поддерживает с ней никаких прямых контактов».

А теперь о неожиданной концовке. Работая над биографией Солженицына, под самый конец проводимых исследований, Томас обнаружил, что Решетовская все-таки вышла вторично замуж, но не за вдовца Всеволода Сомова, а за Константина Семенова, писателя-кегебешника, который помог ей написать и отредактировать «Саню», выпущенную Агентством печати «Новости» (АПН). Этот второй свой брак Решетовская держала в секрете. «Но правда ли это?» — вопрошает Томас в своей книге.

Он попросил их общую знакомую «тактично осведомиться» об этом у Решетовской. Когда вопрос о втором браке был «тактично» поставлен перед ней, ее «словно громом поразило». «Неужели об этом известно? Это был мой тайный брак. Это значит, что Саня будет… Как ужасно! Костя спас меня после того, как Саню выслали. У меня не было работы, не было ничего. Я никогда не была агентом КГБ, клянусь!» Завершая пассаж о неожиданной концовке, Томас несколько мелодраматично пишет: «Сфинксом был не Саня. Им была Решетовская. Она и История»…

Такая вот история. И, конечно же, я был не прав, вякнув вначале нечто об О`Генри. Такие истории, такие неожиданные концовки типично русские и советские.

Эта женщина не умела рисовать, она мало смыслила в черчении, ей не преподавали историю искусств, университетские профессора не вводили в зыбкий мир отвлеченных понятий. У нее не было ничего, что позволяло бы предположить предначертанную судьбой роль. Она вообще родилась в боль-нице для бедных и должна была повторить тривиальный путь своих заурядных родителей. Но, тем не менее, 19 августа 1883 года в захолустном Самюр-на-Луаре появилась на свет крестьянка, которая станет диктовать моду аристократам.

…Она так и не научится рисовать, и сложные чертежи будут ей не под силу, она не пройдет курса истории искусств, она сама войдет в историю. Но это будет потом. А пока Габриэль в Мулене, она только что покинула ненавистные стены монастырского приюта, где томилась пять долгих лет. Свободна! Молода и красива! Правда, без денег. Но это такие мелочи по сравнению с радостями жизни, открывающей ей свои объятия.

Однако упоение свободой быстро проходит, а денег так и не прибавляется. Практичная Шанель имеет твердый характер и не чурается работы. Днем она служит в модном магазине, а вечерами… О, вечерами она спешит на крохотную сцену кабачка «Ротонда». Малышка Габриэль поет. И имеет успех у местных офицеров. Ей даже устраивают овации. Она мечтает о Париже, о «настоящей» сцене. Хотя голосок, конечно, так себе, но есть нечто, что не выскажешь словами и что понятно любому французу.

…Она влюбилась. в мужчину, который — единственный! — сказал ей правду о ее певческом «таланте». Это был некто Этьен Бальсан, ничем не выделявшийся офицер из ее свиты. Расстаться с мечтами о сцене было не так-то просто. Но еще труднее было отказаться от костюмов, которые придумывались, похоже, сами собой. Шанель с такой любовью шила и отделывала каждый из них.

Однако содержанке не положено работать. Пусть себе валяется до полудня в постели и упивается дешевыми романами. Бальсан, унаследовавший к тому времени огромное состояние, не афишировал свою связь с певичкой. Честно говоря, это был не ее мужчина. Он сумел разглядеть, чего в Шанель не было, но не увидел, что же в ней есть на самом деле, кроме хорошенькой фигурки и приятного личика.

«Ее» мужчиной стал Артур Капель. Красивый, безупречно элегантный, внимательный. — Потом в ее жизни будет много мужчин, о каждом из них она станет рассказывать то с восторгом, то с раздражением. Это будет зависеть от настроения: с чувством справедливости у великой «Мадмуазель» сложновато; только о Капеле она всегда будет говорить с любовью. Всегда… Он сумел разглядеть в ней — Шанель. Это с его поддержкой Габриэль открывает в 1913 году в самом центре Довиля — летней столицы Франции — свой первый магазин. «Шанель» — значится на спокойной строгой вывеске. Ее имя обретает свою жизнь и перестает принадлежать ей одной.

Надо признать, что хозяйка смела. Она носит почти что мужские костюмы, отказавшись от вычурных и загроможденных туалетов, она сняла корсет, она ходит на пляж в придуманном и сшитом ею же купальном костюме! Некоторые дамы были настолько шокированы, что падали в обморок.

Слава Шанель (как всегда немного скандальная) растет. У нее одевается баронесса Ротшильд. Шанель входит в моду и делает моду. Нет отбоя от богатых заказчиц, но… 1914 год. Первая мировая война. Шанель шьет платья для сестер милосердия…

Война смешала привычки, традиции, порядки, нарушила устоявшееся течение жизни. Нравы стали свободнее, а юбки короче. Костюмы-декорации остались в прошлом, удобного и элегантного костюма еще не было. Его придумает Шанель, а носить будем мы. И несколько поколений женщин до нас. И столько же, наверное, после нас. Юбка до середины икры, свободный жакет, отделанный тесьмой, изящные пуговицы… Что тут сложного? Но до Шанель его не было… Как не было и платья-рубашки, и многого другого, для нас столь же привычного. В Европе витал дух революции, большевики делали ее в России, Шанель — в мире. Мир моды был ею преобразован бескровно и элегантно. Она открыла двери салонов и выпустила моду на улицы. В ее костюмах стало удобно жить, а не только блистать на балах.

Но нет в мире совершенства! Успехи в профессиональной жизни затмевают крах в личной. Ее обожаемый Артур женится. Его избранница — леди Диана, дочь лорда Листера… Шанель может быть знаменита на весь мир, но она никогда не будет дочерью лорда. Чтобы заглушить боль и усмирить честолюбие, Габриэль покупает себе роскошную виллу, меняет любовников, пытаясь упиться хоть призраком любви. Не спокоен и Артур, он снова приезжает во Францию, мечется между ней и женой, страдает… Любовный узел развязала автомобильная катастрофа. Шанель спасла только работа. До безумия, до беспамятства.

А потом? Потом она переезжает в свою новую роскошную виллу «Бель Респиро» и открывает «русский период» в своей жизни. Давно замечено: чтобы окончательно прийти в себя, женщине необходимо что-нибудь купить.

Шанель знакомится с Дягилевым и даже финансирует постановку его балета, представлена великой княгине Марии Павловне, помогает, приютив в своем доме, Игорю Стравинскому, близко сходится с великим князем Дмитрием Романовым. Точных данных о том, как состоялось это знакомство, нет. Злые языки утверждают, что его «передала» Шанель подруга, которой он слишком дорого обходился. Так это было или нет, не суть важно. Главное — красивый и пустоватый великий князь Дмитрий поселился в «Бель Респиро». Он был младше Шанель на одиннадцать лет. Через год князюшка сбежал к богатой американке. Но в коллекции новых моделей Шанель уже были очаровательные вышитые рубашки, пальто на меху и стилизованные сарафаны. Воистину, она черпала вдохновение в шкафах у своих любовников!

Чтобы успокоить очередную сердечную рану, она в очередной раз переезжает в новый дом, прекрасный, как сказочный дворец. Шанель работает над костюмами для театра, занимает гостей и принимает ухаживания одного из самых богатых людей Англии — герцога Вестминстерского Нью Ричарда Артура. А ухаживал он не по-герцогски — по-королевски! Изысканные любовные письма. Корзины свежесрезанных цветов, клубника и дыни в середине зимы. Изящно упрятанные в цветы драгоценности! Шанель сама была далеко не бедна и удивить ее роскошью было уже трудновато. Она долго противилась ухаживаниям нового поклонника. Но — помните — не имея возможности стать дочкой лорда, она могла стать женой герцога. И герцог поначалу был в восторге. Он мечтал о наследнике, которого Шанель… не могла ему подарить. Наделив талан-том, мастерством и трудолюбием, Бог отказал Габриэль в возможности быть матерью…

В 1928 году Шанель, как вы уже сами догадались, покупает дом на Лазурном берегу. Кончилась еще одна любовь. Ей сорок пять лет. Она устала…

Потом еще будут Голливуд, жизнь в Венеции, спокойная старость в Швейцарии…

5 февраля 1954 года в Париже, на улице Камбон, 31, снова открыл свои двери Дом Шанель. Для послевоенного поколения это имя означало скорее историю, чем живого человека. Было невероятно — на восьмом десятке лет создавать моду? Показ с треском провалился.

Шанель потребовались два сезона, чтобы завоевать Париж во второй раз. «Второе пришествие» стало всепобеждающим. Эта женщина воплотила в своих моделях двадцатый век. Нет больше дизайнера, столько давшего миру: пляжный костюм, жакет-кардиган, женские брюки и короткую стрижку, пальто на меху, первые фантазийные духи, «маленькое черное платье», плиссированную юбку, непромокаемый плащ, приподнятые плечи, оригинальную бижутерию и знаменитый костюм-Шанель. Этого хватило бы на десяток модельеров. Но она жила и творила в своем стиле. Стиле Шанель.

Следующая история жизни Коко Шанель написана в куда менее идиллических тонах…

«Шанель номер пять»… Известность Грасса намного превосходит его размеры. Этот небольшой южный городок, раскинувшийся в горах над Ниццей, слывет парфюмерной столицей Франции, и на 40 тысяч жителей (а среди них, кстати, до войны был и Иван Алексеевич Бунин, снимавший здесь небольшой дом) приходится с десяток фабрик, производящих знаменитые французские духи. Отсюда берет начало и самая известная их марка — «Шанель № 5». Да и история дома моды Габриэль Шанель по прозвищу Коко. Именно эти духи принесли ей славу и состояние, сделали ее той великой Коко Шанель, которую непререкаемый авторитет французов писатель и государственный деятель Андре Мальро назвал среди трех самых заметных фигур в истории Франции XX века — наряду с Шарлем де Голлем и Пабло Пикассо.

А начиналось все, конечно же, с любовного приключения. Впрочем, связь Коко с великим князем Дмитрием Павловичем, отправленным царем в январе 1917 года в изгнание за участие в убийстве Распутина, просто приключением не назовешь. Роман был коротким, но бурным. Дмитрий, как и большинство мужчин, с первого взгляда влюбился в Шанель. Взаимностью она ему поначалу не отвечала. «Не плачь, Дмитрий, — говорила Коко, — но ни твоей женой, ни любовницей я не буду». А когда родственник великого князя пришел к Шанель и сказал, что во сне к нему явился царь и сказал, что Дмитрий и она должны быть вместе — такова воля судьбы, Коко отрезала: «Ко мне царь не заходил».

Настойчивость русского князя все же взяла верх. Не потому ли, что, как скажет она позднее, «все эти наследные принцы вызывали у меня огромную жалость: их работа, когда они ее выполняют, уж очень скучная, а когда они без работы, и того хуже». Как бы то ни было, Шанель, решив съездить в Монте-Карло на новеньком автомобиле, пригласила Дмитрия опробовать покупку. «Но на это у меня нет денег», — смутился он. «Бензин я беру на себя, а там вовсе не обязательно останавливаться в роскошном отеле», — успокоила друга Коко.

В ту поездку они и посетили Грасс, где познакомились с неким Эрнестом Бо, химиком-парфюмером. Молодость свою он провел в Санкт-Петербурге, поскольку его отец служил при царском дворе, и встреча с великим князем и его очаровательной спутницей навеяла на него приятные воспоминания и… развязала язык. Бо назвал своим знакомым 24 ингредиента, которые должны составить новый, придуманный им сорт духов. Этим секретом грас-ского парфюмера и воспользовалась Коко. Добавив некоторые компоненты, она вскоре, в 1921 году, выпустила знаменитый «№ 5», быстро завоевав рынок. Почему она выбрала такое название? По той простой причине, объясняла Шанель, что из всех пробных флаконов именно в пятом оказалась смесь, ставшая новой маркой. Кроме того, пятерка показалась ей изящной по своим очертаниям.

Эти духи принесли Коко огромное состояние, которым надо было умело распоряжаться. Три года спустя, в 1924 году, она основала фирму по производству духов, пригласив в компаньоны братьев Вертхаймеров. Кто мог предположить, что этот разумный, с точки зрения коммерции, шаг обернется через некоторое время детективной историей, в которой Шанель отвела себе роль новоявленной Мата Хари?

