Романтическая эротика
Современный любовный роман
В тексте есть: разница в возрасте, девственница и беременность, брутальный и властный мужчина
Ограничение: 18+
— Девку в расход! — командует Упырь, а я отворачиваюсь, чтобы ее не видеть.
У меня железное правило — не вмешиваться в дела моей «расстрельной» команды.
— Талер, отдай ее нам, — просит Черный, подходя к девке, а меня вдруг прошибает от того, как он на нее смотрит.
Нет, от того, как смотрит на него она.
Не с ужасом, не с мольбой, а с удивлением. Странная девка, смелая. Или, скорее, борзая.
— Вы меня убьете? — смотрит прямо в глаза. Поиграть с ней, что ли…
— Не знаю, — закидываю ногу за ногу.
— Не надо, Тимур, — откуда имя мое знает? — пожалуйста. Я отблагодарю.
Толкаю ее к стене, одновременно развожу ногой колени. Странная. Непохожая на других эскортниц.
— И что ты можешь сделать, чего я не могу взять сам? — упираюсь руками по обе стороны от нее в стенку.
— Я… Я…
— Девку в расход! — командует Упырь, а я отворачиваюсь, чтобы ее не видеть.
У меня железное правило — не вмешиваться в дела моей «расстрельной» команды. Они отлично выполняют работу, за которую я отваливаю немерено денег.
Но у нас уговор — я к ним не лезу. Потому и живой до сих пор.
Девке не повезло, она оказалась случайным свидетелем того, как удачно мои люди перехватили партию стволов и завалили курьера. Куда ж ее теперь? Прав Упырь, вот только…
— Талер, отдай ее нам, — просит Черный, подходя к девке, а меня вдруг прошибает от того, как он на нее смотрит.
Нет, от того, как смотрит на него она.
Не с ужасом, не с мольбой, а с удивлением. Странная девка, смелая. Или, скорее, борзая.
Ее нельзя оставлять, Упырь правду говорит, хотя…
Окидываю взглядом с ног до головы. Она в короткой юбочке, лишь прикрывающей белый треугольник трусиков, и в коротком топе, который некрасиво расплющивает грудь. Вдруг захотелось увидеть, какая же она, эта грудь, если снять нахер тот бл…дский топ и выпустить ее на волю?
На секунду мелькнуло, как она колышется у меня перед глазами, а следом откликается в штанах мой член. Я представляю, как девушка ловит его губами, пока я пристраиваю его между ее круглыми полушариями с темными, крупными сосками, и моя фантазия тут же болезненно отдается в паху.
Сука, где она взялась? С таким невинным и одновременно бл…дским выражением лица? Как будто она меня насквозь видит и мысли читает. А ведь читает! Длинные ресницы вздрагивают, пухлые губки шевелятся, заставляя шевелиться мой уже твердый как камень член. И где Саркис только таких находит?
— Идем со мной, детка, — Черный протягивает к ней свои липкие руки, которые я мысленно с наслаждением отрываю.
И с таким же наслаждением мысленно погружаюсь членом в ее рот, теплый, влажный, пока она вот так же удивленно смотрит на меня, приоткрыв его, будто сказать что-то хочет.
Удивляйся, сладкая! Черный со стоном корчится, получив под ребро, а я смотрю на девушку. Руками прикрывается, стесняется… Уссаться можно! Саркисова девка — стесняется!
— Вы меня убьете? — смотрит прямо в глаза. Поиграть с ней, что ли…
— Не знаю, — закидываю ногу за ногу, при этом мучительно хочется поправить член. А еще больше хочется, чтобы это сделала она. Ртом. — Я еще не решил.
Упырь прав, лишние глаза ни к чему, не повезло тебе, сладкая, что ты все видела. А сладкая вдруг хлопает глазищами и подходит ко мне ближе.
— Не надо, Тимур, — сука, откуда имя мое знает? — пожалуйста. Я отблагодарю.
Я смотрю в ее глаза. Блестят. Соблазняют. Кладут на лопатки. Мгновенно поднимаюсь, оказываюсь напротив, и она вздрагивает.
— Вышли все. Я сказал, нахер пошли!
Толкаю ее к стене, одновременно развожу ногой колени. Смотрит, не мигая. Странная. Непохожая на других эскортниц.
Облизывает припухшие губы, и я вдруг улавливаю отчетливый запах ванили, сладкий, кремовый. И дурею. От кого, Талер, очнись, это же эскорт! Остановите самолет, я выйду…
— И что ты такого можешь сделать, чего я не могу взять сам? — упираюсь руками по обе стороны от нее в стенку.
— Я… Я вам сына рожу, — вдруг говорит без запинки и смотрит мне в глаза, таращась и силясь не моргать.
Все. Блять, все. Мой внутренний навигатор сломался, и я смотрю на нее как дурак. Это что вообще такое было? Я все правильно услышал, сына? Я что, блять, царь Салтан?
Рука сама — клянусь, сама! — ложится ей на бедро и ползет выше, туда, где тот самый треугольник. И мой рот — тоже, блять, сам! — говорит:
— Хорошо. Давай только сначала я его тебе сделаю.
Она закусывает губу и кивает, подобравшись, а я, совсем потеряв голову, ныряю под юбку и кладу руку на треугольник. Она там мокрая, я даже через ткань чувствую. Головка члена напряглась так, что кажется, сейчас лопнет и брызнет фонтаном. Торопливо отодвигаю ткань и замираю, скользнув туда пальцами.
— Тимур! — вскрикивает, и у меня срывает тормоза от того, как она произносит мое имя. Это просто отрыв башки, когда ее губы вот так двигаются, приоткрывая влажный рот.
Я никогда не целую шлюх, их никто не целует, а эту хочется. Почему-то я постоянно забываю, что это эскортница. Вспоминаю и… забиваю.
Делаю движение пальцами по кругу, замираю. Смотрю. И она смотрит. Глаза в глаза, я вглядываюсь в них, они подернуты пеленой, ей хорошо, этой девочке. Почему мне все время хочется назвать ее девочкой?
Еще раз провожу пальцами, и она двигается бедрами мне навстречу. Хорошая, послушная. Я поглаживаю большим пальцем там, где расходятся складки и дурею — у нее кожа как персик, бархатистая, там тоже такая. Раздвигаю складки, нахожу пальцем твердую вершину и начинаю поглаживать.
Ааааа… Кайф какой! Пальцы скользят, рисуя круги, размазывая ее влагу, хочется нырнуть глубже, но я держусь. Глубже нырнет мой член, а пока я хочу поиграть с этой девочкой, которая пахнет ванильным кремом. Вкусная такая…
— Ну что, скажи, сладкая, любишь, чтобы тебе так делали?
Она вдруг краснеет, сгибает ноги и подается навстречу моей руке, запрокинув голову.
— У меня… так… не выходит, как у вас!
— Детка, я сейчас трахать тебя буду, а ты мне выкаешь!
Стоп, она сказала, что у НЕЕ не выходит? Ее что, так никто не ласкал? Кто ее вообще трахал, какой удод?
Меня пронзает электричеством, будто я уже подключен к местной электростанции. Пальцы то соскальзывают ниже и продолжают изматывать ее круговыми ласками, то возвращаются к клитору. Он твердый, возбужденный, и мне вдруг хочется коснуться его языком.
Я хочу вылизать ее там, да что со мной такое? Я ни одну бабу не хотел на вкус попробовать, а эту хочу. Всю хочу. И я голову даю на отсечение, что там тоже ванильный крем…
Она дрожит, а я представляю, какая она внизу, и член упирается в ширинку, приходится расстегнуть джинсы. Я ритмично двигаю пальцами, хлюпая, ударяя большим пальцем по клитору, а она корчится, выгибаясь в спине, и стонет, не сводя с меня затуманенных глаз.
— Ну кричи же, кричи, — зубами прихватываю изогнутую шею, — я хочу слышать, как ты кончаешь.
Отрываюсь и смотрю на нее. Черные, цвета воронова крыла волосы, разметались. Белая кожа такая гладкая, как будто она у нее фарфоровая. Губки приоткрыты, глаза распахнуты, на шее венка розовая бьется, пульсирует. И под рукой у меня начинает пульсировать. Что ж ты делаешь со мной, я же сорвусь сейчас в бездну…
Хочу увидеть, как она кончит, и ускоряюсь. Девушка закрывает глаза и складывается вдвое с утробным, хриплым стоном. А я быстро высвобождаю член, приставляю в ее горячему входу и теряю рассудок, одновременно толкаясь бедрами и врываясь языком в рот.
Тормоза отказали окончательно. Я трахаю девушку, которую вижу впервые в жизни, безо всякой защиты и получая такой кайф, который раньше мне и не снился. Остервенело вбиваюсь в обмякшее тело членом и ртом. Да, я целую шлюху. Но мне не противно, наоборот, мне так до одури сладко, что я не сдерживаюсь, начинаю хрипло стонать в ритм своим толчкам.
Не сразу понимаю, что она притихла, и эта тишина никак не связана с очередным оргазмом, она просто вцепилась мне в плечи и громко дышит. К финалу лечу на полной скорости, вжимаюсь до упора, натягивая ее на член так, будто хочу пробить дно.
Кончаю просто феерично, судорожно вдалбливаясь, что-то шепчу бессвязно, похоже, у меня неслабо сорвало крышу. Потому что хочется сказать что-то совсем непривычное, ласковое. И чтобы она тоже что-то сказала в ответ.
Вытерла мне ладонью потный лоб, сказала, что я лучшее, что с ней было. А я ей то же самое скажу. Дебил, да? У меня рот не настроен такое выдавать, максимум, на что я способен — сказать, что такой сладкой е…ли у меня еще ни с кем не было.
Но она молчит, и я чутьем понимаю — что-то не то. Выхожу из нее. И сразу назад хочу, но мне не нравится ее закушенная губа и закрытые глаза.
— Сладкая, — осторожно шепчу на ушко, мысленно охеревая от того, какое оно у нее розовое и аккуратное. Она сама вся такая, будто вылепленная, ничего лишнего. Идеально все.
А потом она открывает глаза, опускает их вниз, и мы вместе смотрим на вымазанный в крови член. Меня накрывает. Продолжаю вдавливать ее в стенку, а сам смотрю то на нее, то на кровь.
— Откуда кровь, сладкая? — едва сдерживаю бешенство. Что за подстава, Саркис совсем рамсы попутал?
— Но вы же сами сказали… ты же сам сказал, — быстро поправилась, видимо, выражение лица у меня сейчас не самое приветливое, — что надо его сделать…
И у меня в затуманенных мозгах наступает прозрение. Чуть ли не рычу:
— Ты что, девственница?
— Нет, — она мотает головой, и мы снова вместе смотрим на кровь, — уже нет. Кажется…
Так, отползаем, Талеров. Душ дома. Застегиваю ширинку, стараясь стереть кровь хотя бы из мыслей.
Руки подрагивают, пока я стаскиваю рубашку, заворачиваю в нее свою бывшую девственницу и осторожно поднимаю на руки.
— Зачем, Тимур, — пытается сопротивляться.
— Тихо, девочка, — обрываю, — правило у меня. Все мое — со мной.
Затихает. А я несу ее к машине. Теперь она определенно моя, хоть я и не решил, плохо это или хорошо.
И да, Талеров. Дно ты сегодня точно пробил.
Мы сидим в моем «Майбахе», Ника — ее Вероника зовут — сбивчиво рассказывает, как ее занесло на склады, а я смотрю на нее, и в груди болезненно отдается отголосок забытого и, казалось, давно похороненного чувства.
Они чем-то похожи, даже имена одинаково сокращаются. Ника — Вероника. Ника — Доминика… Не забывается до конца, не отпускает, как бы я себя ни насиловал. Единственный раз в жизни мне хотелось думать о ком-то, кроме себя, и я думал, что у меня получилось.
А ни хера не получилось по итогу, я все равно остался сволочью, предавшей влюбленную в меня девочку, как мне бросила в лицо недавно Инна, ее детдомовская воспитательница.
Я хотел найти Доминику. Зачем? Сам не знаю, зачем. Узнать, что с ней все хорошо, что ни в чем не нуждается. А она исчезла, квартиру продала и растаяла, как утренний туман.
«Ты одной рукой возле себя ее держал, а другой отталкивал. Что ты теперь хочешь, Тимур?» Мать моя, женщина, что ж, я реально такое дерьмо? Похоже, как и то, что на роду мне написано нянчиться с малолетками.
— Тебе хоть восемнадцать есть, сладкая?
Кивает так поспешно, что мне смешно становится. Но в паспорт все равно заглянуть не мешает, а заодно проверить, не врет ли — и про съемную квартиру, и про работу.
Но интуиция подсказывает, что девочка говорит правду. Она никаким боком к эскорту Саркиса, моя сладкая, и у меня в глазах темнеет, когда я представляю, что ее Черный мог забрать.
Слушаю, как она путается и торопится, и неожиданно закрываю ее рот своим, заглушая сбивчивую речь. Что-то мне резко перехотелось разговаривать.
Завожу двигатель и трогаюсь с места, имеется в виду, автомобиль, конечно. Сам я по ходу уже тронулся. Мозгами.
— Вы куда меня теперь отвезете? — она зябко поеживается и ерзает на сиденье, а я кладу ей на колено руку.
— Не ерзай, детка, на мне будешь ерзать, как домой доедем. И мы на «ты».
Она вскидывается, а потом говорит абсолютно бесхитростно:
— А что, этого мало? Еще надо?
Надо, сладкая, ты и не представляешь, сколько раз еще надо. Вообще, чушь это собачья, конечно, никакого сына мне рожать никто не будет, так что привет презервативы до первого похода к гинекологу.
Дожил, блять, я уже к гинекологу иду!
Въезжаем в ворота, девочка моя вертит головой по сторонам. Наверное, меня сейчас олигархом представляет. Я ничего не говорю, просто наблюдаю, и сам себе признаться не хочу, что мне льстит такое восхищение. Долбаный изращенец.
Выхожу из «Майбаха» и снова беру ее на руки. Снова сопротивляется.
— Спасибо, Тимур, я сама…
Рот я закрываю уже ставшим привычным способом. Есть еще один, но это потом, не все сразу и не при охранниках.
Захожу в спальню и несу ее в ванную. Ставлю на пол и открываю воду, а сам чувствую ее страх, как будто он на меня проецируется.
Упираюсь рукой в стенку, она жмурится и голову в плечи втягивает. Боится меня… Почему-то это бесит. Беру за подбородок.
— Я тебе тут должен кое-что остался, детка. А долги я привык отдавать.
Раздеваюсь, бросаю одежду в угол и только сейчас вижу, с каким ужасом она смотрит на мой член. Да, родная, он только что был в тебе. И ничего, поместился.
От одной мысли, что можно снова погрузиться в нее, он реагирует мгновенно — каменеет и поднимается вверх. Глаза моей девочки округляются, губки приоткрываются.
— Раздевайся, потом насмотришься. Не бойся, не трону, сегодня тебе хватит.
Она, не сводя с меня глаз, стягивает топ, и я лишь присвистываю. Все так, как я и предполагал, грудь так и притягивает. Темные ареолы вокруг сосков большие, все как я люблю. Все прямо под меня, спецзаказ…
Ловит мой взгляд и, наверное, он совсем голодный, потому что руки взлетают и крест накрест прикрывают то, что уже стало мое.
— Руки назад, — подхожу ближе, сам развожу их и наклоняюсь к груди. Трогаю языком сосок, облизываю, обвожу по ареоле, а она сжимается. Снова обвожу и всасываю затвердевший сосок, перекатываю во рту, тереблю языком, а она начинает стонать, и все, блять, я опять плыву.
Нельзя, я должен нас помыть. Осталось объяснить это собственному члену, а я хоть и поехал крышей, но не до такой степени, чтобы с ним разговаривать. Так что просто отключаю мозг и ласкаю сделанную по спецзаказу грудь моей девочки.
Ника приподнимается на носочки, скрестив длинные ноги, и я вижу, как она ерзает, трет ими, пытаясь приласкать себя, при этом подставляя мне под губы то одну грудь, то вторую. Снимаю душ и регулирую воду, делая струю максимально сильной.
Ника цепляется за мои плечи, и я понимаю, что еще немного, и поимею ее прямо здесь. Ничего такого в этом не было б, если бы она еще двадцать минут назад не была девственницей. А так ее ноги вверху перемазаны высохшей кровью и спермой, и я, хоть и долбаный извращенец, но не садист.
Направляю струю вниз и мою ее, а она с готовностью насаживается мне на руку. Нет, девочка, так не пойдет, я хочу продлить удовольствие.
— Вымой меня, Вероника, — подношу ее руку к дозатору и выдавливаю несколько капель геля. А потом накрываю свой член ее ладонью и едва сдерживаюсь, чтобы не зашипеть как раскаленный брусок, который опустили в воду.
Девочка испуганно отдергивает руку, но я возвращаю ее обратно, глядя в глаза.
— Не бойся его, Ника, привыкай, теперь ты с ним будешь общаться чаще, чем со мной.
Это правда. Я не слишком общителен, зато минет предпочитаю даже когда пью кофе или говорю по телефону. Но судя по ее перепуганному виду, член моя Ника видела только нарисованным на школьной парте, а там далеко не те масштабы. Так что впереди у нас долгие и изнурительные тренировки.
От таких перспектив моя эрекция становится вполне пригодной для огранки алмазов, и девочка тоже это чувствует. Я ловлю губами ее несмелое «Тимур!» и включаю боковую панель. Все, пора завязывать с этими играми, у меня впереди еще выплата долговых обязательств.
Выдавливаю побольше геля на руку и начинаю намыливать ее всю, кайфуя от того, какая нежная под руками кожа. Собственные ладони кажутся наждачкой, приходится водить ими очень осторожно, я увлекаюсь и не сразу понимаю, что Вероника сначала несмело, а потом уже более уверенно вспенивает гель у меня на плечах. Рисует круги на груди, ведет ладошками по рукам, по спине.
Она так старательно меня моет, что даже кончик языка высовывает. Стою, разведя руки в сторону, и молча смотрю, как она смывает гель, а потом целует меня в грудь, слева над соском. Чувствует, что смотрю на нее и поднимает глаза. На миг наши взгляды скрещиваются, и я застываю, даже дыхание перехватывает.
Как можно так на меня смотреть, вот как? Да если бы меня какой-то левый мужик на складе вые..л, я бы его, суку, на ленты порезал. А эта смотрит, будто я, блять, подарок на Новый год.
Захватываю ее за волосы у основания и притягиваю лицом к лицу.
— Ника, если есть, что сказать, говори. Если подослали, скажи сейчас, не трону и отпущу. Потом поздно будет. Не пожалею.
— Ничего, Тимур, — она нисколько не тушуется, снова встает на носочки, тянется ко мне, — ты просто мне понравился. Ты красивый и… большой, — уже смелее проводит рукой по члену, и я ведусь как последний мудак.
Выключаю воду и тянусь за полотенцем. Вытираю ее, а сам по-прежнему сканирую, но в глазах больше ничего не мелькает, и в помине нет ничего похожего на то выражение, что из меня чуть весь дух не вышибло. Наверное, я и правда становлюсь чересчур подозрительным.
Подхватываю Нику под ягодицы и несу в спальню. Она обвивает меня руками за шею, а ногами за бедра, и меня снова пробивает странное, гнетущее чувство, будто я что-то упускаю. Что-то важное, оно витает в воздухе, буквально пропитывает его, а я как пес лишенный нюха, ни хера не чувствую…
Но как только бросаю Нику на кровать и раздвигаю ей ноги, мысли разом выветриваются из головы. Она лежит, раскрытая, черные волосы на белом шелке, а там как цветок. Розовая.
Она спохватывается и прикрывается ладонями, хочет свести колени. Отбрасываю руки, снова развожу ноги.
Провожу по щиколотке, потом до колена, потом по бедру. Пальцы скользят, будто плетут узор. Моя девочка раскрыта, колени разведены, руки закинуты за голову, губа прикушена. И я опускаюсь вниз. Оттуда смотрю на нее и мне нравится, как она вспыхивает.
Придвигаюсь и целую бархатистые складки, а потом осторожно провожу между ними языком. И она уже стонет. Такая чувствительная девочка. Я знал, что она на вкус тоже сладкая, но не знал, насколько. Вкус ее возбуждения пьянит, я погружаюсь языком глубже, а потом облизываю шелковую плоть. Толкаюсь глубже — облизываю, глубже — облизываю.
Ника сначала постанывает, цепляется пальцами за простынь и пытается увильнуть. Но я крепко держу за бедра, и она может только двигаться навстречу моему языку.
Теперь она громко стонет, облизывая пересохшие губы, хрипит и вскрикивает, а я нахожу языком клитор и в несколько ритмичных толчков довожу ее до такого оргазма, что она несколько минут бьется в моих руках, сведя ноги и выгнувшись дугой. И пульсирует, пульсирует… Е..ть, как это больно — сдерживаться…
На секунду представляю, как она пульсирует на моем члене, и в глазах реально темнеет. Мне, сука, еще осталось сознание потерять! Нависаю над ней и заглядываю в глаза.
— Вероника, — ловлю губами упавший на лоб локон, — детка, ты еще один раз не потерпишь?..
Она делает выдох, а потом выражение глаз становится осмысленным, Ника протягивает руки и обнимает меня за шею.
— Тимур, — шепчет, — ты только меня целуй все время, хорошо?
— Дурочка, — говорю в губы, — я тебя вообще сейчас съем.
Толкаюсь языком, она тут же всасывает его, и мы начинаем переплетаться, касаясь кончиками, впиваясь в основание. Мы трахаемся языками, и я чувствую, как она подо мной раздвигает ноги, полностью для меня раскрываясь.
В голове начинает гудеть, я примеряюсь бедрами, и мой член сам находит ее вход. Влажный от моей слюны и от ее желания, теплый, притягивающий. Упираюсь локтями по обе стороны и покачиваюсь, член скользит по шелковой промежности, головка сочится, увлажняя мою девочку еще больше. А потом толкаюсь вперед и улетаю.
— Тимур… — слышу вскрик. Замираю. Я в ней полностью, до основания. Ложусь сверху и просовываю под нее руки. Все, лежи, родная, привыкай ко мне.
— Ммм?
— Тебе… хорошо со мной?
Это звучит так неожиданно, что я даже приподнимаюсь и смотрю на нее. Облизывает пересохшие губы, и я вспоминаю, что обещал.
— Мне ох…енно, — говорю и вплетаюсь в ее рот языком. А сам начинаю толчки, сначала короткие, медленные, потом все сильнее, сильнее, а дальше разгоняюсь как невменяемый.
Она постанывает, царапает ноготками спину, плечи. Я чувствую, что уже скоро, и вкладываю ей в рот пальцы, а потом протискиваю руку между нами и нахожу клитор.
— Ну, давай, давай, моя хорошая, — шепчу, кусаю мочку уха и снова завладеваю ее ртом.
Наши языки танцуют друг на друге, я стимулирую клитор и всаживаюсь в узкую, ох…тельную девочку, ударяясь об нее с остервенелым рычанием. Это настоящее сумасшествие, которое не имеет ничего общего с обычным сексом. Это какой-то другой уровень полного улета, я только не знаю какой.
И когда гладкие, шелковые стенки начинают пульсировать и исходить соками, я ору и кончаю так феерично, что кажется, сперма из меня лупит, как из брандспойта. Она тоже кричит, я накрываю ее рот своим и мы еще долго дышим друг в друга, будто искусственное дыхание делаем. Я не могу выйти из нее, я бы так и спал в ней, но я тяжелый, сука, а она такая вся-вся девочка… Нежная… Сладкая… Моя…
Я это, оказывается, вслух говорю. И похер, надо — еще скажу. Ей нравится, она гладит меня по спине — я мокрый, как будто из парилки только. Но в душ мы пойдем завтра, дотягиваюсь до брошенного рядом полотенца, вытираю ее и себя.
Блять. Помутнение какое-то. Все на свете забыл. Что обещал не трогать больше забыл, про презерватив — забыл, что хотя бы на живот ей можно было кончить — все забыл.
Надо отнести ее в соседнюю спальню. Я не сплю с женщинами, которых трахаю, это если хочу продолжить через час-два, тогда только. Но ее лучше до утра не трогать, и я собираюсь ей это сказать, но мою шею обвивают тонкие руки, а по губам скользят соленые губы.
— Спокойной ночи, Тимур!
Прижимается щекой к моей груди и закрывает глаза. Как щенок, который только что играл, а потом тут же завалился спать. И я сдаюсь. Поудобнее подтягиваю ее к себе и набрасываю простынь. Смотрю, как дрожат на белом безупречном лице длинные, бархатистые ресницы, и говорю в темноту.
— Не вздумай привязываться ко мне, Вероника. Ты со мной, пока между нами просто секс. Если замечу что — сразу уедешь. Решай сейчас.
— Я согласна, — звучит из темноты ответ, и мне почему-то от этого херово.
Я лежу, прижавшись к груди Тимура, и слушаю, как стучит его сердце. Мне кажется, что я сплю и мне снится сон, но только саднящая боль внизу живота напоминает, что никакой это не сон. Туда будто вбили кол, и он до сих пор там — когда Тимур на складе вогнал в меня свой член, казалось, меня насадили на каменный стержень.
Было очень больно, и я еле сдерживалась, чтобы не кричать — боялась, что Тим передумает и отдаст меня этому огромному черному амбалу с липкими руками. Я в самом деле думала, что он меня убьет, но признаться Тиму, что я — это я, не могла.
Мне было стыдно, просто мучительно стыдно, ведь Тим решил, что я одна из тех девушек, которые обслуживали гостей Саркиса. Это потом я уже рассказала, зачем пряталась в его машине, когда он сам спросил. Когда он забрал меня с собой, и я сидела в машине, завернутая в рубашку, пахнущую Тимуром.
Тим спит, его грудная клетка мерно вздымается, а я легонько, чтобы не разбудить, глажу его выпуклые, твердые мышцы. Я всегда знала, что у него красивое тело, но что оно такое восхитительное на ощупь — не знала. А теперь я могу его гладить и целовать — тоже осторожно, чуть касаясь губами, — и осознание этого кружит голову, а вместо крови в венах взрываются и лопаются пузырьки шампанского.
Он стал моим мужчиной, первым, а единственным он был для меня всегда. И хоть в первую секунду я думала, что его огромный член разорвет меня изнутри, я все равно была счастлива. Счастлива, что ему хорошо, что он получает со мной удовольствие. Я видела, что это так, особенно когда Тимур достигал пика — его лицо становилось таким, что я бы вытерпела внутри даже настоящий каменный стержень, лишь бы еще раз это увидеть.
Не знаю почему, но мне совсем не было стыдно, когда Тимур начал ласкать меня рукой. Наверное потому, что я уже сотню раз проделывала это с собой сама, своими пальцами, представляя на их месте Тимура. И ощущения, которые я испытывала, трогая себя сама, не имели ничего общего от тех оргазмов, которые уносили меня в космос от прикосновений Тима.
Он может быть очень ласковым. Когда он ласкал меня языком — сначала грудь, потом между ног — я думала, что не выдержу. Тело до самых краев наполняли ощущения, от которых, казалось, вокруг взорвется мир. Откуда-то Тим определил самые чувствительные точки — грудь, мочку уха, шею от позвонков до затылка — и целовал, вылизывал, прикусывал…
И мир взрывался, осыпаясь осколками у наших переплетенных ног.
Я ни капли не жалею, что удержалась и не призналась, кто я. Тим меня не узнал, только поэтому я лежу сейчас с ним и слушаю в тишине его ровное дыхание. Вспоминаю, как он врывался в меня одновременно членом и ртом и чувствую, как снизу снова разгорается огонь.
Я стала женщиной, но дело не только в физиологии. Всю жизнь я была для Тима Талера маленькой девочкой, о которой он хотел заботиться и опекать. Поэтому, когда я выросла, он отказался впускать меня в свою жизнь. Сказал, что мне нет в ней места, и это была правда.
Той маленькой девочке не было места в его спальне. Но я давно взрослая, и скрыв от Тима правду, я теперь лежу в его постели, вспоминаю, как сегодня во мне дважды был его член, как он распирал меня изнутри, и понимаю, что все сделала правильно.
Приподнимаюсь на локте и целую его закрытые глаза, и вдруг Тимур обхватывает меня руками и тянет к себе, что-то бормоча во сне. Мое лицо впечатано в широкую грудную клетку, одной рукой он прижимает меня к себе за плечо, а второй — за бедро. Тим стонет во сне и подминает меня под себя, а я счастливо улыбаюсь.
Может, это меня он видит во сне?
— Ника…
Чувствую ногой его член, он слегка возбужден, и я стараюсь не ерзать, чтобы Тимур не проснулся. Он сказал, что между нами будет только секс, никаких чувств, значит надо постараться вести себя очень осторожно. Но никто не может запретить мне любить Тима, и лучшее время, когда можно открыто, не прячась любить его — это когда он во мне или когда он спит.
Я лежу, прижатая к кровати тяжелым мужским телом, но мне совсем не хочется из-под него выбираться. Сейчас я чувствую себя защищенной, я в безопасности, и за эти ощущения меня затапливает благодарность к Тимуру. И любовь.
— Я тебя люблю, — шепчу ему тихонько и снова глажу тугие мышцы. Целую попеременно то грудь, то нависающее надо мной плечо. А он будто слышит, еще сильнее прижимает к себе.
Значит, буду жить ночью, потому что это настоящее преступление сейчас вот так взять, и уснуть, зная, что до утра осталось совсем немного, и что рядом лежит первый и единственный мужчина. Который во сне принимает мою любовь и позволяет себя любить. Я приложу все усилия, чтобы Тим ни о чем не догадался, потому что сегодня я узнала, что это такое — быть одним целым с Тимуром Талеровым.
— Ника, подойди в третий вип, там Саркис Ваграмович приехал поужинать, возьми заказ.
Я поправляю блузку, провожу рукой по безукоризненно затянутым в тугой узел волосам и иду в зал. Саркис Ваграмович — хозяин ресторана «Мансарда», в котором я работаю уже третий месяц. Я пришла по объявлению на курсы официантов, здесь серьезное заведение, все очень строго, и меня взяли только потому, что я очень стараюсь.
Я получила новые документы, и больше я не Доминика Гордиевская, а Вероника Ланина. Ника. Так я всем представляюсь, потому что боюсь, что не стану отзываться на Веронику. Но за последние месяцы я сделала одно очень ценное открытие — окружающим тебя людям глубоко наплевать, как тебя зовут, где ты живешь и чем ты дышишь. Главное — не создавать им неудобств и не нарушать их зону комфорта. Я эти правила усвоила, и у меня нет никаких проблем с окружающим миром.
Родительскую квартиру я продала, деньги разложила в арендованные ячейки трех разных банков. Это не я такая умная, просто я доверила продажу крупной риэлтерской конторе, у них высокий процент обслуживания, зато гарантия полной безопасности сделки. Как в моем случае, вплоть до сопровождения в банковское учреждение.
Я столько наслушалась историй, как нас, детодомовцев, легко обводят вокруг пальца всякие мошенники, что решила не экономить. И у меня все получилось.
Карту, которую передал мне через Борисовну Тимур, я заблокировала. Она была оформлена на мое имя, но когда я поняла, что каждый месяц мне туда переводится очень приличная сумма, поспешила ее закрыть. Жаль, что я не могу вернуть Талерову переведенные ранеее деньги — в банкинге не видно реквизитов отправителя.
Я подаю документы в несколько учебных заведений на заочное отделение, потому что работу бросать не собираюсь. Сегодня я впервые вышла в вечернюю смену и поэтому очень волнуюсь.
Вечерние смены самые хлебные, если днем в «Мансарду» заезжают пообедать бизнесмены из близлежащих офисов, то вечером сюда подтягиваются любители хорошей кухни и дорогой выпивки. Вечерний средний чек втрое, если не впятеро выше дневного, а, соответственно, выше чаевые.
Вхожу в третий вип. Там трое мужчин, но Саркиса я знаю в лицо — как не знать владельца заведения, в котором работаешь? Говорю заученные фразы, дежурно улыбаюсь и замираю.
Мужчины молчат, явно впав в ступор. Начинаю нервничать, хочется пригладить волосы. Может, у меня на блузке пятно? Или юбка перекрутилась? Так только же проверяла! Еле сдерживаюсь, чтобы не спросить, что со мной не так. Повторяю как попугай:
— Добрый вечер. Вы готовы сделать заказ или вам нужна моя помощь.
— Да, помоги мне детка, — отмирает один, сидящий слева, — мой стояк сейчас снизу пробьет стол.
— Не пугай девушку, — одергивает его Саркис пока я глотаю воздух и спрашивает: — Ты давно здесь работаешь?
У меня все проваливается вниз. Я где-то напортачила, не успев начать. Видимо, у меня все эмоции написаны на лице, потому что Саркис смягчается:
— Позови Макса, девочка, он нас обслужит, а ты иди в зал. Такая красота не должна по випам прятаться.
Совершенно убитая иду к Максиму. Он, заметно нервничая, направляется в третий вип, а я места себе на нахожу. Лучше бы я оставалась в дневной смене, и дались мне эти деньги…
— Ника, там, короче, ты иди, тебя Саркис зовет. Только смотри… в общем, извини! — он что-то бормочет, но я не понимаю и иду к ужинающему Саркису.
— Вероника, у меня к тебе просьба, — Саркис сидит собранный, сосредоточенный, наклонившись вперед. Два его спутника, наоборот, развалились на диванах. — Ты знаешь, что у меня еще есть ночной клуб? Завтра там будет розыгрыш автомобиля, мне нужны красивые девушки, которые будут привлекать внимание и помогать ведущему. Одна из сотрудниц неожиданно заболела, а ты очень подходишь по параметрам. Выручишь? Я хорошу заплачу. Тысячу долларов.
Что? Тысяча долларов??? Едва сдерживаю истеричный смешок. Он что, серьезно? Готов дать тысячу долларов за то, что я буду там… А что, кстати, надо делать?
— А что надо делать? — озвучиваю свою мысль, и его приятели почему-то неприятно ржут. Но взгляд Саркиса затыкает им рты, и ко мне он поворачивается с исключительно приветливой миной.
— Ничего. Ника, ты просто будешь украшением праздника, как и другие девушки. Деньги я выдам тебе налчкой сразу после окончания розыгрыша. Ты согласна?
Задумываюсь лишь на минуту. Вроде бы ничего такого в его предложении нет, в конце концов, никто насильно удерживать меня там не будет. Если что-то не понравится, сразу развернусь и уйду.
— Я согласна! — говорю. Мужчины победно переглядываются.
— Отлично, — Саркис тоже выглядит довольным. — А теперь иди, сегодня я тебя освобождаю от работы, выспись хорошенько. Макс вызовет тебе такси. Завтра за тобой приедет водитель, оставь адрес Максу.
Я говорю обычные слова благодарности, но внутри холодеет и скребется нехорошее предчувствие. Не стоило соглашаться на предложение Саркиса, но так заманчиво было получить сразу на руки такую сумму!
Макс мнется у барной стойки. Я ему нравлюсь, я это знаю, хоть он благополучно женат и счастлив в браке. Он предложил мне отношения, я вежливо отказалась, сославшись на его статус, и он так же вежливо отстал. У нас даже сложилось некоторое подобие дружбы.
Максим вызывает такси, я переодеваюсь и выхожу в холл ресторана. Пришло такси, прощаюсь.
— Прости меня, Ника, — шепчет он на прощание, и я уезжаю в полном недоумении. В чем передо мной провинился Макс?
Я поправляю неудобный топ и одергиваю до жути короткую юбку. Мы здесь все так одеты, нас шестеро, и мы — массовка для вечернего мероприятия. Сегодня в ночном клубе «Летучий голландец» рызыгрывается автомобиль — белый внедорожник «Форд». Красивый, мне нравятся внедорожники, они большие и надежные, как будто уверенные в своем превосходстве. И мужчины мне такие нравятся, точнее, один мужчина…
Я поворачиваю голову, и мне кажется, что подо мной исчезает пол, а сама я зависаю в воздухе — прямо на меня смотрит Тимур. Легкие как закупоривает, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, а Тимур не сводит с меня глаз. Похоже, он меня узнал, и я холодею от ужаса. Уголок его губ приподнимается, он окидывает меня оценивающим взглядом — с ног до головы, будто на рынке приценивается, и… отворачивается.
Пол снова оказывается под ногами, только качает сильно. Я продолжаю смотреть на Тимура, но он уже потерял ко мне всякий интерес — конечно, я всего лишь одна из шести девушек, полукругом стоящих возле автомобиля. Девчонки улыбаются и подмигивают посетителям клуба, а я стою как столб — я не умею, как они, так призывно улыбаться и подмигивать.
— Талер, привет! — кричит Тимуру повыпивший бородач и машет рукой с бокалом. — Ты что, «Майбах» купил?
Тим неохотно кивает и отворачивается, а потом снова смотрит на меня. Мне неуютно под его взглядом, что-то там мелькает совсем нехорошее. Дожидаюсь, пока его вниманием завладевает какой-то мужчина, и сбегаю вниз. Мне нужно выпить воды и успокоиться, а то сердце сейчас разорвется.
— Ты куда? — кричит вслед Злата, она у нас за старшую.
— Пить хочу.
Навстречу по коридору идут двое, в них я узнаю спутников Саркиса, которые ужинали вчера с ним в «Мансарде». При виде меня они останавливаются, и мне очень не нравится выражение их лиц.
— Что, детка, сегодня мы с тобой познакомимся поближе? — говорит один, делая ко мне шаг.
— Не быкуй, Тигран, аукциона еще не было, — недовольно одергивает его второй, они окидывают меня жадными взглядами и идут дальше.
Я пью воду из кулера в комнате, где мы переодеваемся, немного прихожу в себя и возвращаюсь назад. Автомобиль стоит на невысоких подмостках, которые здесь играют роль сцены. Занимаю свое место возле Златы и старательно тяну губы в улыбке. Время идет очень медленно, мне кажется, прошло не меньше часа.
Наконец ведущий объявляет аукцион. Вокруг сцены собирается толпа, а я раздумываю — почему аукцион? Автомобиль разыгрывается, а не продается.
— Лот номер один, — объявляет ведущий, — первоначальная цена тысяча долларов, шаг пятьсот долларов.
Почему-то все смотрят на меня, я вижу, как мимо идет Тимур и тоже на меня смотрит. Сердце снова начинает отбивать бешеный ритм, внутри появляется неприятный холодок.
— Злата, — спрашиваю, — а что продают на аукционе? Автомобиль?
Она мерит меня снисходительным взглядом и фыркает:
— Ты откуда свалилась, Вероника? На бейдж свой посмотри. Тебя продают, ты же целка?
Я вижу на бейджике единицу и киваю, проваливаясь в бездонную пропасть, а сама переспрашиваю:
— Как это продают?
— Обычно, — Злата лениво указывает подбородком на азартно выкрикивающих суммы участников аукциона, — вон уже до десятки дошли. За пятнашку уйдешь, мама не горюй! Эй, ты куда?
— В туалет, я сейчас вернусь, — говорю на автомате и выбегаю в коридор.
— Назад, — мне дорогу преграждают два шкафа-охранника.
— Саркис Ваграмович! — вижу знакомое лицо и еле сдерживаюсь, чтобы не закричать. Нельзя. Иначе мне конец. — Почему меня не пускают в туалет?
— Пропустите, — командует недовольно, подходя ближе, и уже ласково мне: — Ты сегодня просто сногсшибательная, Вероника. Давай быстрее, не заставляй гостей ждать.
Я ослепительно улыбаюсь и бегу. Лихорадочно вспоминаю, есть ли в туалете окно. Должно быть, пусть вверху под потолком, но должно. «Шкафы» идут за мной.
Влетаю в туалет. Есть! Чтобы добраться до него, надо хорошенько постараться, но мы с Сонькой в детстве достаточно налазались по деревьям, чтобы меня остановила гладкая стена. Влезаю на умывальник, подтягиваюсь. Ногти обламываются, ну и фиг с ними. Окно небольшое, горизонтальное, открывается наполовину.
Держусь за створку и повисаю. Что-то треснуло, окно открылось полностью, ну и отлично. Ныряю в узкий проем и слышу, как стучат в дверь туалета. Прыгаю вниз и больно ударяюсь об асфальт — здесь достаточно высоко.
Страх заглушает боль. Они наверняка уже вломились внутрь и увидели, что меня нет. У меня минута, может быть, две. Оглядываюсь и чуть не реву.
Окно туалета выходит на закрытую парковку. Меня все равно поймают, наверняка охране на въезде уже сообщили, и сейчас меня найдут. Внезапная мысль подбрасывает как пружина — здесь должна быть машина Тимура. Как тот бородач сказал, «Майбах»? Помню, как совсем недавно парни-официанты обсуждали модели люксовых автомобилей.
«Майбах» это «Мерседес», а значок «Мерседеса» я знаю. Набираю в грудь побольше воздуха. Бегу. Несусь вдоль длинных рядов машин. Не то, все не то. Вдруг останавливаюсь, будто от удара, и замираю.
Совершенно роскошный автомобиль. Двухцветный — верх бежевый, низ черный. Салон внутри тоже двухцветный. Из-за широкой радиаторной решетки кажется, что «Майбах» мне улыбается. Да, это может быть только его автомобиль — элегантный, как и его хозяин. Я помню, какой Тимур в костюме.
С той стороны парковки уже доносятся голоса, я оббегаю машину и дергаю багажник. Автомобиль не иначе как в сговоре со мной, потому что багажник открывается. Падаю внутрь и захлопываю крышку. Прислушиваюсь к голосам снаружи.
Там слышен топот ног и громкий мат, но я знаю, что автомобиль Тимура меня не выдаст. Он, как и его хозяин, за меня. Выдыхаю…
Меня не нашли. Охранники еще долго матерятся и несколько раз проходят совсем рядом, мне даже дышать страшно, но наконец, на стоянке становится тихо, и я облегченно выдыхаю. В багажнике неудобно, ноги затекли, хочется их вытянуть, но они у меня наверное чересчур длинные. Или багажник не слишком вместительный. Поэтому я лежу, подтянув коленки к подбородку, и жду.
Возле машины раздаются шаги, хлопает дверца, и я снова замираю. Тимур… Я его не вижу, зато слышу его дыхание, чувствую его присутствие каждой клеточкой тела, и это заставляет сердце биться громче. Почти не дышу, но оно гулко бухает в груди, и мне кажется, Тимур его слышит. Вот он сейчас выйдет из машины, откроет багажник и…
«Ты кто?» — спросит Талеров.
«Тим, это я, Доминика».
«Доминика? Что ты здесь делаешь, Доминика?»
Я все ему расскажу, он отвезет меня домой, почему-то я уверена, что он будет очень зол. Наверное, заставит взять деньги и… все. Снова исчезнет из моей жизни в полной уверенности, что так для меня лучше. Поэтому ему не нужно знать, кто я, и я лежу тихо, как мышка.
Интересно, куда мы едем? Если к нему домой, я найду, что придумать. В конце концов, Тимур видел меня в ночном клубе, может, он даже меня вспомнит. Мне все равно нужна помощь — сумка осталась в «Летучем голландце», там телефон, ключи от квартиры и деньги. Если я все объясню и попрошу одолжить деньги на такси, не думаю, что Тимур откажет.
Но что, если он едет к какой-нибудь своей подружке? К той же Кристине, например. У него много женщин, я это знаю, отношения Тима Талера регулярно освещаются местными новостными ресурсами. Неудивительно, бизнесмен Тимур Талеров — завидный жених, его личная жизнь вызывает неизменный интерес у простых жителей нашего города. И я не являюсь исключением.
От одной мысли, что Тим едет к женщине, мне становится плохо, я стараюсь не думать об этом и пробую думать о чем-то другом. Например, за что у меня просил прощения Макс. Наверное за то, что рассказал обо мне Саркису.
Конечно, в смене знали, что я детдомовская, что живу одна на съемной квартире. Но о том, что я девственница, знал только Макс. Я сказала ему об этом, когда он пытался завести со мной отношения, и это было правильно — мы остались друзьями, Максим спокойно принял мой отказ. Потому что первый раз должен быть по любви, он был со мной полностью согласен. И рассказал об этом Саркису. Как будто если бы он промолчал, это что-то изменило бы.
Звонит телефон, до меня доносится короткое рваное «да». Впервые я слышу, как разговаривает Тимур
Еще я понимаю, что мы едем довольно долго и, судя по всему, уже выехали за город. Внезапно машина тормозит, и я больно ударяюсь о стенку багажника. Хлопает дверца, следом подъезжает еще одна машина, там тоже хлопают дверцы, слышатся мужские голоса. Низкие, приглушенные. Они о чем-то негромко спорят, затем голоса отдаляются, и становится тихо.
А потом тишину прорезает автоматная очередь. Я же не ошибаюсь, когда много-много и часто-часто стреляют, это автомат? Ругань, крики, топот ног, снова выстрелы — на этот раз одиночные, а потом все затихает.
Внезапно мне приходит в голову, что стреляли в Тимура, и я рывком встаю, открывая багажник. Выпрямляю одеревеневшие ноги и оглядываюсь — мы с «Майбахом» стоим посреди большого помещения, похожего на ангар. Или склад. Судя по штабелям деревянных поддонов, это все-таки склад.
Я выбираюсь из багажника и иду. Идти тяжело, ноги подламываются, но я так боюсь за Тимура, что готова ползти на четвереньках. А потом я вижу мужчин, они носят какие-то ящики, двое суетятся возле черного мешка, похожего на мусорный, из которого торчат ноги…
Делаю назад шаг, второй, слева высится гора деревянных поддонов, мне бы только добраться до нее, чтобы спрятаться. Но один из мужчин поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами.
— Упырь, глянь, Саркисова шлюха. Откуда она взялась? — он удивленно вскидывает голову. Огромный как медведь. И черный.
Второй мужчина поднимает глаза, и меня сковывает настоящий ужас. Хочется кричать и бежать. Белки его глаз очень белые, а по низу — красный ободок. Упырь? Прямо в точку, это про него. Я кричу. И бегу.
Меня догоняют и хватают за волосы.
— Стоять!
— Что там такое, Упырь? — слышится знакомый голос, я изворачиваюсь, хоть жуткий Упырь продолжает тянуть за волосы, у меня даже слезы выступают от боли. Но теперь мне не страшно, потому что здесь Тимур, а значит со мной будет все хорошо.
— Здесь девка Саркиса, Талер, — говорит Упырь, поджимая и без того тонкие белесые губы.
— Откуда она взялась? — Тим подходит ближе, и я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься ему на шею.
— Тебя Саркис подослал? — снова больно дергает за волосы Упырь.
Я молчу. Я буду разговаривать только с Тимуром.
— Отпусти, — говорит Тим, и Упырь отпускает мои волосы. — Откуда ты взялась?
— В багажнике приехала, — отвечаю, — с вами, на «Майбахе».
Мне мучительно стыдно от пренебрежительного взгляда, которым окидывает меня Тим. В его глазах я шлюха, девка, которую продавали на аукционе в ночном клубе Саркиса. А то, что моего согласия никто не спросил, разве это кого-то интересует?
— В расход ее, — командует Упырь, удерживая меня за локоть, и я вижу как Тимур отворачивается. Закрываю глаза и набираю в грудь побольше воздуха.
«Тим, это я…»
— Талер, отдай ее нам, — черный амбал подходит ко мне и тянет огромные, покрытые черными короткими волосками руки. Да ведь Тим убьет его, если он прикоснется ко мне. Конечно, если я скажу, кто я… — Идем со мной, детка.
Похоже, Тимура он просто раздражает, как и меня — резкий удар, и амбал грузно оседает на землю. Тим поворачивает голову и смотрит на меня как… как на женщину, на особь противоположного пола, а не девочку-подростка. В его глазах появляется незнакомый блеск, и я понимаю, что не готова к такому внезапному интересу.
На мне слишком короткая юбка и совсем маленький топ, который облегает мою немаленькую грудь без бюстгальтера — его пришлось снять, потому что в проймах виднелись шлейки. Он, кстати, тоже остался в сумке.
В глазах Тимура теперь явно видна похоть, я покрываюсь мурашками и непроизвольно вскидываю руки, прикрывая грудь и пах. Блеск сменяется вспышкой, и я решаюсь.
— Вы меня убьете?
Храбро смотрю в глаза, когда-то голубые, а сейчас сверкающие холодной сталью.
— Не знаю, — усаживается на сложенные ящики и закидывает ногу за ногу. — Я еще не решил.
Я дрожу, но не от страха, нет, я знаю, что Тимур не причинит мне вреда. Мне страшно от того, что сейчас можно переступить ту грань, которая навсегда отрежет нас от нашего общего прошлого. Провести черту, после которой возврата назад не будет.
Тимур не простит обмана, и мне нужно выбрать, другого такого случая не будет. Сейчас я должна решить, кем хочу быть для него — остаться малышкой Доминикой или стать незнакомкой, интерес к которой так красноречиво вздымается в районе его паха.
Стальные глаза буравят меня нетерпеливым взглядом, счет идет на секунды, и я решаюсь. Делаю несколько шагов к нему, сглатываю скопившуюся слюну и говорю:
— Не надо, Тимур, пожалуйста. Я отблагодарю.
Я не сплю уже минут двадцать, лежу, рассматриваю девушку, уткнувшуюся мне в грудь где-то в районе солнечного сплетения. Мне не очень удобно — рука, на которой она лежит, затекла.
Но будить Нику не хочу.
Скажи кто-нибудь еще вчера, что я усну в такой конструкции, послал бы нахер. А сегодня даже в кайф так лежать.
Ее бедро упирается мне в стояк, мне достаточно отвести ее ногу в сторону и найти головкой члена вход — он сам его найдет, моему члену тоже понравилась Ника.
От осознания того, что я могу трахнуть ее в любой момент, в мозгах реально коротит, но по-прежнему не хочется будить девочку.
Мне нравится слушать, как она тихо сопит мне почти в живот, и нравится на нее смотреть. Но нутро подсказывает, что слишком все гладко и правильно, чтобы расслабиться и поверить. То, что у меня крышняк слетел, я и так знаю, но не до такой степени, чтобы забить на здравый смысл.
Она приехала на склад в багажнике моего же «Майбаха». Меня увидела в клубе, услышала, как Герыч спросил про машину, и когда убегала, кинулась к моему автомобилю. Ладно, тут придраться не к чему.
Вспоминаю, как увидел ее вчера в ночном клубе. Признаюсь, Ника меня впечатлила. Я даже залип на некоторое время. И даже мысль мелькнула поучаствовать в аукционе. Но я туда приехал не шлюх покупать, а помелькать.
Теперь если кто спросит, где были Талер и его люди, любой подтвердит, что Талер был в «Летучем голландце». И пусть Нарик докажет, что это я забрал товар. Я даже не поинтересовался, что еще входит в «Лот номер один». А зря. Туда вошла девственность Вероники, которую Саркис выставил на торги. Моей Вероники.
Медленно закипаю. С Саркисом надо разобраться. Просто выпустить ему кишки неинтересно, да и не он один там в доле. От мысли, что у Ники могло не получиться сбежать или она спряталась бы в другую машину, снова коротит.
Если только это не подстава. Не постановка от начала и до конца. Потому что с точки зрения подставы выбор Ники выглядит куда логичнее. Она знает меня, знает, на какой машине я езжу, дальше осталось найти «Майбах» и спрятаться в багажник.
Парковка закрытая, я багажник обычно не проверяю, и этот раз не стал исключением. Смотрю на девушку под собой. А не врешь ли ты мне, сладкая?
Она красивая, такая, что дух захватывает. Не то, чтобы у меня таких не было — всякие были, даже черные пару раз, и китаянка была — маленькая, мой член у нее разве что из горла не выглядывал. Но эта слишком совершенная, чтобы я как лох думал, что все хранилось нетронутым лично для меня.
Почему эту девочку до сих пор никто не распечатал? Она что, в монастыре росла? Не верится, что до меня никто не пробовал ее на вкус — такой охренительный, сладкий вкус.
Провожу тыльной стороной ладони по лицу — от виска по линии скул, до подбородка, ниже по шее, к груди.
Не удерживаюсь, наклоняюсь и вдыхаю запах шелковых волос. Ну реально ох…нная девочка, неудивительно, что в «Голландце» все как взбесились — когда я уходил, торг перевалил за двадцатку.
Снова наклоняюсь и осторожно, чтобы не разбудить, трогаю волосы, повторяю очертания лица. От одной мысли, что все это будет принадлежать кому-то другому, начинает потряхивать. Но я не могу держать ее возле себя долго, так что когда-то она по-любому будет с другим мужиком. И это бесит. И бесит постоянно звенящий внутри сигнал опасности.
Ладно, я вывез ее из клуба. Но потом я трахнул ее, причем не церемонился, как шлюху. Потому что принял за шлюху. А она спокойно спит, обхватила мой торс и и жмется всем телом. Тут мой мозг отказывается что-либо понимать.
Сына сказала родит… Зае…сь. Кстати, надо заехать в аптеку за «Постинором», пусть пьет. А то и правда залетит, аборт хуже. Девочка как кукла, выйдет замуж, пусть мужу сына рожает. Или не сына. Когда я ее от себя отпущу.
Становится совсем херово. Я же убью ее мужа, да он и прикоснуться к ней не посмеет… Пздц, меня кроет. И вдруг Ника начинает хныкать и цепляться за меня.
— Тим… Тим…
Я понимаю, что ей снится сон, начинаю гладить волосы, плечи, а она еще сильнее жмется.
— Не отдавай меня им, пожалуйста, Тим…
Она дрожит, а у меня все замирает.
Наклоняюсь, цепляю макушку подбородком, и с разгону ныряю в волосы. Черный шелк, пахнущий ванилью. Какая девочка… И моя. Разжимаю пальчики и неожиданно для себя прижимаю к губам.
— Не отдам. Ты моя, Вероника, а за свое я зубами рву.
Холодный душ — и я, наконец-то, окончательно просыпаюсь. Сам не понял, как снова уснул возле Ники, хорошо, что будильник на телефоне выставлен на всю неделю.
Еле заставил себя встать. Если честно, отползал как боец с заминированной позиции, зато получилось ее не разбудить. Стояк мой сказал мне все, что обо мне думает, но ледяная вода заставила его заткнуться.
Струи обжигают кожу, а мне все утро не дают покоя мысли о Доминике. Борисовна молчит как партизан, а я холодею, когда думаю, что с ней может быть то же самое, что с Никой. Очередной Саркис может ее продать на аукционе как вещь, а я об этом и знать не буду.
Потом представляю, что какой-то хер пихает в нее свой член, и матерюсь сквозь зубы. Похоже, Инна права, я в самом деле отталкиваю ее и не отпускаю одновременно. Но я очень наглядно представляю себе Доминику на складе в руках Упыря, выключаю воду, срываю полотенце и иду в гардеробную, забирая по дороге телефон.
— Тимур! Что случилось? — голос Борисовны звучит взволнованно и тревожно.
— Я хочу знать, где она, Татьяна Борисовна, — изо всех сил стараюсь быть вежливым.
— Тим, — вздыхает устало, — когда ты оставишь девочку в покое? У нее все хорошо, она готовится поступать, на прошлой неделе привозила детям фрукты и конфеты.
— Она продала квартиру…
— Да, потому что та напоминала ей о родителях. Мы же курируем своих выпускников, Тим, Доминика не останется без надзора.
— Она не взяла новую карту?
— Нет, но передавала тебе, что очень благодарна и что деньги у нее есть. Так что даже не проси, Тимур, ни номера, ни адреса я тебе не дам.
Упираюсь рукой в стену и беззвучно матерюсь. Ладно, главное, с ней все в порядке. Прощаюсь с Борисовной и начинаю делать себя крутым бизнесменом.
Я знаю, что обо мне говорят за моей спиной — что Тим Талер трусы не наденет меньше чем за косарь зелени, что Талер повернут на роскоши, про комплексы детдомовского прошлого и прочую херню. Пускай. Просто это мое, крутые парни типа Вернера Балдессарини[1] и Эрменежильдо Зенья[2] создают свою одежду специально для меня. И я не вижу смысла отказывать им в удовольствии меня одевать.
Хотя сегодня, пожалуй, остановлюсь на черном «Brioni». Надеваю рубашку и не спеша застегиваю каждую пуговицу. На манжеты — запонки. Сюда пойдет серебро с черным, золото лучше под коричневую клетку.
Я кожей чувствую дорогие вещи и на все сто согласен со старым Вернером — дорогой костюм отличается от дешевого тем, что даже мнется благородно. Я никогда не носил дешевых костюмов. Как обходился? Легко — пока у меня не было денег, я их просто не покупал.
Смотрю на себя в зеркало — костюм сидит безукоризненно, рубашку можно будет сменить в обед на свежую — в офисе есть запас. Они ошибаются, это не комплексы прошлого, это и есть МОЕ прошлое. То, которое могло у меня быть, если бы мой отец все не прое…л.
Теперь, когда я узнал, кем были мои родители, я просто возвращаю свое. И мне похер, что обо мне говорят.
Выхожу из гардеробной и вижу, что Ника уже проснулась. Сидит на кровати, хлопает ресницами.
— Тимур, ты уходишь? — как у нее так возбуждающе получается? Останавливаюсь.
Удивленно-заспанное лицо, приоткрытый рот, а я залипаю на груди, с которой сползла простынь. В моей постели охренительная девочка, а я собрался в офис. Мой член был прав, я идиот.
Подхожу, беру за подбородок. Глаза распахнуты, губы тянет в улыбке. Менжуюсь — знаю, если зацеплюсь, это надолго. А еще жаль измять костюм, пусть даже он изомнется пздц как благородно…
Что ж ты так смотришь, сладкая? По ходу, я уже никуда не иду. Расстегиваю ширинку, и головка оказывается прямо возле ее рта.
— Давай, хорошая моя, — наклоняюсь и шепчу в макушку, — справишься?
Она смотрит с испугом, сглатывает, а потом поднимает глаза и нерешительно кивает. А я задерживаю ее лицо в ладони.
— Детка, скажи сразу, здесь я тоже первый?
Снова кивает и приоткрывает рот, а я чуть ли не кончаю только от одного признания.
— Шире. Обхвати его рукой, не бойся. Мороженое любишь? Представь, что это мороженое, его надо облизывать и сосать.
Ника старательно вбирает головку в рот, и я шиплю сквозь зубы. Ее язычок скользит по стволу, обводит головку по контуру и цепляет уздечку. И хоть это самый неумелый минет в моей жизни, меня все равно прет.
Ей мешают волосы, и я собираю их руками в хвост, придерживая на затылке. Хочется быстрее кончить, и я буквально стону:
— Глубже, Ника, впусти меня…
Толкаюсь ей в рот, и она отшатывается, прикусывая головку.
— Нет, так не пойдет, — беру за затылок и слегка надавливаю, насаживая на член. Н-да, тут все совсем зелено… — Спрячь зубки, Вероника, я быстро.
Два-три толчка, выдергиваю член и кончаю ей на грудь. Она судорожно всхлипывает, переводя дыхание. Смотрит ошеломленно то на меня, то на член. Он еще стоит, сперма стекает по уздечке. Подношу к ее губам:
— Оближи…
Высовывает розовый язычок и осторожно слизывает остатки семени, а когда начинает облизывать уголки губ, я не выдерживаю и накрываю ее рот своим.
Поцеловать женщину после минета — это самый лютый треш, который только можно представить. Но мне глубоко похер, что там только что был мой член, я впервые в жизни пробую собственный вкус и это даже возбуждает.
— Ничего ты не умеешь… — снова целую и говорю в послушно раскрытые навстречу губы, а сам прячу член обратно пока он не решил, что надо повторить.
— Тебе не понравилось, — шепчет Ника расстроенно и гладит мой пах, — Тим, я научусь, вот увидишь!
— Я сам тебя научу, — отвечаю и застегиваю ширинку. — И мне все понравилось, Вероника.
Я говорю правду. Предложи кто сейчас обменять ее на грудастую телку с пылесосом вместо горла, сразу пойдет нахер. Просто потому что здесь все мое.
Я слышала разговор Тимура и Борисовны, она наверняка сейчас мне звонит, и если я не отвечу, будет волноваться. Звонит на телефон, оставшийся в сумке, которую я бросила в «Летучем голландце». Надо попросить у кого-нибудь аппарат и позвонить Тиму, пусть заберет сумку, но чтобы выйти из спальни, надо одеться.
Встаю и иду в душ. Там огромное зеркало от пола до потолка, я рассматриваю себя и вспоминаю, как Тим облизывал вчера мою грудь. Внизу мгновенно становится мокро и горячо, а я смотрю на себя в зеркало.
Когда Тим вышел из гардеробной, я еле сдержалась, чтобы не ахнуть. Он был совсем как те миллиардеры в дорогих журналах и американских фильмах — красивый, пахнущий, одетый будто как раз собирается на обложку такого журнала.
Я наверное слишком жадно его рассматривала, потому что он вдруг изменился в лице, подошел ко мне и вынул свой член. Не знаю, когда я привыкну к его размеру, но он меня обезоруживает. И подчиняет. У него гладкий ствол, перетянутый венами и заканчивающийся рельефно вылепленной головкой. Тоже гладкой, будто шелковой.
Трогаю губу и улыбаюсь. Мне понравился член Тима, понравился его вкус — он пряный и терпкий. И понравилось ласкать его ртом, пока он не захотел войти сам глубже. Хорошо, что это было недолго, а то я чуть не задохнулась.
Это был мой первый минет в жизни, наверное, в глазах Тимура я выгляжу совсем неловкой и нескладной, но он обещал сам меня всему научить. От одной этой мысли по позвоночнику пробегает дрожь, я смотрю в зеркало и обхватываю одной рукой грудь, а другую опускаю вниз.
Там следы Тима — его высохшая слюна и сперма. Он сначала трахал меня языком так, что я кричала как ненормальная, а потом членом. Ноги начинают дрожать, внутри становится совсем горячо, и я раздвигаю складки, а потом провожу между ними двумя пальцами.
Вспоминаю, как это делал Тимур — на складе руками, в своей спальне языком. Представляю его и зажмуриваюсь. Снизу поднимается горячая волна, скручивается в животе, ползет выше. Хватаю себя за сосок, потом снова скольжу пальцами вниз.
И мне кажется, что он рядом. Я слышу его запах, его дыхание, в ушах стучат молоточки, сердце колотится как бешеное. Но все равно не хватает его укусов-поцелуев, от которых пробивает как от ударов электрошокером. Не хватает его тела, к которому так приятно прижиматься и чувствовать каменную твердость мышц.
К сожалению, я слишком хорошо знаю свое тело, чтобы это длилось дольше. Зажмуриваюсь и представляю Тима, когда он кончал сегодня мне на грудь — в идеально сидящем костюме, с расстегнутой ширинкой и запрокинутой головой. Воображаемый Талеров несколько раз передергивает рукой по стволу, оттуда выстреливают белесые струи.
Во рту появляется привкус спермы — чуть солоноватая, похожая на смесь белка с морской водой. Между ногами начинает пульсировать, а свожу ноги и хватаюсь за стену, чтобы не рухнуть на кафельный пол.
Ноги дрожат и отказываются держать, я сползаю по стене, продолжая вдавливать пальцы в промежность. Тяжело дышу, между ног пульсирует, жгут в животе сворачивается узлом. Мне мало, я хочу Тима, хочу, чтобы во мне снова оказался его член. Уверена, в этот раз больно не будет, а если и будет, все равно — слишком сильно желание ощутить в себе его твердость.
Переваливаюсь на колени и упираюсь лбом в холодную гладкую стену. «Теперь я не просто люблю тебя, Тим Талер. Теперь я тебя хочу».
Сажусь за руль и непроизвольно смотрю на окно спальни. Штора задернута, спит? Завожу двигатель, а сам вспоминаю. Как Ника смотрела на меня снизу вверх, аккуратно обхватывая пухлыми губками головку стоящего колом члена. Как слизывала с уголка губ каплю спермы. Как гладила пах и обещала всему научиться.
Кривлюсь в ухмылке. Приплыл ты, Талер, по ходу, нехило так приплыл.
Выруливаю со двора и набираю Упыря.
— Ты, Черный и Японец, в двенадцать на базе. Я к Саркису, потом в офис, потом к вам.
— Талер, слышь, тебя Нарик ищет. Он там уже на говно сошел, — хмыкает Упырь.
— Кто стучится, тому и открывают, — глубокомысленно изрекаю, Упырь ржет.
Отключаюсь и сразу вижу вызов. Нарик. Что-то рано он просек. Отвечаю нехотя:
— Чего тебе?
— Быкуешь, Талер? — истерит. Прав Упырь, точно в говно. — Ты мой товар увел?
— Хватит жрать эту дрянь, Витя, — стараюсь придать голосу максимум сердечности. Душой не кривлю, я правда на дух не переношу наркоманов, — завалят тебя с таким подходом. А мы с ребятами вчера у Саркиса были, не веришь — спроси у него.
— Отвечаешь, Талер? — я даже телефон от уха отодвигаю. Ну как баба, честное слово…
— Иди нах…й, Нарик, — достал. Отключаюсь. Снова звонит. Клюнул, отлично.
— Талер, это для Шерхана стволы, мне пздц, если я их до завтра не найду.
Тебе по любому пздц, просто ты об этом не знаешь. Но вслух говорю другое:
— Не пи. ди, Витя, Шерхану с тобой поссать на одном гектаре западло, не то, что сделку заключать.
— Я тут буфер, это для него стволы, просто чтобы напрямую не тянуть, он их через меня провез. Слушай, Тим, я их выкуплю, давай встретимся, перетрем, а?
— Сегодня вечером я буду у Саркиса, — отвечаю опять же нехотя.
— Во сколько?
Смотрю на часы, прикидываю. К одиннадцати точно успеем.
— К одиннадцати приезжай, — отключаюсь. Дальше номер набираю по памяти, такие контакты держат в телефонной книге только смертники.
— Шерхан, это я. Он клюнул… Саркис согласен перекупить… Да, сегодня в одиннадцать в «Голландце», — и выдыхаю. Все. Нет больше Саркиса.
Если бы я умел, я бы сейчас улыбался.
Подъезжаю к «Голландцу», рано, охранник заспанный, удивленный.
— Вам кого?
— Вещи свои девушка моя вчера здесь оставила, забрать хочу.
Иду следом, охранник ведет меня в комнату для персонала, я объяснил, что за девушка. Сумка на стуле, платье висит в шкафчике на плечиках, я беру его в руки и зависаю.
Ее запах. Платье легкое, воздушное, в мелких ромбах. Дешевое. Но я представляю Веронику в этом платье — девочка, которая пришла подработать на один вечер. И которую продали как проститутку. Сжимаю плечики, чтобы не начать уже сейчас все тут крушить. Позже. После одиннадцати.
Сумка достойна максимум ближайшей помойки, открываю — телефон, зарядное устройство, кошелек, ключи, блеск для губ и тушь для ресниц. И лифчик. «Лежи, не вставай, подожди хотя бы до обеда». Все бывает в первый раз, вот и я с ним заговорил…
Лифчик отправляется в мусорное ведро, размер я знаю и без него, запомнил. Телефон не включается — сдох. Адрес Ники я еще с утра вбил в навигатор. Только иду на выход — звонок. Успел, гаденыш, набрать хозяина.
— Ну здравствуй, Тимур Демьянович, — молчу. — Что молчишь?
— Тебя слушаю, Саркис Ваграмович.
— Говорят, ты вчера увез кое-что из моего клуба.
— Не кое-что, а кое-кого, — поправляю.
— Что тебе не принадлежало, — добавляет с нажимом. — Нехорошо, Тимур Демьянович, надо бы вернуть девочку.
— Тебе она тоже не принадлежала, Саркис, — продолжаю, зае. лся играть в вежливого мальчика, — а ты ее на аукцион выставил. Нехорошо.
— Это наша девочка, Тимур, — Саркис, видимо, тоже зае…лся, — вчера за нее торг до полтинника дошел. Мои друзья ее купили, на двоих, ты лучше верни. Или хочешь, сам заплати, только с неустойкой. Сотку, за то, что друзей моих обидел.
— Ты ошибся, Саркис, — снова поправляю, — это моя девочка. И она уже не девочка, так что отвали вместе с друзьями.
Бросаю телефон на сиденье и сжимаю руль. Сука. Пятьдесят тысяч долларов за Веронику. Представил ее плачущую, кричащую, вырывающуюся из-под волосатого Саркисового друга. Тот хватает ее за волосы и тянет обратно на себя, второй пристраивается сзади, и они оба ее рвут…
Съезжаю на обочину и сижу несколько минут, как ослепший — в глазах темно от ярости. Если их обоих не будет в клубе сегодня, сам потом закопаю. А так, Боже, храни Шерхана…
Квартиру Ники нахожу сразу, осматриваюсь — бедно и чисто. Тапочки с котами, чашка в сердечках. Девочка же!.. Хотя нет, хмыкаю под нос, уже не девочка. Снизу получаю подтверждающий сигнал и поправляю ширинку. «Жди, сначала на базу, потом домой».
Открываю шкаф — так я и знал, вещей немного, ничего не беру, хочу заехать за Никой, покормить ее в ресторане, а потом прошвырнуться по бутикам. Беру только то платье в ромбах, хочу посмотреть, какая она в нем. И надо купить по дороге белье, это очень простое. Французское кружево, вот что должно прикрывать мою сладкую девочку, те места, которые…
В головах шумит, в обеих. Усилием воли подавляю возбуждение — кровь мне нужна в моей верхней части, для мозга полно работы. Бегло осматриваю шкафы, полки, нахожу паспорт и облегченно выдыхаю — есть восемнадцать! Вероника Ланина, она сказала мне правду, моя сладкая, кладу паспорт на место и ухожу. Нике незачем знать, что я здесь был, я просто должен был проверить.
Сначала в офис, потом на базу. Утрясаем мелкие детали, еще раз все проходим по кругу и наконец-то еду домой. На заднем сиденье — четыре пакета «Nina Ricci», скупил пол-коллекции. Пока представлял Нику в белье, впору было самому идти в примерочную, чтобы передернуть. Зато девок повеселил, они ж не слепые, бугор на паху кружевными трусами не прикроешь.
Одна чуть ли не открытым текстом предложила помощь, губы там с подкачкой, так что справилась бы. Сказала, что гланды ей еще в детстве удалили, горло теперь редко болит. И улыбалась улыбкой бл…дской. До вчерашнего вечера я бы не думал даже — завел в примерочную, поставил на колени и засадил бы, чтобы носом мне в пах уперлась. А теперь чуть не стошнило. Не хочу, хочу свое.
Взлетаю с пакетами наверх, вхожу в спальню. Ника сидит в кресле, подвернув ногу, и листает журнал. На ней моя футболка, и когда я ее вижу, внутри начинают выстреливать салюты. Моя девочка в моей спальне в моей одежде. Круче этого — разве что кончить в Нику…
Она откладывает журнал, подходит, и я притягиваю ее к себе, кусая за шею, а потом за плечо.
— Скучала, сладкая?
Подтягивается на носочки, обнимает пальчиками затылок, трогает губами губы и шепчет.
— Скучала. А ты?
Беру ее руку и кладу на стояк, а она улыбается мне в губы, и я, блять, дурею, а потом отстраняюсь, чтобы банально не кончить в штаны, как обдрочившийся подросток. Вытряхиваю на кровать содержимое пакетов и выбираю комплект из черного и бежевого кружева. Бежевое, ясное дело, чтобы все было на виду.
— Надень, — протягиваю ей, выходит сипло, голос сел с каких-то херов.
— Тим, — округляет глаза, — оно же совсем прозрачное!
Наверное, у мене вид не договороспособный, потому что замолкает и поворачивается в сторону ванной. Хватаю за руку, останавливая.
— Нет, — вместо слов отдельные звуки вырываются, — при мне надевай.
Молча разглядывает меня, а затем берется обеими руками за низ футболки и медленно тянет вверх.
Я смотрю Тимуру в глаза и снимаю футболку. Под ней ничего нет — лифчик остался в сумке в «Голландце», трусы, выпачканные в крови и сперме, Тим выбросил. Смотрю на его шею — крупный, выпирающий кадык поднимается и опускается, когда Тимур шумно сглатывает. И это зрелище меня завораживает. И очень возбуждает.
Я не так давно закончила школу, сам собой вспоминается учебник по анатомии: кадык заметнее у тех, у кого больше тестостерона. А еще он влияет на голос — с сильно выраженным кадыком голос ниже и грубее.
У Тима голос командный, раскатистый. Но это с другими, со мной он низкий, хриплый, возбуждающий… Я чувствую, как предательски выделяется влага между ног и прячу глаза. Наклоняюсь, чтобы надеть невесомый клочок ткани, который может назвать трусиками только обладатель очень хорошего воображения.
Ткань мгновенно пропитывается моим возбуждением, я не смею поднять глаза на Тима и беру лифчик. Он такой же невесомый, надеваю его, застегиваю, изогнувшись, и оказываюсь притянута к твердому телу.
Прямо передо мной — шея с выступающим кадыком, в меня утыкается выпирающий в паху член, мышцы, нависшие надо мной, тоже бугристые и выпирающие. Концентрация тестостерона в этом мужчине такая, что я точно знаю: если бы в мире существовали приборы, измеряющие тестостерон, при подключении к Тиму они бы не просто зашкаливали. Они бы взрывались вместе с лабораториями.
Тимур подхватывает меня под ягодицы и прислоняет к стене. Вовремя, иначе мои ноги сами бы подломились. Я обвиваю его ногами за талию, и член через брюки упирается прямо в промежность. Тимур смотрит на мою грудь, и его зрачки полностью затапливают радужку.
Я только успеваю подумать, что незачем было надевать белье, как он начинает меня ласкать. Прямо через кружево. Правда, оно такое тонкое, как паутинка, что я не чувствую его на теле. Поначалу. Пока Тимур не дышит мне на сосок, чуть касаясь языком.
Его дыхание горячее, вязкое, мокрое. И я уже вся мокрая внизу, с ужасом думаю, что наверняка на брюках Тима останутся пятна. Язык Тимура все увереннее трогает соски, кружит по ареолам, а я выгибаюсь и вдавливаюсь ему в член до потери сознания.
Мне хочется его внутрь, в себя, впритык. Чтобы ни одного милиметра свободного не осталось между нами и внутри меня. А Тимур нарочно продолжает эту пытку, теребит соски по очереди, смачивает их слюной. Они трутся о кружево, и меня выкручивает, болезненно простреливает к низу.
Я заметила, грудь для Тима — это что-то особенное. Он смотрит на нее, отстраняется, прикусывает сосок, а потом вбирает ртом и снова отстраняется. А мне кажется, что от охватившего возбуждения я просто сойду с ума.
От груди вниз тянутся невидимые нити, они натянуты до предела, как струны, и Тимур просто играет на них, заставляя меня издавать немыслимые, животные звуки. Не выдерживаю, тяну его голову вверх.
«Я тебя люблю, Тим!» — хочу сказать, но нельзя. Зато можно сказать по-другому, тоже правду. Только другую. Заменив одно-единственное слово.
— Я тебя хочу, Тим, — шепчу, а потом сползаю ниже и передо мной оказывается его шея. Ничего не могу с собой поделать, стону и обхватываю кадык губами.
— Ника! — Тимур хватает меня за волосы и оттягивает, заглядывая в глаза, а я лихорадочно расстегиваю пуговицы его рубашки.
Он помогает мне, стягивает рубашку и бросает в угол. Опускает меня на пол и разворачивает к зеркалу, здесь везде много зеркал.
— Смотри на себя, Ника, — держит за шею одной рукой, а второй ползет вниз по животу. Я раздвигаю ноги, показывая, как мне нужны там его пальцы. — Смотри, какая ты сексуальная.
Он останавливается, цепляет пальцами кружевную перемычку и водит по набухшей плоти, задевая клитор. Мы вместе смотрим в зеркало. Я растрепанная, с искусанными губами, отчего они кажутся ярким мазком. Тимур тянет за чашки бюстгальтера, теперь груди обнажены, соски вызывающе торчат. Он крутит их пальцами, а потом снова опускает руку вниз.
Вбирает губами кожу шеи и говорит так низко, что я почти кончаю от одного голоса:
— Смотри, я хочу, чтобы ты видела свое лицо, когда я буду тебя трахать.
Отодвигает кружево и врывается в меня сзади до упора. Я подаюсь вперед и наклоняюсь, но Тим не дает, тянет обратно. Захватывает меня одной рукой, прижимая к груди, а второй крепко держит за бедро.
Мы смотрим в зеркало, во мне член Тимура так глубоко, что кажется, он достает до половины меня. Мы дышим рвано, надсадно, я кладу одну руку на ладонь Тимура, а вторую завожу назад. И толкаю его в себя.
Тимур поворачивает мою голову, наши лица оказываются совсем близко.
— Ох…енная, какая ох…енная девочка! И моя… — шепчет он мне в губы, и наши языки сплетаются в очередном невменяемом танце.
Он начинает ритмично всаживаться в меня. Моя промежность набухла от прилитой крови, плоть сочится, я хочу выгнуться, но меня крепко держат руки Тима. Хочу крикнуть — у меня во рту язык Тима. Он полностью во мне, он обездвижил меня и вколачивается каменным членом так глубоко, насколько хватает меня внутри. Даже немного больно.
Разрывает поцелуй и поворачивает мою голову к зеркалу, сам смотрит вниз, как его член выбивает из меня крики и хрипы. А потом вгоняется под другим углом, и я кричу, хватаясь руками за воздух, кончая так, что перед глазами взрываются маленькие звезды.
Тимур ждет, когда я перестану судорожно сжиматься внутри, целует в висок и вытирает мне пот со лба. А потом наклоняет вперед, наматывает на руку волосы, берет за плечо и бьется с шипением об мои бедра. Матерится.
Я ничего не соображаю, перед глазами темно, тело не слушается, мышцы ноют. Чувствую, как тело Тимура сводит судорогами, в меня льется сперма, а потом меня поднимают вверх, и я слышу как сквозь вату:
— Моя, такая ох…енная девочка…
Я дышу Нике в спину между лопатками, слизываю капельки пота и, как заведенный, повторяю, какая она. Будто пластинку заело. Но я правда в ауте — впервые мой оргазм не столько от ощущений, сколько от того, что я вижу. И от осознания того, что с ней делаю.
Потому что я все делаю с ней первым. И от этого в мозгах реально искрит.
Наконец отлепляюсь от Ники, хоть это и нелегко — хочется упасть на нее, сгрести руками, подмять под себя и дышать ее одуряющим запахом, смешанным с запахом нашего безбашенного секса.
Но надо ехать, и ехать прямиком в аптеку. Меня заждались средства экстренной контрацепции. Неэкстренной тоже и побольше, судя по тому, как я на нее реагирую. Хотя, стоит представить, что я войду в Нику в презервативе, сразу портится настроение.
Я хочу ее чувствовать, она такая влажная внутри, такая горячая. И шелковая. Мой член там в презервативе будет как космонавт в скафандре.
Ладно, разберемся, а пока в душ. И лучше порознь, потому что на второй заход времени уже нет.
Ника выходит, завернутая в полотенце. Я даю ей сумку и платье, которое забрал в клубе, а сам иду в ванную. Когда выхожу, подвисаю.
Так и есть. В своем простом платье в ромбах Вероника выглядит, как и не снилось холеным девицам, которыми плотно забиты все приличные тусовки города. Быстро одеваюсь — в этот раз да, это будет «Baldessarini» — и мы с Никой через десять минут уже входим в «Резидент». Сначала в ресторан, за одеждой Нике потом, я голодный как волк.
Прежде зашли в аптеку, я выдал Нике таблетки и воду, она выпила первую, по второй я поставил напоминалку в свой телефон. Никины дрова надо выбросить и купить ей новый, как раз поищем подходящий, пока будут нести блюда.
Нас провожают в кабинет, делаем заказ. Вероника не падает в обморок ни от цен, ни от названий блюд — все верно, «Мансарда» уровнем не хуже, ей знакома и кухня, и ценовая категория. Замечаю, что девочка моя мнется и прячет глаза — сто пудов хочет в туалет и не знает, как сказать.
— Руки мыть, быстро, — командую и иду следом. Ника исчезает за дверью.
— Тимур?
Оборачиваюсь — Кристина. Ну Кристина, и что?
— Привет.
— Ты пропал, не звонишь… Совсем меня забыл? — она идет от бедра, раньше меня это заводило, а теперь заводит кое-что другое. Кружевная полоска в моих пальцах, которой я ласкал сегодня мокрую набухшую плоть… Блять, как не вовремя промелькнула картинка, Кристина явно воспримет мой стояк на свой счет.
Так и есть. Подходит своей танцующей походкой и томно запрокидывает голову:
— Вижу, ты мне не рад. В отличие от него, — кладет руку на мой нормально так стоящий член. Сбрасываю руку, оглядываюсь. Тяну ее в зал, завожу за угол и говорю разброчиво и внятно, вдавливая в стену за согнутый локоть.
— Кристина. Я не один. Следи за руками, будь добра, ненароком могут оторваться.
Ее глаза темнеют, она хочет еще что-то сказать, как тут я слышу отчаянный крик, и сердце делает рывок к горлу.
— Тимур! Тим!
Бросаюсь назад, и от увиденного просто зверею. Те два хера, дружки Саркиса, тянут Нику в соседний кабинет, а она вырывается и кричит. Тот самый мой оживший кошмар.
Я бить начинаю, наверное, еще в воздухе.
— Карим, девку держи, я сам, — кричит первый, Тигран кажется. Был. А, нет, живой, сука.
— Ты ох…вший, Талер, — вопит Карим, размазывая под стеной красные сопли. Из кабинета вываливается их охрана, из зала вваливается моя.
— Тихо, парни, — хрипит Карим, — мы сами. Постреляете друг друга, хули толку?
Киваю своим — все верно, теперь можно и поговорить. Вероника бросается ко мне, намертво цепляется за талию и я слышу, как она дрожит. Изнутри снова поднимается то муторное, звериное, от которого я перестаю соображать.
— Не бойся, Ника, — беру за подбородок, поднимаю и целую в губы. Проталкиваюсь языком, поцелуй должен быть взрослый. Ее нужно успокоить, а этим уродам показать, кто тут и с кем.