«Русские сезоны» Коко. Но до тех событий еще целых 15 лет, а пока беззаботная Коко меняет любовников, выпускает новые коллекции одежды, завоевывая Францию и весь мир. И не забывает о своем первом увлечении — шляпках. Ведь с их моделей она, 25-летняя провинциалка и сирота, начала завоевывать Париж еще в 1911 году. Неизменной, пожалуй, остается среда, в которой постоянно вращается Шанель, — русские эмигранты.

Знакомством с великим князем она обязана выдающемуся хореографу Сергею Дягилеву. Это имя гремело в начале века по всей Европе. Его «Русские сезоны», постановки балетных спектаклей считались в то время вершиной балетного искусства. Шанель восхищалась русским балетом, часто ходила в театр на выступления Нижинского, ставшего впоследствии «звездой» дягилевской труппы. Даже покорившее мир строгое черное платье от Шанель придумано было ею на русском балетном спектакле, когда Коко вдруг поняла, что ее раздражает буйство цветов в нарядах сидящей в зале публики…

Но с самим Дягилевым встреча произошла позднее, на закате его карьеры. Разразилась первая мировая война, и вздрогнувшим от ее ужасов европейцам стало не до балета. Хореограф обосновался в Италии, там-то близкая подруга Шанель и познакомила ее с русской знаменитостью. Дягилев был в плачевном положении: умер его покровитель великий князь Владимир, нечем стало расплачиваться с долгами, а тут еще любимый Нижинский дважды изменил ему — женившись и уехав в Латинскую Америку. Скандалом закончилась премьера «Весны священной» Игоря Стравинского: зрители не приняли ни новаторской музыки, ни хореографического эксперимента Дягилева. Он решил сделать вторую постановку балета, но денег на нее не было.

Удача улыбнулась ему в образе Коко. Несмотря на всего лишь шапочное знакомство в Венеции, она смело пришла к Дягилеву в гостиницу, в которой он остановился по приезде в Париж. Капризный мэтр был недоволен, что его побеспокоили, вызвав в холл к какой-то посетительнице. Но Шанель быстро подняла ему настроение, вручив чек на сумму, необходимую для новой постановки «Весны священной».

Дягилев ожил. Он формирует новую труппу и не стесняется в случае надобности обращаться за помощью к Коко, ставшей его близким другом. Она бесплатно работала над костюмами для нескольких его балетов, поддерживала финансами. «Я был у принцессы П., — рассказывает он Шанель, — она дала мне 75 тысяч». И слышит в ответ: «Но она же знаменитая американская дама, а я всего-то французская модельерша, вот вам 200 тысяч».

На этого человека она денег не жалела. До конца своей жизни Коко повторяла, что Дягилев был ее главным и единственным учителем. Хотя признавала его тяжелый, а порой и невыносимый характер: «Упрямый, щедрый и одновременно скупой, никогда не знающий, что он сделает в следующую минуту, скупающий полотна, которым нет цены, и тут же дарящий их, легко поддающийся обману, он разъезжает по Европе как меценат, не имея ни гроша в кармане, в брюках, которые держатся на булавке».

Дягилев ввел Коко в русский мир Парижа, и с тех пор на улице Камбон, где разместился дом моделей Шанель, зазвучала русская речь. Эмигрантам было нелегко. Вытолкнутые большевиками за границу, они и здесь оказались ненужными, прежние титулы, пусть даже дворянские, ни на кого не производили впечатления, и работа у Шанель оказалась для многих спасением. «Серым кардиналом», дававшим Коко советы, как вести себя с русскими, был, конечно, великий князь Дмитрий Павлович. Посетителей у входа в дом моделей встречал бывший губернатор Крыма граф Кутузов. Великая княгиня Мария Павловна, которая, если бы не революция, должна была стать королевой Швеции, возглавила мастерскую русской вышивки… «Все эти великие князья, — вспоминала Коко, — были похожи друг на друга: прекрасное лицо, которое ничего не выражало, зеленые глаза, тонкие руки… Мирные, даже застенчивые люди. Они пьют, чтобы избавиться от страха. Эти русские величавы, красивы, великолепны. Но за всем этим ничего нет, только пустота и водка».

Сохранились, однако, и другие ее впечатления: «Русские меня всегда восхищали. Их любимое «все, что твое, то и мое» приводило меня в состояние опьянения. Все славяне отличаются утонченностью, естественностью, даже самые несчастные из них незаурядны».

Шанель готовит новую коллекцию мехов, и в Довиле, роскошном курорте на нормандском побережье Атлантики, ее представляют русские манекенщицы. Шанель увлеклась спортивной одеждой, и русская танцовщица Лидия Соколова показывает купальный костюм, а сестра Нижинского — теннисный костюм…

К середине 30-х годов русские страницы жизни Коко оказались почти полностью перевернутыми. Умер Дягилев, в США перебрался Стравинский, одно время очень увлекавшийся Шанель… Сама она сменила великого князя Дмитрия Павловича на герцога Вестминстерского, роман с которым длился целых 14 лет. Эта непривычно долгая для Коко любовная связь ввела ее в иную среду — принц Уэльский, Уинстон Черчилль… Шанель находилась в зените славы и, несмотря на возраст (ей уже было далеко за пятьдесят), продолжала пользоваться завидным успехом у мужчин. Вышел на экраны фильм Ренуара «Правило игры», костюмы для которого сшила Коко…

Спутала все карты, лежавшие удачным пасьянсом, опять же война, вторая мировая. Поначалу Шанель заняла вполне патриотичную позицию и даже пошла на рискованный шаг, показав свою коллекцию одежды в сине-бело-красных цветах — цветах Франции. Но затем она решила закрыть свой дом моды. «У меня было чувство, — вспоминала Коко, — что закончилась целая эпоха и что никогда уже никто не будет шить платья». И она уединилась в роскошном парижском отеле. Но добровольное заточение длилось недолго. Коко нашла для себя новое занятие, менее безобидное, чем создание моделей или производство духов.

В многочисленных биографиях Шанель нетрудно обнаружить «белое пятно» — годы оккупации Франции нацистами. По одной невнятной версии, она провела их в Швейцарии. По другой — не выезжала из Франции. И никаких подробностей ее отношений с оккупационными германскими властями. И вот рассекреченные недавно архивы английской разведки пролили свет на тогдашнюю деятельность Коко, пахнущую, увы, много хуже, чем знаменитые «№ 5».

В 1940 году, в 57-летнем возрасте Коко в очередной раз влюбилась. На сей раз в господина, который был на 15 лет моложе ее. Звали его Ганс Гюнтер фон Динклагс, и служил он атташе германского посольства. Этот немец был, судя по всему, агентом абвера. Коко решила воспользоваться этим знакомством, чтобы вернуть себе эксклюзивные права собственности на духи «Шанель». Помните братьев Вертхаймеров? Так вот они и выкупили перед войной эти права, а затем из-за своего еврейского происхождения вынуждены были уехать из нацистской Германии в Соединенные Штаты. Динклагс обещал помочь, а чтобы ублажить новых немецких друзей, Коко клялась им в собственной «арийской чистоте».

Затея провалилась, так как Вертхаймеры успели быстро оформить контроль над духами «Шанель» на подставных лиц. И тогда в голове Коко родился другой проект, на сей раз куда более амбициозный, — остановить военные действия. Она решила ввязаться в историю с заключением сепаратного мира между западными союзниками и Германией. Историю, известную нам по «Семнадцати мгновениям весны».

Через своего любовника Шанель вступила в контакт с Вальтером Шелленбергом, шефом разведслужбы СС и доверенным лицом Гиммлера, одним из тех в нацистском руководстве, кто вынашивал идею сепаратного мира. Предложив Шелленбергу свои услуги, Коко в апреле 1943 года по его вызову отправляется в Берлин, чтобы. обсудить детали плана.

Заключался он в том, чтобы воспользоваться старым знакомством Шанель с британским премьером Уинстоном Черчиллем, с которым она неоднократно встречалась до войны в доме своего любовника герцога Вестминстерского.

Вспоминая об этом деле в 1945 году, Шелленберг, когда его в качестве уже нацистского преступника допрашивала английская разведка, согласно протоколу, заявил следующее: «Мне представили жен-іцину, сказав, что она достаточно хорошо знает Черчилля, чтобы вести с ним политические переговоры. Она назвала себя врагом Советской России и утверждала, что желает помочь Франции и Германии, судьбы которых, по ее словам, тесно связаны между собой». Шелленберг приказал, чтобы Шанель приехала в Берлин. Вот тогда-то, в апреле 1943 года, и состоялась их первая встреча, на которой тайная операция, надуманная Коко, получила название «Модная шляпка».

Каковы же были мотивы Коко? Она не могла не понимать, что в случае успеха ее миссии Франция осталась бы немецкой. Однако те, кто знал Шанель, отвергают версию предательства национальных интересов и говорят даже о ее «самопожертвовании во имя установления мира» и о «крови Жанны д’Арк, текущей в жилах Коко». Чем бы, однако, ни руководствовалась известная модельерша, более удивительно поведение высших чинов «третьего рейха». Конечно, Гиммлер хотел добиться сепаратного мира на Западе и полагался в этом деле на умного Шел-ленберга. Но почему же последний принял столь наивное предложение «звезды» парижской моды? Офицер английской разведки Стюарт Хэмпшир, допрашивавший Шелленберга, признался недавно, что «был поражен тем, насколько упрощенно Шелленберг видел положение дел в Великобритании». Как можно было поверить, удивлялся английский офицер, что какое-то светское знакомство заставит Черчилля вести переговоры о сепаратном мире с Германией в тот момент, когда уже было очевидно, что она проиграет войну?

Тем не менее Шанель получила от Шелленберга «добро» на операцию «Модная шляпка» и отправилась в Мадрид, чтобы через знакомого ей британского посла в Испании и одну из своих подруг выйти на связь с Черчиллем. Предварительно эту подругу, Веру Ломбарди, люди Шелленберга арестовали за «шпионаж», а потом предложили ей сделку: или помощь Коко, или тюремная камера. Именно Вера и должна была передать Черчиллю послание с предложением о встрече с Шанель.

Устроившись вновь в отеле «Риц», на сей раз мадридском, Коко ждала ответа от британского премьера. Но так и не дождалась. Получив сообщение, что Черчилль серьезно болен, она поняла, что ее миссия закончилась неудачей. Коко так никогда и не узнала, что ее послание даже не дошло до адресата, поскольку Шелленберг передал через Веру Ломбарди другое письмо Черчиллю с предложением о встрече для обсуждения сепаратного мира. К тому времени шеф разведки СС уже, видимо, осознал, что операция «Модная шляпка» не имеет шансов на успех.

Окончательно же провал своей миссии Шанель констатировала в декабре 1943 года, когда она вновь приехала в Берлин и доложила о неудаче Шеллен-бергу.

После освобождения Парижа Коко, чье сотрудничество с оккупантами было очевидным, сразу же задержали французские силы внутреннего правопорядка, сформированные из отрядов движения Сопротивления. Но за решеткой она пробыла недолго — всего один час. Говорят, что за нее хлопотали весьма высокопоставленные особы, в том числе… Уинстон Черчилль.

Единственное, чего потребовали от Коко новые власти в обмен на свободу, — немедленный отъезд из Франции. Она перебралась в Швейцарию, где неожиданно возобновилась ее связь с Вальтером Шелленбергом, к которому Шанель, несмотря ни на что, испытывала симпатию. На Нюрнбергском процессе этому эсэсовцу был вынесен самый мягкий приговор — шесть лет тюремного заключения. Коко регулярно писала ему письма, и когда Шеллен-берг в 1951 году вышел на свободу, Коко продолжала его поддерживать, даже материально. 31 марта 1952 года Шелленберг скончался, и Шанель взяла на себя все расходы по его похоронам…

Так была поставлена последняя точка в операции «Модная шляпка».

И снова Париж. История жизни Коко на этом не кончается. Улеглись послевоенные страсти, ей простили прежние грехи, разрешив вернуться во Францию. Там она вновь взялась за моду. Когда Марлен Дитрих спросила у Шанель, зачем ей это нужно, та объяснила просто: «Потому что я умирала от тоски». Вспомнила Коко и о еще одном прежнем увлечении — русском балете. Ее часто видели на спектаклях Большого театра во время его гастролей в Париже…

Умерла Габриэль Шанель по прозвищу Коко в 1971 году. Она любила повторять, что «жизнь живого существа — это всегда загадка». Сколько еще неразгаданных загадок она унесла с собой в могилу?

Следствие по этому громкому скандалу идет в индийском городе Бангалоре уже несколько лет. «МК» не раз знакомил читателей с фактами, которыми располагали индийские журналисты и русские дипломаты. Одна из статей «Аферистка Мэри и драгоценности Рерихов» содержала довольно подробный перечень картин, вещей и драгоценностей, украденных бывшим секретарем Святослава Николаевича — Мэри, к которой семья Рерихов относилась с детской доверчивостью. После кончины главы семейства предприимчивость этой авантюристки достигла международного масштаба, что, безусловно, осложнило процесс расследования.

Смертельно больную 94-летнюю вдову Святослава Николаевича Девику Рани, отказавшуюся везти тело умершего мужа в Россию (он завещал похоронить себя по христианскому обычаю), она привезла в Швейцарию в инвалидной коляске и удачно завершила изъятие валюты с рериховских счетов в швейцарских банках.

Полиция Бангалора имела сведения о тайном «промысле» Мэри Пунача и ее мужа, но щадила самолюбие смертельно больной Девики Рани и потому не начинала заводить дело. Когда же не стало хозяйки, бангалорская полиция дала ход свидетельскому показанию зятя Мэри Пунача, заявившего в полицию о том, что из имения Татагуни супруги Пунача вывозят картины и драгоценности Рерихов.

В небольшом индийском городе, где все знали и почитали Рерихов, люди стали замечать, как богатела Мэри: они с мужем, как сообщает индийская пресса, стали владельцами нескольких домов, машин и недвижимости. Газеты и журналы отводили огромное место для освещения сенсационных обысков и изъятий пропавших вещей. Мэри и ее мужа арестовывали, но выпускали под залог, так как Пунача ссылалась на завещание в свою пользу. Только на днях полиция штата Карнатака предъявила официальное обвинение Мэри, ее мужу и их сообщнику Нандакумару в краже, подделке документов, в присвоении денег, в снятии со счетов 20 млн рупий, а также в мошенничестве, в нарушении закона об антиквариате и художественных ценностях. Пока не обнаружено следов целой четверти уникальной ювелирной коллекции Девики Рани и Рерихов. Не найдено и 18 древних тибетских икон. Их собирал старший сын Николая Константиновича и Елены Ивановны Юрий Николаевич.

По делу об этом «художественном» мошенничестве в качестве свидетелей фигурируют 221 человек из Индии, Австрии, России. Возможно, Мэри Джойс действовала бы не столь нагло, если бы не поддержка, которую ей неожиданно оказала русская сторона в лице Музея Востока и министра культуры РФ Евгения Сидорова: в Москву из Индии в российское правительство летели письма, якобы написанные Девикой Рани, с требованием передать Музею Востока все, что прислал в Москву, в Международный центр Рерихов, Святослав Николаевич, а взамен было обещано творческое сотрудничество с его 94-летней вдовой. В подлинность этих писем почему-то поверил даже Черномырдин, настаивавший на исполнении воли Девики Рани. Министр культуры РФ верил и тому, что именно Мэри Пунача является наследницей Рерихов. Авантюристка высшего класса всех вокруг пальца обвела!

Если стоять спиной к Крымской набережной, то картина перед глазами возникает вполне гармоничная: напротив, под сенью деревьев, множество скульптур, в том числе известнейших наших ваятелей, рядом — ЦДХ вкупе с Третьяковкой, немного дальше — павильоны крытого рынка картин. Но стоит повернуться на 180 градусов, картина резко меняется: куда ни взглянешь, везде он, церетелев-ский Петр, который всей своей громадой нависает над парком с другого берега Обводного канала.

Под неусыпным оком церетелевского творения в Парке искусств открылся Первый московский симпозиум по скульптуре, который проводит объединение «Музеон» при участии московского правительства. Судя по всему, такое необычное для Москвы дело должно убить сразу нескольких зайцев. Во-первых, восстановить справедливость по отношению к Москве. Подобные пленэры проводились где угодно, начиная от Германии и заканчивая Подольском, но только не здесь. Во-вторых, напомнить, что в Москве есть и другие скульпторы. И, наконец, отдать должное юбилею Москвы, в связи с чем симпозиум носит название «Москва белокаменная».

Открытие проходило в самом парке в присутствии Игоря Бугаева, председателя Комитета по культуре Москвы, «скульптурных» начальников, искусствоведов и самих скульпторов, которым предстоит провести на открытом воздухе почти полтора месяца. Публика упорно отворачивалась от пресловутого Петра и разглядывала двенадцать легких павильонов, в каждом из которых были установлены глыбы белого известняка высотой в человеческий рост и больше. Глыбы эти были отобраны самолично скульпторами в подмосковном карьере под Домодедовом, который издавна снабжал белокаменную Москву стройматериалом. Самих скульпторов на симпозиуме соответственно двенадцать, среди них Дмитрий Тугаринов, Михаил Дронов, Ольга Карелиц и другие.

В первые несколько дней каждый из художников пока еще примеривался к своей глыбе, и ни один из них не признался, что же в результате получится. Хотя известно, что у всех скульпторов уже есть заранее разработанные проекты, и все они касаются, естественно, темы Москвы.

Результат будет известен только ко 2 августа — последнему дню работы симпозиума. А в день города здесь же откроется выставка «Москва белокаменная», посвященная юбилею. Впрочем, до этого момента у каждого, кто придет в Парк искусств, есть уникальный шанс увидеть редкое зрелище — процесс рождения скульптурного произведения.

Начавшийся в Москве закрытый процесс над Владимиром Казанцевым по обвинению его в мошенничестве может вылиться в грандиозный скандал. Казанцев, бывший офицер КГБ, в свою очередь, два года назад обвинил Главное управление охраны (ГУО) и его шефа Барсукова в том, что с их подачи ЦРУ внедрило свои спецсредства в Кремль и Белый Дом.

События августа 1991 года доказали несовершенство охранных систем Белого дома и Кремля. От услуг завода «Элерон», традиционно занимавшегося этой проблемой в советское время, новая российская власть почему-то отказалась. Решено было поискать поставщиков на западе. На выставке спец-техники в Москве сотрудники тогда еще «девятки» КГБ заинтересовались видеоохранной продукцией немецкой фирмы «Гетебрук». Почему их выбор пал именно на эту маленькую семейную фирму из городка Винтхаген — неизвестно. В группу оперативной проверки фирмы входил сын генерала КГБ Грушко, успевшего в постсоветский период короткое время поруководить всей госбезопасностью. Осенью 1992 года в Германию выезжали заместитель начальника Главного управления охраны (ГУО) Ратников и заместитель коменданта Кремля Гусев — тесно общались с семейством Гетебрук. И хотя были оперативные данные о поставке фирмой «Гетебрук» спецтехники Пентагону и ЦРУ, проверка дала «добро» на сотрудничество. В то время новоиспеченное ГУО, отвечавшее — за безопасность всех правительственных зданий и возглавляемое Михаилом Барсуковым, не могло проводить сделки напрямую. И посредники появились незамедлительно: Владимир Казанцев со своими фирмами «Инвестлок» и «БоМос», а также американец Стив Васко с фирмами «Призм» и «Сибирь». Участие американцев в деле такой государственной важности уже само по себе вызывает массу вопросов. Но Михаил Барсуков почему-то пренебрег этим обстоятельством.

Первый контракт на поставку охранного оборудования для Кремля в начале 1993 года прошел нормально. Только 433 тысячи долларов за видеоаппаратуру были переведены по какому-то странному маршруту: в банки Шотландии и Швейцарии, минуя Германию. Вроде бы таким образом немцам удалось избежать чрезмерного налогообложения.

Давние дружеские отношения с начальником оперативно-технического отдела ГУО Украинцевым позволили Казанцеву получить предоплату под следующие поставки спецаппаратуры. Но тут между посредниками вспыхнула конкурентная борьба. После того как 3,2 миллиона долларов попали на счет фирмы «БоМос», созданной Казанцевым с помощью доверенных лиц в Германии, Стив Васко конфиденциально переговорил с Барсуковым и обвинил сотрудников ГУО во взяточничестве. Михаил Иванович почему-то легко поверил американцу.

В ГУО разразился тихий скандал, в результате которого несколько офицеров были уволены. А Казанцев получил от Барсукова в ноябре 1993 года следующее послание: «В связи с происшедшими в городе Москве событиями 3 и 4 октября 1993 г. и готовящимся переездом Правительства РФ в другое здание у нас отпала необходимость в получении оборудования по заключенным с вашей фирмой договорам…» Фактически Барсуков в одностороннем порядке разорвал отношения с фирмами Казанцева.

Нормальный бизнес в этом случае предполагает удержание пострадавшей стороной 10–15 процентов от суммы контракта в качестве компенсации за упущенную выгоду. Но бизнес по-кремлевски такие мелочи не учитывал.

Казанцев, зная, с кем имеет дело, незамедлительно перевел на счет ГУО 670705 5 2/001 во Внешторгбанке РФ 2,75 миллиона долларов, оставив на счете фирмы «БоМос» 450 тысяч долларов. Но по личному поручению Барсукова этот счет в Дрезднер-банке был заблокирован, а затем деньги были переведены на трастовый счет немецких адвокатов ГУО. Для решения этого вопроса в Германию выезжали почему-то не только начальник финансового отдела ГУО Царьков, но и оперативники ГУО Галушко и Новиков. От Казанцева добивались одного — ликвидировать фирму «БоМос». Тогда деньги без проблем вернулись бы в Кремль. Но Казанцев заупрямился. И его опасное противостояние с конторой Барсукова продолжалось почти полтора года. За упрямым Казанцевым постоянно следила «наружна». Когда он попытался выехать в Германию, чтобы разобраться в ситуации на месте, на брестской таможне у него без каких-либо объяснений отобрали загранпаспорт. ГУО не переставало бомбардировать Генпрокуратуру РФ указаниями возбудить уголовное дело.

Казанцев пошел ва-банк и обнародовал в прессе некоторые подробности своего конфликта с ГУО, обвинив Барсукова в том, что он допустил проникновение ЦРУ на объекты особой государственной важности — Кремль и Белый Дом. Месть всемогущего генерала не заставила себя ждать. Казанцев оказался на нарах в Лефортове по обвинению в мошенничестве в особо крупном размере. (А в обеспечении спецтехникой восстановленного после танкового обстрела Белого Дома и здания Госдумы РФ участвовала фирма «Сибирь».) Сегодня уголовное дело против Казанцева засекречено. На судебные заседания, коих уже состоялось несколько, вход также строго ограничен. Словом, Барсукова уже давно нет у власти, а дело его почему-то живет. Хотя в деятельности самого Барсукова есть много чего подсудного. Но Генпрокуратура по сей день упорно не желает проверять даже очевидные факты.

До сих пор памятны заявления бывшего главы администрации президента Сергея Филатова о том, что он вынужден был в своем кремлевском кабинете общаться с собеседниками шепотом или посредством записок. О том же говорил и шеф аппарата правительства Квасов. Подобные заявления в любой цивилизованной стране вызвали бы скандальный шквал в прессе, а у нас остались почти незамеченными.

С помощью Владимира Казанцева мы попытались разобраться, кто и каким образом занимался «прослушкой» Кремля и Белого дома уже с российской стороны.

Как нам сказали, у начальника оперативно-технического отдела ГУО Вячеслава Украинцева была кличка Ботаник. Очки, интеллигентная тщедушность, тихий голос. Мы встречались с ним пару раз — на обязательной лавочке в сквере. Общался Украинцев с нами очень неохотно, говорил больше о ко-румпированности власти, но никаких конкретных примеров не приводил: «Ничего предосудительного в закупках прослушивающей техники я не вижу. Любая спецслужба имеет на это полное право».