— Она что, правда твоя, Талер? — все так же хрипит Карим из-под стены. Тигран встает на ноги.
— Тебе пздц, Талер, — говорит, стараясь быть спокойным. — Саркис сказал, что это ты увез ее из клуба. Она наша.
— Тим, — Ника дрожит, отстраняясь. Я задвигаю ее за себя и разворачиваюсь. Мне надо, чтобы эти два ублюдка были вечером в клубе.
— Это моя женщина, — говорю спокойно, — забудьте. С Саркисом мы договорились, я сегодня привезу деньги в клуб. В одиннадцать.
Больше ничего не даю сказать, забираю Нику и увожу в кабинет. Она продолжает цепляться за меня, приходится отрывать ладони. Поддаюсь порыву и прикладываю их по очереди к губам. Зачем? Хер его знает, просто захотелось. Она смотрит зачарованно:
— Почему они не стали с тобой драться, Тим? Их же двое, а ты один?
— Со мной? — сажусь на диван и тяну ее на колени. — Так я ж детдомовский. Они знают, что я не дерусь. Я убиваю.
Официант приносит еду, быстро расставляет блюда на столе и отваливает. Ника сидит у меня на коленях, обхватив себя за плечи, и смотрит мне в глаза.
— Тимур, это правда, что они меня купили?
Я откидываюсь на спинку, раскинув руки.
— Забудь о них, Ника. Просто не думай.
— Я хочу знать, — упрямо хмурит брови. Кладу руку ей на коленку, а потом ползу по ноге под платье. Не знаю почему, но меня это платье пздц как заводит.
— Они не тебя купили, Ника, — рука скользит по внутренней стороне бедра и упирается в треугольник между ног. Оттуда идет тепло, и у меня в штанах существенно поднимается температура. По ходу, пожрать мне сегодня не судьба. — Они купили твою… неопытность.
Чуть язык не сломал, но по-другому говорить не хотелось. Ну не невинность же, я ж не Пушкин с Лермонтовым. Хорошо, не добавил, что то, что они купили, забрал я. Без денег, за так.
— Я боюсь, — говорит еле слышно.
— Тебе нечего бояться, — пытаюсь ее успокоить, — поверь мне, пожалуйста.
Ника вдруг выпрямляется, протягивает руку и гладит меня по щеке, по подбородку, ее пальчики пробегаются по губам, а я смотрю на нее как дурак. В ее глазах мелькает что-то неуловимое, не могу объяснить, что, но меня изнутри начинает штормить.
Надо приходить в себя, я увереннее вдавливаюсь в нее рукой и спрашиваю, стараясь, чтобы прозвучало как можно развязнее:
— Ну что, сначала будем есть, потом трахаться, или сначала трахаемся, а потом едим?
Я хочу, чтобы она не думала о тех двоих, им жить осталось несколько часов, зачем о таких думать? А бояться мертвецов даже как-то неудобно.
И тут происходит то, что выбивает меня, как автомат от перегрузки в электросети. Ника ложится мне на грудь, обнимает за шею и утыкается макушкой под подбородок.
— Мне все равно, Тим, — шелестит, — только чтобы с тобой…
И я как рыбина, выброшенная на сушу, хватаю ртом воздух, а сам сижу, полулежа на спинке дивана, не смея даже пошевелиться. Потому что не хочу — не хочу, чтобы это сейчас закончилось. Чтобы она отлепилась от меня и отпустила.
Мне наплевать, что рубашка наверняка измялась, да и брюки тоже. Мне так круто пахнет моей девочкой, что я просто лежу с ней на груди и глажу ее волосы. Захватываю длинные пряди, и они красиво струятся сквозь пальцы — натуральный черный шелк. И на вид, и на ощупь.
Откуда ж ты взялась такая сладкая на мою голову? На обе головы. Она привстает, смотрит на меня, а потом осторожно касается губами, и я ловлю ее губы ртом.
Я редко целуюсь, поцелуи — это не мое. Девушки обычно обижаются, но мне глубоко пох…й. Мне принципально не касаться ртом рта, где был неизвестно чей хер. А тем более, если известно. Поэтому я даже позы предпочитаю те, где не лицом к лицу.
С Никой я об этом не думаю, просто ее целую, а она отвечает, и мне нравится так как сейчас — неторопливо. Долго целуемся, затем она отодвигается и нерешительно спрашивает:
— Может, сначала поедим?
Рывком поднимаюсь и ссаживаю ее с колен. Умница моя.
— Правильно, детка, у тебя не будет сил, если ты не будешь есть. И у меня тоже.
Выжидаю, пока она увлеченно начинает ковыряться в салате и говорю:
— Давай заедем к тебе домой, ты заберешь то, что посчитаешь нужным. Остальное купим.
Она облизывается и согласно кивает.
— Как скажешь, Тимур.
У меня от этого «Тимур» грозится начаться извержение. И не вулкана. Но я сам не хочу здесь, хочу на кровати, раздеть ее полностью и смотреть. А потом уже не только смотреть. Так что едем сейчас к ней на квартиру, затем мне нужно взять деньги, которые я привезу Саркису за Нику.
То, что Саркису они не понадобятся, знаем мы с Шерханом. Главное, чтобы от этом не узнал Саркис.
Тимур входит первым, обходит квартиру, даже в туалет заглядывает, а потом разрешает войти мне.
— Собирайся, я подожду в машине. Одежду не бери, мы все купим новое.
Я все равно складываю в сумку вещи, паспорт, тапочки и чашку — ее мне девчонки подарили на день рождения, жалко оставлять. А потом меня внезапно осеняет догадка, и я замираю, открыв рот — Тим не попросил показать паспорт, даже не взглянул на вещи. Он забрал ключи вместе с сумкой, а значит… Значит, он уже здесь был. И он… Он знает?
Трясущимися руками лезу в свой тайник, который устроила в диване — диван старый, с пружинным блоком, изнутри отпоролась обивка, и там я храню свои сокровища. Лаки, фотографию и дневник с признаниями в любви Тиму Талеру.
Сейчас мне все это кажется ужасно наивным и глупым. Мне очень стыдно за мой детский дневник и детские признания. Потому что теперь я знаю, что такое взрослая любовь, у меня до сих пор ощущения, будто во мне твердый член Тима, и я не представляю, что будет, если он прочтет дневник.
Но выбросить его не могу, это уже часть меня, я быстро прячу на самое дно сумки игрушку и дневник с фотографией — спрячу где-нибудь. Кто знает, вернусь ли я обратно в эту квартиру.
В машине мой телефон немного зарядился, как раз хватит на один звонок. Я набираю Борисовну по памяти, в моей телефонной книжке контакты только с работы. Как я понимаю, бывшей.
— Доминика! Как хорошо, что ты позвонила, а я все утро тебе ищу!
Конечно, она звонила, Тимур ее напугал, и она беспокоится. Меня окатывает волной признательности.
— Здравствуйте, Татьяна Борисовна! Телефон разрядился, все в порядке, не волнуйтесь. У меня все хорошо.
— Доминика, — пауза, и я как наяву вижу, как она поджимает губы, — звонил Тимур, спрашивал про тебя. Он хочет, чтобы ты взяла его банковскую карту. Ты подумай, деточка, тебе ведь нужно учиться…
— Татьяна Борисовна, — перебиваю, — передайте Тимуру, что у меня появился жених. Я скоро выйду замуж. Моему будущему мужу точно не понравится, что я пользуюсь банковской картой чужого мужчины.
Говорю «чужого», а у самой нервные окончания сплетаются в тесный болезненный комок и подкатываются к горлу. Это неправда, сегодня мы с Тимом были так близки, что кажется, ближе просто невозможно. Но я должна это сказать, чтобы Тимур перестал меня искать.
Борисовна начинает озабоченно кудахтать и допытываться, я клятвенно обещаю привести «жениха» и с ней познакомить. И даже думаю, кого можно попросить сходить со мной в детдом. Может, Макса? И смогу ли я вообще выйти из дома Тимура?
Поспешно прощаюсь и удаляю звонок из истории, телефон на последнем издыхании. Хорошо, что я успела позвонить. Окидываю взглядом квартиру, выбегаю из подъезда — Тим стоит у машины и говорит по телефону. Подхожу ближе и даже не удивляюсь, когда слышу его взвинченное:
— Как замуж? За кого? Татьяна Борисовна, как вы можете так спокойно об этом говорить? Надо узнать…
И тихо радуюсь, что Тим Талер не может в самом деле меня контролировать. Трахаться у него выходит намного лучше. Замираю на полдороге, потому что Тим несколько раз впечатывает кулак в капот машины. И я вздрагиваю каждый раз, как под его рукой глухо отзывается металл.
— Садись в машину, Ника, — говорит он, не оборачиваясь.
Мы едем, и едем очень быстро. Тим злой, я вижу, и внутри меня поднимается… ревность. Он злой, потому что я выхожу замуж, и поэтому совсем не смотрит на… меня? Он разгоняет машину все быстрее и быстрее, стрелка спидометра пересекла отметку сто пятьдесят километров в час и медленно ползет дальше. У меня внутри все сжимается от страха, я боюсь машин с тех самых пор, как меня сбили возле детдома.
— Тим, почему мы едем так быстро? — тихо спрашиваю.
— Тебе не нравится? — Тим смотрит так, будто не может понять, откуда я здесь взялась, и меня снова накрывает волной ревности.
— Нет.
— Почему?
— Я боюсь…
Он начинает медленно сбрасывать скорость, и я с облегчением выдыхаю. Он берет меня за ладонь и кладет на руль, сверху накрывая своей.
— Извини, Ника. Я об этом не подумал. Не бойся, — а потом вдруг порывисто прижимает к губам, — со мной ничего не бойся.
И я закрываю глаза…
Мы приезжаем в загородный поселок, проезжаем в самый конец. Крайний дом стоит практически в лесу, он огорожен высоким забором.
— Это моя дача, — говорит Тимур, — мы обязательно приедем с тобой сюда на выходные. Подожди в машине, я быстро.
Он в самом деле быстро возвращается со спортивной сумкой, бросает ее на заднее сиденье и садится за руль.
— Здесь нет охраны? — спрашиваю.
— Поселок охраняется, дом под сигнализацией. Это просто дача, здесь нечего брать, — кривит губы Тимур и мы отъезжаем. Едем молча, пока он не просит: — Дай воды, Ника.
Я поворачиваюсь, чтобы взять бутылку воды с заднего сиденья и у меня перехватывает дух — через неполностью закрытую молнию сумки я вижу пачки с долларами и понимаю, что Тим приезжал за деньгами. И эти деньги ему нужны, чтобы заплатить за меня Саркису.
Я едва сдержался, чтобы не расхерачить телефон о ближайшее дерево. Хорошо, Ника вернулась. Мы приехали к ней домой забрать вещи, я проверил, никого ли не было в квартире после меня, и спустился подождать к машине.
Позвонила Борисовна, а дальше я слушал и сжимал телефон так, что думал, он треснет. Доминика выходит замуж. Борисовна так торжественно сообщила об этом, будто я миллион выиграл. Хотя, наверное, да, я, блять, должен обкончаться от счастья. Вот только мне будто в грудь ногой задвинули. Больно, пздц как. Каждый раз я думаю, что отпустило, а не отпускает.
Как они могут отдать Доминику первому встречному? Как же хочется ее найти, поймать этого мудозвона, наизнанку вывернуть и так оставить. Поздравить, сука, с бракосочетанием. А что потом? Ничего. Я ей никто и останусь никем. Борисовна блеет, что у Доминики все хорошо, она пообещала привести своего мальчика и познакомить с Борисовной.
Пускай знакомится. Я хочу знать, кто он. Где работает, кем. Где живет, с кем. Я встречусь с ним только один раз, чтобы Доминика не знала, но он на всю жизнь запомнит и усвоит — обидит ее, украсит своим памятником городское кладбище.
Мы едем в поселок, в дом. Для всех у меня в лесу дача, и когда Талера достает город, он прячется там от людей. Дом в самом деле на отшибе, вокруг лес, так что все по легенде. В общем, так оно и есть, но прятаться от людей я предпочитаю на островах или возле океана. Когда опускаешься на морское дно, человеческое дно уже не кажется таким отвратным. А здесь я просто держу деньги.
Цокольный этаж — настоящий бункер, хер туда попадешь. Пароль от сейфа — день рождения Доминики. Беру сотку. Конечно, Саркис эти деньги не получит, это страховка на случай, если что-то пойдет не так. Но думаю, все получится.
Я пойду сам, не стану перекладывать на «расстрельную» команду, сегодня Талер солирует, а они остаются на подтанцовке. И клянусь, от такого привата у Саркиса и его дружков неслабо подгорит. В самом прямом смысле.
До вечера время вагон, и я везу Нику в за шмотками. Она подозрительно притихла, сидит, смотрит исподлобья на дорогу и молчит, с самого ресторана такая. Съезжаю на обочину и заглушаю двигатель. Поворачиваюсь к Веронике и за подбородок тяну к себе. Вот теперь хорошо, глаза в глаза.
— Ника, — уже напряглась, смотрит испуганно. Чтобы успокоить, провожу большим пальцем сначала по одной губе, потом по второй. Прижимаю.
Они как кровью налитые, потому такие яркие, ведь она их не красит. Сами по себе будто припухшие, магнитом тянут. Не могу удержаться, выше подтягиваю и целую. Сначала просто языком по губам прохожусь, а потом глубже толкаюсь. Вспоминаю как внизу ее ласкал, сразу от головы к члену откатывает, ширинка натягивается, чуть не лопается, ну какая же девочка мне досталась оху…нная…
Меня штормит, затягивает в поцелуй, а она не шелохнется. Отодвигаюсь, беру ее руки и закидываю себе за шею, а потом снова губы ртом ласкаю. И про другие думаю, они тоже у нее быстро кровью наливаются, и такие сладкие становятся, что я даже запах их слышу. В голове начинает шуметь, перед глазами все мутнеет.
Стону и подминаю ее под себя. А она упирается, сучка малая, я платье задираю и в бедро пальцами впиваюсь. Зубки сцепила и язык выталкивает, мне даже смешно делается. Играет со мной, маленькая совсем…
— Ника, — придавливаю к спинке и шепчу на ушко, обхватываю мочку губами и прохожусь языком, — я же тебя сейчас тут трахну прямо на трассе. Что ты делаешь?
Напрягается подо мной, и я понимаю, что это не игра. В грудь упираются ладони — кисти узкие, пальчики длинные. Хочу, чтобы она не упиралась в меня ими, а гладила. Или лучше себя, сминала свою ох…ительную грудь, сидя на мне. Теперь я точно знаю, как трахну ее вечером, снизу.
— Ника!
— Тимур, — поднимает на меня свои большие глаза, темные и блестящие. Черный шоколад. Или маслины. — Кто такая Доминика?
Я молчу и смотрю перед собой, уперевшись руками в руль. Мне нечего ответить. Я мог бы сказать, что это маленькая девочка, которую я впервые увидел на сцене актового зала детского дома. Которая смогла каким-то образом пробраться внутрь меня. И которая умудрилась придать моей жизни смысл, потому что я оказался ей нужен.
Девочка, которая писала мне письма и признавалась в любви. Я не верю в любовь, я слишком циничен, но Доминике нельзя было не верить. Мне запретили видеться с ней, но я мог приходить и смотреть, как она живет без меня — играет, бегает, смеется. Прятаться, чтобы она не видела, и смотреть.
Я мог рассказать, как несколько лет боролся за право опеки. Как хотел забрать ее из детдома, потому что видел, как она беззащитна и неприспособлена для детдомовской жизни. И что мне ее так и не отдали.
Я много чего мог бы рассказать громко и пафосно, если бы не было того дня, когда я возненавидел себя. Когда поклялся, что больше не подойду к этой девочке ближе чем на несколько метров. Дня, после которого я долго не мог отмыться, потому что чувствовал себя грязным извращенцем с потными руками.
Ей еще не было пятнадцати. Я приехал в детдом к Борисовне, привез одежду, которую купил детям — всю из бутиков, потому что Борисовна запретила одевать одну Доминику. А мне хотелось, чтобы моя девочка была самой красивой.
Мелкий дождь сменился ливнем. Когда я вышел из дверей, увидел Доминику с подружками, они бежали к крыльцу совсем вымокшие. Я встал за колонной, чтобы она меня не увидела, и смотрел. До сих пор мне мерзко от самого себя, я не должен был там стоять и пускать слюни, но я стоял, до крови впившись ногтями в ладони.
Она была в простом летнем платье, платье намокло, прилипло к телу, по длинным волосам стекала вода. Доминика смеялась и переговаривалась с девочками, а я стоял, будто меня гвоздями прибили, и понимал, как это правильно, что мне не отдали Доминику.
Потому что она больше не была той маленькой девочкой, которую я знал. Я должен был уйти, не смотреть, но поделать с собой ничего не мог. И от этого было еще омерзительнее.
Она была все еще по-детски угловатой, с длинными ногами и тонкими руками. И сама тоненькая, талия наверняка уместилась бы у меня в ладонях. Но платье, ставшее прозрачным от дождя, показывало, как меняется Доминика. И когда я представил, что мои пальцы смыкаются на ее талии, внутри забили настоящие гейзеры.
Впервые в жизни я благодарил всех, кто пресек мои попытки и завернул документы об опеке. Потому что я — долбаный извращенец. Я проклинал себя последними словами, но так и не тронулся с места. Девочки скрылись в здании, а я пошел к машине и стоял под дождем, пока одежда не промокла насквозь.
С тех пор я запретил себе думать о ней. Я хотел, чтобы она осталась в моей памяти маленькой девочкой, которая встала с инвалидной коляски, потому что я ее об этом попросил. Которая писала мне письма и хранила подаренную мною игрушку. Остальное меня пугало.
Я больше не приезжал и не следил за ней, не хотел видеть, как она превращается во взрослую девушку. Я боялся себя. Потому что не был готов, что моя маленькая Доминика вырастет. Потому что лучше сдохнуть, чем ее захотеть. Всего этого я не мог рассказать девочке, которая сидела рядом, чтобы меня не стошнило от самого себя.
Поворачиваюсь, смотрю на Нику. И до меня медленно доходит, почему меня так тянет к этой сладкой девочке. У них одинаковое телосложение, цвет волос, похожие имена. Даже платье у Ники похоже на то, что меня чуть с ума не свело тогда.
— Доминика? — она почему-то вздрагивает и смотрит так удивленно, что даже рот приоткрывает. Наверное, я слишком надолго ударился в воспоминания. — А почему ты спрашиваешь о ней?
— Ты назвал меня во сне Доминикой, — отвечает не сразу, будто спохватывается. А я смотрю пристально в глаза.
Вообще-то, я не разговорчив, тем более во сне. Хотя с появлением в моей жизни Ники уже ни за что не готов поручиться, кроме того, что трахаться теперь хочется вдвое чаще. Если не втрое.
— Хорошо, — киваю медленно, — я скажу. Доминика — она как и я, детдомовская. Я ей помогаю.
— И все? — тянет разочарованно, а потом поднимает глаза и спрашивает шепотом: — Это просто девочка, Тим, или ты ее любишь?
— Я никого не люблю, — говорю, не глядя, и завожу двигатель. Машина мягко трогается с места, а я кладу Нике руку на коленку и глажу шелковую ножку.
— Она не моя девочка, Ника, если ты об этом. Сейчас ты моя девочка. И больше мы об этом не говорим.
Сижу в машине и поглядываю на часы. Пздц, как медленно тянется время. Чтобы отвлечься, вспоминаю Нику в бутике. Все, что она надевала, мне нравилось, я сам отбирал ей одежду. И если бы я не решил, что секс у нас будет после того, как все закончится, и Ника обязательно будет сверху, я бы трахнул ее прямо в примерочной.
Все, без двух минут, пора.
Вхожу в «Летучий голландец» ровно в одиннадцать. Взгляд натыкается на худощавую фигуру за барной стойкой, и я сквозь зубы матерюсь. Демьян. Ну когда ж ты, сука, на пенсию выйдешь?
Подхожу, сажусь рядом. Времени совсем мало.
— Тимур? — почему у него мое имя все время звучит как ругательство? — Так и знал, что без тебя не обойдется!
— Выйдем, поговорим, — киваю в сторону выхода. Идем.
Веду в службное помещение и молюсь, чтобы нас не увидели.
— Ну чего тебе? — спрашивает.
— Ничего, извини, — два резких движения рук, и он мягко оседает по стене на пол.
Оттаскиваю в угол и бегу к кабинету Саркиса. Черт, три минуты потерял. Достаю из кармана пузырек с хлороформом, кляп из марли, смачиваю и прячу обратно в карман.
Дергаю ручку кабинета, Саркис сидит за столом, обложившись бумагами. Подавляю вспышку гнева — голова должна работать четко и бесстрастно.
— Деньги привез? — поднимает голову. Выражение лица такое, что хочется въе…ть с ноги. Но я ж, блять, бесстрастный.
— Привез. В машине. Зови своих друзей.
— Деньги давай и пи…дуй.
— Дружков зови, Саркис, — делаю вид, что слегка нервничаю. Он лыбится. Но звонит. Я как бы невзначай обхожу стол, картину на стене разглядываю. Руки в карманах. Нах…й она мне впала, эта картина, но смотрю. И как только Саркис нажимает отбой, хватаю его со спины, делаю подсечку и плотно закрываю нос и рот кляпом.
Дыши, сука. Можно было вырубить его по-другому, но мне не нужны следы на теле. Он обмякает и сползает на стол, а я встаю за дверью. Слышатся шаги, голоса — Тигран и Карим, тут можно не сдерживаться.
Они входят в кабинет, дверь закрывается, я молча достаю одного ногой, второго сношу ударом в челюсть. Добивать их нельзя, просто немного отрываюсь за Нику. В верхнем ящике стола нахожу наручники — мне сегодня везет.
На то, чтобы надеть на них наручники и пристегнуть к радиатору, уходит еще несколько минут. Из коридора уже несет дымом, а мне еще нужно найти Нарика.
Нарик находится сам, звонит на мобильный.
— Иди к Саркису в кабинет, — отвечаю на вызов, — я тут тебя жду.
С обдолбанным Нариком управляюсь еще быстрее. Окидываю взглядом помещение. Саркис, Нарик и два пристегнутых ублюдка — просто подарочная картинка разборок для полиции. Я бы на их месте впечатлился и дальше не копал. Особенно, зная, что на всех четверых при желании можно нарыть на несколько пожизненных.
Выхожу в коридор, закрываю дверь на ключ и прячу ключ в карман. Вокруг все затянуто дымом — Шерхан обещал мне «дымовую завесу», надо же, оказывается это было сказано буквально. А я считал аллегорией. Он вообще эстет, Шерхан.
Из-за угла выбегают охранники Саркиса, держу в руках по пачке долларов. Встречаемся глазами.
— Все уже, — говорю, — выводите людей. Видите, пожар?
Всовываю им деньги, молча кивают и исчезают в зале. Было б уместно, на работу попросились бы. Если попросятся, возьму, парни толковые. А что хозяин у них гнидой был, не их в том вина.
Блять, Демьян! Бегу в пособку, там уже полно дыма. Зажмуриваюсь, не дышу, наощупь нахожу привалившееся к стене тело, взваливаю на плечо. Срочно на улицу. Глаза режет, воздуха не хватает, но я бегу, сцепив зубы. Главное, не дышать, нельзя, угорим нахер оба.
Вываливаемся через черный ход, перед клубом уже толпа людей, из окон полыхает. Надеюсь, вывели всех, Шерхан не любит бесполезные жертвы.
Глотаю воздух, гортань уже режет, оглядываюсь. Осторожно опускаю Демьяна на асфальт и сам встаю рядом на колени, поддерживая его за голову.
Одной рукой вызываю неотложку, говорю адрес. Там уже знают, говорят, машины выехали, это хорошо. Кладу голову Демьяна себе на колени. На асфальте сидеть пздц как неудобно, но я не могу его бросить.
Он приходит в себя, фыркает и отплевывается.
— Машина скоро будет, — говорю, — сейчас поедешь в больничку отлеживаться.
— Что ты возишься со мной, Тимур? — сипит. — Бросай, дождусь без тебя неотложку.
— Сам виноват, не хер было лезть куда не надо, — отвечаю невозмутимо, — а теперь терпи, коль в папики записался.
Тихо ржет. И я вместе с ним. Подходят двое. Выглядят как завсегдатаи клуба, но я узнаю парней Шерхана. Один присаживается рядом.
— Тимур Демьянович, вы лучше идите, мы присмотрим за Демьяном Сергеевичем.
— Хорошо, — передаю одному из них Демьяна и встаю, отряхивая джинсы.
Все правильно, я Тимур Демьянович с тех пор, как молодой ППС-ник[3] Демьян Морозов увидел меня, сидящего под забором детского дома. Так кто же он для меня, оперуполномоченный капитан Морозов? Папик, кто ж еще.
Демьян шевелит рукой типа он мне помахал, и я иду к машине.
Сижу в своем «Майбахе», ловлю отходняки. Сам не звоню, жду. Если бы я снимался в дешевом сериале, то привалился бы к капоту, закурил, посмотрел по сторонам и прохрипел в трубку: «Шеф, я это сделал!»
Но я не в кино, и я не курю. Поэтому сижу на водительском сиденье, положив локти на руль, и просто жду.
Он звонит сам.
— Тимур, ты в порядке? Мои ребята сказали, ты в спасатели записался.
В голосе насмешка, но я так устал, что мне пох…й.
— Просто не хотелось, чтобы пострадали люди.
— Ладно. Товар оставь себе, остальное как договаривались.
Он собирается отбиться, и я окликаю:
— Шерхан!
— Да? — звучит настороженно, поэтому тороплюсь:
— У меня просьба. Личная. Демьян Морозов.
— Это тот мент, что вечно под ногами путается? — недовольно морщится. Продолжаю уклончиво:
— Можно ему должность какую-то, чтобы ему майора дали? Тогда и под ногами путаться не будет, опер же…
— И чем он тебе так дорог?.. Постой, ты ведь Демьянович, да?
— Демьянович. И это… личное.
— Я подумаю, что можно сделать, — и отключается. А я облегченно выдыхаю. Если Шерхан сказал, что подумает, это значит в самое ближайшее время Демьян получит теплое место в кабинете, и у меня не будет болеть голова за его задницу.
Прикидываю, кому можно толкнуть стволы. Хороший бизнес, но скользкий, пусть Шерхан сам об него зубы ломает. Завожу двигатель и выруливаю на проспект. Здание все еще полыхает, пожарные суетятся, а я хочу снять пропитавшуюся дымом одежду, смыть с себя запах гари и еще хочу Нику.
Резко притормаживаю и сворачиваю к супермаркету. Девочки любят конфеты, по крайней мере, я так всегда считал. Опускаю руку в карман и нащупываю ключ от кабинета Саркиса. Больше никто не посмеет пускать слюни на мою девочку.
Выбрасываю ключ в ближайший контейнер для мусора, покупаю несколько разных красивых коробочек с конфетами и гоню «Майбах» по ночному городу.
Въезжаю во двор, поднимаю глаза, и сердце возбужденно стучит по ребрам. Ника сидит на подоконнике и смотрит на меня из окна спальни. Через стекло вижу, как она радостно вскидывается, и в груди становится горячо. Ох…ительные ощущения, так и подсесть недолго.
Вхожу в спальню и застываю — Ника бросается ко мне, прижимается, гладит плечи, тычется в шею, и там становится влажно. Осторожно отвожу ее руки за спину и вглядываюсь в лицо. Глаза блестят от слез, ресницы дрожат. Какая мразь ее обидела? Разорву нах…й. Но ее стараюсь не пугать.
— Почему ты плачешь, Ника?
— Я смотрела новости, там «Голландец» горит. Тимур, это… это же ты, да? Я знаю, ты Саркису деньги возил.
Хмурюсь. Правду говорить нельзя, но о том, что тех ублюдков больше нет, она знать должна.
— Проводку замкнуло, начался пожар. У Саркиса заклинило дверь в кабинет, там он был и его дружки. Ты можешь больше не бояться их, Вероника.
Шею обвивают тонкие руки, и она целует меня куда попало.
— Спасибо! Ты самый лучший, Тим!
Замираю, сглатывая. Руки развел в сторону и стою как памятник. Если меня так каждый день встречать будут, все клубы города сожгу к херам. Ловлю за подбородок и толкаюсь языком — она уже нормально меня завела.
— Хочешь отблагодарить — благодари, ты знаешь как, Ника…
Мы целуемся с Тимуром, пока у меня от цветных точек не начинает рябить в глазах. Я так боялась, что его убьют, что когда увидела, не смогла удержаться и кинулась на шею. Тим не оттолкнул, наоборот, мне показалось, он рад, что я его так встречаю.
— Я в душ, Ника, от меня как от истопника несет, — он говорит в губы и продолжает целовать, а мне нравится запах дыма. — Идешь со мной?
Странно, что спрашивает. Но я уже была в душе, поэтому качаю головой. Тим уходит, а я бросаюсь к пакетам, которые он привез днем.
Перебираю комплекты белья, сорочки — нет, не то. Слышно, как в душе перестает течь вода, и я быстро стягиваю с себя одежду.
Сажусь на кровати, подвернув колени, перебрасываю волосы на грудь. Они красиво струятся, кончики свешиваются с сосков бахромой. Тиму нравятся мои волосы, я это знаю, поэтому пусть сегодня они побудут моим бельем.
Он выходит из ванной, и сердце делает кульбит. Он невозможно красивый, и я так люблю его, что чуть не говорю это вслух, но вовремя прикусываю язык. Смотрю на Тимура в упор, вижу, как тяжелеет его взгляд, а сама с удовольствием рассматриваю совершенное мужское тело.
Тим опускается на кровать напротив меня и смотрит. От его взгляда кожа будто наэлектризовывается, наливается болезненной чувствительностью. Кончики волос, закрывающие соски, вдруг становятся жесткими, и мне хочется тереться об них. Я даже прогибаюсь в спине, чтобы лучше их чувствовать.
Соски твердеют, между ног будто плеснули кипятком. Я смотрю на Тимура, он протягивает руку, отводит мои волосы за плечо и смотрит. Я знаю, что ему нравится моя грудь. Вспоминаю, как он засасывал соски, как теребил их языком, как облизывал ареолы, и поджимаю ноги.
Тимур ведет руку вниз и останавливает на груди. Мы смотрим оба и дышим, глубоко втягивая воздух. Он подносит раскрытую ладонь и водит, едва касаясь соска, а я постанываю и подаюсь навстречу. Ладонь у Тима сухая, теплая и чуть шершавая.
В промежности горячо и мокро, я покусываю губы и начинаю тереться соском о его руку, но он дразнит, уводя ладонь, и я снова стону. И тогда Тимур смачивает ладонь слюной и снова подносит к груди.
Трусь о влажную ладонь возбужденной горошиной, и каждое движение отдается между ног сладким томлением. Там разгорается настоящий пожар, я будто погружаюсь во что-то глубокое и вязкое, в глазах темнеет. Хочу получить в себя член Тимура, и когда представляю это, издаю глухой стон.
Колени дрожат, я сажусь так, чтобы коснуться разгоряченной плотью хотя бы своих ступней, а сама не могу отвести глаз от члена Тима. Он мне очень нравится, потрясающе красивый, с большой гладкой головкой, и я сама тянусь к нему рукой.
Облизываю ладонь и вожу по кончику головки, размазывая влагу, и теперь уже стонет Тимур. Ложится на спину, продолжая смотреть в глаза, подтягивает меня за бедра и приподнимает над собой.
Одной рукой держит меня, второй водит по стволу члена, а потом зажимает его у основания. Говорит хрипло и отрывисто:
— Садись на него, Ника.
И я медленно опускаюсь.
Подо мной большая головка, она давит снизу, и я пытаюсь отодвинуться. Но Тим не пускает, тянет обратно, насаживая на себя. Дергаюсь снова — горячо. Мне кажется, его член стал еще больше, и я не понимаю, как он во мне помещался.
Опять пячусь, и тогда Тим раздвигает членом складки и находит клитор. Я со стоном ерзаю по шелковистой влажности, ощущения сводят с ума. Его обнаженная плоть упругая и горячая, и я теку, теку прямо на возбуждающий меня член.
Никогда не думала, что я настолько чувствительна. Дрожь идет изнутри, начинаю двигаться быстрее, но Тимур тормозит, крепко фиксирует, и я продолжаю стонать, выгибаясь.
— Поласкай себе соски, Ника, — слышу сиплое и послушно кладу руки на грудь.
Поглаживаю, зажимаю пальцами возбужденные вершинки, потираю их ладонями. Смотрю на Тима, его глаза горят, жадно съедают меня, а от меня уже ничего не осталось кроме чувствительной скользкой плоти.
Тугая спираль скручивает низ живота. Внутри запускаются тысячи крохотных маятников, они мерно раскачиваются, и я подстраиваюсь под их колебания.
— Смотри, — отрывисто выдыхает Тим и показывает мне глазами туда, где его член собирает соки с мокрых складок.
Теперь Тимур держит меня на весу обеими руками, а его член скользит по промежности. Головка раздвигает верхние губы, задевает клитор, выходит наружу и снова ныряет обратно. Мы вместе смотрим, Тим шумно сглатывает, а я не перестаю стонать.
Когда он насаживает меня на член, мы оба шипим. Изнутри распирает, я выпрямляю колени и хочу подняться, но Тим тянет за бедра вниз и вдавливается твердым стволом, пока его пах не упирается мне в промежность.
— Такая тугая, такая ох…енная, — шепчет Тимур, отпуская бедра и накрывая ладонями мои ладони, — давай, детка, трахни меня сама.
Он смотрит в глаза, но кажется, будто меня считывает. Как и я его. Сокращаю стенки, сжимая член, и начинаю двигаться. Движение бедрами — пальцы обводят ареолы, соски топорщатся, ожидая своей очереди.
Двигаюсь быстрее, резче. Тим дышит рвано, глаза сверкают двумя сгустками пламени, в которых мы оба горим.
— Кончи на мне, Ника, сладкая моя, давай, — он врывается мне в рот большим пальцем, а потом подносит его к паху.
Движение бедер вперед, и я касаюсь влажного пальца набухшими складками. Еще движение — клитором. Вскрикиваю от пронзившего ощущения и двигаюсь по большей амплитуде, стараясь насадиться на палец. Тим никак не помогает, просто держит руку.
В глазах темнеет, гулко бухает сердце, я трахаюсь сама о член и о палец Тима. Он тоже стонет при каждом моем движении, а потом вдруг впивается в бедра. Приподнимается, отбрасывает мои руки и ловит губами грудь.
Теребит языком сосок, и я уже не сдерживаюсь. Кричу, хватаюсь за Тимура, двигаюсь исступленно. Все мое естество мечется между тремя источниками наслаждения, выцепляя нити удовольствия и связывая их воедино.
— Кончи, Ника, давай, маленькая, — Тим засасывает сосок, начинает двигать пальцем, спираль в животе сжимается и выстреливает, а я корчусь и извиваюсь, спазмами сокращаясь на члене Тима и выкрикивая его имя.
Его взгляд мутнеет, он рывком дергает меня на себя и закрывает рот своим. Держит за ягодицы, чуть приподняв, и ударяется в них пахом.
Меня бьет током, но пошевелиться не могу — Тимур вколачивается в меня с остервенением, снизу членом, вверху языком. И когда он внутри напрягается и извергается семенем, я обессиленно замираю.
Тимур с каждым спазмом громко и хрипло стонет, а я прижимаюсь губами к его виску, счастливая, и мне кажется, даже пусть совсем немного, но любимая.
— Ника, — хрипит Тим, — я тебя… я тебя…
С трепетом замираю, неужели он сейчас скажет?..
— … убью, — выдыхает, продолжая сокращаться и вдавливаться в меня все еще твердым членом. И я закрываю глаза.
— Убью тебя… убью… — повторяю, пока мышцы внизу живота дергаются, сам я еще в ней, еще твердый, и из меня в нее толчками выплескивается сперма.
Дышу будто после марш-броска и чувствую, как шелковые губы собирают пот с моего лба. Хватаю Нику за затылок и смотрю в глаза.
— Если узнаю, что ты не просто так появилась, убью…
Она смотрит на меня, взгляд расфокусированный, с поволокой. Мы дышим друг в друга, а потом она просто кивает.
— Хорошо.
Хорошо, блять. У меня уже под кожей места живого нет, везде она, везде ее запах, голос, взгляд. Заползла и растворилась, а я теперь как нарик конченный. В глубине души даже шевелится что-то похожее на раскаяние за то, с каким презрением я всегда относился к наркоманам. А ведь я теперь не лучше.
С первого раза подсел, как на складе ее поимел. Каждый оргазм как доза, и меня заранее ломает, стоит подумать, что я по какой-то причине вдруг ее не получу.
Осознание зависимости пугает. Потому и вглядываюсь в замутненные негой глаза — ей ведь тоже хорошо, моей сладкой девочке. Я у нее первый везде, тут без вариантов, один минет все показал. Так почему у меня чувство, будто я загоняю себя в тупик?
Чувствую несмелое касание пальчиков на лице — от виска вниз по скуле к подбородку. Ловлю их губами, и Ника гладит меня уже смелее. Затылок, шея, снова затылок. Запускает пальцы в волосы и массирует ноготками, а я снова ищу ее губы.
— Таблетку завтра не забудь выпить, — шепчу и снова целую.
Просто целую, без похоти, не потому что возбужден — наоборот, я сыт и при этом не выхолощен. Это очередное открытие — мне впервые хочется просто поцеловать девушку. Не трахнуть ее рот языком, а неторопливо проникать между приоткрытых губ. Проводить по ним кончиком языка, прижиматься губами, а потом сплетаться языками в медленном, неритмичном темпе.
Вот бы так потрахаться — тоже медленно, дразня ее и оттягивая оргазм. Оба оргазма, и ее, и свой. Тело прошивает спазм, член снова твердеет, и я сильнее вжимаюсь в Нику.
Я все еще в ней, мы лежим на боку, ее нога закинута мне на бедро. Она гладит мне плечи, шею, грудь — ей нравится мое тело, я вижу. И меня от этого прет.
Я глажу шелковые волосы, бархатную кожу от затылка по позвоночнику вниз, и в моих движениях чувствуется лишь ленивая расслабленность. Ох…еть, разве это возможно — просто лежать с женщиной, а не трахаться? Просто поглаживать ей спину и целоваться с ней?
Для меня нет, невозможно. Потому что Ника не абстрактная женщина, она моя девочка, и если бы я умел, я бы ей это сказал. Но я не умею, а учиться уже, наверное, поздно, поэтому я снова вторгаюсь в ее рот языком. Вкусная моя, никак не напробуюсь…
Она совсем сонная, почти не отвечает, и я целую ее еще раз, а потом укладываю себе на грудь. Она все равно потом зароется под меня и будет сопеть мне в солнечное сплетение или подмышку. Хотелось бы дождаться и посмотреть, как и когда она туда сползает, но у меня глаза тоже закрываются.
Ничего, я как-нибудь ее обязательно подловлю. Сцепляю руки в замок, замыкая вокруг Ники кольцо. Она уже спит, ее приоткрытый рот как раз напротив моего соска. Ага, хер я так засну.
Подтягиваю ее выше и перекладываю голову на плечо. Вот так хорошо.
— Спи, моя маленькая, — целую волосы и прижимаюсь щекой к макушке. Я сейчас чувствую себя странно целым, как будто меня заново собрали и откалибровали.
События вечера уже кажутся далекими и забытыми, будто ничего и не было. Вспоминаю, как Ника приревновала меня к Доминике и снова целую шелковистые волосы. Она так забавно это делала, трогательно и обиженно.
Когда Кристина меня ревновала, она превращалась в фурию. Иногда даже в кайф было ее позлить, но больше всего нравилось, с каким остервенением она отдавалась мне, когда я давал понять, что они не особо нужны обе.
Ника во сне всхлипнула, и я дернулся. Нашел о ком думать. Обнял ее крепче и немного покачал, успокаивая, как детей качают. Больше не буду, маленькая, не буду к нам в постель всяких б. дей тащить.
Она притихла, снова ткнувшись в меня носом, и я уставился в потолок. Я сказал, что убью ее, и это правда. Если узнаю, что с ее помощью кто-то попытался подобраться ко мне поближе, потому что у нее получилось. Не просто ближе, а в самое нутро, ничего при это не делая, я сам все за нее делаю. И это наводит на определенные мысли.
До момента ее бегства из клуба все правда, я проверил, там не подкопаешься. Но почему она села именно в мой «Майбах»? Нашла, блять, троллейбус. Конечно, я ей и на секунду не поверил, все эти «ты мне сразу понравился, потому что ты такой красивый» для лохов.
Возможно, она не знала, на какой именно машине я приехал, и услышала об этом в клубе, допускаю. Но то, что она знала МЕНЯ, это не обсуждается.
За эти три месяца я к Саркису точно несколько раз в ресторан заезжал, не помню только, днем или вечером. Ника же в дневную смену работала, вот там разве что могли быть нестыковки. Впрочем, не могу сказать, что мечтал о такой славе, но в городе Тим Талер личность довольно известная, так что…
Так что я сказал правду, если ее подослали, я ее убью. Сам, собственноручно. Потому что не представляю, что она будет вот так лежать под другим мужиком, кончать под ним. Или на нем.