Вопросов о том, часто ли он получал прокурорские санкции на «прослушку», Вячеслав избегал. Не стал он называть и конкретные объекты прослушивания. Но со слов коллег Украинцева мы знали, что имеем дело со специалистом экстра-класса, коих в мире насчитывается два-три десятка. В его функции входило обеспечение охранной и прослушивающей техникой не только ГУО, но и ведомства Коржакова — Службы безопасности президента (СБП).

А начало тотальному прослушиванию правительственных резиденций, некоторых банков и стратегических объектов тандемом Коржаков-Барсуков было положено в июне 1993 года. Тогда Вячеслав Украинцев впервые выехал в славный город Гамбург с кейсом, набитым немецкими марками. Пиво пить было некогда. Украинцева с нетерпением ждал Ганс Кеммерер, глава фирмы «Текомекс». (Техническое и коммерческое экспортно-импортное товарищество). Сделка была оговорена заранее. Расплачивался Украинцев наличными, потратив в общей сложности более 100 тысяч дойчмарок.

Невзирая на конспирацию, педантичные немцы все-таки сохранили счета на проданную для Кремля спецтехнику. Вот каким был этот «послушной» список.

ТСМ 0310 — усложненное электронное устройство. Способно прослушивать любое помещение, оборудованное телефонными линиями. Предела дальности не существует. Устанавливается раз и навсегда, не требует батареек и какого-либо поддержания в рабочем состоянии. Обнаружить невозможно. Установка может производиться людьми без всякого опыта оперативной работы в течение секунд и никак не воздействует на нормальную работу телефона. Чтобы использовать устройство, необходимо набрать номер телефона, который вы хотите прослушать. Когда появятся гудки, нужно посвистеть в трубку специальным свистком, после этого можно будет услышать все, что говорится на другом конце линии, даже если трубка не будет снята.

ТСМ 2007 — устройство для прослушивания с использованием инфракрасного излучения — одно из самых современных прослушивающих устройств на мировом рынке. Принцип работы основан на системе световой передачи led. Невозможно перехватить и прослушать, обнаружить можно только визуально. Этот передатчик устанавливается в комнате, а лучше — в оконной раме. После этого в соседнем доме устанавливается штатив с приемником ТСМ 2006 и через объектив со специальным прицелом наводится на окно прослушиваемой комнаты. Специальные наушники позволяют принимать звук, который можно «очищать» с помощью эквалайзера ТСМ 1070.

ТСМ 0905 — устройство, комбинирующее самую новейшую технологию ночного видения и адаптеров.

ТСМ 0404 — профессиональный направленный микрофон. Позволяет услышать чужой разговор на расстоянии от 30 до 100 метров. Имеет параболическое зеркало и специальные звуковые фильтры.

ТСМ 0396 — длинноволновый подслушивающий приемник-передатчик. Подсоединяется к сети 220 вольт. После установки можно слышать все, что говорится в нужной комнате. Очень просто устанавливается, очень трудно обнаружить.

ТСМ 350 — профессиональный передатчик на кристаллических источниках питания. Рассчитан на 30 часов работы. Использование антенны увеличивает радиус действия вдвое.

ТСМ 320 — миниатюрный телефонный передатчик. Является шедевром миниатюризации и инженерной мысли. Приемник можно легко устанавливать на АТС или на любом отрезке телефонной линии вне здания. Телефонный разговор может передаваться на расстояние до 500 метров. Передает разговор обоих абонентов. Действует только при работающем телефоне.

Фирма «Эбингер» (Эбингерское товарищество) дала техническую гарантию и обеспечила доставку спецтехники 4 июня 1993 года. Это была первая пробная партия. Вячеслав Украинцев еще не раз ездил в Германию до своего увольнения из ГУО в середине 1994 года. Что он закупал — неизвестно, как ничего не известно и о том, где все эти «шедевры инженерной мысли» использовались. Но в том, что использовались активно, сомнений не возникает.

Учитывая, что закупки производились накануне кровавых событий октября 1993 года, думается, Вячеслав Украинцев и его коллеги сделали немалый вклад в очередную победу демократии в период конфронтации Белого дома и Кремля.

В прошлом году был арестован начальник финансово-экономического управления Федерального агентства правительственной связи и информации (ФАПСИ) генерал-майор Валерий Монастырецкий. Уже сидя в Лефортове, он через адвоката передал СМИ свое послание. Содержание письма значительно дополнило сведения о масштабах тотального прослушивания и слежки ГУО и СБП. Вот некоторые выдержки:

«…В конце 1994 года руководство ФАПСИ поручает мне связаться с ГУО (генералом Рогозиным), которое якобы добилось от Минфина РФ выделения для ФАПСИ около 50 млн долларов для закупки телекоммуникационной техники. ФАПСИ, в соответствии с российским законодательством, оформило совместно с Минфином РФ и МВЭС документы и приступило к их реализации. Было выделено около 20 млн долларов из индийского долга и около 30 млн долларов из алжирского долга. На последнем этапе СБП в нарушение законодательства перехватывает, с молчаливого согласия руководства ФАПСИ, дальнейшую организацию работ, причем из выделенного объема для ФАПСИ определяют всего 2 млн долларов, а остальное ушло в распоряжение СБП.

По ошибке ко мне попадают спецификации на оборудование, закупаемое для СБП. В перечне я обратил внимание, что закупается высокоэффективная подслушивающая, записывающая в свободном эфире и по телефонным каналам спецтехника США (на компьютерной основе), как в мобильном, так и в стационарном вариантах, звукозаписывающие (компьютерные) студии, фотолаборатории, видеостудии и видеомонтажные лаборатории… Директор ФАПСИ Старовойтов А. В. передал мне, что Барсуков попросил его передать мне, что если я не прекращу, как он выразился, «дергаться» и собирать документы, компрометирующие СБ, ГУО, ФСБ, то он лично «сплетет мне лапти»…

Генерал Монастырецкий, наверное, напрасно размахивает своим посланием, как белым флагом, убеждая нынешних хозяев Кремля в своей лояльности. Мол, выпустите — еще не то расскажу. Следствие обнаружило принадлежавшую ему ячейку в депозитарии одного из банков, где хранились 250 тысяч долларов и другая валюта… Впрочем, вопросы, которыми финансист ФАПСИ задается в своем письме, все равно любопытны. Известно, что на содержание ГУО, например, в проекте бюджета на 1995 год (по самому закрытому его разделу «Правоохранительная деятельность и обеспечение безопасности государства») закладывалось 479 миллиардов рублей. Если разделить эту сумму на 22 тысячи сотрудников ГУО, едва на зарплату хватит. СБП запросила еще меньше — 33,6 миллиарда. Откуда же тогда средства на всякие электронно-прослушивающие излишества? Из какой такой «черной кассы»? В этом направлении, кстати, готово поработать следствие по делу Монастырецкого. Как признался нам руководитель оперативно-следственной бригады следователь по особо важным делам при Генпрокуратуре РФ Борис Уваров, он писал представление Ю. Скуратову о том, что все эпизоды с закупкой и использованием прослушивающей техники ГУО и СБП, а также связанные с этим валютные махинации необходимо выделить в отдельное производство. Но Генпрокурор пока молчит. Почему? Неужели руководство Генпрокуратуры опасается чего-то такого, что было подслушано с применением все той же спецтехники? А быть может, все объясняется проще: сегодня электронным хозяйством Барсукова-Коржакова успешно пользуются новые высокопоставленные политики. Свято место глухо не бывает…

Самое скандальное дело на Украине. Газеты пестрят броскими названиями статей. Примечательное и кричащее название «Дети на вынос», автор — С. Левчук (Уголовное дело. № 2, 1996). Конца края следствию не видно. Общий тон статьи: мало того, что на Украине подавляющее большинство населения унижено наступившей жизнью, у людей стали нагло, безнаказанно отнимать детей.

…Управление по борьбе с организованной преступностью республиканского МВД разоблачило во Львовской области крупную, хорошо организованную и хорошо законспирированную преступную группу, занимавшуюся продажей новорожденных детей…

Свидетельства.

Тамара П., учительница:

— «Скорая помощь» привезла меня в один из львовских родильных домов. После трудных родов на свет появился живой и нормальный мальчик. Правда, недоношенный. Врачи мне сказали, что его нужно везти в другой роддом для того, чтобы выхаживать в специальном инкубаторе. И мальчика после того, как перепеленали, отвезли на машине «скорой помощи». Проведать его предложили прийти на следующий день.

Когда моя мама пришла, нянечка ей сказала, что ребенок жив и здоров. А через какое-то время маме сказали, что ребенок умер. Она попросила: «Отдайте трупик, мы его похороним». Но ей заявили: «Мы таких детей не отдаем»…

Ярослава П., работница транспорта:

— Меня привезли с предродовыми потугами. В приемной заведующая осмотрела и сказала, что будет делать стимуляцию. Через какое-то время она вдруг стала интересоваться: здорова ли я, чем болела в жизни, чем болел муж? Я ответила: последние 16 лет не болела, муж — военнослужащий — на здоровье не жалуется.

Вечером ощутила активные толчки ребенка и снова стала просить, чтобы мне помогли. Но врачи сказали, что заведующая приказала им роды без нее не принимать, сама же она ушла домой.

На следующий день в палату, в которой я лежала с другими женщинами, зашел бородатый врач в сопровождении двух мужчин, у которых сверху на плащах были белые халаты. Врач показал на меня пальцем: «Вот эта женщина». Они посмотрели на меня, сказали: «Может быть». И ушли. Я спрашиваю врача: «Кто эти люди?» «Консилиум», — отвечает он мне.

Я очень удивилась: какой же это консилиум? Если это врачи, то почему так странно одеты, почему не осмотрели меня, ни о чем не спрашивали, между собой не советовались?

На следующий день наконец появилась заведующая. Осмотрела меня и сказала, что сейчас буду рожать.

Когда пришла в сознание, мне сообщили: родила мертвого ребенка. Тогда я попросила показать мне его. «Его здесь нет, мальчик уже в морге», — ответили мне.

А вот что рассказали мне муж и сестра. Муж пришел в роддом, и ему ответили, что ребенок мертвый. Он попросил, чтобы ему показали труп. Врачи ответили: он в морге. Муж прибегает в морг, но там отвечают: к нам не поступал. Так и пробегал четыре дня.

Когда я вышла из роддома, стала выяснять, почему так затянулась вся эта процедура. Мне отвечают: была суббота, и не могли оформить в загсе официальные документы о смерти. Пошла в загс, там сказали, что это была рабочая суббота и регистрация смертей велась…

Ольга С., военнослужащая:

— Я родила семимесячную двойню: мальчика и девочку. Дети были нормальные, живые и здоровые. Но в документах почему-то написали, что им 5,5 месяца. Кроме того, вес явно занизили, что было видно даже визуально. Никаких объяснений мне по этому поводу не дали.

Через несколько дней мне заявили: ваши дети умерли. Дали справку, согласно которой у меня был выкидыш. Все мои попытки добиться выдачи тел закончились безрезультатно.

Любовь К., лежала в Каменка-Бугской районной больнице, заместитель главного врача которой сейчас находится в следственном изоляторе.

— Родила я двойню — мальчиков. Первого увидела живым, его положили под лампу обогрева, а второго не видела. Мне его не показали, а сразу унесли, объявив, что он мертв. Через сутки подошел врач и сказал, что и второй ребенок умер.

Когда приехал муж и хотел забрать детей, чтобы похоронить, ему сказали: «Мы таких не отдаем — поздний аборт». Более того, мне не показали моих мертвых детей, в то время как женщинам, у которых было такое же несчастье и которые лежали со мной в одной палате, отдали мертвых детей.

Сейчас врачи уверяют следователей, что в их больнице отдают обязательно детей для захоронения и даже отдают выкидыши. Я заявляю: это не так! Я уверена, что мои дети не умерли!

Организация преступной деятельности.

Установлено: детьми на Львовщине стали торговать с 1992 года. По данным следствия: продано 114 малышей…

Организаторы чудовищного бизнеса наладили широкие связи с медиками из родильных домов области. Те делали все, чтобы дети исчезали бесследно. Как — это сейчас выясняется. Но ясно, что дело было поставлено с размахом. НА КОНВЕЙЕР! Все быстро, все четко. «Ваш ребенок родился мертвым». И печаль в голосе, даже сострадание. Профессионально. Масштабно. Выверенно. На малышей оформляли документы, в которых матери «отказывались» от своих детей. Затем находился клиент-покупатель. Что значит — находился: он уже был наизготовку. ОН УЖЕ ЗНАЛ, ОН УЖЕ ЖДАЛ ВЫПОЛНЕНИЯ ЗАКАЗА.

И за рубеж. Там не сыщешь.

А требование одно: чтобы ребенок был здоров.

Но далеко, далеко не всегда. Продавали и больных (или признавали больными) и тогда вся эта история вообще скатилась в фантасмагорический кошмар. На запчасти. Для трансплантации… Цены сейчас такие: один только орган стоит от 20 до 100 тысяч долларов. Живой ребенок для усыновления-удочерения — 60 тысяч.

Об этом пока говорят глухо. Кивают на Америку. Недавно выяснилось, что дети шли в Германию. А совсем недавно «Шпигель» назвал точный адрес: некая американо-румынская консультативная фирма по делам адаптации в штате Огайо.

Начальник управления охраны здоровья облисполкома Николай Хобзей сказал: «МНЕ ОБ ЭТИХ ФАКТАХ НИКТО НИЧЕГО НЕ СООБЩАЛ».

Главный врач Львовского перинатального центра Владимир Дорошенко объезжал редакции местных газет, убеждая журналистов в незапятнанности коллег… Коллеги уже сидели — он этого еще не ведал. Потом арестовали и самого Дорошенко.

Главный врач областной клинической больницы — арестован. Дорошенко, еще будучи на свободе, откомментировал это так: «Кто-то хочет заработать на этом политические дивиденды, показать свою работу…»

Заместитель главного врача Каменка-Бугской районной больницы Лидия Орист — арестована.

Председатель Львовского областного Совета Николай Горынь, собрав всех, кого следует, высказался исторически: «Появившиеся в газетах публикации о распродаже младенцев ПОДРЫВАЮТ ДОВЕРИЕ К ВЛАСТИ».

Представитель президента Украины по Львовской области (эта должность недавно упразднена) Степан Давымука ПОДПИСЫВАЛ документы, разрешающие усыновление. Нынешний первый зампред Львовского облисполкома Юрий Зима — ПОДПИСЫВАЛ. В кабинете министров Украины — НАКЛАДЫВАЛИ РЕЗОЛЮЦИИ…

Юрий Зима сказал: «Никакой сенсации нет и не будет. Кому-то очень хочется назвать это сенсацией. Но здесь были совсем другие мотивы. О них и скажу после окончания следствия. Хотя допускаю, что с моими подписями могла иметь место фальсификация… Я ДАВАЛ письменное указание, чтобы тот или иной райисполком принял положительное решение. Такая практика началась еще в 1992 году. Но в прошлом году Верховный Совет Украины ее запретил. Основная причина — стала распространятся информация о торговле детьми для трансплантации их органов. Она касалась не только нашей области. Но кому-то выгодно сделать именно из Львовщины предмет скандала и тем самым скомпрометировать ее…»

Из хорошо информированных источников стало известно, что бывшему представителю президента Давымуке и первому зампреду облисполкома Зиме будут предъявлены в ближайшее время обвинения в злоупотреблении служебным положением и превышении служебных полномочий.

Главный врач Каменка-Бугской районной больницы Юрий Великий свалил вину медиков на главврача областной клиники Богдана Федака. Он якобы и был организатором поставки детей на своеобразный аукцион: «Еще в советские времена наладил преступные контакты с Западом, купил дом в канадском Торонто».

У телезрителей вызвали настоящий шок кадры, на которых были показаны поместья главного врача Львовского перинатального центра Дорошенко: громадный особняк, частная автозаправочная станция, роскошные засекреченные бары.

Определенные силы добиваются освобождения Дорошенко из-под стражи. Доказывают, что у него развивается рак. Известный во Львове врач Владимир Колесник заявил: «По поручению прокуратуры я провел все необходимые обследования состояния здоровья Дорошенко. Никакого ракового заболевания у него нет. Это обычное трюкачество. Зато у меня есть неопровержимые доказательства: под агрессивным нажимом соответствующих начальников некоторые медики изменили показания в пользу Дорошенко. Теперь они сами признались в этом. По данному делу уже сейчас можно безошибочно арестовать еще около ПЯТИДЕСЯТИ ВРАЧЕЙ. Но главные виновники не они — это абсолютно ясно. За ними стояли и стоят крупные фигуры, они известны. От них исходят и постоянные угрозы расправиться со мной…»

Информация из правоохранительных органов крайне противоречива. Стоило заместителю обл-прокурора Захару Дацкиву заявить в интервью агентству «Социум», что ему известно «лишь о десяти фактах продажи детей за рубеж», как прокурорский пресс-центр распространил официальное сообщение: «В течение 1994–1995 гг. органами прокуратуры возбуждено только три уголовных дела по злоупотреблениям отдельных должностных лиц при оформлении документов на усыновление (удочерение) новорожденных детей иностранными гражданами.»

Еще более удивительным оказалось поведение начальника Центра общественных связей УВД полковника Богдана Токарского. Вечером он рассказал по телевидению о возбуждении уголовных дел против ряда чиновников, а утром следующего дня передал в редакции газет очень странный текст: «Учитывая интересы следствия, никакой официальной информации по этому делу, которое сейчас расследуется, представителям средств массовой информации областное управление не давало…»

Удивляться не приходится. На следствие давят. Обвиняют «в подрыве власти».

Как уверяют знающие люди, не исключено физическое уничтожение особо ревностных работников милиции и прокуратуры. Начальник регионального отделения Управления по борьбе с организованной преступностью Игорь Пилипчук и прокурор одного из районов Василий Кундик (они непосредственно ведут дело) постоянно находятся под усиленной охраной.

Их комментарии скупы.

Пилипчук повторяет: «КЛАССИЧЕСКИЙ МАФИОЗНЫЙ СПРУТ ДЕЙСТВУЕТ НА ЛЬВОВЩИНЕ».

Недавно стало известно: машина, в которой ехал Пилипчук и Кундик, обстреляна из автомата в Тур-ковском районе. ПОКА никто не пострадал. Но заказ на уничтожение следователей уже поступил, уже выполняется.

Ожидание. Пока все ждут.

Каждый своего.

Врачи — стрелочники, на них все может и замкнуться. А главные боссы увернуться. Это наиболее вероятный прогноз развития событий…

Василий Сталин был страстным любителем футбола. В то время это был самый популярный вид спорта в СССР.

Многим поколениям болельщиков помнится фамилия Старостиных. В их жизни был и драматический период.

Николай, Александр, Андрей и Петр были арестованы. Так родилось «дело братьев Старостиных». Неприязнь Почетного Председателя общества «Динамо» Лаврентия Павловича Берия к спартаковским кумирам стоила им 10 лет северных скитаний. Старший из них, патриарх советского футбола, заслуженный мастер спорта Николай Петрович Старостин был близко знаком с Василием Сталиным. Об этом знакомстве он рассказал в. своих воспоминаниях, которые были опубликованы в литературной обработке Александра Вайнштейна.

В 1942 году Николая Старостина и его братьев арестовали. «Более грязного и мрачного места, чем привокзальная площадь Комсомольска-на-Амуре, я никогда не видел ни в одном городе. Но запомнил ее на всю жизнь по другой причине: прямо к ней примыкала территория гаража Амурлага, где я имел счастье жить почти два года. Счастье в прямом смысле слова: ведь гараж не зона.

К тому времени меня мало чем уже можно было удивить. Но признаюсь честно, когда глухой ночью 1948 года к моей каморке подкатила машина первого секретаря горкома партии Комсомольска и приехавший на ней запыхавшийся капитан с порога выпалил: «Одевайтесь! Вас срочно требует к телефону Сталин!» — я подумал, что у меня начались галлюцинации.

Через полчаса я был в кабинете первого секретаря у телефона правительственной связи. Рядом со мной навытяжку стояли не понимающие, что происходит, начальник Амурлагеря генерал-лейтенант Петренко и хозяин кабинета. Я поднес к уху трубку и услышал голос сына Сталина — Василия.

У всей этой фантасмагории, как ни странно, имелось объяснение. До войны, в конце 30-х годов, в конноспортивной школе «Спартака» вместе с сыновьями Микояна верховой ездой занималась моя дочь Евгения и дочь нашего футболиста Станислава Леута Римма, будущая неоднократная чемпионка Союза. С ними тренировался худощавый, неприметный паренек по фамилии Волков. И только я, как руководитель «Спартака», знал, что его настоящее имя Василий Сталин. К моменту следующей встречи он успел стать генерал-лейтенантом, а я — политзаключенным.

Его неожиданно проявившийся — через столько лет — интерес ко мне вызывался отнюдь не детскими воспоминаниями. Будучи командующим Военно-Воздушными Силами Московского военного округа, он, используя особое влияние и положение, мог удовлетворить любую свою прихоть. В частности, желание иметь «собственную» футбольную команду ВВС, куда — кого уговорами, кого в приказном порядке — пытался привлечь лучших игроков из других клубов. По вечерам он во время застолья в своем доме-особняке любил обсуждать с игроками, среди которых оказалось и несколько бывших спартаковцев, текущие спортивные дела.

— Старостин слушает.

— Николай Петрович, здравствуйте! Это тот Василий Сталин, который Волков. Как видите, кавалериста из меня не получилось. Пришлось переквалифицироваться в летчики. Николай Петрович, ну что они вас там до сих пор держат? Посадили-то попусту, это же ясно. Но вы не отчаивайтесь, мы здесь будем вести за вас борьбу.

— Да я не отчаиваюсь, — ответил я бодрым голосом и почувствовал, как меня прошиб холодный пот. За один такой разговор я вполне мог получить еще 10 лет.

— Ну вот и хорошо. Помните, что вы нам нужны. Я еще позвоню. До свидания.

…От телефонисток по Амурлагу мгновенно разлетелась весть: Старостин разговаривал со Сталиным. Фамилия завораживала. В бесконечных пересудах и слухах терялась немаловажная деталь: звонил не отец, а сын. Местное начальство, конечно, знало истину, но для них звонок и отпрыска значил очень много.

К тому моменту — шел, как я говорил, 1948 год — до моего освобождения оставалось четыре года. Но судьба благоволила ко мне.

Директором одного из заводов Комсомольска был инженер Рябов из Москвы, наудачу оказавшийся болельщиком «Спартака». Он смог использовать то, что отцы города и Амурлага, сбитые с толку особой расположенностью ко мне сына вождя, позволили немыслимую вещь: не только зачислить политического заключенного на завод, но и допустить его к работе на станке.

Как вскоре объяснил мне Рябов, теперь при условии выполнения плана мне за день полагалось два дня скидки со срока заключения.

Так прошли два года, которые были зачтены мне за четыре. Мой срок истек. Местный народный суд на основании представленных документов утвердил досрочное освобождение. Мне выдали паспорт, где черным по белому были перечислены города, в которых я не имел права на прописку. Первой в этом списке значилась Москва.

И тут вновь позвонил Василий:

— Николай Петрович, завтра высылаю за вами самолет. Мы ждем вас в Москве.

— Как в Москве… Я же дал подписку…

— Это не ваша забота, а моя. До встречи… — И в трубке раздались частые гудки…

Прямо с подмосковного аэродрома меня привезли в особняк на Гоголевском бульваре — резиденцию Сталина-младшего.

Когда я вошел, Василий поднялся.

— С возвращением, Николай Петрович!

— Спасибо.

— Выпьем за встречу.

— Василий Иосифович, я не пью.

— То есть как не пьете? Я же предлагаю «за встречу». За это вы со мной должны выпить.

Стоявший сзади Капелькин потихоньку толкнул меня в бок, а Саша Оботов из-за стола начал подавать знаки: мол, соглашайся, не дури. Я замялся, но деваться некуда — выпил. И, усталый после перелета, голодный да еще и непривычный к алкоголю, сразу охмелел.