Снова твердею, тихо стону и толкаюсь в Нику. Один раз, второй, третий. Я что, завелся, представив, как она кончает под другим? Я что, е…анулся?
Но члену внутри пох…й, от чего я завелся, он уже полностью готов, и я, подняв ногу Ники, двигаюсь. Ника начинает просыпаться, наверное, ей не нравится, потому что она пытается отодвинуться.
Дергаю за бедра, всаживаясь по самые яйца — они хлопают Нику по попке — и ускоряюсь. Хочу кончить быстро и по возможности не разбудить девушку. Не разбудить не получается, когда я кончаю, кусаю ее в плечо, и она испуганно вскрикивает. Темные глаза смотрят на меня с недоумением.
— Тим? Что ты делаешь?
— Засадил тебе, сладкая, спи. Завтра всю вылижу.
Послушно мостится обратно. Я уже сам почти сплю, а в голове назойливо вертится несмелое:
«Пожалуйста, пусть она просто так села в мою машину. Пожалуйста…»
Потому что, пробираясь ко мне в душу, в моих глубинах Вероника уже давно добралась до подвалов.
Когда я просыпаюсь, солнце вовсю заливает спальню, смотрю на часы — одиннадцать. Ничего себе! Тимура рядом нет, в ванной не бежит вода, значит, он ушел, пока я спала. Ушел, а я даже не слышала.
Поворачиваю голову и вижу на кровати на месте Тимура объемный бумажный пакет. Заглядываю и изумленно хлопаю глазами — конфеты! В небольших коробочках, самые разные — и в кокосовой стружке, и в шоколадной крошке, и с черносливом, и даже крошечные безе, политые шоколадом.
Выстраиваю коробки на тумбочке возле кровати, сама обнимаю подушку Тима и падаю на спину. Между ног чувствую его следы — высохшая слюна и сперма. Вспоминаю, как ярко кончала на его члене, и низ живота наливается горячей тяжестью.
— Тим, — шепчу, прижимая к себе подушку, — я так тебя люблю, Тим…
Когда я вчера увидела в новостях, как горит клуб Саркиса, сразу поняла, что это Тимур. Было очень страшно, как никогда в жизни, воображение рисовало Тимура раненого, обгоревшего и задыхающегося от угарного газа.
Пока сидела на подоконнике и ждала его, казалось, время вообще не двигается, остановилось на одной метке, и застыло намертво. Увидела, как «Майбах» заезжает во двор, и чуть сознание не потеряла, стало еще страшнее. Вдруг показалось, что это не Тимур за рулем, и я навстречу побежала.
А тут он вошел, пропахший гарью, я не удержалась, бросилась ему на шею. Знала, что нельзя. Знала, что выдаю себя с головой, но в тот момент мне было все равно. Пусть бы узнал меня, пусть бы ругался и прогнал, только чтобы живой.
Он не прогнал, он посадил меня на себя сверху. Вспоминаю, как извивалась на его члене, как терлась клитором о его палец, как ласкала свою грудь, и в промежности пронзительно ноет. Переплетаю ноги и поджимаю пальцы, стараясь унять томление.
Целую подушку, пахнущую Тимуром, и тут звонит телефон. Сердце замирает, потом подпрыгивает, а потом радостно стучит. Тим! Он сам вбил себе в контакты мой номер, а у меня сохранил свой. И подписал: «Тимур Талеров».
Так и отвечаю, лежа на спине в обнимку с его подушкой. Включаю камеру и вытягиваю руку, чтобы меня было лучше видно. Его камера отключена.
— Тим, ты где? Я тебя не вижу.
По дыханию слышу, что колеблется, а потом на экране появляется сначала стена, потом Тимур, такой строгий и серьезный, что хочется зажмуриться. Но я просто улыбаюсь.
— Ты уже проснулась, Вероника? — он сидит за столом, откинувшись на спинку большого кожаного кресла.
— Да, только что, — облизываю губы и снова улыбаюсь. Я просто очень рада его видеть. — Почему ты ушел и меня не разбудил, Тим?
— Ты так крепко спала, я старался шуметь и громыхать, специально стул уронил, но ты не проснулась, — он приподнимает уголок губ, и я понимаю, что это шутка. — Ты даже ночью не проснулась, когда я тебя трахал. Помнишь это, Ника?
— Помню, — говорю негромко и провожу рукой по подушке, как будто это его спина, и Тимур понимает.
— Перестань, сладкая, а то я сейчас приеду.
— Приезжай… — «Я люблю тебя…» — Я хочу тебя, Тим…
Он стискивает челюсть и глухо стонет.
— Не могу, детка, у меня совещание через десять минут. В обед приеду, трахну тебя сзади, хочешь?
— Хочу.
— Только ты дождись, не ласкай себя. Или ты?..
— Нет, — качаю головой из стороны в сторону, а потом добавляю одними губами: — Сегодня нет… Не хочу так, хочу с тобой внутри.
— Ты что творишь, Ника? — он берет телефон и направляет экран вниз. Я вижу внушительный бугор на штанах под ремнем, и мне хочется его расстегнуть.
— Давай я приеду, Тим! Ты обещал научить меня делать минет, — шепчу, вдавливая подушку в живот.
— Вот сучка малая, — хмыкает, — теперь держись. Тебе пздц.
— У тебя совещание! — напоминаю, и мы оба с сожалением смотрим на часы на экранах.
— Мне пора, — он протягивает руку, чтобы отключить связь, и я поспешно проговариваю:
— Спасибо за конфеты, Тимур.
Он кивает, а потом как вспоминает:
— Не забудь выпить вторую таблетку, Ника. У тебя в телефоне напоминалка стоит.
— Я помню.
Конечно, я все помню. Тим снова кивает и отключается, а я достаю из сумочки таблетки.
Первую я держала под языком, пока Тимур не отвлекся на повороте, выплюнула в руку и зажала между пальцами. Потом в окно выбросила на парковке. А вторую сейчас просто спущу в унитаз. Я не за этим пришла, Талер, откуда-то я знаю, что у меня не так много времени, и что все скоро закончится. Так что я не имею права рисковать.
Выхожу из душа и не перестаю улыбаться, меня переполняют эмоции — я живу у Тимура в доме, мы спим в одной постели. Он звонит мне, чтобы спросить, проснулась я или нет, и ему это действительно интересно.
Не потому, что чувствует ответственность за маленькую девочку Доминику. Не потому, что обещал или должен. А просто потому, что соскучился, пусть он не говорит, я это знаю. И быть Вероникой мне нравится гораздо больше, чем Доминикой.
Чувствую, что проголодалась, бегу в душ, и уже через несколько минут спускаюсь вниз, в кухню. Тимур привык завтракать и ужинать в столовой, а мне больше нравится кухня, и когда его нет, я не заморачиваюсь.
Там обитает мега-крутой повар Робби. На самом деле Робби зовут Робертом, но здесь его все называют Робби, хоть ему под пятьдесят. Он высокий, худощавый и очень-очень разговорчивый. Каждый раз глядя на меня Робби картинно ужасается, хватается за сердце и этим меня постоянно смешит.
Он считает меня ужасно худой и ужасно хочет хоть немного откормить. Я даже слышала, как он однажды отчитал Тимура, что тот держит меня в «черном теле». Я не поняла, что это значит, пока не погуглила. Это значит, что меня здесь плохо кормят, плохо одевают и в принципе сурово со мной обращаются.
— Отъе. ись, Робби, — отмахнулся от него Тим, — она мне такая нравится. Если Ника голодна, она сама придет и поест, я не стану ее кормить насильно.
На ходу собирая влажные волосы в хвост, прыгаю по ступенькам и натыкаюсь на незнакомого мужчину. По виду ровесник Тимура, я его раньше не видела, но дело не в этом, а в его взгляде. Колючем. Оценивающем. Холодном. И еще в том, как он на меня смотрит.
У него очень светлые волосы, белесые ресницы и брови, так что кажется, будто их вообще нет. Глаза тоже светлые, как стальные. Поэтому и ощущения от его взгляда как от выстрела.
— Доброе утро, — бормочу на всякий случай и пытаюсь проскочить мимо, но он преграждает мне путь.
— Куда? — спрашивает и бесцеремонно оттесняет обратно к лестнице. — Вы Ника? Разве Тимур Демьянович разрешил вам выходить?
Мне ужасно не нравится выражение его глаз, и я вскидываюсь:
— А разве я пленница?
Выходит достаточно резко, зато результативно. Мужчина делает шаг в сторону, я сворачиваю в коридор, ведущий к кухне, но настроение уже испорчено. Его не может поднять даже Робби, соорудивший для меня просто феерический сэндвич с курицей и ананасом.
— Робби, а кто это такой в костюме? — спрашиваю, запивая сэндвич кофе. — Я его раньше не видела.
— Это Андрей. Самурай, — почему-то вполголоса отвечает Робби, и я поневоле тоже понижаю голос.
— Самурай? Это фамилия или кличка?
— Нет, прозвище такое. Он Сотников.
— А почему Самурай?
— А х…й его знает, он главный над охранкой шефа.
Шеф у нас Тимур, значит, Самурай — начальник охраны Талера? А что если я в самом деле пленница? Я вообще могу выходить из дома? Допиваю кофе и возвращаюсь в спальню.
Перебираю вещи, купленные для меня Тимом, натягиваю джинсы и топ, сверху короткий жакет. Между топом и поясом джинс довольно широкая полоска обнаженного тела, где-то с ладонь. Тимур так смотрел при примерке, что я думала, он трахнет меня прямо там, в кабинке.
Но нет, только глаза прищуривал, и я видела, как зрачки расширяются, заполняя радужку. А сам даже не прикоснулся, хоть я пусть и неуклюже, но пыталась его завести.
Перекладываю кошелек, телефон и ключи от квартиры в новую сумку, и спускаюсь по лестнице в холл. Он появляется из ниоткуда и загораживает проход. На этот раз молча.
Обхожу его и упрямо иду к выходу, Самурай догоняет и больно дергает за запястье.
— Я неясно сказал?
Не отвечаю, выдергиваю руку, поворачиваюсь спиной и достаю телефон. Тим сбрасывает звонок, и я вспоминаю, что у него совещание. Тут же приходит сообщение: «Ника, что-то срочное?»
Отвечаю: «Тимур, мне нельзя выходить из дома?»
«Куда ты хочешь пойти?»
«Просто ответь, я пленница?»
Пауза. Минута. Две.
«Нет». И тут же следом: «Но я не хотел бы, чтобы ты ходила без охраны».
«Ты сказал, теперь я могу не бояться. Ты сказал просто так?»
«Можешь… Блять, Ника!»
«Тогда скажи, чтобы меня выпустили».
Он не отвечает, а потом звонит телефон у светлоглазого Самурая.
— Хорошо, Талер, я понял, — отвечает тот, выслушав Тимура. Мне не слышно, что говорит Тим, я просто слышу его голос. Самурай поднимает глаза, но на меня не смотрит, скользит мимо.
— Иди.
Ничего не отвечаю, иду и чувствую, как колючий взгляд высверливает в спине дыры. Меня беспрепятственно выпускают через ворота, но я замечаю, как следом выкатывается внедорожник. Или сам Сотников, или кто-то из его подчиненных.
Не обращаю внимания, наверняка это распоряжение Тимура. Я помню, где офис Талера, до него несколько остановок, но я иду пешком. По пути сворачиваю в «Макдональдс» и покупаю мороженое.
Достаю телефон и надолго залипаю, представляя, как парни томятся во внедорожнике. Всплывает окно с мессенджем:
«Ты где?»
«В «Макональдсе», ем мороженое. Хочешь?»
«Нет. Куда потом?»
«Не знаю. Гулять».
Высиживаю положенное время, кладу телефон в сумку и иду к офису Тимура.
Я прохожу холл, иду мимо ресепшена, вхожу в лифт, и только перед входом в офис Талера на миг охватывает паника. Что, если меня узнает охрана? Или секретарь? Прошло два года, можно ли узнать во мне ту зареванную девчонку в худи большем на два размера и с натянутым по самые глаза капюшоном?
Но охранники равнодушно скользят взглядами, связываются с боссом и меня пропускают. Секретарь у Тима тоже другая, строгая, в очках, старше меня точно. Пропускает в кабинет, при этом оценивающе осматривает с головы до ног.
Все равно. Вхожу в кабинет и замираю. Кабинет очень большой, Тим сидит за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрит с ожиданием. Как жаль, что он не умеет улыбаться, невозможно понять, рад он меня видеть или нет.
Наверное, это была не очень хорошая идея — прийти к Тимуру в офис. Но я уже здесь, поэтому демонстративно запираю дверь и иду. Тим отталкивается ногой от стола и отъезжает вместе с креслом.
— У тебя уже закончилось совещание? — спрашиваю хриплым от волнения голосом.
Идиотский вопрос. Конечно, закончилось, не сидят же его сотрудники под столом. Но он просто кивает, и я смелею. Подхожу, целую в губы.
— Приве-е-т…
Тим хватает меня за запястья, притягивает к себе:
— Значит пришла? Тогда начнем, — и толкает вниз, на этот раз придавливая за плечи.
Я послушно опускаюсь на колени. Касаюсь пальцами выпуклости на штанах и начинаю поглаживать. Как это странно — я хочу возбудить Тимура, а возбуждаюсь сама. От близости к нему кружится голова, если бы я не стояла на коленях, то уже сползла бы к его ногам.
По телу разливается знакомое тепло и стекается вниз, где все уже набухшее и мокрое. Я правда такая развратная? Я уже возбуждена, а ведь мы даже не целовались, Тим не трогал меня, только смотрел.
Просто он умеет делать это взглядом. Сейчас он так смотрит, что я чувствую, как его пальцы рисуют круги на моей истекающей соками плоти, придавливает клитор, а потом проталкиваются внутрь.
Непроизвольно сжимаюсь, и в потемневших голубых глазах вспыхивает понимание. Тимур задирает топ, и я вижу, как от нетерпения дрожат его пальцы. Дергает бюстгальтер вниз и обнажает грудь.
Взгляд Тима опасно меняется, я глажу его совсем твердый член через ткань, а он подносит ладони к соскам. Они наливаются и твердеют, а я непроизвольно стону и подаюсь навстречу. Знаю, как ему это нравится, но мне это нравится больше.
Он водит ладонями по соскам, и томление внизу разгорается с новой силой. Я уже сама трусь грудью о его ладони, цепляюсь твердыми вершинками за пальцы и хочу. Хочу Тимура, и мне все равно как.
Нетерпеливо расстегиваю ширинку, потом ремень. Приспускаю резинку его боксеров, и член сам выскакивает мне в руки. И все. Я плыву.
Член Талерова мне нравится до безумия. Нравится, как он стоит, нравится, какой он наощупь. Шелковая головка влажная от возбуждения, она притягивает, я тянусь языком и слизываю с самого края прозрачную каплю.
Тим глухо стонет и толкается мне в руку. Я сжимаю ладонь, начинаю двигать рукой, а головку обхватываю губами. Вторая рука опускается вниз, я хочу облегчить свое возбуждение, но Тимур перехватывает руку и кладет ее себе на живот. И начинает двигаться.
Я сосу его член, облизываю, а сама помогаю рукой, но Тим берет за затылок и приподнимает вверх.
— Не так, детка, открой ротик и впусти меня глубже. Рукой я и сам могу. Расслабь горло.
Но у меня не получается, я очень хочу доставить Тимуру удовольствие, а у самой между ногами сейчас все сгорит. Хочу себя приласкать, но Тим не дает.
Он держит за затылок, двигается мне в рот, достает до горла, но глубоко все равно не проходит. С рычанием цепляет волосы на затылке, выходит из моего рта и толкает к столу, поворачивая спиной.
Хватаю воздух, и хорошо, что успеваю, потому что Тимур бросает меня на стол лицом вниз, одновременно сдирая джинсы. Он отодвигает полоску трусиков и не входит — врывается внутрь, выбивая хриплый крик.
Я такая мокрая, что мне становится стыдно — вдруг Тим подумает, что я описалась, пока ему отсасывала. Но он руками вдавливает меня в стол, а сам мерно вгоняет член, вышибая из легких воздух.
Пытаюсь извернуться, чтобы освободиться, я тоже хочу двигаться вместе с ним, но Тим не дает. Он бьется о меня бедрами, член входит так глубоко, что мне даже немного больно. Но изнутри уже волнами накатывает наслаждение, которое наконец накрывает целиком.
Я дрожу и стону, прижатая Тимуром, он догоняет меня в несколько толчков и падает сверху. Несколько минут мы только рвано дышим и хрипим. В голове ни одной мысли — их вышибло вместе с воздухом.
Тимур приподнимается и поворачивает к себе лицом, крепко цепляясь в волосы у затылка.
— Ни х…я у тебя не получается с минетом, сладкая, — этот оскал, наверное, заменяет ему улыбку. У меня во рту все еще вкус его члена, но он вламывается языком и ворует этот вкус, разбавляя другим собой.
Мы сидим в моем кабинете в рабочем кресле, Вероника — у меня на коленях. Я упираюсь ей в грудь лбом, она поглаживает мои волосы, и я просто ни о чем не думаю. Кайфую от ее запаха, от неожиданного, а оттого еще более крышесрывательного секса. Она все-таки умница, что приехала, моя сладкая.
Конечно, это не первый в моей жизни секс в собственном офисе, вряд ли вспомню, какой по счету. Но он первый для Ники, и для меня все это тоже по-другому. Не знаю, не могу объяснить, я могу просто думать о ней, а внутри появляется очень странное и незнакомое чувство.
Как будто внутри меня озеро, полное воды, я смотрю на него, и становится спокойно, гладко. Чисто, прозрачно. Кристально. Как эта озерная вода.
— Тимур, — зовет Ника негромко, и я, опомнившись, трусь носом о ее теплую кожу.
Ну не долбо…б? Хорошо, мои мысли никто не может прочитать, уссались бы от смеха все. Наверное, меня так возбуждает эта девочка, что спермы вырабатывается больше, чем надо. И весь переизбыток стреляет в мозг, раз такое мерещится.
Озеро, блять! Лермонтов я, блять, а не Талеров, можно хоть сейчас паспорт идти менять. Снова прячу лицо на груди у Ники и мычу что-то про работу. Мне и правда не мешало бы поработать.
— Тимур, я могу встретиться с друзьями или просто погулять? — Ника заглядывает мне в глаза, и я снимаю ее с колен.
— Я не хотел бы, чтобы ты одна бродила по городу, Вероника, — поднимаюсь следом и с сожалением поправляю ей топ. — Пусть Сотников за тобой присматривает.
Я бы себе на экран на заставку ее грудь поставил. И на рабочий стол ноутбука. Но если кто-то увидит, мне придется его убить, поэтому лучше смотреть вживую. И не только смотреть. Дальше одергиваю себя, пока у меня не встал стояк, уже трижды звонил телефон и кто-то ломился в двери.
— Тим, — Ника водит пальчиком по воротнику рубашки, а потом поднимает глаза, — а можно, чтобы это был не Сотников? Я его боюсь…
Последние слова она произносит с опаской, даже оборачивается к двери, будто за ней стоит Самурай. Сука белобрысая, он что, ее трогал? Недовольно хмурюсь.
— Он тебя обидел?
— Нет.
— В глаза смотри, — и матерюсь, не сдерживаясь. Тронул, сволочь.
— Тим, он меня за руки хотел удержать. Не думай, ничего такого…
— Ника, — притягиваю к себе, и дыхалку сбивает от ее испуганного взгляда и ох. енного запаха, — если бы он тебя за что-то другое решил удержать, уже был бы покойником.
Она обвивает мой торс, и сама прижимается, закрыв глаза, а я замираю. Что-то стучится в голове, в самой глубине, пробивается наружу, а я понять не могу, что. Обычно так чувствую приближение опасности. Но не сейчас, не с Никой. От нее только покой и уверенность, то самое, блять, озеро.
Значит, опасность грозит Нике? От этого становится совсем херово, и я обнимаю ее, прижавшись губами к макушке.
— Тимур, но ведь я раньше ходила сама, и все было нормально. Зачем мне охрана? Тех же двоих тоже уже… нет? — она поднимает голову, и ее губы оказываются перед моими.
Осторожно захватываю их своими и целую ее. Медленно. Будто пробую перед тем, как съесть. Она улыбается и язычком дразнит меня, и я срываюсь. Вдавливаю в себя руками, будто слиться с ней хочу. Никогда ничего не боялся, а сейчас пздц как страшно стало. Что потеряю ее, что уйдет и не вернется.
— Тим! Тимур, миленький, все хорошо! — она будто чувствует, как меня разрывает. Обхватывает ладошками, целует, гладит.
И я успокаиваюсь, убираю ее руки и просто обнимаю. Стыдно пздц, лучше голым по улице пройтись, чем так открываться. Надеюсь, Ника маленькая, не поняла. Мы просто стоим, обнявшись, страх отпустил, и я понемногу успокаиваюсь.
Моя сладкая ох…енно пахнущая девочка хочет гулять одна, я ей разрешу. Самурай пусть изгаляется как хочет, хоть с вертолета за ней следит, но глаз не спускает. И мне снова хорошо, внутри постепенно накрывает спокойствием. Хорошо, что оно есть, что есть, где топить эти неуместные страхи.
Мое долбанное, блять, озеро.
Смотрю на часы — пора заканчивать. Работы много, но нужно заехать проведать Демьяна. И главное, меня дома ждет Ника.
Это странное чувство — когда тебя ждут. Я привык, что обычно ждут ОТ меня. Драгоценности, шмотки, жрачку в кабаке, поездку на крутой курорт. И за это готовы отсасывать чуть ли не пожизненно. А Веронике нужен именно я, я это почувствовал вчера, когда увидел ее сидящей на подоконнике.
Заезжаю в супермаркет, покупаю сок и апельсины. А что Демьяну еще нужно? Жена принесет еду, деньги врачам с утра завез водитель, он же купил лекарства. Ничего страшного с Морозовым не случилось.
Наглотался дыма, в больнице диагностировали отравление продуктами горения и сказали лежать несколько дней в стационаре. Вот он теперь и лежит. А как выйдет, его посадят в кабинет, дадут майора, и я, наконец, спокойно вздохну.
Кровать Демьяна у окна, с ним в палате еще два человека. Я хотел перевести его в отдельную, козырную, так он сам попросил, чтобы я не лез. Мол там будет скучно, а здесь компания.
Компания — зеленый переросток годов двадцати и мужик возраста Морозова. Я прохожу и придвигаю стул к кровати, на которой лежит Демьян:
— Привет.
— Привет, Тимур! — он рад меня видеть, улыбка от уха до уха, и меня отпускает. Глядишь, доживет до пенсии.
Мы разговариваем ни о чем. Он рассказывает, кто к нему приходил и кто проведывал, а я слушаю. Конечно, он не спросит, что я делал в клубе. И я, кстати, тоже не спрошу, потому что очень неожиданно Демьяна принесло в «Голландец». Скажем, подозрительно неожиданно.
Он слишком тертый мент, чтобы обсуждать со мной такие вопросы вслух. Болтаем с Морозовым о погоде, о природе, о бабах — на бабах быстро сдуваемся, потому что Демьян любит жену, а меня дома на подоконнике ждет Ника.
Собираюсь уходить, и Демьян вызывается меня проводить. Идем по больничному коридору, выходим из здания и сворачиваем за угол. Демьян подкуривает сигарету, и я недовольно морщусь.
— Ты ж за здоровый образ жизни агитируешь, — упрекаю Морозова, — бросай курить.
— Иди нах. й, Тимур, — беззлобно отмахивается Демьян, и я удовлетворенно киваю.
Мы каждый сделали то, что от нас требовало мироздание. Я напомнил, как опасно курево для жизни и здоровья, он меня послал. Вот теперь можно и поговорить.
— В палате прослушка?
Демьян с удовольствием затягивается, медленно выпускает дым, а я жду. Не просто же так он поперся меня провожать! Но Демьян любит потянуть кота за яйца, и я делаю вид, что меня вообще не интересует, что он хочет рассказать.
Он правильный мент, если сливает инфу, его обычно мучает совесть, поэтому приходится щадить его самолюбие. Мне не тяжело, не чужие ведь. И я всегда стараюсь отплатить той же монетой.
В первый раз Морозов меня вытащил из обезьянника, когда мы с пацанами подрались с домашними на дискотеке. Второй — когда обнесли сад в частном секторе. Много головняка я ему доставлял, пока мелким был.
Потом я попал в группировку к Чечену, и Демьян перестал меня отмазывать. Он только делал все, чтобы меня не убили. Я его тоже прикрывал от своих, наш счет с учетом вчерашнего вечера равнялся примерно пятьдесят на пятьдесят.
— У тебя в окружении есть крыса, — наконец-то рожает Демьян. — Кто-то стучит на тебя, это началось совсем недавно, Тимур. Будь осторожнее. Под тебя копают и копают не наши.
Он показывает пальцем вверх, и я понимаю, что это госбезопасность. И еще понимаю, как он рискует и подставляется, сливая «крысу».
— Спасибо, Демьян, — я действительно очень благодарен, он отмахивается.
— Нахера мне твое спасибо, ты делай что-то. Мне на кладбище тебе веночки носить неохота.
Ого. Значит, меня хотят не посадить, а убить. Круто. Впрочем, не в первый раз. Я прощаюсь, но Демьян, пожимая руку, удерживает меня.
— Тим, — поднимаю глаза, он смотрит пристально, — ты же мог угореть. Зачем пошел за мной? С твоими деньгами ты с любым из наших сможешь работать.
— А ты что, со мной работаешь? — прищуриваюсь. — И разве за деньги?
— Нет, — качает головой, и я знаю, что это правда. Просто знаю и все, — не поэтому.
— А почему? — теперь я сжимаю руку. Он отворачивается.
— Я… Я тебя усыновить хотел, Тимур, тогда еще. Ты у меня все время перед глазами стоял — такой пацаненок беспомощный, домашний. Но Наташка вплоть до ультиматума отказывалась, развестись угрожала. Прости, Тим, я до сих пор считаю, что совершил предательство. Лучше б я тебя выбрал, чем ее.
Е…учий случай, а я и не знал. Впрочем, Демьян не просто мент правильный, он мужик правильный, так что ничего удивительного.
— Выдумал! — хлопаю его по плечу. — Кто ж жену на пацана детдомовского меняет? Правильно, что не развелся. И мне в детдоме лучше было, разве бы я стал Талером, если бы был твоим сыном?
— Думаешь? — смотрит недоверчиво.
— Конечно, — убедительно лгу. Потому что так не думаю.
Потому что я, как и все детдомовские, хотел в семью. И если бы Морозовы меня усыновили, тоже пошел бы в полицию. Капитан Тимур Морозов. Зае…сь…
Закашливаюсь, подавившись. Нет, пожалуй, Тим Талер звучит лучше. Демьян продолжает меня рассматривать, а потом говорит упавшим голосом:
— Ты нам всю жизнь помогаешь, Тимур. Наташке на операцию дал, Ирке со свадьбой помог, квартиру ей подарил. А я себя сукой чувствую, я же всем тебе обязан.
— Потому и помогаю, что не чужие, — говорю. — И хватит сканудить, Демьян, лучше иди на пенсию. Я тебе дом куплю возле речки, будем с тобой на рыбалку ходить. За «крысу» спасибо, понаблюдаю.
Махаю рукой и ухожу, не оборачиваясь, знаю, он смотрит мне вслед. Это не он мне обязан, это я ему по гроб жизни должен.
Именно Демьян достал для меня секретную информацию о Басмаче, который убил моих родителей. Вернуть деньги родителей мне помог Шерхан, а потом я убил Басмача. Сам, лично. Демьян прикрыл меня, подтвердив мое алиби — вся его семья подтвердила.
Он поэтому до сих пор в капитанах — как неблагополучный за связь с криминальным авторитетом. Со мной. Но Морозов посылает всех на х…й и говорит, что я его воспитанник.
Благодаря Демьяну я стал тем, кто я есть, благодаря ему я знаю, что меня звали Тимур Игоревич Большаков. И только благодаря Демьяну меня зовут Тимур Демьянович Талеров. Остальное меня не еб..т.
Садясь в машину, ловлю себя на том, что прокручиваю в уме слова Морозова и перебираю всех, кто сравнительно недавно появился в моем окружении. Демьян лишний раз бросаться подозрениями не будет, значит инфа стопроцентная. И уже трогаясь с места понимаю, что настойчиво отталкиваю от себя первую догадку, которая приходит в голову.
Ника.
Еду по вечернему проспекту, а внутри все в узел завязано. В морской. Вот нахера Демьян мне это сказал? Жил спокойно и не знал, а теперь буду загоняться.
Я помню, как часто Демьян приходил в детдом, приносил гостинцы. На Новый год обязательно дарил подарок, выходит, не только я считал его папиком…
Останавливаю автомобиль и съезжаю на обочину. Жаль, что не курю, хочется чем-то занять руки. Держусь за руль и смотрю перед собой.
Он ничего не обещал мне, ни разу, я даже не думал выкатывать ему обвинения. Он был совсем молодой, у них с Наташкой только-только родилась дочь. Ну куда им еще было меня для полного счастья?
Но внутри тихо разъедает, когда я хоть на секунду воображаю, что живу в семье, и Демьян мой отец. Наверное, я был бы самым лучшим сыном, но его жена не могла меня полюбить, она знала это и честно об этом сказала.
Я не чувствую обиды — как можно обижаться на человека, который не может любить чужого ребенка? Они обе — Наташка с Иркой — всегда для меня оставались чем-то размытым и неопределенным под названием «семья Демьяна». Теперь, оказывается, это могла быть и моя семья. Зае…сь.
Когда я понял, что Ирка в меня влюбилась, перестал вообще показываться у Демьяна. К ней я никогда ничего не испытывал — для меня она просто дочь Морозова. И когда Ира вышла замуж, мы все выдохнули…
Выхожу из машины и тупо смотрю на небо, опершись о капот. Никакое здесь небо, нужно ехать за город. Вот завтра с Никой и уеду, хочу ее только видеть, зае…ли все. Может, там пройдет.
Знаю, почему сейчас загоняюсь. Я очень хорошо понимаю Демьяна, потому что у меня есть своя саднящая зарубка — Доминика. Каждый раз, когда вспоминаю ее, изнутри жжет — я так и не смог вытащить ее из системы. Детский дом — это жестко, это не для таких нежных девочек как она.
Странно, раньше я чаще вспоминал о ней, а с тех пор, как в моей жизни появилась Ника, все изменилось. Будто смазалось. Раньше она часто снилась мне, отчего с утра невозможно было избавиться от стояка, предварительно не передернув несколько раз в душе.
Я так ненавидел себя за эти стояки, потому что на самом деле не помню Доминику. Маленькую — да, как сейчас. А когда думаю о ней взрослой, то помню лишь расплывчатый смазанный образ. Помню мокрой от дождя, заплаканной у моего офиса, помню, как держал ее за руку в темноте хозяйственного блока. И все равно по утрам просыпался со стояком.
Теперь все то же самое, только стояк у меня не на сновидения, а на вполне реальную девушку в моей постели. Значит, надо сказать «спасибо» Нике за то, что она меня вылечила от тяжелой и больной зависимости? Или я просто педофил-извращенец, который сразу выбросил из головы объект вожделения, стоило ей стать совершеннолетней?
Стучу ногой по колесу. Слишком много скопилось злости, она концентрируется в голове, солнечном сплетении и паху. Возбуждение накатывает вслед за тупой болью в грудной клетке, а следом тисками сдавливает голову.
Мне нужно дать выход своей ярости, но стоять здесь и пинать колеса — не выход. Распахиваю дверь, падаю за руль и срываюсь с места. Шины визжат так, что закладывает уши, а я лишь сильнее жму на газ. Домой. Там есть все, чтобы вернуть себя в нормальное измерение.
Въезжаю во двор и с трудом заставляю себя не смотреть на окна спальни. Если увижу Нику, могу не сдержаться, а секс сейчас со мной для нее может быть тупо травмоопасным.
Прохожу сразу в тренажерный зал и переодеваюсь. Тело наливается болезненным предвкушением — ощущения такие же, как и в ожидании секса. Не спеша наматываю на кисти защитные бинты.
Это похоже на прелюдию к сексу, когда знаешь, что сейчас он будет. Много. Долго. Поэтому можно не торопиться и максимально оттянуть удовольствие.
Подхожу к подвешенному в углу боксерскому мешку. Первый удар — мешок уходит и плавно возвращается. Достаю ногой. Снова наношу удар, на этот раз слева. Ногой добиваю.
Нахожу нужный ритм, и дальше просто отключаю голову. В каждый удар вкладываю всю концентрацию того жаркого и горячего, что плавит мозг. И тут тоже как в сексе — чем ритмичнее и глубже двигаешься, тем ярче и быстрее кончишь.
Каждый удар, как и в сексе, сопровождается движением бедрами. И чувствую, как злость выливается, растворяясь и испаряясь в воздухе, а возбуждение идет по нарастающей. Отдаюсь ритму, вколачиваясь кулаками в тугую поверхность мешка, и вдруг лопатками ощущаю взгляд.
Поворачиваюсь. Она стоит за мной в коротком домашнем платье и смотрит как завороженная. Слежу за ее взглядом — Ника смотрит на мои руки, перетянутые защитными бинтами, затем вверх к плечам, а потом вниз. Бугор в штанах красноречивее любых слов.
Стягиваю мокрую от пота футболку, она непроизвольно облизывает губы. Хоть бы не сказал ничего, сейчас вот абсолютно не в тему. Дергаю за руку на себя, и она тихонько стонет, первой прижимаясь губами к губам.
Целоваться — это в другом измерении, детка, зря ты сюда пришла. Разворачиваю спиной, одной рукой держу локоть, а другой собираю волосы в хвост. Тяну на себя, и она шипит — знаю, что не от боли. Он возбуждена, я слышу это по запаху.
Толкаю на тренажер, она хватается за опору, я одной рукой достаю член из штанов, а второй отодвигаю в сторону перешеек трусов. И вгоняю член до упора.
Оба кричим. Она пытается податься вперед, но я удерживаю, скрутив ее локти за спиной, и бьюсь об нее бедрами. Ее крики вибрируют в ушах, отдаются в паху и рикошетят в сердце. Я двигаюсь быстрее и глубже, трахаю Нику по-животному грубо, но она такая мокрая, что внутри начинает хлюпать.
Оргазм подступает медленно. Ника скулит, изворачиваясь, но я не отпускаю ее локти и продолжаю всаживаться, со свистом выпуская сквозь зубы воздух. Не хочу помогать, хочу, чтобы кончила на члене сама.
Короткий вскрик «Тимур!» Ощущаю внутри пульсацию, член ритмично сжимается ее мокрым лоном, и теперь я кричу, натягивая ее на себя, приподняв над тренажером.
Падаем на маты, потому что ноги не держат ни ее, ни меня. Я все еще глубоко внутри, она прогибается, обхватывает меня за шею и громко шепчет.
— Еще, Тимур. Хочу еще.
До сих пор не верю, что у меня получилось обмануть Самурая. Конечно, мне повезло, но я все равно не думала, что это будет так просто.
План созрел сразу, стоило выйти из офиса Тимура и увидеть Сотникова. Направляюсь к нему, широко улыбаюсь и искренне наслаждаюсь видом его ошалевшей физиономии. Он лениво наблюдает за мной, рассевшись за рулем внедорожника.
— Я хочу съездить в детский дом, отвезти подарки. Тимур сказал, что ты теперь будешь меня охранять, так что поехали скорее.
Сотников ничего не отвечает, дожидается, пока я сяду в машину, и мы едем в супермаркет. Нарочно сажусь на заднее сиденье, хотя бы так отгораживаюсь от мужчины с таким неприятным колючим взглядом.
Он периодически поглядывает в зеркало внутреннего обзора, и у меня ощущения, будто по мне пробегает насекомое. Неприятное, с цепкими лапками и острым жалом. И очень-очень ядовитое.
В супермаркете складываю в тележку сладости, крекеры и фрукты. Девочкам заколки для волос и резинки, мальчикам носки — это то, что всегда нужно и его всегда мало. Сотников удивленно смотрит, но отмалчивается. Он уже позвонил и доложил Тимуру, что мы везем подарки в детдом, Тим мне не звонит, значит ничего не подозревает.
Заезжаем в ворота, Самурай выходит из машины и открывает багажник, а потом начинает выгружать пакеты. И теперь самая опасная часть моего плана — если меня сейчас назовут по имени, мне крышка.
Мимо бегут мальчишки — мы особо не знакомы, они малолетки, я уже выпустилась. Подзываю их и прошу помочь отнести пакеты директору. Они радостно соглашаются, забирают пакеты из рук Сотникова, а я вижу краем глаза одну из воспитательниц, Эмму Кирилловну, и громко говорю:
— Спасибо, Андрюша, подожди меня, я скоро вернусь.
Он кивает, совершенно сбитый с толку, но при этом даже не пытается скрыть, как счастлив, что можно спрятаться в спасительном салоне автомобиля. Мне становится еще омерзительнее, когда я вижу, как он демонстративно сторонится идущих навстречу девочек. Точно уверен, что все детдомовские заразные и вшивые. Еле сдерживаюсь, чтобы не плюнуть вслед, но вижу, что воспиталка следит за мной, и наоборот ослепительно улыбаюсь.
— Ой, здравствуйте! — «случайно» замечаю ее, тяну губы в улыбке, они скоро до ушей растянутся.
— Здравствуй, Доминичка, — спохватывается Эмка. — Это твой молодой человек?
Ну слава Богу! Сработало! Я радостно киваю и вприпрыжку бегу к Борисовне в кабинет. Она счастлива меня видеть, но мне нужно внедрять план, поэтому тяну ее к окну.
Обманывать Борисовну совестно, но правда ее не порадует, а она мне слишком дорога, чтобы пренебрегать ее чувствами. У меня не так много близких людей, и из всех я выбрала единственного — Тимура. Поэтому тяну ее к окну и говорю:
— Татьяна Борисовна, это Андрей, мой жених. Он не стал подниматься, мы торопимся, вот привезли детям… — начинаю трещать, а сама мысленно прошу Сотникова: «Подними голову, посмотри на меня, чудовище, ну же! Пожалуйста…»
И о, чудо! Он задирает голову и всматривается в окна. Я машу ему рукой, улыбаясь так, что сводит челюсть, и оттаскиваю Борисовну от окна. Все. Получилось.
— Это его машина? Он хорошо зарабатывает? Где вы будете жить? — сыплет вопросами Борисовна, а я начинаю потихоньку продвигаться к выходу. Моя миссия выполнена.
— Татьяночка Борисовна, я еще приеду и обязательно все расскажу, — перебиваю ее, а сама продолжаю пятиться. — Андрюша хороший, он очень много работает, хорошо зарабатывает, мне все покупает. Не волнуйтесь!
— Ты его любишь, Доминичка? — вдруг спрашивает Борисовна, и у меня перекрывает гортань.
Смотрю на нее и беспомощно всхлипываю. Мгновенно накатывает мучительное раскаяние, обжигает, мне очень стыдно. Но я не могу потерять Тимура. Не хочу. Особенно сейчас, когда он так близко.
Мысленно представляю Тима таким, какой он был час назад — расслабленным, удовлетворенным, красивым. Мой мужчина. Не отдам. Смотрю Борисовне прямо в глаза и отвечаю:
— Очень люблю. Очень.
Я боюсь. Так боюсь, что внутри холодно, будто там начался ледниковый период. Почему-то поначалу это казалось хорошей идеей — притащить Сотникова и выставить его своим женихом перед Борисовной. А теперь у меня поджилки трясутся.
А вдруг Борисовна уже позвонила Тимуру и доложила, что сегодня приезжала Доминика с женихом Андрюшей?
Тим не идиот, быстро сообразит, кто приезжал. Самурай ему сразу отзвонился. Я понимаю, что Тим меня не убьет, но это не тот человек, с которым можно играть в такие игры. И я ужасно боюсь его потерять.
Хожу из угла в угол, время тянется медленно, выматывая из меня все силы. Наконец, снаружи доносится шорох шин и звук работающего двигателя. Тимур!
Взбираюсь на подоконник — так хочется, чтобы он на меня посмотрел! Но Тим выходит из машины, раздраженно хлопает дверцей — он злится, нервничает и злится, я отсюда чувствую — и на меня даже не смотрит.
Слезаю с подоконника и подбегаю к двери. Он войдет, я кинусь ему на шею, и у нас снова будет все хорошо. Но Тима нет, и я иду его искать.
Охрана отправляет меня в тренажерный зал, дверь в зал приоткрыта, оттуда доносятся глухие удары. Заглядываю с опаской и замираю на пороге как завороженная. В углу Тимур в футболке и спортивных штанах бьет поочередно то руками, то ногами по боксерскому мешку — длинному цилиндру, обтянутому кожей.
На кисти намотаны эластичные тренировочные бинты, и я зависаю, глядя на его руки. Мускулы перетянуты венами, они перекатываются под футболкой и бугрятся на руках. А я вспоминаю, как он держал меня этими руками сегодня утром, когда я извивалась под ним, и внутри сладко пульсирует, как будто там сейчас член Тимура.