А Василий, смачно хрустнув арбузом, тут же перешел к делу.

— Где ваш паспорт?

— При мне, конечно.

— Степанян, — позвал «хозяин» одного из адъютантов, — срочно поезжай и оформи прописку в Москве.

Офицер моментально исчез.

Вскоре, так же незаметно, он появился и вернул мне паспорт. Открываю — и не верю глазам: прописан в Москве постоянно по своему старому адресу — Спиридоньевский пер., 15, кв. 13.

…Чем ближе подходил я к Спиридоньевке, тем отчетливее понимал, чего мне больше всего не хватало все эти годы — ощущения, что тебя ждут. И когда я, переступив порог квартиры, увидел плачущую жену и дочерей, я понял, как мало, в сущности, нужно человеку для счастья.

После моего ареста семье оставили только восьмиметровую комнату. Но именно те первые часы, проведенные в крохотной комнатке, до сих пор считаю одними из самых счастливых в моей жизни.

На следующий день меня доставили в штаб ВВС Московского округа, где правил бал Василий Сталин. Вся эта суета после Комсомольска-на-Амуре казалась мне игрой в оловянные солдатики. Главное — вскоре я должен был получить возможность вновь окунуться в любимую атмосферу футбольной жизни. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Через несколько дней ко мне на квартиру явились два полковника из хорошо знакомого ведомства.

— Гражданин Старостин, ваша прописка в Москве аннулирована. Вы прекрасно знаете, что она незаконная. Вам надлежит в 24 часа покинуть столицу. Сообщите, куда вы направитесь.

Подумав, назвал Майкоп. В Комсомольске у меня в команде играл майкоповец Степан Угроватов. Он часто говорил мне: «Майкоп — хороший город, если что, приезжайте туда. Там можно устроиться даже с вашей 58-й».

Итак, в моем распоряжении были сутки.

Не теряя времени, я отправился в штаб ВВС МВО и доложил о случившемся командующему.

— Как они посмели без моего ведома давать указания моему работнику. Вы остаетесь в Москве!

— Василий Иосифович, я дал подписку, что покину город в 24 часа. Это уже вторая моя подписка, первую я дал в Комсомольске. Меня просто арестуют…

Василий задумался.

— Будете жить у меня дома. Там вас никто не тронет.

Василий Сталин решил бороться за меня не потому, что считал, будто невинно отсидевший действительно имеет право вернуться домой. Я был ему нужен как тренер. Но сейчас это отошло для него на задний план. Суть заключалась в том, что он ни в чем не хотел уступать своему заклятому врагу — Берия, которого люто ненавидел, постоянно ругал последними словами, совершенно не заботясь о том, кто был в тот момент рядом.

Так я оказался между молотом и наковальней, в центре схватки между сыном вождя и его первым подручным. Добром это кончиться не могло.

Переехав в правительственный особняк на Гоголевском бульваре, я не сразу осознал свое трагикомическое положение — персоны, приближенной к отпрыску тирана. Оно заключалось в том, что мы были обречены на «неразлучность». Вместе ездили в штаб, на тренировки, на дачу.

Даже спали на одной широченной кровати. Причем, засыпал Василий Иосифович, непременно положив под подушку пистолет. Только когда он уезжал в Кремль, я оставался в окружении адъютантов. Им было приказано: «Старостина никуда не отпускать!» Несколько раз мне все-таки удавалось усыпить бдительность охраны и незаметно выйти из дома. Но я сразу обращал внимание на двух субъектов, сидящих в сквере напротив, вид которых не оставлял сомнений в том, что и Берия по-прежнему интересуется моей особой. Приходилось возвращаться в «крепость».

Не могу сказать, что подобное существование было мне по душе. Но я получил благодаря стечению обстоятельств редкую возможность наблюдать жизнь сына вождя.

В его особняке было очень много фотографий матери. Судя по ним, она была красивой женщиной. Василий гордился ею. Сам он был похож на отца: рыжеватый, с бледным лицом, на котором слегка просматривались веснушки. Мать же его была брюнеткой.

Василий никогда, даже будучи в заметном подпитии, не заикался о гибели матери. Но однажды по его реплике около фотопортрета: «Эх, отец, отец…» — я понял, что ему все известно о ее самоубийстве. Он с удовольствием вспоминал то время, когда его и Светлану воспитывала их тетка, старшая сестра матери. Она была замужем за Станиславом Францевичем Редесом, который в 30-х годах занимал видные посты в НКВД, был большой любитель спорта и особенно футбола, часто приходил на матчи сборной Москвы. После окончания очередной игры Станислав Францевич любил заглянуть в раздевалку, мы с ним подолгу обсуждали футбольные проблемы. Меня всегда поражали его умение слушать собеседника и тактичность, с которой он ненавязчиво высказывал свое мнение. Разве можно было предвидеть, какая страшная судьба вскоре ждет этого обаятельного, по-настоящему интеллигентного человека. Сейчас известно, что по приказу Сталина он был расстрелян во второй половине 30-х годов, а его жена отправлена в лагерь как «член семьи изменника Родины».

Я тогда ничего этого не знал, Василий тоже ничего не говорил, только ругал Берия, ставя ему в вину участь своих родственников.

Об отце в течение моего пребывания у него он не сказал ни слова. Ни восторженного, ни критического. Это само по себе уже было удивительно. Ведь тогда вся страна вставала и ложилась спать с молитвами во славу «великого Сталина».

Признаться, и я был не самый подходящей человек для разговоров на темы, отвлеченные от спорта, футбола — только что освободившийся политзаключенный. Да и время, и место общения не располагали к откровенности.

Беседы наши, как правило, происходили по утрам: с 7 до 8 с ним можно было обсуждать что-то на трезвую голову. Потом он приказывал обслуге: «Принесите!» Все уже знали, о чем речь. Ему подносили 150 граммов водки и три куска арбуза. Это было его любимое лакомство. За два месяца, что я с ним провел, я ни разу не видел, чтобы он плотно ел. С похмелья он лишь залпом опорожнял стакан и закусывал арбузом. Затем из спальни переходили в столовую. Там и оставалось полчаса для обмена разного рода соображениями. Чаще всего спортивными, но которые — хочешь не хочешь — всегда задевали текущие общественно-политические события. Мой «покровитель», как я вскоре убедился, очень слабо представлял себе проблемы и заботы обычных людей. Характер у него был вспыльчивый и гордый. Возражений он не терпел, решения принимал быстро, не тратя времени на необходимые часто размышления. И в этом отличался от отца, который, судя по кинофильмам, расхаживал по кабинету, покуривал трубку и медленно, обдумывая каждое слово, изрекал «гениальные мысли».

Я хорошо запомнил наш первый совместный приезд на дачу в Барвиху. Громадная столовая, метров сто, большой дубовый стол. У стола — овчарка неправдоподобных размеров. Потом Василий рассказал, что это собака Геринга, присланная в подарок Иосифу Виссарионовичу, но отец «передарил» ее сыну. Когда я вошел, она грозно зарычала, ее свирепый вид не оставлял сомнений, что она запросто может разорвать цепочку, которой была привязана к ножке стола, и вцеїїиться клыками в любого, кто приблизится к ее новому хозяину. Услышав команду: «Бен, это свой», она презрительно отвернулась от меня и уселась на стул рядом с Василием, никого по-прежнему к нему не подпуская. Василию это очень нравилось…

Наш разговор за обедом начинался с одного и того же вопроса:

— Николай Петрович, вы знаете, кто самый молодой генерал в мире?

Я понимал, куда он клонит.

— Наверное, вы.

— Правильно. Я получил звание генерала в 18 лет. А вы знаете, кто получил генерала в 19 лет? — И сам же отвечал: — Испанец Франко.

Несмотря на бесконечные повторы, такая викторина, видимо, доставляла ему удовольствие. Сказывались тщеславие и обостренное самолюбие. Думаю, благодаря этим качествам он мог бы стать неплохим спортсменом. Спорт он действительно любил и посвящал ему все свободное время. Хорошо водил мотоцикл, прекрасно скакал верхом. От адъютантов и других из его окружения я знал, что он очень смело и дерзко летал на истребителе. В этом отношении он был далеко не неженка, хотя выглядел довольно тщедушным. Если и весил килограммов 60, то дай-то бог…

Помню, как повариха на даче буквально преследовала меня требованиями повлиять на Васеньку, чтобы он получше поел. Я же больше старался использовать свое красноречие в пользу просьбы Светланы Аллилуевой, которая просила меня помочь ей — и сама всеми силами пыталась — отучить брата от выпивок.

В основном вокруг него крутились люди, которые устраивали свои личные дела: «пробивали» себе квартиру, звайия, служебное повышение. Я не припомню, чтобы он при мне занимался служебными делами. Молва о нем слыла такая, что если попадешь к нему на прием, то он обязательно поможет.

Разномастные чиновники не давали ему прохода: он наивно выполнял бесчисленное количество просьб оборотистых людей, которые его использовали. Все вопросы решались обычно с помощью одного и того же приема — адъютант поставленным голосом сообщал в телефонную трубку: «Сейчас с вами будет говорить генерал Сталин!» Пока на другом конце провода приходили в себя от произнесенной фамилии, вопрос был практически исчерпан.

К тому времени я уже разобрался, что Василию нравилась роль вершителя чужих судеб, он пытался в этом подражать отцу.

Вращаясь в пределах высшего партийного круга, с высот которого кажется, что в жизни все просто, не приученный даже к минимальным умственным усилиям, он не был расположен к серьезной государственной деятельности; заниматься какой-либо научной работой тоже был не в состоянии. Он не давал себе труда поработать дома даже с теми служебными документами, которые не успевал просмотреть в штабе, и возвращался к ним лишь после того, как выходил из очередного запоя.

Сижу в купе. Напротив еще трое. Вычисляю: который из них прислан за мной следить? Во время стоянки в Орле вдруг вижу в проходе вагона знакомую фигуру начальника контрразведки Василия Сталина, которого встречал в особняке на Гоголевском бульваре. С ним стоит мой верный Санчо Панса — Василий Куров и подает чуть заметные знаки: мол, идите сюда. Когда я вышел в тамбур, начальник контрразведки сказал:

— Николай Петрович, мы догнали вас на самолете. Василий Иосифович приказал любыми средствами вернуть вас в Москву.

— Мне нельзя в Москву.

— Николай Петрович, он вас ждет. Вы даже не представляете, как он рвет и мечет!

Поезд вот-вот тронется, надо что-то решать. Я пытаюсь найти для себя последнюю зацепку:

— Там мои вещи. И потом, за мной скорее всего следят.

— Черт с ними, с вещами и вашим шпиком. Надо лететь.

Была не была! Соскакиваю с поезда. Бежим на привокзальную площадь. Там уже ждет джип. Мы в него — и на аэродром. Короче, когда я переступаю порог кабинета Василия Сталина, то имею в прямом и переносном смысле очень бледный вид. Но он не обращает на это никакого внимания. Истерично кричит:

— Кто? Кто вас брал?

— Они не назывались, но в разговоре один из полковников упомянул фамилию Огурцов.

— Ах, Огурцов! Ну хорошо…

Хватается за телефон и набирает какой-то номер. Из трубки слышен голос:

— Генерал-лейтенант Огурцов у аппарата…

— Вы не генерал-лейтенант Огурцов, вы генерал-лейтенант Трепло. Это я вам говорю, генерал-лейтенант Сталин!

Тот явно с испугом:

— Товарищ генерал! Что случилось?

— Я с вами разговаривал два часа назад. Спрашивал, где Старостин. Вы сказали, что не знаете, где он.

— Действительно не знаю.

— Как вы не знаете, когда вам докладывали с вокзала, что его отправили в Краснодар.

— Вас кто-то ввел в заблуждение.

И тут Василий, уже успокоившись, отчеканил:

— Меня ввел в заблуждение Старостин, который сидит напротив. Но вы должны знать, что в нашей семье обид не прощают.

И бросает трубку.