Меня будто туманом окутывает, переступаю порог. Медленно подхожу к ритмично бьющему по мешку мужчине и встаю за спиной. Он меня не видит, сосредоточенно лупит по мешку, а я понимаю, что хочу его.
Наверное, это все правда про энергетику, флюиды — Тим чувствует меня, оборачивается, и мы встречаемся глазами. Коротит, я судорожно сглатываю. Талер снимает футболку, не сводя с меня взгляда, в котором зашкаливает не желание, нет. Похоть.
Я смотрю на его блестящее от пота рельефное тело, опускаю глаза и вижу вздымающийся под трикотажной тканью член. Меня ведет, начинаю дышать глубоко и часто, я возбуждена, и Тим это понимает. Рывком тянет к себе, собирает на затылке волосы и толкает на ближайший тренажер.
Я хочу поцелуев, хочу ласк, хочу, чтобы Тим поласкал меня языком. Но он сразу вгоняет в меня член, мне даже становится больно. Он заполнил меня максимально, член бьется об матку, я пытаюсь извернуться, но Тим с каким-то животным рычанием трахает меня, и я больше не сопротивляюсь.
Он держит меня одной рукой за волосы, а второй за сведенные за спиной локти. Тянет на себя, заставляя прогибаться сильнее, сам входит глубже, и я уже просто стону — кричать ни у него, ни у меня больше нет сил.
Наверное, я мазохистка, потому что оргазм все равно меня накрывает, а через время кончает Тимур. Сейчас он оттолкнет меня и скажет, чтобы я убиралась, потому что я его обманула. Низко. Отвратительно. У меня даже голова начинает кружиться.
Но он не отталкивает, а наоборот, увлекает на маты, и мы падаем, при этом Тим падает первым, укладывая меня на себя сверх. Он во мне, он еще твердый, но уже не больно, и мне хочется кончить по-другому. От его рук и языка, я хочу своего ласкового Талера, я не хочу его бояться.
Выгибаюсь, поворачиваюсь к Тимуру, обнимаю за шею и говорю:
— Еще, Тим. Я еще хочу.
Его глаза вспыхивают, и наши губы сливаются в поцелуе. Не голодном, рваном, жестком, а глубоком и неторопливом. Когда его язык ласкает мой, когда он захватывает мои губы, будто это сладкое лакомство. Он растягивает удовольствие, захватывает их поочередно, облизывает, я нахожу его руку и тяну ее вниз.
— Моя неуемная, ненасытная девочка, — шепчет Тим, и я слышу, как он улыбается. Так он ничего не знает?
Мне хочется плакать от радости, я ловлю губами язык Тимура и засасываю как леденец. Его пальцы кружат по мокрому лону, в котором по-прежнему его член, и я начинаю постанывать от удовольствия.
Тим собирает смазку, вытекшую сперму, и размазывает по клитору. Второй рукой задирает футболку и начинает лениво играть соском, который мгновенно твердеет. Теперь тихо стонет Тимур, отпускает мой рот и склоняется над грудью.
Тело пронзает удовольствием, и я полностью отдаюсь своим ощущениям. Мне не больно, мне сладко и томительно, потому что Тим облизывает сосок, его пальцы ласкают клитор, рукой он берет меня за шею, и я сама ловлю губами его большой палец.
Тим начинает медленно двигаться. Член во мне твердеет, но мне и самой хочется, и я ерзаю, трусь ягодицами о пах Тимура, и чувствую, как он снова возбужденно дышит. Теперь мы двигаемся вместе в одном ритме, в таком же ритме кружат по клитору его пальцы, его язык на моем соске и его палец у меня во рту.
Мы стонем вместе, мы сейчас не трахаемся, а занимаемся любовью, потому что Тимур снова завладевает мои ртом. Эти ритмичные поцелуи дарят мне не меньшее наслаждение, я начинаю метаться на нем, двигаться быстрее, он обхватывает меня сильными руками, и я тону в своих ощущениях.
Оргазм наступает волнами — один раз, второй, третий. Я сокращаюсь, выгибаюсь, обнимая Тимура за шею, зову его по имени и по судорогам, сотрясающим его тело, понимаю, что Тим тоже кончил. Мы это сделали вместе.
Он бессвязно шепчет мне в волосы, даже шепот у него хриплый. Я целую его в подбородок, а потом тянусь выше.
— Мне так больше нравится, Тим…
Он смотрит удивленно, а потом до него доходит смысл сказанного.
— Я зверь, да? — гладит меня по щеке, и я трусь о его ладонь.
Обманывать не хочется, я и так завралась.
— Да, — целую грудь и прижимаюсь к его руке, — да…
Мы с Тимуром едем за город. Он называет это дачей, а у меня назвать дачей дом в закрытом поселке, куда простым смертным можно ходить только на работу, просто не поворачивается язык.
Сотников с нами не едет, отправляет целую машину охраны. А мы с Тимуром в его «бэхе» — Тим сказал, едем за город, значит, надо взять внедорожник. Как будто мы по оврагам туда едем. Тут такая дорога к поселку, закачаешься — ровная и гладкая как зеркало. Тимур говорил, там депутаты какие-то живут или министры, вот и сделали для них дорогу.
— Давай заедем в супермаркет, возьмем вина и по мелочи. В поселке есть ресторан, еду будем заказывать там, — Тим проговаривает слова лениво, он и сидит такой расслабленный, руль держит одно рукой, вторая свободно лежит на колене.
И мне вдруг ужасно хочется, чтобы он взял меня за руку, как в кино, и мы так ехали по дороге. Я продвигаю руку по сиденью к нему и жалею, что нам не попадается какая-нибудь яма. Тогда бы машина подпрыгнула, я схватила бы Тимура за руку, и…
— Ника, я спросил.
— Что?
Тим резко уходит вправо, и я вижу собаку, метнувшуюся с дороги на обочину. Меня бросает влево несмотря на то, что я пристегнута, и я хватаюсь за локоть Тимура. Он выравнивает машину и поворачивается:
— Чего ты испугалась? Там псина под колеса лезла, жалко стало.
— Я не испугалась, Тимур, я просто…
Не договариваю, но и руку не убираю. Он тогда снимает правую ладонь с руля и ловит мою руку. Так как я хотела. Я сразу переплетаю пальцы, чтобы он не отнял ее и даже зажмуриваюсь от радости. Все-таки я везучая! Как я хочу, так и получается, пускай не сразу, пускай…
— Идем, Ника, — зовет Тим, и я открываю глаза.
Оказывается, мы уже припарковались. Элитный супермаркет, ну кто бы сомневался, что Тим Талер закупает продукты именно здесь.
Наверное, со стороны мы смотримся обычной парой, которая приехала затариться перед выходными. Тимур толкает тележку, выбирает вино, сыр, просит продавца за прилавком нарезать вяленое мясо. И даже советуется со мной. А я как оглохла, мне кажется, все на нас смотрят и мне завидуют.
Я сама себе завидую. Мы выбираем мороженое, я заглядываю в морозильный ларь и как будто случайно беру Тимура под руку. Держусь обеими руками чуть выше локтя, и земля кружится подо мной каруселью. Сердце стучит сильно-сильно, потом проваливается вниз, а потом снова скачет как ненормальное.
С этим мужчиной за последние несколько дней у меня было столько секса, что я даже сбилась со счета. Он трогал меня везде, где ему хотелось, и я его трогала. Почему же, стоит взять его под руку, внутри все замирает?
— Ника… — Тим высвобождает руку. Он делает вид, что не нарочно, только я понимаю, что ему это не нравится. Лучше бы он меня ударил.
Хочется провалиться сквозь землю, но я, наоборот, улыбаюсь. А Тимур все понимает. Кладет мне руку на талию чуть ниже спины и еще раз спрашивает:
— Ника, какое ты хочешь мороженое?
Слепо тыкаю на первую попавшуюся упаковку и отхожу от Тимура. Не хватало прямо сейчас разреветься. Я все помню, что он мне говорил. Как Доминике и как Веронике.
Он не нуждается в постоянных отношениях. Ему не нужна семья. Ему не нужна одна женщина. Если он увидит, что я к нему привязываюсь, мне придется уйти. Что бы он сделал, если бы узнал, что я его люблю?
Хмыкаю тихо под нос, Тимур подозрительно поворачивается, но я уже безмятежно смотрю вперед. Не дождется, чтобы я ему привязанность показывала.
Мы идем к кассам, я держусь холодно, сдержанно и отстраненно. Помогаю выкладывать продукты на транспортную ленту, а потом жду возле выхода. Так не пойдет, мне надо говорить себе постоянно, зачем я здесь.
Я не должна придумывать себе мир, где есть мы с Тимуром и где может появиться наш сын. У нас с ним разные миры, которые соприкасаются только тогда, когда Тим меня хочет. Мы сталкиваемся, соединяемся на какое-то время, а потом снова разлетаемся друг от друга, как бильярдные шары после удара.
В один из таких ударов я отлечу за пределы бильярдного стола, и лучше не забывать от этом, все правильно мне сказал Тимур.
Он останется жить в своем огромном доме, а я вернусь в свой небольшой мир, где помещаюсь лишь одна я. Может мне все-таки повезет, я же везучая. Я вернусь в свой мир не одна, и он станет чуточку шире. По крайней мере, мне там больше не будет одиноко и неуютно, и там появится мой сын. Не наш, мой.
— Ника, почему ты молчишь? — оказывается, мы уже выехали за город, а я не заметила. — Что-то случилось?
— Нет, все хорошо.
Наверное, я переигрываю, потому что он хмурится и вдруг берет меня за руку, переплетает пальцы и кладет к себе на колено. Я замираю и не дышу. Нет. Уже нет. Теперь его пальцы как удавка на шее. Не хочу.
Хочу отобрать руку, но он не отпускает, наоборот, сдавливает с каким-то остервенением. Его лицо становится непроницаемым, губы поджаты, и мы так и едем, держась за руки. Все как я хотела каких-то полчаса назад. Только все теперь по-другому, теперь я еле дожидаюсь, пока мы приедем. Тим заглушает двигатель и отпускает мою руку.
— Возьмите пакеты, — машет он охране и открывает багажник, — а я сниму дом с сигнализации. Хочешь, ты снимешь? — поворачивается ко мне.
Пожимаю плечами и иду с ним. Все равно я уже сюда приехала. Тимур открывает ключом дверь и говорит:
— Панель сразу слева, код — мой день рождения.
Я вхожу первой, поворачиваюсь налево и нажимаю «20–08» и слышу сзади пугающе тяжелое дыхание.
— Мой день рождения в ноябре.
Мысленно я уже вцепилась в свои волосы и с воплями выдрала половину. Внешне же копирую холодное спокойствие Талера. Тем временем он сбрасывает код и набирает новый. «16–11».
Его день рождения шестнадцатого ноября? Я этого не знаю, знаю только день, когда Тимура нашли у забора детского дома. Этот день считался его днем рождения, и мы даже когда-то готовили ему концерт. Конечно, Тимур его помнит, а вот что мне теперь говорить ему?
— Так откуда ты знаешь мой второй день рождения, Ника? — нависает надо мной Тим, и я закрываю глаза.
— В детдоме, — облизываю вмиг пересохшие губы, — куда мы с Сотниковым отвозили гостинцы, есть твое фото в холле. Ты же в этом детдоме воспитывался? Там стенд висит с фотографиями выдающихся выпускников. Я так поняла, ты у них местная знаменитость. По центру висишь, про тебя много всего написано, вот я и запомнила, когда твой день рождения. Ты там главный спонсор, да?
Говорю, не останавливаясь, не даю опомниться. Боюсь открыть глаза, боюсь посмотреть на Тимура, потому что никакого фото там давно нет, я стащила его, когда выпускалась. Может, они повесили новое, а может вообще убрали этот стенд. Мы когда с Самураем приезжали, я не обратила внимание, мне точно не до того было.
— Да, верно, — слышу голос осторожный Тимура и приоткрываю глаза, — я вырос в этом детдоме. Тебе Сотников сказал? С чего ты вообще туда решила поехать?
— В интернете прочитала твою биографию. Захотелось помочь детскому дому, я еще приютам помогаю с животными.
— Вот приютам и помогай, — Тим рассматривает мое лицо, а я изо всех сил таращу глаза, стараясь выглядеть честной, — с детдомом я сам разберусь. Мне их директриса списки сбрасывает каждый месяц, у меня есть отдельный сотрудник, который этим занимается.
— Хорошо, Тим, как скажешь.
Он отступает, и я с облегчением выдыхаю. Набираюсь храбрости и задаю вопрос, который очень не понравится Талеру:
— Тим, а почему ты говоришь, что твой день рождения в ноябре, а там написано, что он в августе?
Тимур каменеет, лицо становится таким, как в тот день, когда я увидела его на складе — чужим и непроницаемым. Я вижу, что ему неприятно об этом говорить, и я бы не спрашивала. Сама догадалась. Но логически я должна об этом спросить, потому что нужно хорошо сыграть роль.
— Я подкидыш, Вероника. Меня подобрали возле детдома, это было двадцатого августа. Когда я вырос, то узнал, кто я, кем были мои родители и когда мой настоящий день рождения. Шестнадцатого ноября.
Он отвечает нехотя, но отвечает, и мне хочется обнять его. Слезы подступают, но я прогоняю их, плакать нельзя, потому что Тим не потерпит жалости. Кем бы ни были его родители.
— Значит, ты знаешь свое настоящее имя?
— Тимур Демьянович Талер, — он смотрит на меня в упор, и я впиваюсь ногтями в ладони. — А почему ты спрашиваешь, Ника?
— Просто так, — пожимаю плечами, — я хочу больше о тебе знать. Мне интересно…
— Не надо, — осаживает Тим, я меня будто холодной водой окатывает, — ты будешь знать ровно столько, сколько нужно…
— Чтобы трахаться, — заканчиваю за него, — я поняла тебя, Тимур. Не продолжай.
Разворачиваюсь, чтобы идти, но он дергает меня за плечи и рывком притягивает к себе. Слышу его дыхание, низкий голос возле самого уха пробирает до дрожи.
— Да, все правильно. Я предупреждал тебя, Ника. Не заходи на мою территорию дальше, чем я готов тебя подпустить.
Снова глотаю слезы, не давая им выплеснуться наружу. Не зайду, Тимур, не бойся. И уйду, как только смогу. А пока не могу, как только подумаю о том, что его не увижу, хочется кричать.
— Я все помню, Тимур. Отпусти, мне больно.
Он не отпускает, разворачивает лицом к себе и пристально вглядывается в лицо.
— Ника, что случилось? Ты странно себя ведешь.
— Ну извини.
Мне вдруг приходит в голову, что мы ругаемся. Ругаемся, как настоящая пара, как муж и жена. Только мы не пара, Тимур очень четко обрисовал границу наших отношений. Значит, и сопротивляться нечему. Нет смысла. Так зачем портить себе то недолгое — а я теперь более чем уверена, что недолгое — время, что мне осталось? И я улыбаюсь.
— Извини, Тим, наверное, это ПМС. У меня должны начаться месячные, поэтому я стала немного раздражительной.
— Не забудь сказать, когда начнутся, — Тим серьезно смотрит на меня, и я послушно киваю.
— Хорошо.
До вечера мы больше не говорим ни о чем серьезом. Мы вообще не разговариваем — гуляем по лесу, идем к озеру. Тимур иногда смотрит на меня, будто хочет что-то спросить, но не спрашивает. За нами таскается охрана, поэтому мы даже не обнимаемся.
Тим держит меня за руку, мы молчим, и мне все равно хорошо. Здесь он очень близко ко мне, и меня не покидает чувство, что сейчас мы в самой высшей точке соприкосновения. Как те бильярдные шары в момент удара, когда они вбиваются друг в друга прежде, чем разлететься к противоположным бортикам бильярдного стола.
Тим молчит и не мешает мне думать. О нем ходили разные слухи, и один из самых достоверных — что Талер не заработал свои деньги, а отобрал. Рейдеры, так это называется. После чего о Тимуре Талерове заговорили как о миллионере. Но разве так просто отобрать миллионы? Тиму тогда было чуть больше двадцати, он состоял в одной из группировок, но даже я понимала, что он один не смог бы этого сделать.
Я не смыслю в бизнес-проектах, может Тимур правда хороший бизнесмен. Но когда он сказал о своем дне рождения, у меня появилась уверенность, что это как-то связано с появлением миллионера Талерова. Ничем не подкрепленная, но я убеждена, что это так.
Я больше ни о чем не спрашиваю. Это не моя территория, я и так далеко зашла, хоть и не собиралась. Я собиралась пробраться в сад, как воровка, и украсть то, что будет принадлежать только мне. А получилось даже войти в дом и недолго посидеть у камина.
Мы идем к дому, потом Тимур с охранниками жарят шашлыки, переговариваются и шутят. Парни ржут, и даже Тимур кривит уголки губ. Он иногда поворачивает голову и смотрит на меня, будто проверяет, не сбежала ли.
Я сижу в подвесном кресле-коконе, кутаюсь в плед — Женька принес, один из охранников. И стараюсь запомнить этот вечер, запах дыма и взгляды мужчины, которого люблю почти всю жизнь и который очень скоро из этой жизни исчезнет.
Ника спит в спальне, укрытая пледом, а я сижу в кресле на крыше. Вообще-то это терраса с еще одной крышей, она застеклена на случай дождя, но сегодня тепло, и все окна распахнуты. Кресло широкое, удобное, я пью Гевюрцтраминер и думаю о Веронике.
На самом деле у вина другое название, длинное, но мне влом тянуться к бутылке, чтобы прочесть. Гевюрцтраминер — это сорт винограда. Достаточно редкий, в мире всего восемь тысяч гектаров. Он прихотливый и из-за этого не очень любим виноделами, а вот мне нравится.
Белое сухое. Пью маленькими глотками, перекатывая во рту, и наслаждаюсь его пряно-ароматным вкусом. Для Ники я взял «ледяной» Гевюрцтраминер, его делают из прихваченных заморозками гроздьев. Так и прессуют замороженные ягоды, зато и вино получается особенным. Нике понравится, я знаю, оно сладкое, такое же, как и она сама.
Снова делаю глоток. Я не пьян, но легкий флер расслабленности кружит голову, и это тоже напоминает Веронику. Моя пряная ароматная девочка. Что тебя так выбило сегодня, что ты закрылась, спряталась в этом кресле-коконе, как будто завернулась в него?
Я подослал к ней с пледом Жеку, чувствовал, что мне не дастся. Не позволит укрыть ее, пошлет вместе с пледом. А сам смотрел на нее и думал. Думал, думал, зае…лся уже думать.
Ника обиделась после того, как я считай оттолкнул ее в супермаркете. Она взяла меня под руку и прижалась, ничего такого не произошло, если бы я не увидел, КАК она это сделала.
Я не страдаю гаптофобией и не дергаюсь от прикосновений, и если бы я не увидел ее лицо, то до сих пор пребывал бы в полной уверенности, что у меня все под контролем.
Она смотрела на меня так, будто я не Тим Талер, а, сука, волшебник Изумрудного Города, прямо сейчас достану волшебную палочку и начну исполнять желания. На меня никто так не смотрел, только она. Моя маленькая Доминика. И потому я чуть не задохнулся.
Ника — нежная и хрупкая, но, если я оставлю все как есть, она влезет в мое нутро и осядет там камнем. Я больше не буду свободным, я уже чувствую себя псом, сидящем на цепи. Даже слышу, как эта цепь звякает и гремит, стоит мне отойти от Ники на большее расстояние.
Я просил, чтобы она не привязывалась, это не был пустой звук, пустые слова. Но она меня не послушалась. Поэтому я должен попрощаться с Вероникой, но сама мысль об этом вызывает внутри режущую боль. Блять, как я это допустил?
Дотягиваюсь к бутылке и наливаю еще бокал. Понятия не имею, как с ней расстанусь. Нет, не так, я не представляю, что я буду без нее делать. Есть, конечно, слабая надежда, что мне показалось, и мы снова вернемся к прежнему формату, но я понимаю, что этого не будет.
Детдом, подарки, мой день рождения. Нике стало мало, она пытается войти в мою жизнь, закрепиться в ней, а я не хочу ее впускать. Ни в жизнь, ни в сердце, ни в подкорку.
Хотя чем я думал, когда в первую же ночь оставил спать в своей постели? Тем, что каждый раз при воспоминании о Нике салютует под моей ширинкой.
Я не могу себе ее позволить, потому что она слишком заполняет собой мое пространство. Рядом с ней Талер превращается в странную субстанцию, больше похожую на лужу. Рядом с ней я уязвим, а это то, против чего я боролся столько лет.
Свой выбор я сделал еще когда попросился в группировку к Чечену. Пацан зеленый, ничего не умеющий. Но я уже тогда твердо усвоил, что мне нужны деньги. Много. А там, где много денег, не должно быть никаких привязанностей. Этому меня научил мой настоящий отец. Биологический, как теперь модно выражаться.
Делаю глоток, перекатываю вино во рту. Игорь Большаков — язык не поворачивается назвать его отцом, — был очень богатым и успешным бизнесменом там, откуда я родом. Настоящий долларовый миллионер. Но денег никогда не бывает достаточно, он захотел вывести из игры своего компаньона, а для этого обратился к бандитам.
Лучше бы к ментам пошел. Таким людям нельзя иметь семью и детей, им или семья, или деньги. Басмач решил забрать себе все, меня с матерью похитили и потребовали у Большакова выкуп — бизнес и активы. Все.
Пока он думал и выбирал, пока пытался выйти на Басмача и договориться, пока торговался, мать вместе со мной попыталась сбежать, и ее убили. А меня поймали. Не знаю, зачем оставили в живых, Демьян говорил, что тот человек пытался мною шантажировать Басмача.
Он увез меня из страны, привез сюда, держал на какой-то квартире. А потом однажды привел под детский дом и приказал молчать. Сказал, что, если буду болтать, он вернется за мной и убьет. Я так боялся, что кроме своего имени ничего вообще сказать не мог. Он мне в кошмарах снился, а оказывается, его в то же день застрелили люди Басмача.
Кто-то был очень заинтересован, чтобы сын Большакова никогда не появился на горизонте, поэтому его и не искали. С самим Большаковым быстро расправились, предварительно отжав активы. Демьян сумел все раскопать спустя много лет и то без прямых доказательств.
Он показал мне фото того, что сделали с моей матерью. Она была беременной на седьмом месяце, я с тех пор не могу видеть беременных. Закрываю глаза и отворачиваюсь, у меня в глазах темнеет. И никаких детей у меня никогда не будет.
«Я вам сына рожу». Беру бутылку и делаю большой глоток прямо из горла. «Вам», блять. Вот чем она меня зацепила. А потом вижу Нику с большим животом, лежащую в овраге всю в крови, и в глазах реально темнеет. Хочется въ…ть бутылкой о стену, расхерачить все вокруг, и я дышу глубоко и шумно. Задерживаю воздух и выдыхаю.
Тимур Большаков имел бы право и на семью, и на Нику, и на сына. Когда я все узнал, я пошел к Шерхану. Предложил сделку — он помогает мне вернуть родительские миллионы, забирает себе хоть все, а потом я убиваю Басмача. Шерхан помог, при этом не взял ничего кроме коллекции драгоценных камней, он у нас любитель цацок «с историей».
У Большаковых были виноградники и небольшая винодельня, Игорю нравилось с ними возиться. Я хотел бы жить в Эльзасе, выращивать Гевюрцтраминер и делать пряное вино с ароматом розовых лепестков. И тогда у меня было бы право на Нику.
Я не стал возвращать себе свое настоящее имя, я не считаю отцом человека, который сумел меня родить, но не сумел защитить ни меня, ни мою мать, ни мою сестру или брата. Он отнял у меня семью, поэтому я до конца своих дней останусь Демьяновичем.
Капитан Тимур Морозов тоже имел бы право на другую жизнь. Откуда-то я знаю, что Нике было бы по х…ю, мент я или миллионер. Ей не нужны мои деньги, ей нужен я, вот только все это не нужно Тиму Талеру. А Тим Талер вряд ли доживет до пенсии, чтобы выращивать Гевюрцтраминер.
Мысли кажутся мне черной рекой, которые текут как сажа, вымазывая все вокруг. Тихо стучит дверь, я оборачиваюсь и вижу на пороге завернутую в плед Веронику.
— Я не помню, как уснула, — ее голос пробирает до внутренностей, и я хрипло зову:
— Иди сюда, Вероника, будем пить «ледяное» вино. Увидишь, тебе понравится.
Она подходит, останавливается в шаге от меня, кутается в плед. Так тепло же, я в одних штанах, без футболки… Разглядываю заспанное личико, пытаюсь угадать, что за мысли скрывает от меня гладкий лоб. Ага, тут хер угадаешь.
Смотрит исподлобья, обижается? Наклоняюсь, беру плед за края и дергаю на себя. Ника летит прямо мне на колени, пытается соскочить, а я придавливаю за плечи обратно.
Вероника сопит как обиженный ежик, отпихивает мои руки и порывается встать, но на этот раз я крепко держу ее за бедра.
— Не дергайся, сладкая, говорю же, вино будем пить.
— Чтобы пить вино, не обязательно сидеть так близко.
— Мы еще и трахаться сейчас будем, Ника, — красноречиво вдавливаю в себя.
Она ерзает с недовольным видом, и в принципе, я уже готов. Можно начинать. Но не готова Ника, я собирался поить ее вином и вообще, я на расслабоне. Так что не тороплюсь, пусть еще покрутится на моем члене.
— Трахаться это одно, а обниматься — совсем другое, — Ника отрывает от себя мои руки, и я киваю.
— Окей. Будем трахаться без рук.
Она так забавно дуется, что не могу удержаться от ухмылки. Ника сползает с меня в угол кресла и складывает руки на груди. Тянусь за бутылкой «ледяного», наливаю вино в бокал.
Протягиваю бокал Нике и наклоняюсь к ее губам. Отворачивается, упираясь ладошками мне в грудь. Обижается.
— Ты же сказала, без рук? — отнимаю от груди ладони.
— Целоваться с тобой я тоже не хочу, — смотрит из угла мышью. Ну хорошо.
— Тогда пьем вино, — делаю глоток и нависаю над Никой.
Конечно, я сильнее, она совсем маленькая против меня. Заламываю ей руки за спину и приникаю к губам — напористо, сильно, вдавливаюсь языком, вливая в упрямый рот холодное ароматное вино.
Она судорожно сглатывает, а я провожу языком между сладкими приоткрытыми губками. Нике понравилось, она тянется за мной, облизывая губы и мой язык, пока не вспоминает, что обижается. И снова откидывается на спину.
— Вкусное вино? — спрашиваю, не отводя взгляд. Медленно кивает и снова облизывает верхнюю губу. А это уже для того, чтобы я завелся. Я и завожусь, но пока хочу еще с ней поиграть.
Снова спаиваю Нике глоток, она уже сама тянется, усаживается удобнее. Но я не даю поджать ноги, рано, пускай они просто упираются в кресло. Мы вылизываем губы друг друга, и нам обоим нравится эта игра.
Ее тоже заводит. А мы даже еще не начинали, детка, теперь я тебя поцелую так глубоко, как захочу. Вместе с вином вламываюсь ей в рот, она посасывает мой язык, и я теряю над собой контроль, отпуская ее руки. Ника обвивает руками шею, это пздц как приятно, но член уже рвется из штанов, и я не нахожу причин ему отказывать.
Люблю французское кружево, оно легко рвется. Отбрасываю клочки бывшего дорогого белья и свожу Никины руки под ее коленками, заставив поджать ноги. Глаз не отвожу, я уже давно ими ее трахаю, тут не отведешь.
Откидываюсь на спину и прислоняюсь к противоположному углу кресла. Теперь мы смотрим друг на друга с расстояния вытянутой руки. Начинаю водить членом по открытой для меня промежности, розовый шелк ласкает член, будто облизывает.
Мокро, скользко. Как же моя Ника быстро возбуждается, или она уже пришла мокрой? Может, я ей приснился? Или не я…
Не порти себе настрой, Талер. Прохожусь глубоко головкой по складкам, а сам смотрю на лицо Вероники. Она дышит чаще, ротик приоткрыт, глаза распахнуты. Смотрят на меня, будто впервые видят.
Нахожу головкой горячий вход и вожу вокруг влажной мужской плотью. Ника закусывает губу, выпускает коленки и разводит ножки. Но я качаю головой и возвращаю ее руки обратно, для верности фиксируя одной своей.
— Мы же без рук, сладкая. Подтяни ножки, я хочу тебя так.
Она начинает дышать еще чаще, потому что я будто случайно вошел в нее и сразу вышел.
— Тим, — она пытается выпрямить колени и разогнуть ножки, но я не позволяю, — Тим, я хочу, пожалуйста!
— Ну нет, мы только начали, сладкая.
И снова вгоняю член, а потом выхожу. Он блестит, влажный от Никиного желания. Ее розовая плоть тоже влажная, размазываю смазку и снова ныряю в Нику.
Мокро, горячо, сладко. По ощущениям просто ох…енно. Мы смотрим друг другу в глаза, она напряжена, на шее бьется синеватая жилка. Перевожу взгляд на губы и ловлю себя на мысли, что сейчас ее губы внизу еще более влажные. Это что же, считай, она мне делает минет?
Ощущения более чем похожи. Начинаю двигаться ритмично, но медленно, растягиваю кайф. Ника стонет и пытается тоже двигаться, но я крепко фиксирую ее руки под коленями, и она от бессилия всхлипывает.
Вот такая она мне еще больше нравится — обездвиженная, возбужденная, вращающая бедрами как мартовская кошка. А я продолжаю изматывать ее монотонным и ритмичным скольжением по раздразненной, возбужденной влажности.
— Тимур, — шипит она сквозь зубы, — если ты меня сейчас не трахнешь, я тебя укушу.
— Кусай, — соглашаюсь и тут же опережаю, кусая за подбородок.
Она вырывается, хватает за плечи, потом по спине вниз, и в момент, когда я в нее ныряю, вдавливает в себя. Начинает сама об меня трахаться. Что же за е…ля с этой девочкой невозможная!
С трудом прихожу в чувство.
— Эй, мы так не договаривались, — демонстративно наваливаюсь, подхватывая Нику под колени, и разрешаю себе оторваться.
Кричит Ника, долго сжимаясь в оргазме, потом кричу я. А потом падаю сверху, накрывая собой, и шепчу в волосы:
— Девочка моя, как же я без тебя буду?
Я перевожу дыхание, пока отголоски оргазма расходятся по телу, вызывая дрожь и покалывание во всем теле. Тимур целует меня протяжно и глубоко. Держусь за его шею — наконец-то Тим отпустил мои руки! — глажу влажные волосы и понимаю, что он уже принял решение.
В голове словно тумблер переключился. Я больше не хочу на него обижаться, никто не знает, сколько времени нам осталось провести вместе. Зачем тратить его на пустые никчемные обиды?
Наверное, мне не судьба быть с Тимуром. Не в этой жизни точно. Возможно, когда-то мы с ним снова встретимся, он полюбит меня, у нас будет семья, двое детей. Большой красивый дом, собака, кошка и даже попугай. Но это будет потом, в другой жизни.
А сейчас я глажу его по волосам и улыбаюсь. Потом мы целуемся очень долго, сидя в кресле. Теперь моя очередь спаивать ему глотками это сладкое ароматное вино. Тим сказал, оно называется «ледяным». Мы ни о чем не говорим, просто целуемся.
Снова занимаемся любовью, на этот раз неторопливо, медленно, так глубоко, что кажется, мы проникаем друг в друга. Погружаемся и проходим насквозь.
Тим ласкает мою грудь, посасывая по очереди то один сосок, то другой. И я не знаю другой такой сладкой муки, способной вот так иссушить меня дотла. И другого мужчины такого не знаю, потому что нет их, других. Один Тимур есть.
Кончаем почти одновременно и снова сидим в кресле, целуемся. Вино выпили все, последние капли Тимур вылил мне на соски и слизал. Но там была маленькая бутылка, в два раза меньше обычной.
Тим говорит, «ледяное» вино все идет в таких бутылках. На одну такую бутылку нужно до восемнадцати килограмм винограда, который собирают в кожаных перчатках, чтобы он не растаял от тепла человеческой руки.
Тимур много знает о винах и виноградниках, он рассказывает о них, когда мы не целуемся. А я слушаю и думаю, что Тим говорит о себе. Его сердце такое же замороженное, как гроздья, из которых делают айсвайн.
Он панически боится растаять, и потому не подпустит к себе никого без кожаного панциря. Но если у кого-то получится испить из его сердца, то это будет вот такой головокружительный напиток — вкусный, холодный и очень дорогой.
В спальне мы снова занимаемся любовью, в этот раз Тимур берет меня сзади, но сегодня у нас все очень нежно. Проникновенно. До остатка. Как хорошо, что мы сюда приехали!
Он ласкает меня пальцами внизу, и мне кажется, что там уже одна сплошная эрогенная зона. Я еще ни разу не была такая заласканная, зацелованная и зализанная. И счастливая.
Мы снова кончаем вместе, и Тимур даже разворачивает меня к себе лицом — кажется, он решил, что я притворяюсь. А я его целую, я не стану прятать чувства, он все равно принял решение, и я знаю, что мы скоро расстанемся. Я его люблю, и хочу, чтобы он это почувствовал.
Засыпаю с членом Тимура внутри, он еще твердый во мне, он рефлекторно двигается, а силы меня совсем покидают. Последнее, что помню — его поцелуй и шепот. Но уже не разбираю смысл, проваливаюсь в сон.
Утром просыпаюсь одна, на часах половина одиннадцатого. Вспоминаю, что мы не в городском доме Талерова, где полно прислуги, и вскакиваю. А ведь с нами охрана Тимура, я здесь единственная девушка, логично, что мне следовало бы их всех покормить.
Повар с меня неважный, но уроки Робби не прошли даром. Сендвичи на сковороде, а если здесь есть микроволновка или духовка, то горячие бутерброды с ветчиной и овощами сделать в состоянии любая особь, к которой в комплекте прилагается пара рук. Этого я тоже нахваталась от Робби.
Кожу внутри бедер тянет от высохшей спермы, и я бегу в душ. Стоя под колючими струями, стараюсь не думать, на что будут похожи мои пробуждения, когда я вернусь в свою старую и такую чужую теперь жизнь. Когда туда вернусь, тогда и порыдаю.
Спускаюсь на первый этаж, никого не нахожу. Слышу шум со двора и выхожу на веранду — парни там в беседке, но Тимура среди них нет. Спускаюсь по лестнице в полуподвал и вижу приоткрытую массивную дверь.
Мне никто не говорил, что здесь нельзя ходить, поэтому тяну дверь на себя и оказываюсь в просторном помещении, отделанном камнем. Тим стоит ко мне спиной, перед ним открыта круглая, похожая на люк подводной лодки, дверца сейфа.
Сейф забит деньгами, запечатанные пачки долларов, мне даже отсюда видно. Я никогда не видела столько денег. Тимур на миг застывает, а потом оборачивается.
— Я искала тебя, здесь не заперто, и я подумала… — у меня вдруг пропадает голос. Вряд ли Тимур мечтал, чтобы я увидела содержимое сейфа.
— Ты могла мне позвонить, — он не сердится, он даже не раздражен, и я смелею.
— Почему ты держишь деньги здесь? Почему не арендуешь сейф в банке? — и в последний момент заталкиваю обратно уже готовые вырваться слова о моих собственных деньгах, которые я держу в банковских ячейках.
Я все время опасаюсь, что Тим начнет расспрашивать о моем детстве и юности. Проболтайся я о деньгах и о проданной квартире, конечно, у него появятся вопросы.
— Я не доверяю банкам, Ника. И здесь не все деньги мои, поэтому я держу их в собственном хранилище. Дом под охраной, код сейфа знаю только я. Сейф врыт в фундамент, если здесь все взлетит на воздух, он останется стоять.
— Разве так сложно подобрать код?
— Конечно сложно. Здесь шестизначная комбинация, подбирать придется долго.
— Твой очередной день рождения? — пытаюсь пошутить, но Тимур остается серьезным.
— Не мой. Того, кто мне очень дорог.
И на меня будто дохнуло холодом.
Тимур улетел в Вену, как он сказал, на конференцию и на переговоры. Я помогала собирать чемодан — он всегда возит с собой много одежды. И мы все время занимались любовью: в гардеробной, в ванной, даже в машине, когда Тим обнаружил, что у него закончились зубные нити и мы поехали в супермаркет.
В доме непривычно пусто, я бесцельно слоняюсь по комнатам и все время думаю, зачем людям нужны такие большие дома. С Тимуром мне было бы хорошо даже в своей съемной квартире, а вот зачем ему одному такая громадина?
Он ведь и пользуется в лучшем случае четвертой частью — спортзал, спальня, столовая. Я не люблю столовую. Когда нет Тима, я пробираюсь в кухню, сажусь в уголок за стол и смотрю представление под названием «Супер-мега-крутой-повар-в мире».
Смотреть на Робби действительно сплошное удовольствие. Он не готовит, а священнодействует, особенно, когда знает, что за ним наблюдают. А если публика благодарная, вот как, например, я, то Робби выкладывается на все сто.
Слоняться надоело, и я иду в кухню. Напрашиваюсь к Робби в помощницы и теперь старательно нарезаю помидоры тонкими пластинками.
Кроме Тима в доме живет достаточно народа, всех их нужно кормить, но мы, конечно, не так привередливы в еде, как Талеров. Робби хорошо изучил вкусы босса, поэтому Тим к нему не придирается. Зато в ресторане запросто может вернуть на кухню блюдо, если ему что-то не понравилось.
Снова все мои мысли крутятся вокруг Тимура, как я ни пытаюсь переключиться.
— Почему девочка Ника грустит? Скучает по своему мальчику? — Робби виртуозно разбрасывает розовые ломтики ветчины на поджаренные кусочки хлеба и прокладывает между ними листики салата. Я следом раскладываю помидоры.
— У тебя было такое, что уезжает один человек, а ощущение, будто опустел целый город?
Сверху на помидоры ложится сыр.
— Моя драгоценная помощница, у меня было такое, что планета пустой казалась, а ты говоришь город! — и он тут же начинает напевать:
Слушаю и глотаю слезы. Красиво. И поет Робби красиво.
— Почему так грустно? — спрашиваю, когда он заканчивает, а сэндвичи уже загружены в духовку.
— Потому что это любовь, моя милая подружка, — широко улыбается Робби, снова набирает полную грудь воздуха и заводит сильным голосом:
— Почему? — вырывается у меня непроизвольно. — Почему так, Робби? Разве нельзя просто любить, зачем обязательно надо на разрыв?
— С Тимуром? Просто? — усмехается мой приятель и продолжает неожиданно серьезно. — Тогда надо было простого парня себе выбирать. Ты же видишь сама, какой он, какая у него душа.
— Какая?
— Переломанная, Ника. Он весь переломанный. И сшитый потом по частям, как одеяло лоскутное. Одни части за тебя голосуют, а вторые криком кричат против. А сам Тимур просто ждет, какая часть победит.
— Так что же, у меня совсем нет шансов? — говорю еле слышно. Опускаюсь на табурет, бессильно свесив руки.
— Честно? Мало. Это только если все распороть и сшить заново. Что-то выбросить, чего-то добавить. Но это чертовски сложно, девочка.
Робби садится рядом и смотрит в сторону, сейчас он предельно серьезен и даже суров.
— А впустит ли он меня настолько глубоко, Роберт? — спрашиваю все так же тихо. Мы впервые говорим откровенно, и я даже не замечаю, что называю его полным именем.
— Вопрос даже не в этом, девочка, — качает он головой, — а в том, хватит ли тебе сил?
Сама собой всплывает в голове любимая мелодия, и я пою, глядя туда же, куда и Роберт:
Робби хмыкает, сжимает мою руку, и начинает подпевать:
Мы держимся за руки и поем Земфиру, пока не звенит духовка и не говорит нам, что сэндвичи готовы. Роберт протягивает салфетку, я вытираю щеки, а он указательными пальцами промакивает уголки глаз.
— Что ж ты меня до слез доводишь, девочка Вероника? Мне еще обед готовить, — возвращается к шутливому тону, и мы оба смеемся.
Я съедаю целых два сэндвича, Робби ставит передо мной чашку с горячим шоколадом.
— Лучший способ для девочки поднять настроение — скушать шоколадку, — подмигивает он, и глядя, как я облизываю уголки губ, добавляет задумчиво:
— Насчет того, впустит или нет, то если я что-то понимаю в этой жизни, ты там уже давно пустила глубокие корни.
Я снова сбежала от Сотникова. Мне помог Робби — выпустил через кухню на задний двор, а там пока он заговаривал зубы охраннику, я перелезла через забор и сбежала.
Мне надо встретиться с Сонькой, она позвонила и сказала, что вернулась в город. Как я могу не пойти? Но только без Сотникова, ненавижу, когда он шляется следом. Я пожаловалась Роберту, тот пообещал подстраховать и не обманул, принес охраннику сэндвич и кофе.
Парень обрадовался, принялся болтать с Робби, и у меня получилось незаметно проскочить мимо. Ничего, я ненадолго, Самурай поорет и успокоится, главное, Робби не пострадает. Он сэндвич принес, вот и вся его вина.
Я очень соскучилась по Соньке. Мы только первый год не дружили, как я в детский дом попала, а потом ни дня друг без друга не провели. Я бы сказала, что она мне как сестра, но я не знаю, как это, когда сестра. Да и сестры разными бывают. Значит, она просто моя родная Сонька.
Сама не знаю, почему она мне сначала не понравилась. Сонька была толстой и неуклюжей, а еще рыжей, с веснушками. Но при этом очень веселой, ее все любили. А меня нет, я все время держалась особняком.
Однажды меня закрыла в туалете Альбина, и я пропустила ужин. Альбина была старше на год, она приревновала меня к парню, который ей нравился, ей показалось, что он на меня как-то не так посмотрел.
Я проплакала там целый час, пока меня не выпустили, но столовая уже закрылась. Ябедничать у нас было не принято, поэтому я ничего не сказала воспитательнице. Есть хотелось ужасно, я спряталась в хозяйственном блоке и собиралась всласть пореветь. И тут услышала Сонькин голос.
— Доминика, ты здесь? Выходи, я тебе ужин принесла.
Сонька притащила мне с ужина котлету с хлебом и пирожок со сливовым повидлом. Я набросилась на еду, а Сонька с умным видом изложила мне план мести.
Оказалось, что Альбина ее тоже достала, мы ночью пробрались к ней в комнату и выстригли ей челку. Ножницы подбросили в комнату старших девочек, нас чуть не поймали, мы успели спрятаться в «зарослях» — среди кадушек с комнатными цветами и деревьями, которые стояли в холле.
Каким-то образом нас не вычислили, Альбина решила, что это старшие девчонки ее наказали. Она всех доставала, не только меня. И после этого я стала дружить с Сонькой.
Соня очень талантливая и способная, еще в школе она попала в программу обмена для школьников. Она несколько месяцев жила в разных семьях за границей, и после школы ее позвала знакомая семья учиться в университете и жить у них.
Захожу в кафе, где мы должны были встретиться, Соньки нет. Ничего, подожду. Прохожу к столикам, за ближайшим из них спиной сидит коротко стриженная девушка. Она оборачивается, и я не удерживаюсь от отчаянного возгласа.
Это не Соня, это ее тень. Темные круги под глазами, кожа похожа на пергамент, а самое ужасное — это глаза. Потухшие, безжизненные. Я знала, что есть такое слово — обреченность, но никогда не видела его живого воплощения.
— Соня, — сипло говорю, сползая на стул напротив нее, — Сонечка, что с тобой?
Белесые глаза наполняются слезами.
— Я пришла попрощаться с тобой, Доминика. Я умираю.
Сижу оглушенная и потрясенная, а Соня рассказывает мне о своей болезни. Ей нужна срочная операция, оказывается, у нее серьезная сердечная недостаточность. У нее не было медицинской страховки, и Соне пришлось вернуться.
— Ты что такое говоришь! — вскипаю я, когда она повторяет, что скоро умрет. — Надо искать деньги. Давай позвоним Борисовне, пускай она попросит у Талерова.
— Я уже звонила, Доминика. Я не говорила о себе, просто узнавала, как у них с финансированием. Тимур в этом году оплачивает четыре плановые операции нашим, детдомовским. Маленьким совсем. И чтобы оплатить мою операцию, придется отказать кому-то из них.
Молчу, вспоминая сейф, набитый долларами. Талер не откажет, но Соня упирается. Она не хочет говорить Борисовне об операции.
— Ты же знаешь ее, Доминика, она так распереживается, что сляжет с инфарктом. А Талер не резиновый, он не может помочь всем.
Если я попрошу, Тимур поможет, я уверена. Мне придется признаться, кто я, но разве это так важно, когда Соня может умереть? Вот только как об этом говорить по телефону, лучше бы дождаться его, видеть его глаза. Тогда не так страшно.
— Сонечка, сколько денег тебе надо?
Она называет сумму, и я замираю. Мне ничего не придется говорить Тимуру, по крайней мере, сейчас. У меня есть эти деньги, они лежат в ячейках разных банков — деньги, которые я получила за проданную квартиру. Почти столько нужно Соньке на операцию.
— Звони своему врачу, Сонечка, у тебя будут деньги. Завтра у тебя будет вся сумма.
Я потом расскажу Тимуру, когда он вернется. И признаюсь, кто я. Если он захочет, он вернет мне часть денег, если нет — обойдусь. Буду работать и заработаю себе на квартиру, у меня впереди целая жизнь. А у моей Соньки этой жизни осталось, быть может, несколько месяцев. Или даже недель.
Соня звонит в клинику, ей присылают электронный счет и реквизиты. Чем раньше поступит оплата, тем раньше Соню начнут готовить к операции. Мы ревем, обнявшись, за столиком маленькой кафешки, а потом идем гулять по городу.
Домой я возвращаюсь, когда уже начинает темнеть. Меня встречает мрачный как туча Самурай, но я так устала, что даже не думаю оправдываться. Завтра мне снова предстоит сбежать незамеченной, но я завтра поломаю голову, как это лучше сделать.
— Где ты была? — у Сотникова голос как будто оружие дает осечку, слова — как сухие щелчки.
— С подругой гуляла, — говорю через плечо и закрываю дверь перед его носом.
Ужинать не хочу, я не голодна. Иду в душ, а когда выхожу, вижу три пропущенных звонка от Тимура.
Я звонила Тиму, но он уже был вне доступа. Созвонились только с утра, да и то ненадолго, ему нужно было уезжать.
— Я несколько дней буду не на связи, Ника, — голос Тима с утра хриплый, такой родной.
Представляю, как он ходит по номеру с влажными после душа волосами, с полотенцем на бедрах, как ухом прижимает к плечу телефон. Я уже скучаю, мне без него тоскливо и одиноко, но говорить об этом по телефону не хочется, поэтому отвечаю односложно.
«Да, Тим». «Хорошо, Тим».
Разговор не клеится, он уже собирается прощаться, как вдруг спохватывается:
— Вероника, у тебя должны были начаться месячные.
— Да, они начались, Тим, — вру, не краснея, — вчера вечером.
— Хорошо, — чувствую, как он кивает.
Мы прощаемся, и я даже радуюсь, что он уехал. Как бы я при нем выкручивалась с этими месячными? Вспоминаю, когда они должны начаться — так сейчас по идее и должны. Может, стоит купить тест? Надо не забыть зайти в аптеку.
Ломаю голову, как мне избавиться от Сотникова — он уже с утра успел спросить, собираюсь ли я куда-то идти. Собираюсь.
Договора с банками спрятаны в диване на съемной квартире, мне нужно заехать в квартиру и взять договора. Потом забрать деньги из хранилищ, обменять валюту и положить на счет клиники.
— Я хочу пройтись по магазинам, — захожу в комнату для охраны, где обычно торчит Самурай. — И это до вечера.
— Поезжай с Ильей, — распоряжается тот, — Илюха, отвезешь Веронику.
Ладно, пускай будет Илья, лишь бы не сам Самурай. Прошу его отвезти меня на квартиру, забираю договора, и тут звонит Соня.
— Доминика, не спеши, не забирай деньги. Мне пообещали скидку, если мы внесем деньги наличкой. Они сказали послезавтра.
Мы прощаемся, и я в самом деле иду по магазинам. Ничего не покупаю, просто гуляю, чтобы не возвращаться в пустой дом. Илья таскается за мной, но он старается не мешать, и я даже ненадолго отвлекаюсь.
Возвращаемся обратно, садимся в машину, и тут выясняется, что она не заводится. Илья матерится, начинает куда-то звонить, а потом говорит мне с расстроенным видом:
— Ника, мне нужно отогнать машину на СТО, я сейчас позвоню ребятам, тебя заберут.
— Не нужно, Илья, я могу вернуться на такси.
— Мне Самурай голову оторвет.
— Ты сам меня посадишь в такси и скажешь куда везти, — успокаиваю парня, — не оторвет.
Илья наконец соглашается, чуть ли не за руку ведет меня к стоянке такси и усаживает в машину. Называет адрес, делает снимок водителя и номера автомобиля — Илья очень ответственный и серьезный.
Водитель неместный, ориентируется по навигатору, а я район, в котором живет Тимур, знаю не очень хорошо. В результате он подвозит меня не к центральному входу, а к служебному, через который в дом привозят продукты и вывозят мусор.
Прохожу через шлагбаум, машу охраннику в будке и иду на кухню к Робби. Мы с Ильей даже кофе выпить не успели, поэтому я с жадностью набрасываюсь на еду, которую мой добрый друг с радостью мне подсовывает.
В последнее время у меня хороший аппетит, Робби это ужасно радует, а меня клонит в сон. Это тоже, кстати, началось в последнее время. На даче у Тимура я много спала, но там свежий воздух, а почему сейчас хочется спать, непонятно. Но веки реально слипаются.
— Это потому, что ты худая, — убежденно говорит Робби. — Ты как поешь, у тебя кожа на веках натягивается.
Я смеюсь, а потом иду в нашу с Тимом спальню. Дом будто вымер, вот что значит, когда хозяин в отъезде. Укладываюсь на кровать, обняв подушку Тимура и почти сразу засыпаю.
Меня будят голоса. Это Сотников, он что-то сердито выговаривает собеседнику, тот глухо бубнит в ответ. Голоса доносятся из-за стены, и я понимаю, что они в соседней комнате. Я бы не обратила внимание, если б не услышала, что они говорят о Талере.
Сама не знаю зачем, поднимаюсь и иду в гардеробную — оттуда лучше слышно. У меня дежавю — такое уже было, я уже сидела так, только не в гардеробной, а в шкафу, в собственной квартире, когда подслушивала разговор опекунши и ее любовника.
Внутри неприятно холодеет, я боюсь Самурая, но, если это касается Тимура, я должна знать. Может, я ошибаюсь, и они просто перемывают ему кости, как это любят делать сотрудники своим боссам?
— А если Талер тебя вычислит? — это говорит тот, другой.
— Не вычислит, — а это уже Сотников, — я сделаю так, что он будет думать на нее, на эту свою девку.
И когда я понимаю, что он говорит обо мне, мне становится страшно.
— А где она?
— Свалила, сказала на целый день, я ей Илюху дал в сопровождение. Надо спешить, пока не вернулась.
— У нас осталась только спальня?
— Да. Телефон его я слушаю, в машинах «жучки» в обеих. Я должен поскорее узнать код от сейфа, у нас мало времени, Жиган, мне нужно, чтобы менты его взяли побыстрее. Тогда я заберу деньги, а он из тюрьмы уже не выйдет, это залоговые деньги, его еще там убьют.
Я зажимаю ладонями рот и вжимаюсь в угол. Жиганов — помощник Сотникова, и, если я правильно поняла Самурая, сейчас по всему дому, даже здесь в гардеробной, стоят прослушивающие устройства. А Сотников — полицейский «крот».
Он хочет собрать компромат на Тимура, чтобы сдать его в полицию, а потом украсть всю ту гору денег, что я видела в сейфе. Но это не личные деньги Талерова, они залоговые, мне Тимур объяснил. Перед крупной сделкой оставляется залог, если сделка срывается по чьей-то вине, залог остается у Тимура.
Если Сотников украдет эти деньги, партнеры Тима обвинят его, и, если Самурай говорит правду, его действительно могут убить. Я слышала, в разговорах иногда мелькало имя Шерхана. Если хозяин имени такой же, как и персонаж в книге, то…
У меня внутри все сворачивается от страха. Нужно что-то делать, как-то Тимура предупредить. Достаю телефон, быстро отключаю звук. Стараюсь двигаться тихо и осторожно, если верить словам охранника, в гардеробной тоже стоят «жучки». Как же мне повезло, что они не вошли в спальню, когда я спала! Я бы не узнала о предательстве Самурая.
Тим не на связи, ах да, он же предупреждал. Начинаю набирать сообщение, но только собираюсь отправить, меня окатывает холодный пот. Сотников сказал, что прослушивает телефон Тимура, значит, сообщения тоже считываются.
Выключаю телефон, сую в карман и прячусь за костюмами Тима. Сама не знаю, как у меня получилось дождаться, пока они ходят за стенкой. А когда Самурай заглядывает в гардеробную, я от страха чуть сознание не теряю.
— Все, Жиган, погнали, — Сотников захлопывает дверь, и я шумно сглатываю.
Голоса отдаляются, они собираются уезжать. Достаю телефон — три часа дня, у меня есть время. Выжидаю, а потом пробираюсь на кухню.
— Робби, ты мне друг?
Роберт делает умное лицо.
— Как тебе сказать, смотря какого рода дружбу ты имеешь в виду.
— Выведешь меня через черный ход? Мне надо, чтобы никто не знал…
Роберт мигом меняется в лице, смотрит с недоверчивым прищуром.
— Вероника, скажи, это связано с Тимуром?
В последний момент успеваю ухватить готовящиеся вырваться наружу слова. В кухне тоже могут быть «жучки», Робби здесь не постоянно.
— Нет, — твердо выдерживаю взгляд, — это нужно мне.
— Хорошо, — кивает он, — только обещай, что к темноте вернешься.
Он снова отвлекает охранника на въезде, а я бегу к уже подъехавшему такси. Специально вызвала его на адрес за квартал от дома Тимура. Прыгаю в машину, стараюсь выровнять сбившееся дыхание. Водитель сверяется с геолокацией, и мы едем в тот самый закрытый поселок, где находится загородный дом Талера, где мы с ним пили «ледяное» вино и где мне нужно первой открыть сейф, пока до него не добрался Сотников.
Я не знаю код, но внутреннее чувство подсказывает, и я почти уверена, что права. Главное, успеть, я потом все расскажу Тимуру, пусть только вернется.
Когда мы с Тимуром ездили в поселок, он внес меня в базу местной охранки, так что будку с охранником и шлагбаумом проезжаем без проблем. Я еще и ключами машу у охранника перед носом для верности. Ключи я взяла у Тимура, он от меня ничего не прячет, ключи вместе с пультом от ворот лежат в гардеробной в ящике.
Отпускаю такси и вхожу во двор. Открываю дверь, набираю на пульте у входа код, чтобы снять дом с охраны, а сама даже зажмуриваюсь — кажется, сейчас завоют сирены и меня уложит на пол лицом вниз прибывший спецназ.
Но спецназ не прибывает, а на пульте загорается зеленый маячок, и я с бьющимся сердцем иду в дом. От страха потеют ладони, и я периодически вытираю их об шорты. Мне нужно на время отключить систему видеонаблюдения даже не столько в доме, сколько во дворе, чтобы запутать Сотникова.
Я нашла в интернете способы выведения камер из строя, но не собираюсь оставлять дом без присмотра. Поэтому выбираю самый простой способ. Достаю из кармана пачку жевательных резинок и кладу в рот одну подушечку.
Методично прохожу по этажу, залепляя жвачкой глазки камер. Конечно, дотягиваюсь до камер только с помощью табурета, но потолки у Тима здесь не такие высокие, как в его городском доме.
Выхожу во двор. Там сложнее, приходится таскаться со стремянкой, но и камер не много, мне ведь не нужен фасад, только задний двор.
Теперь самое сложное, сейф. Спускаюсь в полуподвал и оказываюсь в том самом помещении с сейфом. Подавляю дрожь — а что, если я ошибаюсь? Возможно, я просто самовлюбленная дурочка, но…
Набираю на сейфе код — день своего рождения — и даже голову в плечи втягиваю. Почему-то кажется, что сейчас бабахнет! А потом снова вой сирен и спецназ. Но вместо сирен раздается лишь глухой щелчок, и я открываю глаза.
Сейф все также забит деньгами, я некоторое время задумчиво их рассматриваю, а потом спохватываюсь. У меня еще полно работы, достаю плотный полиэтиленовый мешок — они здесь остались после стройки. Охранники после пикника в них складывали мусор, я нашла пакеты в кухне.
Складываю в пакет пачки денег и захлопываю сейф. Мешок тяжелый, я едва выволакиваю его по ступенькам, дальше по полу тащить уже легче. Выхожу на задний двор и иду к кладовой, в которой хранится рабочий инвентарь — и садовый, и строительный.
Мне нужна лопата, самая обычная, но лопат у Тимура нет. Зато нахожу саперную лопатку, сойдет, мне же не котлован рыть под фундамент.
По лужайке с газонной травой натыканы садовые светильники на солнечных батареях. Они круглые и довольно большие в диаметре. Выбираю третий от дома возле дорожки. Аккуратно достаю его из земли и вырезаю в газоне квадрат. Скатываю верхний слой в рулон и начинаю копать.
Мне не нужна глубокая яма, мне нужно быстрее. Но грунт здесь хороший, и у меня получается выкопать довольно глубокую яму встык к бетонному фундаменту каменной дорожки.
Достаю из мешка пачку денег и прячу в сумку. Может, понадобится сразу оплатить Соне восстановительную терапию, Тимур не будет против, я скажу ему, что это для Соньки. Я потом верну, обязательно.
Стараюсь погерметичнее запаять мешок — в кладовой нашелся строительный скотч. Переваливаю мешок в яму, а сверху складываю завернутые в пакет дневник и Лаки. Их опасно держать в доме, может найти Сотников, а здесь самое надежное место. Засыпаю яму землей.
Ее больше, чем нужно, и оставшуюся землю я ссыпаю в такой же полиэтиленовый мешок. Осторожно разворачиваю свернутый верхний слой газона и трамбую там, где получился стык. Сейчас видно, конечно, но через день-два трава распрямится, и стыки исчезнут.
Втыкаю светильник обратно в грунт, я рассчитала точно — ножка светильника вошла в землю, не доставая до пачек. Теперь остается вытряхнуть лишнюю землю под деревья, почистить лопатку, подмести дорожку. Вообще-то, не не помешал бы хороший проливной дождик.
Под ногтями забилась земля — такое ощущение, будто я руками рыла эту яму. Ладно, дома отмою. Еще раз с удовлетворенным видом осматриваю свою работу. Почти незаметно, у меня все получилось. Я сделала «секретик» для Тима — самый необычный и, наверное, самый дорогой в мире.
Это временно, он вернется и решит, что делать с Сотниковым. Зато до его приезда Самурай не доберется до денег, даже если вычислит код. Отлепляю жвачку от глазков камер, ставлю дом на сигнализацию и пешком иду к шлагбауму, вызвав по дороге такси.
В доме царит настоящий переполох. У меня на телефоне двадцать пропущенных звонков от Сотникова, когда я вхожу в дом, он готов меня сожрать. Но я намеренно прохожу мимо него, не удостаивая его ответом.
Он уже знает, что я вернулась домой еще утром, а вот когда ушла, не знает. Главное, чтобы не догадался, что я подслушала их разговор с Жиганом, иначе мне крышка. К счастью, багровый от злости Самурай уверен, что я сбежала сразу же и сбежала исключительно из вредности, чтобы потрепать ему нервы.
Как могу, поддерживаю его в этой уверенности, а сама иду в ванную комнату. Набираю полную ванну и включаю джакузи, щеткой вычищаю грязь из-под ногтей. Скорее бы вернулся Тимур, я даже рада, что решила ему признаться.
Все равно он узнает рано или поздно, так пускай от узнает это от меня. А может… может он даже обрадуется? Ведь он сам сказал, что я ему очень дорога. То есть, Доминика. Значит, у меня есть шанс, пускай маленький.
И уже засыпая вспоминаю, что забыла купить тест.
Мне снится Сонька. Как будто нас водили в лес, и там мы с ней облазили несколько кустов лещины, пока не нашли по три орешка на одной ветке. Мы свято верили, что, если бросать по орешку через плечо, они раскроются, и из них обязательно выпадут красивые платья, как у принцесс.
— Раз, два, три! — дружно бросаем и стоим несколько минут, держась за руки. Боимся обернуться. Наконец, у Соньки сдают нервы.
— Ничего! — кричит она в отчаянии. — Доминика, посмотри, там ничего нет!
Я медленно оборачиваюсь и смотрю на два орешка, одиноко лежащих на полу.
— Не может быть, — шепчу потрясенно, — этого не может быть!
Я была уверена, что там будет свадебное платье, в котором я выйду замуж за Тимура Талерова.
— Это потому, что мы не вместе бросили, — дергает меня за руку Соня, — давай еще раз.
Теперь говорим медленно и с расстановкой:
— Раз, два, три!
Зажмурившись, цепляюсь в Сонькину руку. Она снова оборачивается первая.
— Ничего, — шепчет, — как же так, Доминичка?
Хватаю у нее из рук последний орешек и бросаю на пол вместе со своим. Они даже не катятся, мешают веточки. Мы смотрим во все глаза, но ничего не происходит.
Я начинаю громко реветь, Сонька обнимает меня, и дальше мы ревем вместе. Взахлеб, как только можно плакать в шесть лет. Мои мечты выйти замуж за Тимура разбиты, и я даже во сне чувствую, как горе переполняет сердце.
Просыпаюсь с мокрыми от слез щеками, меня будит сигнал вызова. Это Сонька.
— Доминика, сегодня позвонили из клиники, можно внести деньги в кассу, — говорит она возбужденно, а потом смущенно запинается. — Если ты, конечно, не передумала…
— Не передумала, что ты! — слетаю с постели и быстро одеваюсь. — Сейчас начну собирать, не волнуйся, к обеду успеем.
Выбегаю из спальни и чуть ли не утыкаюсь в Сотникова.
— Доброе утро, — бормочу, стараясь его обойти, но он ловит меня за руку.
— Доброе, Ника, — смотрит пристально своими светлыми льдистыми глазами. — Куда-то собралась?
— Да, — дергаю руку, но он цепко держит.
— Не надейся, что сегодня получится сбежать без охраны.
И тут меня осеняет. Сама беру его за руку и просительно заглядываю в глаза:
— Самурайчик, будь другом, поехали со мной, а? Мне надо машину с охраной на целый день по делам, поехали? Только это до вечера.
Он снова сканирует взглядом, сам выдергивает руку и отвечает холодно:
— С Ильей поедешь. Только без самодеятельности, если форс-мажор, сидишь и ждешь другую машину, никаких такси, поняла? А то если выгоню его, ты будешь виновата.
С готовностью киваю, внутренне бурно радуясь. Получилось, он повелся! Бегу в кухню к Роберту, наскоро съедаю бутерброд и прыгаю в машину к Илье.
Со мной объемная сумка, которую я нашла в загородном доме Тимура, там десять тысяч долларов. Я обязательно их верну Тиму, может, они даже не понадобятся. Теперь мы с Ильей едем по банкам, где я выгребаю из хранилищ все свои деньги. Тоже все в долларах.
Потом Илья везет меня в клинику, там уже ждет Соня, и мне даже не верится, что все прошло так гладко. Охранник с машиной остается ждать меня на улице, я почти не вру, говоря, что приехала проведать подругу, и иду внутрь.
Нам выставляют счет, но с учетом скидки за наличку у меня даже хватает на реабилитационный период. Вот только денег остается ровно тысяча. Ничего, верну ее Тимуру, а остальное отдам, когда заработаю. Можно попросить Тимура устроить меня к нему в офис мыть полы, это я точно сумею. А может, он подыщет для меня лучшую работу?
Оставляю Соню в клинике уже под вечер, Илья так и сидит в машине. Но это не я его заставляю там сидеть, поэтому заталкиваю совесть подальше. Мы с Сонькой пообедали в буфете.
Едем обратно, а я не могу отделаться от чувства смутной тревоги. Как будто все прошло хорошо, у меня все получилось. Но внутри отдает холодком, скручивается невидимая спиралька, и я не могу понять, почему.
Вернувшись в дом, замечаю, что охрана и остальной персонал странно на меня смотрят, а если случайно встречаемся взглядом, прячут глаза. Иду на кухню к Робби — та же фигня. Он смущенно на меня поглядывает, но на прямой вопрос что-то лопочет и тоже прячет глаза.
Мне это надоедает, и я ухожу к себе. Пиликает телефон, открываю — неизвестный абонент. Но я всю книгу удалила, чтобы Тим меня не вычислил, оставила только несколько «закодированных» абонентов. Так что это может кто-то знакомый со старой работы, например.
В сообщении ссылка на новостной ресурс. Это репортаж с открытия какого-то там форума, диктор торжественным голосом перечисляет присутствующих гостей. В их числе Талеров Тимур со спутницей Кристиной Лазаревой. И дальше Тим как всегда сногсшибательный в своем костюме, а под руку с ним вышагивает она.
Рука с телефоном дрожит, я бросаю аппарат на кровать, сама сажусь рядом. Я не спрашивала, куда он едет. Не спрашивала, с кем. Мне и в голову не пришло бы проситься, чтобы он взял меня с собой. Но выходит, я лишь для домашнего пользования, а она — для выхода в свет? Или…
Или он все для себя решил?
Снова хватаю телефон, и мне тут же приходит с того же номера:
«Думала, что он променяет меня на уличную бродяжку?»
А дальше фото спящего Тимура. Он спит как обычно, раздетый, полностью или нет — мне не видно, низ прикрыт простыней. Спит, раскинувшись, а его шею обвивают тонкие женские руки с маникюром.
Складываюсь пополам, как от удара в живот. Я знала, что мне нужно будет уйти, но не знала, что это будет так больно. Отключаю телефон и ложусь одетой на кровать, свернувшись в клубок. Мне нужно все равно его дождаться и рассказать про деньги. А потом я уйду.
И еще я снова забыла купить тест.
Встаю утром и первая мысль: нахера я так вчера бухал? Потом прихожу в себя — так нет же, не бухал. Я вообще в последний раз не помню, когда напивался, по молодости еще, сейчас для меня это просто опасно. Но почему тогда голова тяжелая, будто внутри булыжниками набито?
Морщусь и тру виски, пытаясь вспомнить, что вчера было. С утра плановые мероприятия, обед, переговоры, а вечером фуршет по случаю закрытия форума. После я поднялся в номер и со мной была… Кристина? Точно, она висла весь вечер на руке, а потом заглядывала в глаза и прозрачно намекала, что соскучилась.
Потом прямым текстом предложила потрахаться. Но в памяти настойчиво крутится эпизод, в котором я выставляю ее из номера и закрываю дверь на замок. По позвоночнику прокатывает ледяная волна: а что, если все же напился и позволил Кристине затащить себя в постель?
Даже повернуться боюсь, боюсь ее увидеть. Пздц, как боюсь. Но я не хочу изменять Нике, хоть член и стоит уже давно, и яйца тянет. Тем более, с Кристиной. Хватит того, что я взял ее в качестве своей пары.
Осторожно поворачиваюсь — возле меня никого. Повезло ей, нашел бы у себя — точно шею бы свернул. Шумно выдыхаю и падаю обратно — ну что же она в самом деле такая тяжелая, голова моя, а?
Кристину я позвал с собой не просто так. Во-первых, у меня постоянно в голове сидят слова Демьяна, что меня хотят слить менты, а во-вторых… Во-вторых, я хочу проверить Нику.
О Нике мало кто знает, а с Кристиной я уже третий год. Она известная модель, к тому же подтрахивается периодически то с одним, то с другим. Я типа не знаю, но мне правда похер. Зато если что, покровители у нее найдутся. И ее не тронут, побоятся. А Ника совсем незащищенная, так что лучше пусть о ней поменьше говорят.
Я отдаю себе отчет, что Вероника увидит новости, откуда узнает, что я был на форуме с Кристиной. И я должен видеть ее реакцию.
Сам не знаю, чего на самом деле жду. Если она соблюдает договоренности, она сделает вид, что ничего не случилось, и тогда у меня будет шанс ее оставить. И мне безумно хочется, чтобы она так и сделала. Я не готов с ней расстаться.
Но еще глубже во мне сидит желание получить от нее хороших пи…лей, лучше пощечину, чтобы в голове гудело, вот как сейчас… Я представляю себе ее рассерженное лицо, и довольно улыбаюсь.
Этого нельзя хотеть, мне придется порвать с ней, закончить всякие отношения, выселить обратно в ее квартиру. А внутренний голос ясно мне говорит, что Ника не позволит помогать ей материально.
Да и смысл рвать с девушкой, если потом поддерживать с ней отношения? Можно устроить ее на работу, но самым правильным будет попросить Сотникова увезти ее в другой город, там устроить, и чтобы я даже названия города не знал. А лучше, если его не буде знать даже Сотников.
У нас в каждой области есть концы, мы сотрудничаем с ребятами, времена войн и дележа позади. Между нами все давно договорено и поделено, причем даже не нами и не нашем уровне. А на своем уровне мы просто хорошо делаем свою работу.
Иду в душ, держась за стенку. Отлично, Талер, главное, чтобы это была амнезия, а не деменция. Ныряю под душ с головой — мне бы сейчас, как любят писать в книгах, под обжигающие ледяные струи. Да где ж их взять, когда такая жара…
Поднимаюсь на завтрак — здесь ресторан на самом верхнем этаже здания отеля. Кристина уже тут, любезничает с каким-то низкорослым лысоватым парнем. Вот бы и беседовала дальше, так нет, что-то говорит с улыбкой и бежит ко мне. Нах…й я ее взял? Ну нах…я…
— Кристина, что я вчера пил? — отклоняюсь от полных ботокса губ и перехватываю руки, обвивающие шею как удавка. Другие руки хочу. И губы другие…
— Ты шампусик из моего бокала отпивал после вискаря, Тимур. А я тебе говорила! — Кристина не оставляет попытки положить мне руку на плечо или хотя бы на локоть. Ну нах…я…
Есть не хочется, как будто бы вчера ведро этого шампусика вылакал. Беру кофе и ухожу на балкон. Не хочу видеть все эти лица, домой хочу. Чтобы Робби мне кофе сварил так, как он умеет. И чтобы Ника меня встречала, только не обиженная и рассерженная, а радостная и улыбающаяся.
Зажмуриваюсь и представляю, как вхожу в дом, за мной вносят багаж, мне навстречу бежит Вероника, а на руках у нее ребенок. Маленький пускай совсем, или побольше. Или может, лучше он мне навстречу по полу ползет на четвереньках? Или совсем уже большой, чтобы мог подбежать и на ноге повиснуть, пока я маму его целую…
Она обещала сына, и я почти зол на нее, что обманула. Я не хочу детей, но если бы Ника поставила меня перед фактом, что беременна, разве я послал бы ее на аборт?
Даже вздрагиваю от этой мысли. Нет, ни за что. И еще более жутко становится от мысли, что у меня был бы сын. Рычаг воздействия. Мое больное место. Моя уязвимость.
— Тимур, нам пора, скоро самолет, — голос Кристины возвращает меня в реальность.
В самолете я ненадолго засыпаю, голова по-прежнему напоминает мешок с булыжниками. Слабо верится, что такое может быть из-за глотка шампанского, но другого объяснения все равно нет.
Домой приезжаю под вечер, вхожу в коридор и сразу утыкаюсь взглядом в Нику. Сердце делает рывок вверх и падает вниз, потому что я вижу ее лицо и понимаю, что сейчас будет. Но все равно хочется крикнуть: «Нет!»
Но она уже пересекает холл, походит, зачем-то подтягивается на носочках и не больно, но сильно бьет меня по щеке. Я даже не шелохнусь, наоборот, это она теряет равновесие и покачивается, я даже порываюсь ее удержать. Но она отталкивает мою руку, я перехватываю ее, сильно сжимаю и заглядываю в глаза.
— Я тебя предупреждал, чтобы ты не привязывалась ко мне, Ника. Теперь тебе придется уехать. Иди, собирай вещи, Сотников тебя отвезет.
Я целый день проспала. Не знаю, в чем дело, наверное, просто сказалось напряжение последних дней — Сонька, Сотников, деньги Тимура, клиника. И мой организм сбоит — глаза все время слипаются, веки тяжелые. Я по-настоящему сплю, мне даже сны снятся.
Самое интересное, что я обычно не сплю днем, сколько себя помню, даже в детстве. Это была моя вечная проблема — дневной сон. Я не могла уснуть, крутилась в кровати и страшно завидовала сопящим девочкам. У меня уснуть получалось только, если я болела.
И даже в дождливые осенние дни, когда за окном непогода, барабанит дождь, и так уютно и тепло под одеялом, я не спала — просто лежала с закрытыми глазами, чтобы воспиталка не подняла и в коридор не поставила в наказание. Или могла какое-то занятие придумать, мол, не хочешь спать — иди пыль вытирать или пол мыть в туалете.
Сегодня, кстати, и день пасмурный, может поэтому я как сурок в норке. И стоит закрыть глаза — вижу Тимура с Кристиной. Не как на том видео, где она у него на руке виснет, а другое. Эротично-порнографическое.
Вижу, как он трахает ее на кровати в номере, откуда она мне прислала фото. И так ясно вижу, как будто там стояла и свечку держала. Как он наваливается сверху, раздвигая ей шире ноги, поднимая за бедра и насаживая на себя, все время меняя угол. А она извивается и кричит, как я кричала, потому что, когда Тим так делает, невозможно не кричать.
Вижу, как он дергает ее на себя, приподнимая за бедра выше и впиваясь в промежность ртом. Проталкивает внутрь язык, вылизывает, посасывает клитор, будто пьет оттуда. И она снова кричит.
Сворачиваюсь клубком на кровати, почему-то так мне теперь хочется лежать. Как будто у меня центр уязвимости в районе солнечного сплетения, и я его прячу. Там сейчас все горит огнем — так больно мне никогда не было.
Самым правильным было бы сейчас встать и уйти, все равно куда, куда глаза глядят. Можно на свою квартиру — я знаю, что не смогу там жить, съеду, но можно же пересидеть несколько дней?
Но я не могу уйти, не сказав Тимуру о деньгах. А главное, я просто обязана посмотреть ему в глаза. Почему-то уверена — как только увижу, сразу все пойму без лишних слов. Но вот когда он вернется, я не знаю. Я даже не знаю, куда он улетел, вчера только прочла, что форум, а где он, не запомнила.
Во двор въезжает машина, и я вскидываю голову. В глазах темнеет, голова кружится, какое-то время вижу перед собой только рой звездочек. Я вообще здорова? Никогда такого не было. Сползаю с кровати и плетусь к окну — это Тимур, вон он выходит из машины.
Сердце сжимается, когда я вижу его высокую широкоплечую фигуру. Он идет в дом, по привычке бросив взгляд на наше окно. Отшатываюсь — не хочу, чтобы он меня видел. В груди болезненно ноет — я так соскучилась, так измучилась без него.
На миг появляется заманчивая мысль: а что, если сделать вид, что я ничего не знаю? В самом деле, его персонал совершенно напрасно вчера прятал глаза. Новости я не смотрю, и репортаж с открытия форума точно прошел бы мимо, если бы не Кристина. А ведь еще фото…
Я даже замираю, когда представляю, как подойду, широко улыбаясь, будто ничего не было. А лучше подбегу, как раньше, брошусь на шею, начну целовать. Он прижмет меня к себе, укусит мочку и шепнет на ухо:
— Ты со мной в душ? Так хочется трахаться, Вероника, так хочу тебя сзади…
И все, и плевать на Кристину. Он же ничего не сказал, когда уезжал, значит, его устраивает именно так.
Еще немного позволяю себе помечтать, совсем чуть-чуть, а потом открываю глаза и распахиваю дверь спальни. Иду вниз как зомби, встречный охранник, увидев меня, тревожно отступает с дороги.
Тимур видит меня и выпрямляется — он еще даже не переобулся. Смотрит выжидающим взглядом, его глаза — две холодные льдины. Две вершины айсберга, плывущего под водой. И я на своей утлой лодочке врезаюсь в него на всех парах.
Подхожу ближе, размахиваюсь и со всей силы бью по щеке. Мне кажется, это такой мощный удар, я всю злость в него вложила. И звук такой звонкий. Но Тимур даже не морщится, и у меня такое ощущение, что он ждал эту пощечину.
Замахиваюсь еще раз, но он перехватывает руку, наклоняется ко мне, его глаза сверкают, а каждое слово звучит как звук молотка, забивающего гвозди в гроб.
— Я тебя предупреждал, чтобы ты не привязывалась ко мне, Ника. Теперь тебе придется уехать. Иди, собирай вещи, Сотников тебя отвезет.
— Я не поеду с Сотниковым, — выдергиваю руку, — и вещи мои уже давно собраны. Сама бы ушла, но хотелось дать тебе по роже. Вызови такси, я пойду попрощаюсь с Робби.
Резко разворачиваюсь так, что хвостом бью его по лицу. Я не вру, вещи у меня и правда сложены — мои, которые Тимур забирал из моей квартиры. Я не выбросила их, как он говорил, а сложила в сумку. Осталось забрать паспорт и все, мне не нужно все то шматье, которое он мне покупал. Пускай Кристину дальше наряжает, ей нужнее.
Я была полной дурой, когда думала, что смогу пожить с Тимуром, забеременеть от него и сбежать. Трижды дурой. И забеременеть не так просто, а уходить от него вообще невозможно. Больно так, что в глазах все плывет. И мутит.
Я не просто так пошла к Робби. Мне нужно сказать Тимуру про деньги, но сообщение отправить нельзя — телефон читается Самураем. Дом напичкан «жучками», я не могу нигде говорить. Надо написать записку, а ручку и бумагу в этом доме я видела только на кухне у Робби.
Он достаточно старомоден и все свои рецепты записывает в большую книгу, которая хранится там же на кухне. Я даже не могу попросить у него ручку, потому что Сотников не должен знать о записке, он тогда сразу что-то заподозрит.
— Вероника! — Робби больше не прячет глаза, зато теперь их прячу я, терпеть не могу обманывать. — Ты…
— Я пришла попрощаться, Робби, — слеза катится по щеке абсолютно натуральная, мне правда безумно жаль. В груди жжет и дымится.
— Детка, — голос Робби звучит сипло, он не договаривает. За него договариваю я.
— Ты ошибся, Робби, — шепчу и глотаю слезы, — моим корням не было там за что зацепиться. Совсем не за что. Мое дерево здесь не прижилось.
— Я могу что-то для тебя сделать, Ника? — спрашивает он, и я вижу, как блестят его глаза. За одно это я готова его расцеловать.
— Можешь, — улыбаюсь сквозь слезы, — бутерброд.
Он тоже улыбается, треплет меня по щеке и идет к холодильнику. Я подхожу к кофемашине, и пока варится кофе, быстро хватаю с полки книгу, выдираю сзади чистый лист и прячу в карман шорт вместе с ручкой.
Пью кофе с фирменным сэндвичем от Робби за столом. Сотников заглядывает, видит меня, но ничего не говорит. Ну хоть не гонят в шею, дают спокойно поужинать.
На самом деле я жую, не чувствуя вкуса, но обижать Робби не хочется. Иду в туалет на первом этаже, усаживаюсь на крышку унитаза и быстро пишу записку. Пишу Тимуру, что его дом и машины под завязку набиты прослушивающими устройствами, что Сотников и Жиган должны его кому-то слить и что деньги я забрала из сейфа и перепрятала под садовым светильником. Третьим от крыльца.
Больше ничего не пишу, когда Тим откопает свои деньги, найдет Лаки и мой дневник. Я хочу уехать, а если он узнает, кто я, вряд ли я так просто сегодня уйду. А ни желания, ни сил на разборки у меня нет.
Ничего не изменилось, Вероника, как и Доминика оказалась Тимуру не нужна, ему хорошо с Кристиной, и только такая влюбленная идиотка как я могла поверить, что Тимура можно распороть и сшить заново. Нельзя.
Он не обманывал меня ни тогда, ни сейчас. Тим не умеет любить, а главное, он этого не хочет. Он второй раз выставляет меня из своей жизни, и я не настолько бесхребетная, чтобы любой ценой пытаться остаться с ним.
Вытираю щеки, складываю записку конвертиком и прячу в карман. Ручку оставляю в туалете — кто-то да найдет и вернет Робби, если не выбросит. Поднимаюсь за вещами и вижу собранный чемодан — пока я прощалась с Робби и писала письмо, все, что покупал мне Тимур, сложили в чемодан горничная и домоправительница.
Они неплохие тетки, я даже немного с ними подружилась. Тимур успел принять душ и переодеться в спортивные штаны и футболку. Теперь сидит на кровати, ожидая меня. Ужасно хочется провести рукой по его влажным волосам, но я мысленно бью себя по руке и иду за своей сумкой.
— Ты не поедешь на такси, Вероника, — поднимается он навстречу
— Я не поеду с Сотниковым, — упорно стою на своем.
— Тебя отвезут в соседний город, там у моих партнеров несколько квартир. Ты сможешь там жить сколько захочешь, сможешь работать или учиться. Я буду переводить тебе каждый месяц деньги, ты ни в чем не будешь нуждаться…
Я его не слушаю, беру сумку и спускаюсь вниз. Пускай говорит, он мне не мешает. Но Тимур догоняет и хватает за руку.
— Мы не можем остаться в одном городе, Ника, — его глаза как непроглядная тьма, лицо каменное, и я с ним совершенно согласна. Мало того, нам и с одной планеты не мешало бы съехать.
— Не можем, — киваю, — только с Сотниковым не поеду. Терпеть его не могу, дай мне другого водителя, вот Илью, например.