У меня одно желание — побыстрее умыться и отоспаться. Но командующий не унимается:

— Николай Петрович, сегодня «Динамо» играет с ВВС. Идите пообедайте, и поедем на футбол. Сейчас мы всех там накроем.

Игра пошла ва-банк. Подъезжаем к «Динамо» — ворота стадиона настежь, все сразу навытяжку: «Здравия желаем, товарищ генерал!» Входим в центральную ложу, которая забита до отказа. При нашем появлении все поднялись с мест.

— Познакомьтесь, — говорит он мне, — это генерал Огурцов. А это, — обращается к генералу, — Николай Старостин, которого вы сегодня утром выслали из Москвы.

Побагровевший Огурцов демонстративно покидает ложу.

— Видите, — обращается ко всем Василий, — какой он нервный? Значит, чувствует свою вину.

Остальные офицеры следуют примеру Огурцова.

Наше присутствие в первом ряду центральной ложи вызывает повышенное любопытство болельщиков на трибунах.

Чувствую, что Василию не сидится. Он говорит:

— Пошли, они все в буфете.

Входим в буфет.

Генералы встают и уходят в ложу. Обслуга в недоумении. Никто ничего не понимает.

— Ну все, — подводит он итог, — выпейте кофе, а я добавлю водочки, и пойдем к команде. Считаю, что мы им отомстили.

После всего происшедшего я более ясно осознал, в какую тяжелую историю он меня втянул, и даже не хотел предполагать, чем она может закончиться. Все осложнялось тем, что как раз в это время Василий был в опале: на рыбалке, когда он с друзьями глушил рыбу, осколками одной из гранат ранило его и убило военного летчика, говорили, что личного пилота Сталина. После этого отец рассердился на сына. Василий считал, что Берия преподнес этот инцидент специально в искаженном виде, чтобы поссорить его с отцом.

Через день Василий сказал мне за завтраком:

— Берия улетел из Пицунды. Отец остался там. Я сегодня вылетаю к нему. У меня есть несколько неотложных вопросов, и одновременно я постараюсь поговорить о вас. Будете дожидаться моего возвращения на базе. Никто вас не тронет. Берите с собой жену и дочерей. С вами поедет мой адъютант Полянский. Отдохнете, половите рыбу в озере…

Для меня его предложение было достаточно заманчиво, потому что рядом, буквально в 18 километрах — деревня, где в то время жили мать и сестры с детьми.

Василий вызвал майора Полянского.

— Возьмите в сопровождение две машины охраны. Одна из них пойдет впереди, другая — сзади. В середине поедет Николай Петрович с семьей.

— Что я должен делать, если по дороге люди Берия захотят арестовать Старостина, если они попытаются захватить его силой?

— Отстреливаться…

Пора было мне вмешаться.

— Василий Иосифович, как отстреливаться?.. Мы будем стрелять в чекистов, а они в нас? Я не поеду.

Тогда Полянский предлагает:

— Мы можем долететь туда на двух самолетах. Там есть маленький аэродром. В воздухе Берия не сможет нас перехватить.

— Хорошо, действуйте. Но учтите, отвечаете за Старостина головой.

И вот младшая дочь (старшая из-за учебы осталась дома), жена, Куров, Полянский и я на двух самолетах приземляемся на аэродроме.

Роскошная территория базы, прекрасное озеро, рыбалка… Это немного отвлекло от мрачных мыслей.

Проходит год. Все идет своим чередом: тренирую команду, езжу с ней на матчи. И вот однажды на вокзале подходит ко мне высокий парень и говорит:

— Товарищ Старостин, можно вас на минутку… Вам придется поехать со мной.

— Почему?

— Команда поедет с Куровым, а у меня есть приказание сопровождать вас отдельно от команды. Выходим на привокзальную площадь — там стоит тюремная машина.

Приводят в кабинет к начальнику областного управления МГБ О. М. Грибанову.

— Николай Петрович, извините, что так вышло. Пришло постановление коллегии. За злостное нарушение паспортного режима вы осуждены на пожизненную ссылку в Казахстан. Я пытался как-то это смягчить. Все, что можно было, сделал. Но… Распишитесь, что вы ознакомлены с решением коллегии.

Я понял, что наступила расплата за московскую эпопею, за мое дерзкое появление в центральной ложе стадиона «Динамо».

Опять тюремный вагон».

Еще одно свидетельство неуправляемости и своенравия Василия Сталина.

В СССР существовал один вид равенства — равенство страха. Страха перед расправой: арестом, ссылкой, смертью. Как писал Федор Раскольников в своем знаменитом письме к Сталину: «Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности… Никому нет пощады… Все в равной мере подвержены ударам бича…»

История вкратце такова: в 1968 году на Олимпийских играх гимнастка Ольга Коваленко — в девичестве Карасева — взяла командное золото для СССР. Но каким путем? Как сообщил «Спорт Ил-люстрейтед», чиновники от Госкомспорта заставили ее в 18-летнем возрасте забеременеть от своего юноши, а потом потребовали сделать аборт на 10-й неделе беременности. Врачи сборной объяснили ей, что во время беременности организм вырабатывает больше мужских гормонов, которые в свою очередь увеличат ее силу и выносливость. Один бывший тренер, фамилия которого не называется, сказал корреспондентам РТЛ, что случай этот — неединичный, что заставить девушек забеременеть стоило больших усилий и принуждений, но это делали ради рекордов и побед… В любой другой стране это называлось бы изнасилованием, замечает «Спорт И ллюстрейтед».

Корреспондент «С. И.» связалась по телефону с Ольгой Коваленко, которая в настоящее время живет и работает за рубежом. Она повторила:

— Мой случай — не из числа экстраординарных. Я была лишь одной из многих спортсменок, которым секс (как и тренировки) предписывался в обязательном порядке. Девушки, противившиеся выполнению указаний начальства, подлежали отчислению из команды. Тех же, у кого не было постоянных мальчиков-приятелей, заставляли сожительствовать с тренерами.

Доподлинно известно, что идея использовать секс и беременность как допинг в спортивных достижениях родилась в Восточной Германии в середине 60-х годов и тут же была взята на вооружение советским спортом. И наши, и немецкие тренеры старались поступать «гуманно» — после победы беременной спортсменке предлагали выбор: покинуть спорт, выйти замуж и родить ребенка или, сделав аборт, продолжать карьеру…

Такой нестандартный «рационализаторский» подход к соревнованиям мы попросили прокомментировать врача акушера-гинеколога Э. К. Забкову.

— Правда ли то, о чем говорили врачи сборных?

— Да, на ранних стадиях беременности плацента действительно выбрасывает в организм гормоны, способные активно стимулировать физическую силу. Особенно если плод — мальчик. Пик выброса — девять-десять недель. Это и максимальный срок, при котором можно сделать аборт.

На этом и был, очевидно, построен тренерский метод. Но после введения строгого допинг-контроля такая «рационализация» оказалась связана с большим риском. Любая спортсменка, допущенная к крупному турниру, в обязательном порядке проходит тест на гормоны. Если будет зафиксировано превышение нормы мужских гормонов — андрогенов, ее могут снять с соревнований…

Итак, в середине 70-х от использования беременности в качестве допинга в спорте вынуждены были отказаться. Но не от экспериментов, связанных с сексуальной активностью спортсменок и их физическими успехами. «Лучший допинг — это любовь» — стало новым девизом.

Известный пример: украинская школа художественной гимнастики всегда славилась своими красавицами-медалистками. И чтобы спортсменки не грустили в одиночестве, сборы проводили совместно с не менее прославленными футболистами киевского «Динамо». Спортивная база бурлила любовными историями, девушки привозили с международных турниров золотые медали, футболисты блистали в высшей лиге. Для многих спортсменов дело закончилось счастливым браком. Гимнастка Дерюгина вышла замуж за форварда Блохина, а его напарник по команде Буряк стал законным супругом Васюры…

Вот что рассказал корреспонденту «С. И.» спортивный врач Николай Мальцев:

— Не секрет, что в некоторых видах спорта ранняя сексуальная жизнь даже поощряется. В художественной гимнастике, фигурном катании, синхронном плавании важны не только рекорды, но и внешние средства выразительности. Спортсменка должна быть эмоциональной, пластичной, женственной. А сексуальная жизнь стимулирует работу гипофиза, положительно влияя на женскую эмоциональность. Ведь мужская сперма — та дополнительная энергия, которая спортсменкам необходима. Поэтому часто юным гимнасткам, фигуристкам, пловчихам, претендующим на успех в большом спорте, приходится расставаться со своей невинностью. Пара фигуристов или танцоров бальных танцев выступает, как правило, успешнее, если между партнерами налаживаются интимные отношения. Тренер тут нередко выступает в роли сводни…

Ласковое море, аромат кипарисов — сборы ведь часто устраиваются где-нибудь на черноморском берегу. Родители далеко, а рядом тренер, такой внимательный, заботливый, единственный настоящий мужчина.

Рассказывает Ольга М., кандидат в мастера спорта, в недавнем прошлом гимнастка:

— Тренер пользовался тем, что все свои интимные проблемы мы, 15—16-летние девушки, обсуждали только с ним. Каждая вторая гимнастка была в него влюблена, а он понимал: перевозбуждение спортсменки перед соревнованием можно снять легко, не прибегая к алкоголю или таблеткам, — сексом. Это сейчас я могу оценить ситуацию более-менее объективно. А тогда просто бесилась от обиды. Ведь нас было несколько молодых смазливых девчонок. А перед большим турниром ставку делали на одну. И когда фаворитка вечером отправлялась на очередную «беседу» с нашим тренером, я дико завидовала и ревновала. Не думала ни о будущем, ни о нравственной стороне дела, мне хотелось оказаться там, на месте фаворитки…

А как же закон? В те времена тренерские «разработки» держались в секрете, существовала круговая порука. Молчать было выгодно всем: родители гордились юной чемпионкой, спортсменка — своими медалями, тренер — ее рекордами, чиновники рапортовали о достижениях тренеров.

Матч-реванш за звание чемпиона мира по боксу среди тяжеловесов-профессионалов завершился грандиозным скандалом: судьи в третьем раунде дисквалифицировали Майка Тайсона, который несколько раз укусил соперника — чемпиона мира Эвандера Холифилда — за ухо. Словом, звание чемпиона Холифилд сохранил, а вот часть правого уха потерял.

Тайсон дисквалифицирован пока на неопределенное время. Компетентная комиссия рассмотрит его поведение на ринге Лас-Вегаса и окончательно решит его судьбу. Тайсону грозит пожизненная дисквалификация: еще не забыто его тюремное заключение за изнасилование участницы конкурса красоты среди афроамериканок. Кстати, срок тюремного наказания (Тайсона выпустили на свободу условно) у экс-чемпиона еще не истек, сообщает ИТАР-ТАСС.

59-летний судья матча Миллз Лейн подошел в перерыве между раундами к Тайсону и его секундантам и предупредил, что если «шалости» Майка повторятся, он не позволит ему продолжать бой. Но Тайсон не внял предупреждению.

Когда судья прекратил бой, разведя соперников по углам (ринг в это время заполнили служащие безопасности), и объявил победителем Холифилда, Тайсон сквозь ряды полиции попытался добраться до «обидчика», раздавая удары даже стражам порядка.

Можно предположить, что карьера Тайсона на этом закончится. Кстати, организаторы матча еще не решили, будут ли платить ему гонорар. А полиция Лас-Вегаса (штат Невада) расследует сообщения о пистолетных выстрелах, прозвучавших в субботу в здании казино, где проходил боксерский матч за звание чемпиона мира среди тяжеловесов между Майком Тайсоном и Эвандером Холифилдом. В результате последовавшей за тем паники, как минимум, около трех десятков человек получили ранения различной степени тяжести.

Примечательно, что администрация отеля «Эм-джи-эм» утверждает, что на самом деле никаких выстрелов не было, а несколько хлопков, принятых возбужденной после боксерского поединка публикой за пистолетные выстрелы, на самом деле оказались звуками открываемых бутылок шампанского. Как бы там ни было, бдительность полиции можно легко понять: не так давно, в сентябре прошлого года, известный негритянский певец в стиле рэп Тупак Шакур, посетивший матч Майка Тайсона и Брюса Селдона, был смертельно ранен почти сразу же после выхода из отеля.

В любом случае, даже если сообщения о пистолетных выстрелах не найдут подтверждения, полиции еще долго придется разбираться с событиями этого матча. Тайсону может быть предъявлено новое обвинение — на этот раз в неподчинении сотрудникам правоохранительных органов. Это означает для Тайсона почти автоматическое тюремное заключение.

Он умер своей смертью в одной из престижных московских клиник. Геннадий Корьков, «крестный отец» российской мафии по кличке «Монгол». В конце 60-х — начале 70-х Корьков был безраздельным хозяином криминального мира столицы. Его побаивались воры в законе, трепетали «теневики» и цеховики.

Банда Монгола состояла из тридцати человек. Наиболее активным и жестоким выбивалой был Япончик, Вячеслав Иваньков, много перенявший у «крестного». После разгрома банды и ареста основного состава в 1972 году Япончик избежал наказания. Так что в 1980 году Иваньков организовал собственную преступную группу. Почерк его деяний мало чем отличался от «монгольских», но, учитывая ошибки учителя, ученик значительно уменьшил число соратников. Наиболее яркие из них — Владимир Быков (Балда), Вячеслав Слива (Слива), братья Квантришвили, Отари и Амиран. Последний, профессиональный игрок в карты, был наводчиком. Он владел поистине золотой информацией о картежниках, имевших крупные состояния. Отари — спортсмен, сошедший с борцовского ковра иных «поединков» ради.

«В начале 1981 года Иваньков, Быков, Квантриш-вили «выбили» деньги у игроков в карты Кумаева, Менялкина, Летучего и других на сумму свыше 100 тысяч рублей.

Действовали преступники дерзко. Чтобы беспрепятственно попадать в квартиру жертвы, использовали форму сотрудника милиции. В результате ничего не подозревавший хозяин спокойно открывал дверь. Его тут же валили с ног, связывали и вывозили за город. Место готовилось заранее — дача на отшибе или заброшенный дом. Там жертву пытали: избивали, жгли каленым железом, утюгом, пока «клиент» не расколется на требуемую сумму. Попутно вымогались сведения о других толстосумах.

Потерпевшие, как правило, в милицию не обращались, ибо имели свои грехи перед законом. Тем не менее, постепенно скопился достаточный компромат, чтобы преступников не только вычислить, но и, доказав их виновность, отдать под суд. Банда Япончика, хоть и не вся, отправилась на нары. Главарь получил 14 лет строгого режима (отсидел десять).

Отари избежал наказания. Его участие в преступлениях доказано не было.

Квантришвили Отари Витальевич, родился в 1948 году в городе Зестафони (Грузия), мастер спорта по борьбе, бывший тренер московского спортобщества «Динамо». Судим за изнасилование в 1967 году, но не осужден по причине психической ненормальности. Существует версия, по которой во время предварительного заключения он укусил сокамерника за ухо в шизофреническом порыве. Это и легло в основу врачебного диагноза, благодаря чему Отари оказался на свободе.

Преступная группа братьев Квантришвили начинает активно действовать к середине 80-х. Основной контингент составляли бывшие спортсмены: боксеры, борцы, каратисты. Они привлекались для охраны влиятельных уголовников и для расправы с неугодными. Вот наиболее важные участники: Александр Изотов (Бык), неоднократный чемпион Европы по борьбе дзюдо; Гиви Берадзе (Резаный), вор в законе. Особо интересен Иван Оглу (Цыган), кандидат в мастера спорта по боксу. С подачи братьев он сколотил в Московской области люберецкую бригаду. Его люди занимались незаконными валютными операциями, спекуляцией, скупкой чеков Внешпосылторга, так называемой «ломкой». А вообще под «крышей» братьев Квантришвили в «лучшие времена» находилось до 90 процентов всех московских «ломщиков».

Кому — русская парная, кому — финская сауна; и та, и другая имеются в арсенале Краснопресненских бань, ставших местом воровской стрелки (встречи), а позже — общественной приемной, куда приходили со своими проблемами те, кто искал «справедливости», но чурался закона. Речь идет, конечно, не об общих залах, а о номерах «люкс», где дела решались за роскошным столом, ломившемся от яств и напитков, а досуг занимали, разумеется, карточные игры с далеко идущими последствиями.

Вспомним одно теплое застолье.

Шустро бегают банщики Виталий Иткин, Марк Котляров и Боря Губер, обеспечивая и поддерживая тонус игроков: идет крупная битва. Ставки для 1984 года немалые: за вечер можно поднять до полумиллиона. Кроме того, «везунчик» получает приз — обнаженную красавицу. Игроки подобрались известные и маститые: авторитеты Бродский и Черкасов, боксер-тяжеловес Коротаев, братья Кван-тришвили.

Проигрался Игорь Бродский, долг за ним составил 400 тысяч рублей. Платить — нечем. Упал в ноги. Долг обещали скостить, но за участие в одном деле. На том и расстались.

В том же году, летом, господин Бродский праздновал день рождения своей сестры. В ресторане «Прага». К вечеру, когда шумная публика, изрядно набравшись, угомонилась, к его столику подсели двое мужчин и женщина. Одним из мужчин был боксер Коротаев, другим — Владимир Попов (кличка «Наемник»), бывший офицер спецназа, владеющий в совершенстве приемами каратэ.

Тут Олег напомнил Игорю про должок. «Мы же договорились, что я его отработаю», — растерянно бормотал Бродский. Коротаев выдержал эффектную паузу. И — как бы нехотя: «Ладно. Уговор дороже денег. Пойдешь вот с ним, — он указал тяжелой боксерской ладонью на напарника. — Наемник тебя посвятит во все детали». — «Дело привычное, — ухмыльнулся Попов, — поможешь одного «корейку» потрясти, прибалтийского…» Потратив на подготовку неделю, команда в составе Валиулина, Бабаева, Попова, Бродского, Овчинникова, Андреева, Шепелева и Мееровича выехала в Латвию. В ночь на 16 июля вооруженные бандиты ворвались в дом «корейки» Самовича, избили хозяина и его зятя, после чего Шепелев сделал им парализующие уколы. Забрав 114 тысяч рублей и энное количество золота, налетчики скрылись.

Только спустя полгода милиции удалось напасть на след преступников. На Севастопольском проспекте в Москве «гаишники» остановили автомобиль за превышение скорости. Водительское место занимал Геннадий Бабаев — «под мухой», с итальянским револьвером «Олимпик», заткнутым за пояс. В Севастопольском РУВД по этому факту возбудили уголовное дело. Далее все пошло своим чередом.

«Он вызывал любовь и внушал страх», — так писали об Отари Витальевиче зарубежные средства массовой информации. Мало кто задумывался о происхождении его огромных капиталов, о которых сам Квантришвили говорил: «Я попросил, и мне принесли».

Многих восхищала щедрость, «благотворительность» Черного кардинала, не имевшая, казалось, границ. Но от глаз публики скрывалось то, что направлена она была только в одни ворота.

Год 1992-й. Агентство «Рэд стар» проводило в Совинцентре международный конкурс «Лицо года». Победительница получила контракт на 30 тысяч долларов. Побежденным красавицам, слетевшимся со всей страны, подобно бабочкам на огонек, оставалось только размазывать слезы по щекам: вторые, третьи успокоительные призы не предусматривались. Утешитель, однако, нашелся. Из жюри внушительно поднялась фигура крепкого темноволосого мужчины, благотворителя и попечителя молодых дарований, известного мецената от спорта Квант-ришвили. Он назвал шесть участниц конкурса, которым удалось потеснить других в борьбе за первое место. «Мы даем вам приз: поедете с нами на Олимпиаду в Барселону. Приз зрительских симпатий».

Золушки попали в сказку, длившуюся, увы, недолго. Ни Испании, ни Барселоны они, по сути, не увидели: они нужны были для осуществления необговоренной «программы по снятию стресса со спортсменов». Их даже на минуту не выпускали из гостиничного номера. Зато к ним по очереди впускали всю команду, сопровождавшую Отари Витальевича…

Феномен появления в нашей жизни новых силовых структур, подобных тем, что выпестовал и взлелеял Отари Витальевич, назвали «организованной спортивностью». Сегодня не секрет, что многие спортивные клубы являются «офисами» преступных групп, местом регулярных встреч.

Заботясь о своих кадрах, мафиози открыли загибающимся, оставленным на произвол судьбы в хаосе нарождающегося рынка спортшколам и спортоб-ществам щедрое финансирование, организовали благотворительные фонды поддержки спортсменов. Первый шаг здесь сделал Отари Квантришвили, организовав Фонд социальной защищенности спортсменов имени Льва Яшина. С его же подачи появилась ассоциация профессиональных боксеров «Боевые перчатки», ассоциация кикбоксинга «Китэк», ассоциация профессиональных борцов.

Квантришвили достиг небывалой высоты в своем восхождении на Олимп богатства, власти, славы. Благодаря своим возможностям и связям. Отари Витальевич создал собственную финансовую империю. Она началась с учреждения ассоциации «XXI век», которая занималась экспортом нефти, леса, цветных металлов, импортом газового оружия. Один из руководящих постов в этой ассоциации занимал генерал-майор милиции в отставке, бывший заместитель начальника ГУВД Москвы А. Бугаев.

ЧЕТВЕРТАЯ ГИЛЬЗА. До последнего дня Квантришвили находился в центре столичной общественной жизни, появляясь почти на всех торжественных мероприятиях. Особое предпочтение отдавал тем, что проводились российской милицией или службой безопасности. Все просчитывалось, анализировалось, подстраивалось под процветание своей империи. Уже формировалась политическая команда для решительного броска к государственной власти. Но, похоже, Отари переоценил свои возможности, слишком уверовал в свою недосягаемость для конкурентов и недоброжелателей. Бесконечные мелькания по телевизору, заискивающие позы бизнесменов и чиновников, крепкие позиции в милиции, по всей видимости, вскружили ему голову. Поведение стало, как говорится, неадекватным. Достаточно вспомнить, например, одно из его регулярных выступлений в телепрограмме «Караул», когда он посоветовал начальнику регионального управления по борьбе с организованной преступностью Владимиру Рушайло серьезно подумать о своих детях… Что означала эта незамаскированная угроза, прозвучавшая в прямом эфире к изумлению миллионов телезрителей? Брошенная перчатка перед дуэлью? Отчаянный блеф загнанного в угол игрока, стремящегося любой ценой избежать поражения?

Наконец, существует еще одна версия, заслуживающая внимания. Приведем апрельскую хронику 1994 года (список выборочный, так сказать, лишь информация к размышлению):

4.04. У дверей своей квартиры убиты директор фирмы «Варус-видео» Томаз Топадзе и его племянник Георгий Ильнадзе.

5.04. Около Краснопресненских бань смертельно ранен Отари Квантришвили.

12.04. В своей квартире вместе с женой и ребенком расстрелян вор в законе Автандил Чиквадзе (Квежо).

18.04. На улице убит выстрелом из пистолета «ТТ» вице-президент АО «Белые ветры» Зураб Нацвилишвили.

Кроме того:

В Тбилиси убит вор в законе Джамал Микеладзе (Арсен). Исчез известный грузинский вор Гиви Берадзе (Резаный), один из наставников Отари.

В Зеленограде с простреленной головой в своей машине найден вор в законе Гога Пипия (Гога).

Во всех случаях работали профессионалы. Брошенное на месте преступления орудие убийства. Обязательный контрольный выстрел — знак качества выполненной работы. Никаких следов, никаких свидетелей…

Накануне даты, открывающей этот кровавый список, в Москву приезжал министр внутренних дел Грузии. Официальная цель визита — наладить взаимодействие между правоохранительными органами двух государств, где одним из пунктов значилась борьба с грузинскими преступными группировками в России. И, словно в развитие встречи, прокатилась серия убийств крупных криминальных авторитетов и предпринимателей соответствующей национальности…

…Снайпер стрелял по Черному кардиналу из чердачного окна дома напротив. Именно там нашли три гильзы. При четырех выстрелах. Очевидно, в охоте на Квантришвили участвовал еще один киллер, страхующий.

…Он жил и умер, окруженный непроницаемой тайной…