— Хорошо, — соглашается Тим, но с дороги почему-то не уходит. Смотрит и смотрит. Дыру скоро прожжет.
Забрасываю на плечо сумку со своими вещами, вслед за мной выносят тот красивый чемодан. Тимур идет вместе со мной к машине, значит, там ему записку и отдам. Можно было бы обнять его и шепнуть на ухо, но меня ломает от одной мысли, что придется настолько приблизиться к нему. Я тогда сразу умру, мне лучше сохранять дистанцию.
Тимур открывает дверцу, Илья замешкался на выходе. Прекрасно, у Тимура чуткая и тактичная команда, дают возможность боссу наедине проститься с надоевшей любовницей. Которую он сам же выставляет из дома. Так может, эта возможность предоставляется мне?
Беру Тимура за руку, он вздрагивает и вскидывает глаза, в них на секунду мелькает страх — думает, я сейчас начну признаваться в любви, рыдать и обнимать его колени? Если честно, как раз этого мне хочется больше всего, надо скорее уезжать, пока я не наделала глупостей.
Падать в ноги, конечно, не стала бы, но вопросов у меня сотня.
«Почему она?» «Тебе не жаль?» «Ты меня больше не хочешь?» «Я тебя люблю…»
Рука Тимура рефлекторно дергается, но я успеваю вложить ему записку, зажать ладонь с посланием в кулак и сказать чуть слышно:
— Прочти. Это важно.
Сажусь в машину, подходит Илья с чемоданом и загружает его в багажник. Когда он заводит двигатель, как будто не ключ зажигания проворачивает, а нож в моем сердце. Автомобиль трогается с места, и я не выдерживаю — оборачиваюсь и смотрю через заднее стекло.
Тимур стоит и смотрит вслед. Если бы я его не знала, сказала бы, что там застыла черная тоска и горечь, но это всего лишь злость на самого себя. Что он так неосмотрительно впустил меня в свой дом и в свою жизнь.
Так и смотрю на него, стараясь вобрать в себя, запомнить его лицо, широкие плечи, сильные руки, напряженное лицо. Хоть это все расплывается и теряет четкость, ноя все равно смотрю. А он продолжает смотреть на меня до тех пор, пока машина не выворачивает из переулка на основную дорогу.
И когда Тим исчезает за поворотом, я понимаю, что он исчез из моей жизни на этот раз уже навсегда.
— Мне нужно заскочить домой, забрать кое-какие вещи, — прошу Илью.
— Я поднимусь с вами, — тот не дурак, помнит, какая я послушная и примерная.
— Я хочу в туалет, Илья, — признаюсь, пряча глаза и для верности держусь за живот. А что, от волнения еще и не то бывает. Он мучительно долго соображает. Тактичный парень, слишком. Это его когда-то погубит.
— Хорошо, — наконец решается, — идите, Вероника, поверю на слово. Но у вас на все максимум полчаса.
От радости хочется его обнять. Все-таки, хороший парень — это навсегда. Незаметно роняю выключенный телефон под сиденье — прощай мой подарок от Тимура, я избавлюсь от всего, что напоминает мне о моей несостоявшейся любви. А заодно от возможности отследить меня по IMEI.[7]
Свой старый видавший виды мобильник я не выбросила, как не выбросила ни старую одежду, ни старое белье. Подаренные Тимуром вещи лежат в чемодане, в багажнике. Их я тоже оставляю, пускай сам их носит, отдаст Кристине и вот, например, Илье.
Бегом поднимаюсь в квартиру — отсчет отпущенного парнем получаса пошел, и мне надо действовать быстро. Запихиваю в сумку оставшуюся одежду — благо, ее немного, и я не могу позволить себе разбрасываться вещами.
Закрываю дверь и стучусь к соседке, Кате — это подружка хозяйки квартиры, я даже деньги через нее передавала. Оставляю ключ и рассказываю слезную историю о парне, который не дает прохода и преследует меня.
Катька — тетка решительная, она наша домовая активистка, у нее ключи от двери, ведущей на технический этаж. А еще она терпеть не может мужчин, всех. У нее на них аллергия после трех мужей — алкаша, бабника и придурка. Поэтому Катька со мной по одну сторону баррикады, и через минуту я уже бегу по крыше.
Катерина позвонила активистке первого подъезда, сегодня все удивительно солидарны в моем стремлении сбежать от назойливого ухажера. Меня впускают в подъезд, я спускаюсь вниз и прыгаю в первую же маршрутку, идущую в центр.
Как странно чувствовать себя ближе к Тимуру, когда он так старательно меня от себя удаляет. Ну да я не к нему приехала. Покупаю в ближайшем отделе связи сим-карту и оживляю свой старенький аппарат. Звоню хозяйке, чтобы забрала у соседки ключи, а потом набираю Соньку.
— Сонечка, можешь впустить меня к себе пожить? Я съехала с квартиры, мне жить негде.
У Соньки голос сонный, но от моей просьбы она тут же просыпается.
— Конечно! И вообще, я на тебя завещание составила, так что, если что, она и так твоя. Иди под окно, сброшу ключи, а то в отделение тебя уже не пустят, поздно.
Соне государство купило однокомнатную квартиру в малосемейке в районном центре в сорока минутах езды от города. Это небольшой городок, работы там нет, и люди стремятся уехать в областной центр. Потому и квартиры недорогие, вот Соньку туда и сплавили.
Иду к клинике и обхожу здание стационара. О том, что Илья уже позвонил мне и обнаружил, что телефон вне зоны действия сети, стараюсь не думать. В окне маячит кудрявая Сонькина голова, она бросает мне ключи и по телефону рассказывает, как туда добираться.
Удобнее на электричке, я как раз успеваю на последнюю. На вокзале натыкаюсь на аптеку и покупаю тест. Просто на всякий случай, никаких внутренних изменений я не чувствую, так что это лишь для того, чтобы закрыть страничку под названием «Тимур».
Уже сидя в электричке, позволяю себе подумать. Не надо быть великим мудрецом, чтобы понять: Тим взял Кристину нарочно, чтобы меня спровоцировать. Он знал, что я могу увидеть репортаж, а может, даже сам попросил Кристину отправить мне ссылку. Тут я могу только гадать.
Несомненно одно, он ждал эту пощечину, переложив выбор на меня. И я выбрала. Не стала делать вид, будто ничего не случилось, и дала Талеру возможность выставить меня из дома.
От обиды внутри жгло, будто там подпалили канистру бензина. Зачем? Зачем было впутывать сюда Кристину, неужели нельзя было просто сказать: «Уходи. Ты мне надоела»? Ну или другое, вариантов масса.
Но он предпочел позволить мне самой себя утопить. Прогоняю слезы — не буду за ним рыдать, больше не буду. Не хочу, мир не сошелся клином на Тимуре. Пора выздоравливать, как он сказал в день моего выпускного, и самое правильное — начать это делать прямо сейчас.
Если хорошо подумать, все, что нас связывает — это только мои мечты и желания. Общего у нас — лишь тот неполный месяц, что я у него прожила. Если посчитать по минутам, готова спорить, сексом мы занимались гораздо больше, чем разговаривали. Разве это называется «терять»?
Я с таким жаром себя убеждала, что чуть не проехала нужную станцию. Оттуда можно доехать автобусом, но уже темно, и я не уверена, что они ходят. Поэтому беру такси.
Таксист подвозит меня к самому Сонькиному дому. Я безуспешно тычу ключами в разные замочные скважины, пока, наконец, дверь не открывается.
Сонька чистюля и аккуратистка, поэтому у нее чисто, хоть и очень просто. Если не сказать, бедно. Или это я уже так разбаловалась у Тимура? Даже имя его вспоминать не хочется, бросаю сумку в коридоре и падаю на диван. Это единственное спальное место в доме, но одной Соне вполне хватало.
Я тоже обойдусь, а когда Сонька вернется, решим, что делать. Мне однозначно надо искать работу. Бежать дальше я не собираюсь, Тим вряд ли станет меня долго искать. Ну пошлет по следу Сотникова, тот пороет для вида и потихоньку это все забудется.
А если и решит найти, то лучше всего прятать что-то на самом виду, так что здесь, под носом у Сотникова, я в полной безопасности. Наверняка они решат, что я отправилась в самый дальний город, так пускай ломают головы.
Вспоминаю про тест. Может завтра? Совсем нет сил. Но желание закрыть этот вопрос поднимает с дивана и заставляет идти в ванную. Завтра начинается новая жизнь без Тимура Талерова, и распрощаться с приветами из старой надо сейчас.
Плетусь в ванную и потом несколько минут напряженно вглядываюсь в тест в твердой уверенности, что я не беременная, и что я свободна от своей любви к Тимуру. И от самого Тимура.
Увидев четко проступающую вторую полоску, мне хочется крикнуть: «Нет! Подождите, остановитесь! Этого не может быть!»
Зажмуриваюсь в надежде, что она сама собой пропадет, но полоска никуда не исчезает. И тогда до меня доходит: я беременная. У меня от Тимура будет сын, как я и хотела. Только я не предполагала, что этот сын дастся мне такой ценой. И не думала, что это навеки связывает меня с Талером.
Смотрю на сложенный конвертиком листок бумаги, и пальцы жжет так, будто держу в руках не письмо, а раскаленный металлический брус. Я узнал, откуда он — Ника выдрала лист из книги рецептов, которую мой повар хранит в кухне. Мы проверили, там в конце торчат огрызки, а в туалете на первом этаже нашлась ручка.
Она отвлекла моего повара, стащила книгу, вырвала листок и написала это письмо. Второпях, на коленках, значит, это то, что пришло спонтанно, иначе Ника бы написала его заранее. И ей бы для этого не пришлось втихаря вырывать листы из кухонной книги, потому что в гостиной в одной из витрин лежат письменные принадлежности.
«Прочти. Это важно».
Кладу письмо на стол и растираю руками лицо. Что может быть важнее того, что она ушла, и я сам вынудил ее к этому? Я нарочно взял с собой Кристину, нарочно не выходил на связь. Ника никак не могла знать, когда я прилечу обратно. А значит это письмо — ее прощание.
Читать об этом — будто скальпелем еще раз вскрыть грудную клетку. Вот только сердца там нет, уже вырвано с корнем и увезено. Вероникой. Разве что ошметки торчат, похожие на те, что остались в кухонной книге Робби.
Обвожу пальцем кромку. Жжет, сука. Мне не кажется, реально обжигает. Пытаюсь представить, что там внутри. И понимаю, что это не имеет абсолютно никакого значения.
Это могут быть признания в любви или длинные рассуждения о том, какой я мудак. А может быть, даже коротко и ясно: «Тимур, ты мудак». Это не самое страшное. Это я и сам знаю.
Гораздо хуже то, что о чем бы там ни говорилось, что бы там ни было написано, я сорвусь за ней следом. И я тупо боюсь развернуть старательно сложенный клочок бумаги.
Сейчас ее чувства запечатаны в этом письме как джинн в бутылке. Но если их выпустить наружу, они сметут меня, я сам себя убью за то, что ее отпустил. Что сижу и не бегу следом. Что позволил ей влюбиться в меня. И сам в нее…
Трясу головой как припадочный, как будто могу ее из мозгов вытряхнуть. Испепеляю взглядом несчастную бумажку — наглядное подтверждение того, как правильно я делал, когда никого к себе не подпускал. Потрахаться и то без отягощающих.
Но она пролезла как-то в мое нутро. Наверное, потому что такая малявка — худая и гибкая. Я и опомниться не успел, как она там обосновалась, но кто мне виноват? Я позволил, мне и отвечать.
И снова все по новой, все по тому же заезженному кругу. Вваливается Сотников, и я неодобрительно на него кошусь. Ника не любила Сотникова.
— Тимур, она сбежала!
Самурай взъерошенный, злой, глаза сверкают. Ему бы в кино преступников играть или злодеев, которые мир хотят угробить. Шикарный получился бы персонаж, колоритный. Даже Станиславский бы не удержался, восстал из мертвых и сказал: «Верю!»
А потом до меня доходит смысл сказанного. Кто такая «она» переспрашивать не вижу смысла, мы говорим о Нике.
— Как? Где? — кратко уточняю.
Самурай тоже излагает вкратце. Илья отвез Нику на квартиру, она хотела собрать остальные вещи, чтобы вернуть ключи хозяйке. Илюху попросила подождать в машине — сказала, стесняется при нем идти в туалет.
Илюха прождал полчаса, стал набирать — аппарат вне зоны действия сети. На самом деле он под сиденьем валялся, выключенный. И чемодан с ее вещами в машине остался, вот только там вся одежда, которую я покупал. И белье дорогое, красивое. Она ничего не взяла.
Когда он поднялся на этаж, дверь, само собой никто не открыл. Начал стучаться к соседям, соседка по тамбуру сказала, что да, Вероника заходила, оставила ключи и попросила передать их хозяйке. А куда делась потом, понятия не имеет.
Дверь на техэтаж оказалась закрыта, значит, кто-то Нику пропустил на крышу. Илья клянется, что чертова соседка врет как сивый мерин, что это она ее выпустила, но он умный парень и не стал тратить время на пустые разговоры.
— Найдем, Талер, — успокаивает он, я и сам знаю, что найдем.
Сую письмо в карман, и мы прыгаем во внедорожник. Самурай за рулем, я с дороги, да и не в том я состоянии, чтобы вести машину. Письмо обжигает даже через ткань, мы летим по вечернему проспекту, а я думаю.
Думаю, думаю, зае…лся уже думать. Зачем мы преследуем Нику? Что мне от нее нужно? Сто раз уже думал об этом.
Я просил ее, чтобы не влюблялась. Чтобы не привязывалась, просил. И сам захотел, чтобы она уехала в другой город, а я даже не догадывался, куда. Ника не дура, сейчас она уже наверняка в пути. И через сколько минут я сорвусь за ней, стоит лишь узнать название населенного пункта?
Конечно, я хотел ей помогать, хотел знать, что она хорошо устроилась и ни в чем не нуждается. Но в глубине души я был уверен, что Ника откажется и от помощи, и от денег, так, как в свое время отказалась от них Доминика.
Они похожи между собой, эти девочки, и не только именами. Может, поэтому так давит в груди? Мы проезжаем по центральному мосту, и я говорю Самураю:
— Сворачивай на набережную, дальше не едем.
Сотников смотрит круглыми, как у совы, глазами, но не спорит, молча сворачивает.
— А теперь останови.
Выхожу из машины и иду к реке. Достаю письмо — ощущение, будто ядовитую змею в руках держу. Разворачиваю, чтобы удобнее было, и рву на узкие полоски. Затем каждую полоску на мелкие клочки. Зажимаю их в кулак и ищу поблизости урну.
С урнами напряг, а потом я сам себя спрашиваю: сколько пройдет времени, прежде чем я опомнюсь и отправлю своих ребят перерывать вверх дном все близлежащие мусорки? Значит, мое решение верное. Заношу над водой руку и раскрываю ладонь.
Клочки бумаги улетают в воду, и я мысленно прощаюсь.
«Прощай, моя девочка, моя боль, мое озеро…»
Смотрю, как качаются на волнах белые лепестки, как плывут потихоньку по течению. Достаю телефон.
— Кристина? Привет. Ты одна? — и, получив утвердительный ответ, говорю: — Еду.
Прошло три дня с тех пор, как я прогнал Веронику. Мой мир остался таким же, и я сам внешне все тот же Талер, упакованный в дорогие люксовые шмотки и выбирающий с утра, на какой тачке ехать в офис.
Но это снаружи, а внутри меня черная непроглядная ночь. Я чувствую себя так, будто из меня выпили всю кровь и оставили только тонкую оболочку.
Оболочка ходит, разговаривает, даже матерится, но она больше не способна даже на самые примитивные чувства.
Я не чувствую голода, мне все пох…й. И даже секс пох…й. Я так и не трахнул тогда Кристину, не смог, она как целоваться ко мне полезла, чуть не вывернуло. Отсосать дал и уехал. Даже не понял, что кончил, мне от неумелого минета Ники больше вставляло.
Сегодня меня ждут на важном мероприятии — кажется, открытии торгового центра. Тупо смотрю на свое отражение в стеклянной витрине. Зачем мне туда идти? Зачем вообще нужно передвигаться, разговаривать, делать вид, что мне что-то важно и интересно? Если мне пох…й.
Я не ищу Нику, раз решил, значит не буду. Даже с ней меня хватило на месяц, на сколько хватит потом? Пускай найдет нормального парня, выходит замуж, рожает ему сына. Спит с ним, он ее трахает, каждую ночь и еще днем трахает, трахает, трахает… Убью его, сука, если найду…
— Тимур Демьянович! — крик секретарши возвращает в действительность.
Смотрю на разбитую витрину и окровавленные костяшки правой руки. Так нельзя, мои сотрудники не виноваты в том, что их босс долбо…б.
— Извини, Юля, позови клининг, пускай тут уберут. Я сам, — останавливаю секретаршу, порывающуюся вытереть мне кровь бумажным полотенцем. Странно, разве ее не всю выпили?
Зажимаю руку и иду в туалет. Там долго держу кисть под краном, а сам смотрю, как красные струйки стекают по раковине.
Возвращаюсь в кабинет и позволяю Юле обработать рану. Порезы неглубокие, так что достаточно пары наклеенных лейкопластырей. Стекло уже убрали, новую витрину заказали. На все ушло сорок минут. Сука, может, голову себе разбить? Дольше займет времени.
Звонит телефон — Демьян. Может не брать? Но он редко звонит просто так, поэтому беру.
— Тимур, ты как?
Херово. Кривлюсь. Самому от себя тошно.
— Что-то случилось, Демьян?
— Тебе нужно пару дней посидеть дома, Тим, придумай что-нибудь. И охрану распорядись усилить. В городе неспокойно.
— Демьян, ты можешь нормально объяснить, что ты блеешь как овца, — морщусь. Но понимаю, что он не просто так психует, голос звучит тревожно и глухо.
— Все, не могу, и так много сказал, — буркнул и отключился.
Звоню Сотникову.
— Самурай, что за слухи ходят в городе? Гастролеры появились?
Гастролеры — это залетные ребята, не наши, другими словами. Намерения у них могут быть самые разные, а вот цель одна — срубить бабла. И мы, местные, гастролеров, как правило, не любим. Впрочем, в нашей любви они и не нуждаются.
— Я пробью, Тим, если и есть, ничего важного.
Отключаюсь. Демьян может перестраховываться, но Сотников свое дело знает.
Смотрю на часы — пора. Выхожу из офиса, солнце прячется за тучами, и даже дождик капает мелкий. Правда, сразу перестает. Почему-то думаю, что был бы я снайпером, предпочитал бы работать в такие дни. Любую позицию можно выбрать, солнце не мешает. А почему такие мысли лезут, хер его знает.
Подъезжаю на открытие уже к самому началу. Охрана окружает плотным кольцом, Сотников впереди. Демьяну бы понравилось.
Идем к сцене, которая установлена перед торговым центром — наш мэр в доле, поэтому гулять планируется по-взрослому. С модным ведущим и концертом с разными знаменитостями. Под сценой собралась огромная толпа. Ничего не изменилось, зрелище всегда в фаворе, особенно, когда обещано много халявы.
Мэр как раз на сцене, говорит, как это круто, что в городе теперь есть такой ох…енный торговый центр. Как будто их мало. Но у нас каждый зарабатывает бабло как может, так что не мне ему преподавать.
Внезапно оказывается, что мне еще и выступить надо, не помню такого. Ну х…й с вами, выступлю. Читаю текст, а в голове пусто, ничего не запоминается. Мало того, я даже не понимаю, о чем читаю.
— Тимур! — доносится сбоку.
Блять. Кристина. Что ей еще надо?
— Тимур Демьянович, ваш выход, — спасает меня какой-то худосочный, похожий на глиста, парень.
Иду на сцену и набираю побольше воздуха. Сейчас поскорее выдам текст и свалю в закат.
— Тим, — вдруг слышу тихий голос над самым ухом, — Тимур, обернись назад, посмотри. Это я, Вероника.
Оборачиваюсь на автомате, хотя понимаю, что никакой Вероники там быть не может. Толпа ахает, кто-то визжит, а у меня в голове раздается хлопок, будто петарда взорвалась. Шею окутывает тепло, глаза застилает пелена.
В ушах будто настраивают волну, я теперь слышу не шепот, а крик. Это голос Демьяна, на миг навожу резкость, и вижу, как он пробивается ко мне через кордон полиции. Что за х…ня? Почему он так кричит?
Передо мной оказывается зеленое покрытие сцены, и я прижимаюсь к нему лбом. Так хорошо лежать, если бы меня больше никто не трогал, я бы тут так и остался.
Шею жжет, прикладываю руку, а потом подношу к глазам и с удивлением отмечаю, что она алая от крови. Все воспринимается как в замедленной киносъемке. И почему-то меня не интересует, куда подевалась моя охрана, гораздо интереснее, зачем под сценой такой кордон полиции, если меня все равно убили?
И перед тем, как вырубиться, я вижу маленькую девочку, прижимающую к груди белого игрушечного котенка. Я помню, как я его купил в детском магазине перед самым Новым годом и переживал, что не успею передать воспитателям.
— Тим Талер, — говорит она строго, — только не вздумай умирать.
— Хорошо, Доминика, я не умру, — говорю ей и понимаю, что улыбаюсь.
Половину следующего дня я просидела в квартире взаперти — казалось, стоит только выйти на улицу, меня сразу же вычислят люди Талера. Хотя по логике, зачем я ему? Ведь он сам хотел, чтобы я уехала в другой город, вот я и уехала.
В холодильнике у Соньки пусто, денег у меня — только доллары, надо разменять, чтобы купить хоть какие-то продукты. Есть не хочется, да что там, мне дышать без Тимура не хочется. Но теперь мне придется думать не только о себе.
Какой же я была наивной и глупой дурой, когда мечтала, как рожу от Тима ребенка, и буду счастливо с ним жить. Счастливо — это было бы никогда не знать Талера или как минимум с ним не сближаться.
А теперь я не представляю, что мне делать одной, в чужом городе без работы и без денег. И беременной. Конечно, самое простое — это вернуться и потребовать у Тима денег на содержание его сына — я даже не сомневаюсь, что это сын.
Но где гарантия, что Талер не заставит меня сделать аборт? Ведь я его обманула, таблетки не пила, месячных у меня не было. Так что, если я хочу сохранить ребенка, мне надо обходить его отца десятой дорогой.
Никуда идти не хочется, больше всего хочется лечь на диван, уткнуться в подушку и рыдать. Вечно. Но такой роскоши я себе позволить не могу, поэтому иду заставляю себя двигаться.
Переодеваюсь и собираюсь с духом, чтобы выйти из подъезда. Я взяла сотню, чтобы обменять в ближайшем банке. Стараюсь идти вдоль стены, так мне кажется, я меньше привлекаю внимания.
Стоило поменять деньги, и я тут же чувствую, что голодна, даже голова начинает кружиться. Решаю найти большой супермаркет и купить там готовой еды, а завтра уже что-то приготовлю.
Захожу за угол и прямо перед собой вижу машину Сотникова. Сам он стоит рядом и говорит по телефону, я же бросаюсь к первой попавшейся двери и вваливаюсь внутрь.
Меня обволакивает изумительный аромат свежесваренного кофе, и я понимаю, что это кофейня. А еще понимаю, что парень на внедорожнике — это не Сотников, я успела хорошо рассмотреть его из окна. Как же мне теперь ходить по улицам, если в каждой проезжающей машине будет мерещиться Самурай?
Раз уж я тут, решаю выпить кофе. Вспоминаю, что беременная, и заказываю латте с «Наполеоном». Этот торт я обожаю больше всего.
Жду заказ возле стойки, хотя бариста предложила присесть, кофе мне принесут. Из подсобки выходит парень с бритыми висками и тремя серьгами в ухе.
— Кать, ну поработай еще недельку, — просительным тоном обращается он к девушке, — ну не нашел я еще тебе замену!
— Олег, я предупредила тебя две недели назад, — решительно отвечает Катя и добавляет уже более сочувственно: — Ну правда не могу, Олеж, а ты сам виноват, тебе все не подходят! Сколько уже кандидатур ты отклонил?
Работа. У меня от волнения пересыхает горло. Прокашливаюсь и обращаюсь к парню:
— Прошу прощения, что вмешиваюсь, но я случайно услышала ваш разговор. Вам нужен сотрудник?
— Нужен, — заинтересованно оборачивается Олег, — а вы умеете обращаться с кофемашиной?
— Я полгода работала официанткой, и когда бармен не успевал, часто делала посетителям кофе. Так что да, умею. А если надо, могу пойти на курсы… Меня Ника зовут, — спохватываюсь.
Олег с Катей переглядываются.
— Бери, Олеж, не прогадаешь! — говорит девушка, подмигивая мне.
— Не надо, — говорит Олег и тут же поправляется, — не надо курсы. Я сам тебя научу, быстрее будет. Значит так, оплата выход плюс процент от продажи, график работы два через два. У тебя паспорт вообще есть?
Из кофейни выхожу будто пришибленная. Все произошло так быстро, что не успеваю опомниться — еще вчера я жила в огромном роскошном доме, сегодня с утра пряталась в Сонькиной квартире. А теперь у меня есть работа в двух шагах от дома, удобный график и кофе в счет заведения. Разве я не везучая?
Конечно, много тут не заработаешь, но на первое время хватит. И совсем не обязательно сразу сообщать, что я беременная. Может, мы с Олегом еще и не сработаемся, а может, я вовсе и не беременная.
Я уже прочла о тестах все, что было в интернете — они тоже ошибаются. Придется идти в больницу, но это точно не сейчас — я никуда не тороплюсь. Если я и беременная, у меня впереди целых восемь месяцев.
Рука сама собой ложится на живот.
«С нами все будет хорошо. Не бойся, малыш, у тебя есть я. Папа у тебя тоже есть, просто он о тебе не знает. И нам с тобой надо сделать все, чтобы никогда и не узнал».
Три недели проходят незаметно. Я уже не дергаюсь при виде черных кроссоверов, просто стараюсь свернуть за угол или войти в ближайший магазин. И за все это время так ни разу не увидела ни Сотникова, ни кого-то из его людей. То, что сам Талер отправится на мои поиски, и вовсе кажется бредом, но на всякий случай я высматриваю и «Майбах».
Соне сделали операцию, подготовка была долгой, теперь она проходит восстановительную терапию, а затем курс реабилитации. Я хотела поехать к ней, но мы решили, что в городе мне лучше не появляться.
Купила еще несколько тестов, и все они показали беременность. Записалась на прием в женскую консультацию, прописки у меня пока нет, когда Сонька вернется, пропишет меня в этой квартире.
Хочется сказать, что жизнь налаживается, но это неправда. Скорее, я застыла в определенном состоянии и действую по инерции. Я знаю, что утром нужно встать, принять душ, высушить волосы и прийти на работу.
Я работаю каждый день, сама попросилась, и Олег даже рад. Он оказался хорошим учителем, и очень быстро я научилась не только готовить доппио, маккиато, раф и айриш.
Я узнала много интересного о происхождении кофейных зерен, правильном их сборе, способах обжарки и помола. Я училась и запоминала, старательно загоняя вглубь памяти вечер, когда Тимур с таким же огнем в глазах рассказывал мне, как делают «ледяное» вино. И почему не каждый сорт винограда для него подходит.
Еще я поняла, что нравлюсь Олегу, и это совсем лишнее. Он ненавязчиво дает это понять, поначалу одними взглядами и улыбками. А в последнее время добавились прикосновения — он старается то придержать за локоть, то приобнять за плечо или талию.
Мне эти легкие прикосновения кажутся тяжелыми и неудобными, я едва сдерживаюсь, чтобы не сбросить его руку. Парень не виноват, что у меня полное отвращение к тактильным контактам. И не думаю, что это скоро пройдет.
Маленький Талер в моем животе пока никак себя не проявляет — у меня нет обычного для беременных токсикоза, мои вкусовые привычки не изменились, внешне все остается прежним. Но я знаю, что он есть, что он сын Тимура, и только это дает мне силы не скатиться в истеричные страдания.
Я дико скучаю по Тиму, и дело вовсе не в сексе. Не знаю, что пишут о гормональных всплесках у беременных — мое тело молчит. Зато внутри я вся рвусь к нему обратно, и когда это закончится, я не знаю. Может, когда родится ребенок, это, наконец, пройдет?
Тимур снится мне каждую ночь. Это очень хорошие сны, он ничего не говорит, просто смотрит на меня тепло и улыбается. Никогда не думала, что увижу улыбку Талера, оказывается, ему очень идет. У него меняется лицо, из глаз исчезает настороженность и подозрительность. Таким я видела его только спящим, но тогда его глаза были закрыты.
Мне нравится улыбающийся Тим, я бы всю ночь на него смотрела, но он постепенно удаляется и исчезает совсем, а я просыпаюсь. От слез у меня мокрые ресницы, щеки и шея, иногда подушка тоже мокрая, если я сплю, уткнувшись в нее носом.
Тим был прав — это болезнь. Вот только он давно излечился, а у меня никак не выходит. Не получается. Как я ни стараюсь, сколько ни говорю себе, что настоящий Тимур Талеров не имеет ничего общего с тем Тимом, которого я себе придумала — бесполезно.
Настоящему Талеру плевать на Доминику, о которой он, по сути, ничего не знает. А на меня, на Нику тем более. Робби ошибается, он не переломанный, он заледеневший. Ему так нравится, так удобнее, поэтому он никому не даст себя разморозить.
Будет прогонять и отталкивать, находить повод, а может и просто так прогонять, без повода. Если бы я могла забыть его, наверное, сразу бы стала счастливее.
— Ника, два фраппе, — слышу голос Олега и выныриваю из своих горьких раздумий.
Надо научиться совсем не думать о Тиме. Потому что это как ходить по подтаявшему льду — стоит чуть отступить от края, лед ломается, и я с головой проваливаюсь в ледяную воду.
Олег подходит сзади и пытается меня обнять, в эти дни он стал особенно настойчив. Разворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза, выставив перед собой ладони.
— Олег, прости, я не лучший объект для ухаживания. Если я правильно понимаю, и ты за мной ухаживаешь. Или?.. — вопросительно приподнимаю бровь.
— Слушай, так откровенно и в лоб… — парень тушуется, но старается этого не показать. — Нет, не «или». Ты все правильно понимаешь. Ты мне нравишься, Вероника, сразу понравилась, как я тебя впервые увидел. Ты такая красивая…
— Олег, я… — пытаюсь объяснить, но он перебивает.
— Беременная. Я знаю, — и глядя в мои круглые от удивления глаза, продолжает: — Извини. Но ты несколько дней подряд таскала тесты на беременность из аптеки, а потом записалась на прием в женскую консультацию. Я не подслушиваю, Ника, у нас просто совсем небольшое помещение. Скажи, — спросил он, помолчав, — отец ребенка… Это от него ты здесь прячешься?
Смысла изворачиваться не вижу, но и объяснять ничего не собираюсь, поэтому нехотя киваю.
— Кто он, Ника?
Отвожу руки, которыми Олег пытается привлечь меня к себе и вздыхаю.
— Лучше тебе этого не знать. А для меня лучшим выходом будет о нем никогда не вспоминать.
Олег честно предупредил, что от своих намерений не отказывается, но готов ждать, пока я созрею к новым отношениям. Для меня это лучший выход, потому что терять работу мне сейчас совсем не хочется.
Олег приятный и обходительный парень, с чувством юмора, но мои внутренние настройки совершенно сбиты уровнем «Тим Талер», поэтому ни сейчас, ни потом. Никто. Только мой сын.
Обнадеживать Олега тоже не хочется, но я никого и не обманываю. Говорю честно, но если ему так проще, пускай ждет.
У меня появилась новая обязанность — выкладывать посты в аккаунт кофейни в Инстаграмм. Олег сказал, что у кофейни есть страничка, но заниматься ею у него нет времени, и я решила попробовать.
Мой опыт работы с соцсетями так себе, в детдоме у нас особо не было чем хвастаться, а потом просто уже не хватало времени. Я походила по похожим страничкам, посмотрела, как это правильно оформить, и начала пробовать.
Хотелось как-то отличаться от других, и я начала экспериментировать, и неожиданно, первые посты получились очень даже неплохими. Я набивала подписчиков по геолокации — ясно, что из других городов сюда не поедут. Мало того, приходилось ориентироваться на тех, кто жил в нашем районе.
— Ника, ты не хочешь поучиться на SMM-менеджера?[8] — спросил Олег. — Я помогу тебе оплатить курсы.
Я обошлась без него, и сама оплатила двухмесячные онлайн-курсы. Вышло не так дорого, я заплатила из отложенных долларов, потому что на жизнь я себе теперь зарабатываю. А вот телефон пришлось купить новый, но я оформила рассрочку, и ежемесячный платеж мне вполне по карману.
На удивление, это меня увлекло, и учеба дается легко. Стараюсь сразу все применять на практике, и это дает свои результаты. А главное, я теперь смогу продвигать странички на заказ, и это мне очень пригодится, когда родится мой сын.
Олег говорит, что у меня талант, но он много чего говорит приятного, поэтому я не очень доверяю его мнению. А вот на курсах когда хвалят, это приятно. И когда я вижу, что прибавляются подписчики, что в кофейне стало больше посетителей, тоже. И это я только начала обучение!
После утренних кофе-брейков пока никого нет, захожу в Инстаграмм, чтобы записать сторис и вижу в рекомендуемом знакомое лицо. Кристина. Ее акк иногда попадался мне в ленте, но я героическими усилиями заставляла себя не смотреть. Чувствую, что ничего хорошего для себя я там не увижу.
Но сегодня вдруг сердце отчетливо ёкает. Смотрю на ее лицо, она заплаканная в окружении журналистов, и изнутри обволакивает холодом. Движение пальца по экрану, и…
— Он по-прежнему в коме. Никаких прогнозов не дают, это просто ужасно, — рыдает Кристина, а у меня сердце падает вниз, пробивая фундамент. Уверена, что речь идет о Тимуре. — Мы собирались пожениться, Тимур собирался сделать мне предложение.
— А как вы прокомментируете слухи, что у Тимура была девушка, и он якобы жил с ней последний месяц? — Кристине микрофон разве что под нос не суют. Она указательными пальцами стирает с лица влажные дорожки и грустно улыбается. — Тимур интересный обеспеченный мужчина, конечно, вокруг него постоянно увиваются желающие обратить на себя внимание. Но мы вместе уже три года, у каждой пары бывает сложный период в отношениях. Да, у нас была пауза, но Тим вернулся ко мне. А если в этот период у него кто-то и был, то поверьте, все это из серии одноразового секса.
Руки дрожат, и я чуть не роняю телефон. Кома? Предложение? Трясущимися пальцами тыкаю в экран, забивая в поисковик Тимур Талер, и на меня обрушивается шквал новостных заголовков.
«Покушение на миллионера Тимура Талерова», «Тимур Талеров тяжело ранен неизвестным снайпером», «Врачи борются за жизнь Тимура Талерова».
Зажимаю рот рукой и ложусь на барную стойку. Тим ранен, это случилось через три дня после моего бегства. Могло ли это случиться из-за меня?
С трудом заставляю себя читать дальше, хотя слезы застилают глаза. В Тимура стреляли во время открытия торгового центра, он до сих пор в коме, а я ничего не знала.
Первый порыв — бежать куда угодно. На электричку, на автобус, хватать такси и ехать к нему. Но везде в новостях возле Тимура — Кристина.
Она костьми ляжет, но меня к нему не подпустит, а если узнает о ребенке, это будет еще хуже, чем если бы о нем узнал Тимур. Накрываю голову руками и сползаю под стойку.
Лазареву везде называют не иначе, как невестой Талерова. А я?
А я одноразовый секс. И почему-то мне кажется, что это слова Тимура.
Хлопает входная дверь, быстро поднимаюсь с пола, незаметно вытирая глаза. Даже не пытаюсь улыбаться — вряд ли у меня сейчас что-то получится. Механически выполняю необходимые действия, вообще не вникая в процесс — руки сами двигаются. А перед глазами Тимур в реанимации, подключенный к приборам.
Посетители — высокий парень в очках и рыженькая, чем-то похожая на Соньку, девушка — садятся за столик. Я начинаю протирать стойку, перекладываю с места на место телефон. Снова прокручиваю в памяти кадры с заплаканной Кристиной, растравляя себе душу.
Посетители уходят, и я начинаю кружить по кофейне. Не нахожу себе места, все валится из рук, мысли только о Тиме. Без него все кажется пустым и бессмысленным, и я зло одергиваю себя. Что это я его хороню? Он жив, он справится, Тимур не может умереть.
И тут я чуть не теряю сознание, даже за столик приходится хвататься. Он просто не имеет права умирать, потому что его наследница — Доминика Гордиевская. А то, что она же Вероника Ланина, скажет любой паспортный сервис, ведь я официально меняла имя.
Страх ледяными щупальцами сдавливает горло. Не хочу, чтобы Тим умирал, не хочу. Он обязан выжить, иначе… Иначе, нам конец. Я и мой малыш — мы первые претенденты на наследство Тимура, что, если нас начнут искать?
Я помню склад с оружием, куда меня привез в багажнике Тимур, наверняка в него стреляли не из-за его официального бизнеса. А потом вспоминаю горящий «Летучий голландец» и Саркиса, и становится еще страшнее. Что, если в него стреляли из-за меня?
Я не прощу себе, если Тимур из-за меня умрет. Очередная догадка сверлит мозг — Сотников. Ну конечно, это он, неужели Тим мне не поверил? И Сотников организовал на него покушение. А ведь это проще простого сделать тому, кто отвечает за безопасность…
Хватаю телефон и снова с головой окунаюсь в новости месячной давности. Почему я не смотрела новости, ну хотя бы заголовки в интернете?
Читаю все статьи подряд, и натыкаюсь на следующую новость — в день покушения на Тимура в его загородном доме при задержании был убит его глава безопасности Сотников Андрей Витальевич с охраной… Дальше вчитываюсь в список имен и фамилий.
Жиганов, какие-то незнакомые фамилии, Ильи нет. Выдыхаю с облегчением, мне было бы жаль Илью. Но теперь я совсем ничего не понимаю. Сотников собирался слить Тимура силовикам, и они же его застрелили?
Голова идет кругом. А может, Тимур прочел мою записку и принял меры? У него ведь тоже есть кто-то влиятельный в верхах, без этого он бы давно сидел в тюрьме. В то, что Самурая нет на свете, верится с трудом, мне больше не надо бояться и прятаться. Он больше не сможет меня подставить перед Тимуром.
В том, что Тим выживет, я больше не хочу сомневаться. Можно было бы Соньку к нему подослать, но ее никто не выпустит из больницы. И тут меня осеняет: Борисовна!
Становится стыдно — за этот месяц я ни разу ей не позвонила, а ведь она наверняка волнуется. У нее только старый номер, но вряд ли кто-то заряжал мой телефон и пополнял счет. Спохватываюсь, что не помню ее номера, и ищу в интернете телефон детдома.
Набираю, идут длинные гудки.
— Здравствуйте, — чуть ли не кричу в трубку, когда слышу незнакомое «Алло», — мне нужна Татьяна Борисовна.
— А кто ее спрашивает? — голос в трубке решил взять меня на измор.
— Это воспитанница, я уже выпустилась, я Ника, — говорю, скорее, по привычке, уже отвыкла от Доминики.
— Татьяны Борисовны нет, Ника, разве тебе не звонили?
— Не знаю, — холодеет под ложечкой, рука с телефоном дрожит, — я номер поменяла. А где она?
— Она умерла, три недели назад, инфаркт. Уже похоронили, — голос отдает металлическими нотками, и мне кажется, я проваливаюсь в глубокий колодец. — Всех обзванивали, кого нашли, многие приехали. У нее сердце давно барахлило…
Телефон скользит из ладони на пол, я закрываю лицо руками и снова сползаю следом. Сколько так сижу, не знаю. Прихожу в себя от того, что меня кто-то трясет за плечи.
— Ника! Ника! Что с тобой? Тебе плохо?
В лицо брызжет вода — напарница Ксюша поливает меня из лейки для цветов. Она помогает мне подняться и порывается вызвать скорую помощь. Щеки мокрые от слез, смешанных с водой.
Мне не нужна скорая, мне нужно на воздух. Мне нужны близкие люди, которых нет рядом. Я хочу услышать голос Борисовны, увидеть Тимура, но мне кажется, я даже слышу, как с лязгом захлопывается дверь в прошлую жизнь. А я остаюсь по эту сторону.
Не сразу понимаю, что звонят в дверь, и проходит целая вечность, прежде чем я поднимаюсь и плетусь ко двери. Даже не спрашиваю, кто, просто открываю. Мне все равно, даже если в подъезде будет стоять десяток убийц с автоматами наперевес.
Но это не убийцы, это всего лишь Олег. Он не спрашивает, можно ли войти, просто отодвигает меня с порога и входит в квартиру. Я закрываю дверь и иду за ним.
— Ника, скажи, что происходит? — он разворачивается, с тревогой на меня смотрит, а я разглядываю его и с тоской думаю, почему у меня не получается его полюбить.
Почему у меня нет тумблера, которым бы можно было отключить Тимура Талерова? Или нажать на кнопку «Перезагрузка». Я бы нажала, меня бы спросили: «Вы хотите очистить память или вернуться к заводским настройкам?» Клянусь, вернулась бы.
Олег хороший, привлекательный парень. И взгляд у него нормальный, не жесткий, не пытливый, не ледяной. Обычный человеческий взгляд, чуть встревоженный, и думать о том, что он тревожится обо мне даже приятно.
— Садись и рассказывай, — Олег усаживает меня на диван и садится напротив верхом на стул, развернув его спинкой ко мне.
Где-то на подсознании отмечаю, что Тимур не усадил бы, а толкнул на диван, мы бы с ним трахались до звездочек в глазах. А после всех возможных оргазмов навалился бы и спросил: «Скажи просто, кого надо убить, сладкая. И ничего не бойся».
Трясу головой, отчаянно мечтая о тумблере. Олег терпеливо дожидается, а я не знаю, что ему рассказать. Точнее, что ему можно рассказать.
О деньгах нельзя, о Самурае нельзя, да и о самом Талере не стоит распространяться. Но обманывать Олега тоже не хочется.
— Понимаешь, — начинаю медленно, — я не могу все рассказать тебе ради и моей, и твоей безопасности. Но где та грань, за которой начинается «можно», я не знаю.
— Тогда давай я буду спрашивать, а ты отвечать, — предлагает Олег, и я, подумав, соглашаюсь.
— Ты здесь от кого-то прячешься?
— Да.
— Это отец твоего ребенка?
— Да.
— Он тебя ищет?
— Не знаю…
Так, оказывается, гораздо удобнее. Олег спрашивает, я отвечаю, иногда задумываюсь, иногда молчу, и он задает следующий вопрос. Так потихоньку мы выяснили, что я забеременела от полного отморозка, который мне изменил и сам же меня и выгнал. Как-то так.
На месте Олега я встала бы и ушла, и никогда больше обо мне не вспоминала. Но Вселенная в очередной раз удивляет меня присутствием бескорыстия в поступках окружающих меня людей.
— У тебя есть загранпаспорт? — спрашивает Олег, и я отрицательно мотаю головой. — Тогда завтра идешь в паспортный сервис, там работает моя знакомая. Она поможет сдать документы на паспорт и через неделю он будет готов. А потом ты уедешь в Чехию, в Прагу.
— Олег, — ошалело моргаю, — спасибо, конечно, но что я там буду делать? У меня есть деньги, правда, не так много, но…
— Ты будешь работать у моего старшего брата Алекса в кофейне, — перебивает меня Олег, — много платить он тебе не сможет, но оплачивать вскладчину с ребятами квартиру потянешь. А если не бросишь свою работу в инстаграмме, тем более. Если у него получится сделать тебе рабочую визу, он сделает, если нет, тебе придется вернуться обратно. Но даже с рабочей визой, когда тебе станет тяжело работать, лучше будет вернуться. И тогда может ты…
— Я согласна, — выпаливаю, боясь даже пошевелиться.
Полгода. О, Боже, пожалуйста, ну пусть у этого Алекса все получится, и я смогу там пробыть почти до родов! Ясно, что рожать придется ехать сюда — к тому времени Соня уже будет дома, и мы вдвоем как-то справимся с малышом.
А в Праге я смогу заработать и отложить на то время, пока буду сидеть в декрете. Я сэкономлю, я и в кофейне спать могу, мне даже квартира не нужна. Вот только…
Как же я уеду, бросив Тимура? От одной мысли начинает болеть в груди. Знать, что он лежит там один… И тут будто в бок толкнули. Не один. У него есть невеста, а я — всего лишь одноразовый секс. А мой ребенок тогда кто?
Если бы не Олег, я бы даже стукнула себя. Но не хочется, чтобы он думал обо мне хуже, чем я есть, поэтому подхожу к нему и обнимаю.
— Спасибо тебе, — шепчу, сглатывая слезы, — прости, что я не могу тебе ответить…
Мы молча так стоим, я обнимаю его за шею, а он — просто опустив руки вдоль тела. Я знаю, это потому, что боится не справиться с собой. Тимуру бы такое в голову не пришло, он бы сейчас….
Мысленно сама на себя кричу. Если постоянно думать о Талере, как тогда его можно забыть? А забывать надо, поэтому, когда я ложусь спать, мысленно представляю себе ведро, полное белой краски, и большую малярную кисть.
Представляю Тимура, вот он стоит, скрестив на груди руки, и смотрит на меня, чуть прищурившись. Макаю кисть в ведро, не забываю промокнуть о краешек, и начинаю закрашивать.
Думаю, что малярный валик подошел бы больше, Тимур большой, и мазков понадобится много. И даже засыпая я вижу его прищуренный взгляд и скрещенные на груди руки — у меня пока не хватило духу закрасить его лицо.
Боль пришла с дыханием. Я хватаю воздух, но легкие как закупорены. И глаза будто заляпаны жижей — хочу их открыть, а не получается, ресницы склеились намертво. Дышать больно, говорить больно, лежать больно, даже умирать, сука, больно.
Но мне не дают умереть, упорно тянут обратно. Получается разлепить глаза, и первый, кого я вижу — это Демьян.
— Ну слава Богу, — выдыхает он. Почему он такой старый и седой, я что, блять, как Спящая красавица, сто лет спал?
— Ты… — облизываю губы, потому что они тоже склеились — Ты… чего… такой… старпер?
— Что? — его глаза вспыхивают будто фары на дороге, он начинает ржать, а я лечу в темный колодец штопором, ныряю в ледяную воду и пытаюсь всплыть обратно.
— Тим, — слышу сквозь толщу воды, — Тимур, ну что ты, сынок, давай обратно.
Сынок… Был бы у меня сын, я бы тоже его так называл. Но у меня его нет, она обещала и ушла. Обманула. Она… Доминика? Нет, другая Ника, она тоже ушла, я ее тоже прогнал, всех прогнал от себя, чтобы не тонули со мной в колодце. Нельзя, тут темно и холодно.
Выныриваю на поверхность и хватаю воздух ртом, надо мной склоняется врач в белом халате.
— Все хорошо, Тимур, вы меня слышите? Моргните или попробуйте шевельнуть пальцами.
Шевелю всеми сразу, но кажется, выходит херово. Зато моргаю. Несколько раз, и теперь картинка четче. Демьян тоже в белом халате, но на этот раз он не кажется мне глубоким стариком. Это значит у меня были галюны?
— Демь-ян, — говорить складно не получается, но все равно уже лучше, чем было.
— Молчи, Тимур, молчи, — от глаз по щекам у него пролегают влажные дорожки, и я тоже чувствую, что у меня мокрые уголки глаз. — Ты живой, сынок, это самое главное.
— Да, уж, молодой человек, заставили вы нас поволноваться, — качает головой доктор, — но главное, что организм справился, он у вас железный. И повезло, что вы уклонились от пули, буквально на миллиметр от главной артерии прошла.
В памяти медленно, как в киношной съемке, всплывают кадры. Демьян прорывается через полицейский кордон, я оборачиваюсь… Почему? Кто меня зовет? Я услышал чей-то голос и обернулся. Не помню нихера…
— Там ваша девушка просила позвонить, когда вы в себя придете, — снова говорит врач, а я чуть ли не подскакиваю.
Ника. Она приходила? Она вернулась? Не послушала меня, долбо…ба, и все-таки пришла? Разлепляю губы, язык мешает, путается, но я старательно выговариваю:
— Веро-ника?
— Вероника? — удивленно переспрашивает врач. — Нет, не Вероника. Кристина. Она ведь ваша девушка?
Демьян поджимает губы и смотрит на меня, ему никогда не нравилась Кристина.
— Не… — проворачиваю голову, и с нее летят какие-то трубки, — не та… Эта… на х…й… Ника…
— Здесь больше никого не было, Тимур, — врач опасливо косится на меня и всматривается в монитор. Затем говорит Демьяну проследить за каким-то показателем, а сам уходит и обещает прислать медсестру.
Девушка, блять. С каких х…ев она моя девушка? Попросила позвонить, чтобы потом прибежать и пофоткаться, рассказать журналистам, какая мы ох…енная пара?
— Тимур, — тихо говорит Демьян, подсаживаясь ближе, — я должен сообщить нашим, что ты очнулся. Следователь придет, мне не дали твое дело вести, сам понимаешь. Но он нормальный мужик, поговоришь с ним, только… — быстро склоняется ко мне и продолжает еле слышно: — Самурай та самая крыса, его свои же и положили, силовики, он тебя слил людям Басмача. Его, Жигана и все их кодло положили, в тот же день. Ты ничего не помнишь, понял, и главное, Ника. О ней тоже ничего. Потом все объясню, как оклемаешься немного.
— Зачем… — медленно шевелю губами. — Самураю… это… зачем?
— Деньги. Что в сейфе были, залоговые. Их нет, Тим, из-за них все. И Самурай, и наши, как взбесились, — Демьян говорит торопливо. Правильно, я должен быть готов к разговору со следователем, но блять, как же сложно продираться сквозь слой ваты в голове.
Пытаюсь выстроить в мозгах хоть какой-то порядок действий, но нихера не получается. Кроме осознания, что мне теперь можно спокойно умирать обратно, потому что мне теперь точно пздц. Эти не промахнутся, и тут мне ни Демьян не поможет, ни сам Господь Бог.
— Ты вроде ж не жрешь нихера, Тимур, с чего такой тяжелый? — Демьян катит меня по больничной аллее на кресле-каталке, а я усиленно изображаю больного.
— Сам отказался от помощи, так что вези и не п…зди, — назидательно говорю я, прикрыв глаза и прикидываясь спящим.
Нам нужно поговорить, но в палате нельзя, а больше негде. Я быстро восстанавливаюсь, мой лечащий врач — мировой дед! — разрешил прогулки, и мы с Морозовым сразу ухватились за такую возможность.
Но никто не должен видеть, как мы разговариваем, меня по-прежнему пасут силовики, и Демьяна подставлять нельзя. Он и так не имеет доступа к материалам дела, но хотя бы понимает, куда дует ветер. Подставляться ему сейчас точно не в тему.
Вот я и делаю вид, что еле дышу, а Демьян на птичек по сторонам глазеет. Останавливаемся под деревом, Морозов поправляет сползшее одеяло и достает телефон. Я типа сплю, он типа разговаривает по телефону. Конспираторы, блять…
— Значит, что удалось выяснить, Тим. Сотникова завербовал департамент борьбы с коррупцией и организованной преступностью. Цель изначально была повесить на тебя создание преступной группировки и закрыть. Сотников подписался, заручился поддержкой своих людей и установил за тобой круглосуточное наблюдение.
— Видео или прослушка? — еле шевелю губами, но Морозов понимает.
— «Жучки». Везде натыкал, падла, даже за унитазами. Вдруг ты на толчке сидишь и важные дела обсуждаешь.
Хмыкаю, но Демьяну не до смеха, незаметно пинает меня по ноге.
— Дальше больше. Он хоть и твой безопасник, но нужен был еще кто-то, кто отвлечет тебя, у тебя же чуйка на такие вещи, вот и решил он твою бдительность притупить. То есть, ты на расслабоне, Сотников сливает про тебя информацию и, как я уже сказал, его главной целью были деньги. Тебя закрывают, он бабло забирает. Но неожиданно оказывается, что цели у твоего Самурая и парней из управы сходные. Ребятки нацелились на твое бабло, и Сотникову отводилась роль козла отпущения.
Я слушаю, закрыв глаза, и ох…еваю. Как я мог это прое…ать? Я ж крыс еще в детдоме за километр чувствовал. А тут как лошара попал. Но пока не перебиваю Демьяна, нам в любой момент и так могут помешать.
— В общем, Самурай решил переиграть госбезопасность, вышел на людей Басмача и предложил тебя слить. Для наших покушение на тебя оказалось полной жопой, ты им нужен был живой и здоровый, там тебе готовят несколько пожизненных, все чужое дерьмо хотят навесить. А тут снайпер, и как ты уклонился, Тим, я до сих пор не понимаю. Там стопудовое попадание было, ты как на ладони с неприкрытой жопой, Самурай тебя на блюдечке, можно сказать, подал. Короче, Сотников сразу за город рванул, к сейфу, а я за ним, как чувствовал. Ты бы видел его, когда он сейф пустым обнаружил, он чуть ли не волком выл. У него уже все готово было, чтобы из страны когти рвать вместе с подельниками. Я в дом вошел, видеокамеры хотел посмотреть. Ну и успел с Сотниковым двумя словами переброситься. А тут ребятки из управы мне позвонили на телефон и любезно так попросили покинуть помещение. Увидели, суки. Они лохами быть тоже не любят, всех положили, я только успел порог переступить. Но видео подтер, в облако себе скинул, а у тебя тоже подтер, пока не кинулись.
Сам не знаю, почему, а по коже мороз идет. Я уже ответ знаю, а спросить боюсь, оттягиваю этот момент. Демьян тоже умолк, я говорил уже, как он любит кота за яйца тянуть.
— Морозов, — зову через сомкнутые губы, — кто деньги взял?
— Ты ж догадался, Тим, — тихо говорит, — и кто с Сотниковым в сговоре был, тоже догадался. Кого к тебе в дом подослали, из-за кого ты все на свете забыл? Знаешь же, Тим.
— Точно она? — шепчу пересохшими губами — И на видео?
Демьян кивает и цедит с неприкрытой неприязнью.
— Если бы не снайперы, я бы вытряс из Сотникова, как он с ней снюхался, но пока он орал, что она все забрала, их и положили.
— Самурай тоже видео видел?
— Конечно. И не удивился. По уму его не валить надо было, а следить за ним, он бы ее нашел, уверен, а так…
— Менты… Знают, что это она деньги взяла? — спрашиваю, а сам не верю. Не верю, сука, скорее поверю, что это я сам их куда-то перепрятал, эти деньги блядские. Но только не она. Не Ника.
— Нет. Я успел все почистить. Можно начать прощупывать, куда она могла сбежать.
— Не надо. Я сам.
В голове пустота, а в груди будто бензин разлили и подожгли. Ника. Моя сладкая, девочка моя. Предательница. Но разве предают с такими глазами? До сих пор ее личико перед глазами, когда она меня по морде била. Не лицо — маска безжизненная, и в глазах отчаяние.
Сам себя одергиваю. Очнись, Талер, какая, к х…ям, маска? Ты просто доверчивый идиот, которого развела на бабло умненькая девочка. Талантливая актриса, расчетливая сука. И пока ты радостно блеял про озеро внутри себя, умненькая девочка играла свою роль, внутренне потешаясь над твоей твердолобостью.
В груди полыхает, и я напрочь забываю, что должен изображать спящего. К черту, не могу я так, когда все нутро в огне. Ника, что ж ты наделала, девочка моя? Мое, блять, озеро, которое оказалось сливным бачком.
— Тим, — Демьян крепко сжимает мои плечи, — теперь держись, ты должен это узнать, но будет больно. Татьяна Борисовна, директриса, умерла от сердечного приступа. Сердце у нее давно шалило.
Мое сейчас точно разорвет грудную клетку и на землю выскочит. Оно лупит по ребрам, и мне кажется, там уже должны быть синяки.
— Она обо мне узнала, поэтому, да, Демьян?
— Да, но не только из-за тебя. За день до этого на территории загородного дачного поселка в овраге нашли труп Доминики Гордиевской. Борисовна твоя была на опознании, после этого через несколько часов и скончалась. А теперь скажи, Тим, кто, по-твоему, следующий?
— Ты, Демьян, — выдыхаю с шумным хрипом и сдавливаю ручки кресла так, что они трескаются и осколками впиваются в ладони.
Смотрю в потолок, мысли текут плавно и медленно. Некуда мне торопиться, а главное, не для кого. Борисовны и Доминики больше нет, Демьян живой только потому, что мент. Мы больше не видимся, я как следаку версию подбросил с наследством моим, так его под охрану и определили.
Я всегда знал, что общение со мной может принести проблемы, но такой лютый треш мне не снился даже в самом страшном сне. Не позволяю себе думать о том, что сам угробил тех, кто мне дорог. Я хотел обеспечить им будущее, но не понимал, насколько токсичен и насколько опасно быть наследником Тимура Талерова.
Не могу есть, не могу спать, тупо боюсь своих снов. Стоит закрыть глаза, как с головой погружаюсь в невыносимую, жгучую боль. Доминика, маленькая девочка с игрушечным белоснежным котенком. Она смотрит на меня и молчит. Не упрекает, не плачет, наоборот, даже иногда улыбается.
Я задыхаюсь, хочу попросить прощения — у нее, у Борисовны. Она часто снится мне с Доминикой, стоит рядом почему-то в платке и тоже на меня смотрит. Я просыпаюсь — глаза мокрые, я сам весь мокрый от холодного пота, а руки и ноги ледяные.
Почему я живой, а их нет, зачем? Кому я нужен? Я всегда думал, что я один, но теперь понимаю, что они все были со мной — Борисовна, Доминика и…
Нельзя об этом думать. Если начну думать о Нике, боюсь, совсем сорвут тормоза. Никогда бы не поверил, что она может предать, кто угодно, только не она. Но если учитывать весь тот пздц, в который я попал, то я даже рад, что она сбежала. Пускай с моими деньгами, не она так менты бы забрали. Зато живая, не то, что…
В коридоре слышны шаги, распахиваются двери, вламываются два шкафа, на меня ноль внимания. Обходят по периметру палату, осматривают окна, под кровати заглядывают. Я даже не шевелюсь — пох…й. Один подходит к двери и кричит:
— Можно.
В палату входит мужчина, и раньше я бы охренел, что он сам пришел ко мне, а сейчас дальше смотрю в потолок. Вот правда пох…й. Даже на то, что это мои последние минуты пох…й, потому что пришел Шерхан, и пришел он по мою душу. Большая часть денег, пропавших из сейфа — его бабло.
— Здравствуй, Тимур, — он подходит ближе и нависает надо мной. По-прежнему не шевелюсь. Может, он оскорбится, и меня сразу грохнут? Но Шерхан сегодня на редкость необидчивый. — Тимур, здравствуй, говорю.
— Привет, — может, ему похамить, и он меня застрелит? В упор в голову, было бы круто, чтобы никакой умелец больше не откачал. У Шерхана всегда с собой ствол, он без него себя некомплектом чувствует, сам говорил.
— Как ты?
— Заеб…сь.
— Вот и хорошо. Значит, ты меня выслушаешь. Я правильно понимаю, что у тебя нет всей суммы налом?
У меня ее и безналом нет, так что правильно. Неопределенно киваю.
— Я слышал, что вечером собирается совет, будут решать, что с тобой делать. Вот я и решил сыграть на опережение.
Сходка, значит, будет. Будут решать, как бы мне побыстрее кишки выпустить и состояние мое раздербанить. Вот уж на что мне похер, так это на то, в какую опору моста меня закатают.
— Тим, — ему услужливо подставляют стул, и Шерхан царственно усаживается на него, как на трон. Умеет же, сука! — Я хочу получить назад свои деньги, поэтому предлагаю сделку. Ты переводишь все свои активы на меня, я отдаю твои долги, а ты начинаешь на меня работать. Как только отработаешь долг, я возвращаю активы обратно. Что скажешь?
— Заеб…сь.
А что я могу еще сказать? Что не верю ни единому его слову? Так и не верю, потому что нахер ему надо мои долги отдавать и во все это влезать?
— Тимур, — он хмурит брови, — не ерничай. Я серьезно.
— И я серьезно, — отвечаю и в глаза его смотрю. Жутковатый взгляд, если честно. Глаза у него цвета расплавленной стали, так себе ощущения. — На х…й оно вам надо?
Он несколько минут сверлит меня этим стальным взглядом, а потом вдруг выдает:
— Я знал Большакова, твоего отца, Тим, и это я скорее ради него делаю, а не ради тебя. Ты толковый парень, только завязывай с этими делами, иди под меня работать. Деньги из тени выводи, хватит баловаться, не пацан уже.
— Он мне не отец, — цежу сквозь зубы, и Шерхан неожиданно взрывается.
— Что ты можешь знать, сопляк? Не смей судить отца, он был хорошим человеком.
— Хороший пацан — не профессия, — снова цежу.
— Умник, — глаза Шерхана опасно суживаются, — а вот сам попробуешь бизнес отмыть, я посмотрю на тебя. Он молился на вас, на тебя и на жену, маму твою.
— Он не имел права подставлять семью. Не мог защитить, нечего было заводить, — продолжаю упрямо.
— Вот будут у тебя свои дети, я тогда на тебя посмотрю, — недовольно тянет Шерхан, — а он как мог, так и защищал. Просто не всем понравилось, что он выйти из тени хочет, ему бы поддержкой правильной заручиться.
Правильная поддержка — это Шерхан, ну а кто же еще? Конечно, он бы поимел при этом половину всего, если не больше, такая крыша дорого стоит. И я прекрасно понимаю, что если соглашусь, хорошо, если половину активов обратно получу, а так треть максимум.
Но у меня в самом деле нет выбора, и предложение Шерхана сейчас настоящее спасение. Однако я буду последним лохом, если дам это понять.
— У меня есть условия, — облизываю пересохшие губы, Шерхан оглядывается по сторонам и подает мне бутылку с водой. Заботливый, блять. Делаю глоток и киваю. — Ментов, которые мне крысу подослали и закрыть меня хотят, обнулить. Демьяна Морозова подключить к делу об убийстве Доминики Гордиевской. Ну и мое дело закрыть.
— Хорошо, — Шерхан даже не делает вид, что раздумывает. Встает и идет к выходу, оборачивается уже на пороге. — Я пришлю юристов, раньше сядем — раньше встанем. Собранию сообщу о своем решении сам. А ты выздоравливай, Тимур.
Он выходит, и шкафы вслед за ним покидают палату. Я обессиленно откидываюсь на подушки — вымотал он меня, такая энергетика бешеная, и правда, звериная. Но главного я добился — если Шерхан обезвредит тех, кто гонялся за моими деньгами, они не смогут достать Нику. Потому что я сам ее должен найти. Она меня предала, и только я буду решать, что с ней делать дальше.
— Что тебе там не нравится, Демьян?
— Не знаю, Тим. Все не нравится, — Морозов сплевывает, я жду. Мы уже не прячемся, Шерхан слово сдержал. Меня больше не пасут силовики, а сам Шерхан стал богаче еще на несколько миллионов. Долларов, естественно, мы с ним не мелочимся.
Я теперь нищий, как церковная мышь, любой пенсионер в стране даст фору Тимуру Талерову, потому что все свое имущество, движимое и недвижимое, я передал Шерхану. В дар. Аукцион, блять, щедрости. Даже юристы, через которых мы сделки проводили, в шок впали — бумажки подмахивали молча, а сами в лице менялись. От кипенно-белого до багряного и обратно.
Их Шерхан ко мне прямо в палату привел, я от такой заботы чуть не прослезился. А может, бабла стало жаль, кто нас, с дырками в голове, разберет.
Зато Демьян был допущен к материалам дела, и я его совсем потерял. С охраны его сняли после того, как за нас — точнее, за меня, за него уже паровозом — вписался Шерхан. Я начинаю подниматься и ходить — уже дохожу до толчка, сам себя уважать начинаю.
Сегодня пришел Морозов, весь в мыле, и мы с ним вышли на прогулку. Но я на своих двоих, а не в коляске, и это тоже неслабое достижение, как на меня.
— Дело закрыли так быстро, что по-хорошему, его бы на доследование отправить, — Демьян падает рядом со мной на скамейку и достает сигарету. Бросает один… — Ее опознала только твоя Татьяна Борисовна, а что там можно было опознать кроме шмоток? Я видел фото трупа, это жесть… Немудрено, что ее с обширным инфарктом увезли, как вообще можно было пожилую женщину, сердечницу на опознание везти? Разве больше не было кому опознать?
Я слушаю, а у самого нутро будто заледенело. Не могу представить Доминику мертвой, вот хоть снова в меня стреляйте, не могу.
— А вот с девушкой этой, с Никой, не все так просто, Тим, — Демьян задумчиво смотрит куда-то вдаль, и это явный признак того, что он подбирает слова.
— Давай уже, говори, — морщусь я, — сил нет никаких.
— Чистая она, Тимур, как слеза.
— Это что значит? — туплю. — Значит, не она взяла деньги?
Туплю не то слово, мне Демьян уже показал запись из облака, как Ника по всему дому камеры жевательной резинкой залепляет. Но просчиталась моя девочка, в подвале две камеры, она одну увидела, а вторая во всей красе запечатлела, как она мешок из хранилища тащит. Пыхтит, надрывается и тащит. Я планшет, с которого смотрел, об стену херакнул, но разве это решило проблему? Нет, не решило.
— Значит, что они с Сотниковым вместе тебя сливали. Возможно, Ника твоя была к Самураю приставлена как смотрящая, а может, у нее была чисто отвлекающая функция. Но биография у нее слеплена идеально, такую не каждому агенту рисуют. В школе, где она училась, архив недавно сгорел, родители погибли, куда ни кинься, везде все подчищено. Очень ладная картинка, а сколько там правды, никто не знает кроме нее. Ты же повелся как малолетка.
— Она, — сиплю и прокашливаюсь, — она девочкой была, Демьян.
Морозов снова презрительно сплевывает.
— Нашел чем удивить! Ты в каком веке живешь, Тимур? Зашиться им сейчас как два пальца обоссать. Ну ладно, ладно, не зеленей так. Даже если и девочка, девочкам что, деньги не нужны? Но думаю, скорее всего, влипла твоя Ника всерьез, скажем, по наркоте, вот ей и предложили не давать ход делу, если согласится Самураю подыграть. Эх, не зря его положили, Тим, не зря, много интересного он мог рассказать…
Потому и положили, чтоб не рассказал. Насчет наркоты я с Демьяном согласен, а вот в остальном на сто процентов уверен — до меня у Ники никого не было. Тут дело не в физиологии, ясно, что ушлая девица даже опытного мужика нае…ть может. Тут другое.
Ее глаза, ее лицо, чего стоил полный ужаса взгляд, когда она член мой увидела — такое не сыграешь. А минет, который она так и не научилась делать? Нет, Ника если и врала мне, то головой, а не телом. Впрочем, предательства это не отменяет.
— Ее ищут, Демьян? Должны искать, она ведь и их нае…ла, когда деньги из-под носа увела. И у них, и у Самурая.
— Нет, насколько я знаю, — качает головой Морозов, а я даже глаза закрываю от осенившей меня догадки. Правильно, Талер, умный, сука…
— И не будут, — говорю уверенно, — не будут, Демьян, потому что она для них деньги взяла. Самурая завербовали, Нику использовали как наживку, но, когда Самурай захотел всех нае…ть, сделали рокировочку. Его в расход, Ника передает деньги ментам, и ей беспрепятственно дают уехать.
— Обычно при таких раскладах от лишних свидетелей избавляются, Тимур, — задумчиво говорит Демьян, видно, что моя версия ему нравится, — но если она им еще нужна, то… В принципе, похоже, что все так и было. Выходит, история с Гордиевской и директрисой к Сотникову и Нике отношения не имеют?
— Нет, — мотаю головой, — скорее всего, когда меня подстрелили, кто-то в верхах быстро сориентировался и решил забрать все. Мешали мои наследники, вы трое, но до тебя не добрались, я выжил, а потом все забрал себе Шерхан.
— Прикинь, как они ох…ели! — ухмыляется Морозов.
Киваю, а сам еще раз выстраиваю в уме всю цепочку. Сюда отлично вписывается записка, которую Ника мне передала перед отъездом. Скорее всего, она там предупреждала меня про Сотникова. Но денег на тот момент в сейфе уже не было, и вряд ли я смог бы как-то существенно повлиять на ситуацию. Так что правильно сделал, что выбросил.
Демьян выяснил, что Ника уехала в Прагу. Искать сейчас ее не смогу, я теперь у Шерхана в рабстве. Но так даже лучше, пускай пройдет время, и тогда ее ничего не спасет. Только сначала я в глаза ее посмотрю, хочу понять, чем это все было для нее. Я, мы с ней, Сотников… А потом я ее убью. Сам.
— Ника! — Сонька повисает на мне, часто-часто всхлипывая, и у меня глаза тоже на мокром месте. — Какая ты уже большая!
— А то ты меня не видела! — делано возмущаюсь, но она права, живот у меня немаленький.
— Дай и мне её обнять, — смеется Олег, — и садитесь уже в машину. Ника устала с дороги.
Соня от меня отлипает, и мы с Олегом обнимаемся. Ребята поженились три месяца назад, и я за них ужасно рада.
Моя Сонька выглядит очень счастливой. Мы с Олегом, когда общаемся сами, без Сони, он отчитывается о том, как идёт реабилитация. И на сегодняшний день с ней уже все хорошо.
Они так и познакомились — когда я уехала, то поручила Олегу держать меня в курсе здоровья подруги. Очень надеялась, что Олег понравится Соне, а в том, что моя подружка вскружит голову кому угодно, я не сомневалась.
И не прогадала. Теперь два близких мне человека любят друг друга, а я счастлива, что они — семья.
Мне пришлось вернуться назад. Живот вырос, я стала неповоротливой и неуклюжей, и в кофейне от меня мало толку. Алекс меня не гнал, но я сама понимала, что нужно ехать обратно. Медицинской страховки в Чехии у меня нет, а платно рожать везде дорого.
Уже записалась на прием к врачу, на обследование и УЗИ. Я собрала деньги, на роды и на первое время нам с малышом хватит. Олег продал кофейню, и они с Соней перебираются в Прагу к Алексу. Он расширяет бизнес и предложил брату войти в долю. Конечно, Олег воспользовался такой возможностью.
Соня оформила на меня дарственную на квартиру. Я отказывалась как могла, но она даже слышать ничего не хотела.
— Доминика, не смей отказываться! Я с тобой за всю жизнь не рассчитаюсь. Буду каждый месяц присылать деньги, чтобы ты с малявкой ни в чем не нуждалась.
— Мы обязательно вернем тебе деньги, — подтверждает Олег, — и не спорь, это не обсуждается.
— Я и так мучаюсь тем, что не смогу помочь тебе нянчить сыночка, — Сонька расстроенно шмыгает носом, и мы снова обнимаемся.
— Своего будешь нянчить, — успокаиваю ее. Олег рассказал мне, что врачи дали им год, чтобы Соня побереглась. А потом уже можно беременеть, когда организм полностью восстановится.
Я очень хочу спросить о Тимуре, но не спрашиваю. Если бы Соня что-то знала, она бы мне сама рассказала. Я знаю, что он долго был в реанимации, потом о нем еще писали, что он долго восстанавливался. А потом он как будто исчез. На странице Кристины в инстаграмме выложены фото с бракосочетания, но жениха не видно. Так что скорее всего, они с Талером поженились и уехали из страны.
Если честно, я даже рада. Теперь мне кажется, что это был сон — мы с ним, наши ночи, безумный секс. Если бы не мой живот, точно решила бы, что он мне приснился.
Меня никто не искал, хоть первое время я и шарахалась от каждого подозрительного взгляда. Прага мне нравилась, но меня всё равно потянуло домой.
Перед отъездом Олег привез нас на кладбище проститься с Борисовной. Мы с Сонькой наревелись возле ее могилы, Олег силой увел нас оттуда. И уже отъезжая от центральных ворот я покрываюсь холодными мурашками: мимо нас проезжает большой черный внедорожник. За рулем Илья, смотрю на сидящего с ним рядом мужчину, и у меня сжимается сердце.
Это отец моего ребенка, хладнокровно вычеркнувший меня из своей жизни.
— Олег, останови… — шепчу вмиг севшим голосом.
Соня следит за моим взглядом и тихо охает.
— Это же Талер! Олежек, притормози.
Олег сворачивает на обочину, я впиваюсь пальцами в спинку сиденья. Тим выходит из машины, достает из салона два огромных букета роз — красных и белых. Красные Борисовне, а белые кому? От души надеюсь, что не Сотникову. Провожаю его взглядом и заглушаю ноющую боль в груди. Ничего не прошло, я по-прежнему люблю его, но, когда родится малыш, мне станет легче.
Сегодня Шерхан вернул мне акции, удержав лишь издержки по нотариальному оформлению и налоги. Дом, дачу и автомобили он вернул еще раньше. Я честно отрабатываю деньги и уже отдал ему большую часть.
Странный он мужик, Шерхан. Я все жду, где он меня нае…т, а этого так и не происходит. Я один раз не выдержал, прямо его спросил, а он только ухмыльнулся.
— Считай, ты экзамены сдаешь выпускные. Как сдашь, так и поговорим, — и уже другим тоном: — Присматриваюсь я к тебе, Тимур Талеров. Хочу в деле тебя увидеть.
Что ж, пускай смотрит, мне не жалко. Демьяну путевку в санаторий дали, он всей семьей туда ездил. Вернулся вчера.
Только успеваю о нем подумать, как оживает экран, и на нем светится «Демьян Морозов».
— Тимур, — он тяжело дышит в трубку, и у меня от нехорошего предчувствия сводит внутренности, — она нашлась. Ника вернулась.
Даже глаза закрываю от предвкушения. Сколько же я ждал этого момента!
— Скидывай «имэй», — не говорю, выдыхаю.
— Тим…
— Скидывай, Демьян! Сам к ней поеду.
Мне кажется, я даже вижу, как тот с укоризной качает головой, но отключается, и тут же телефон пиликает, оповещая, что пришла метка геолокации.
Сижу в машине и смотрю на ее дом. Не хватает духу выйти и постучаться в дверь. Мне она откроет, а если не откроет, выбить не проблема.
Но метка говорит, что она не в доме, трогаюсь с места и вижу скамейку в сквере между домами. Странно, вокруг никого больше не видно, только беременная девушка сидит, опустив голову. Темные гладкие волосы собраны в хвост.
Сердце разгоняется и скачет, ударяясь о ребра. Она встает, поддерживая рукой огромный живот, поднимает голову, а у меня внутри все обрывается. Потому что беременная девушка — это Вероника.
Вчера весь день ныл низ живота. Я прочитала — это, должно быть, ложные схватки. Все время я храбрилась и говорила себе, что справлюсь, что смогу, что я сильная. Но чем ближе роды, тем мне страшнее.
Я уже всерьез жалею, что не разрешила Соньке приехать. Теперь думаю, как бы мне было легче, если бы со мной был кто-то свой, близкий.
Сегодня с утра снова тянет. Есть не хочется, но я знаю, что, если вдруг начнется, мне понадобятся силы. Дома, как назло, закончились продукты. Можно заказать доставку, но это будет только вечером, а в соседнем доме есть магазин, где фермеры привозят свежий сыр и творог.
Беру все необходимые документы и выхожу. Живот уже опустился, он за месяц стал ещё больше. Кожа на нем прозрачная, видна каждая жилка.
Иду коротенькими шажочками и все равно быстро устаю. Сажусь на скамейку — осталось совсем недалеко.
Взгляд натыкается на незнакомый автомобиль с тонированными стеклами. Мне отчего-то неуютно, кажется, будто за мною наблюдают.
Встаю, чтобы идти дальше, но получается совсем неуклюже. Перехватываю живот, выпрямляюсь, и вдруг по ногам бегут жидкие струйки. Много. Я сначала с ужасом думаю, что описалась. А потом с ещё большим ужасом понимаю, что это отошли воды.
Беспомощно оглядываюсь по сторонам. Кто мне поможет? Кому нужна чужая беременная? Глаза застилает пелена слез, и сквозь эту пелену мне мерещится знакомое лицо. Размазываю по лицу слезы и шепчу:
— Тим, Тимур, помоги мне, пожалуйста, Тим…
Сажаю Нику в машину, давлю на газ, она кричит, а мне самому так страшно, пздц. Я сам от страха сейчас рожу.
Секретарь отзванивается, нас уже ждут, и мне становится чуть легче.
— Все хорошо, Ника, потерпи, мы сейчас приедем, — уговариваю ее, а сам больше себя уговариваю.
Ника что-то говорит, но я не могу сейчас ни о чем думать кроме того, что совсем рядом — руку протяни — у нее в животе мой сын.
Я ни на секунду не сомневаюсь, что он мой. Ника могла меня обманывать, могла подставить, украсть мои деньги. Но ребёнок внутри неё может быть только моим.
Паркую машину возле роддома, достаю Нику из салона и бегу с ней на руках в приемный покой. Навстречу уже выкатывают каталку, но Ника крепко за меня держится, и мне самому не хочется ее выпускать.
Так и иду с ней на руках, а каталку катят за нами. Но в коридоре я все же перекладываю туда Нику.
— Вы папа? — спрашивает меня принимающий врач. Сглатываю, прогоняя перекрывший горло ком.
— Да.
— Роды партнерские?
Только собираюсь мотнуть головой, как тут Ника цепляется за мои руки.
— Тим, Тимур, пожалуйста… Не бросай меня, я так боюсь…
Ее огромные глаза полные слез, она смотрит умоляюще, и я с головой ныряю в ледяную прорубь.
— Да. Партнерские.
Этот лютый пздц продолжается уже несколько часов. Больше всего меня выбешивает, что никто не чешется — пришли, посмотрели, поулыбались по-дебильному и свалили.
— Открытие на три пальца, рано ещё. Дышите.
— Какое, блять, дышите, она от боли воет, — я вытираю потный лоб, у меня у самого по ходу открытие полное.
— Успокойтесь, папа, не нервничайте, мы вам сейчас успокоительного накапаем. Первые роды всегда так, но крута горка, да забывчива. Увидите, скоро за вторым придете.
Ненавижу чувствовать собственное бессилие, а таким беспомощным и бесполезным я никогда не был. Ника кричит, а я только лоб ей вытираю и х…ню всякую несу про «Потерпи еще, ты же умница».
Я что, не знаю, от чего так кричат? Это должно быть адски больно, она такая хрупкая и худенькая, терпит эту боль, а я, здоровый и сильный, лишь нависаю бесполезно сверху.
— Ну сделайте что-нибудь, ей же больно! — ловлю врача за рукав. Стараюсь без матов, вижу, что на них это не действует. Я уже угрожал сжечь нах…й роддом, а их всех посадить. Только переглянулись, плечами пожали, а какой-то мужик в маске предложил наркоз. До завтрашнего дня. Видно, чтобы я их не заеб…вал.
— Не волнуйтесь вы так, Тимур Демьянович, — очень мягко говорит акушерка, — думаете, ваша мама вас по-другому рожала? У нас все идет как надо, к вечеру будете с лялькой. Ну нельзя ей эпидуральную анестезию, у нее аллергия.
Ника снова стонет и хватается за меня, между схватками обессиленно обвисает, а я держу ее и молюсь как умею.
«Господи, я никогда больше не буду материться. Я трахаться никогда не буду, ну его нах…й этот секс, если ей потом так больно. Только пусть ей станет легче».
Стараюсь не думать про ребенка, которого нам надо родить. Но когда пришли измерять сердцебиение моего сына, я чуть не умер. Клянусь, когда услышал, как быстро оно бьётся, у меня у самого в груди забухало.
— Ника, ну еще давай, тужься, — командует акушерка.
— Не могу, — у Ники закрываются глаза, ее измучили схватки.
Я склоняюсь над ней и глажу мокрые волосы.
— Давай еще немножко. Я здесь, с тобой, ты такая сильная, помоги ему, он же задохнется.
О том, что я сдохну, упоминать как-то неудобно. Ника тужится, акушерка поднимает крошечное тельце и говорит:
— Ну что папа, принимай дочку!
Подо мной начинает качаться пол.
— Как дочку? — переспрашиваю и даже по сторонам оглядываюсь. — Не может быть, там должен быть мальчик.
— Аня, запихивай ее обратно, наш папа сына хотел!
Вся бригада переглядывается и смеётся. Весело им, блять. Зае…ли ржать с меня, нашли клоуна…
— За сыном в следующий раз придете, а пока держите дочку.
У меня трясутся руки, когда я беру сверток с крошечной девочкой. Не видел бы своими глазами, не поверил бы, что это такой маленький ребенок. Она же размером с котенка, моя дочь… Не вижу нихера, моргаю, и на маленькое кукольное личико капает влага.
— Ох уж эти папаши, — ворчит акушерка, — сначала сына ему подавай, теперь дочку слезами заливает. Вы же утопите ее!
— В операционную, быстро, — слышу за спиной нервное, оборачиваюсь. Нике вонзают в вену иглу.
— У вашей жены открылось кровотечение, — говорит врач, а я вижу ее измученное лицо и бросаюсь к ней с дочкой на руках.
— Тим, — она шепчет еле слышно, и я наклоняюсь так, что ее дыхание щекочет шею. — Обещай, что ты её не бросишь…
— Что ты такое говоришь, Ника?
— Обещай… Только не в детдом, пожалуйста… Она не должна быть как…
«Как ты». Она хочет сказать «как ты». И она права, дети не должны попадать в детдом, чтобы из них потом не выросли такие отщепенцы, как я. Сглатываю перекрывший горло ком и твердо говорю:
— Обещаю.
Но Ника уже не слышит, ее увозят.
— Она меня видит? — шепотом спрашиваю докторшу-педиатра. Я смотрю на дочь, а та смотрит на меня и мне кажется, будто она мои мысли считывает.
— Нет, что вы, они только через две недели начинают видеть.
Другие может и не видят, а моя дочка не такая как все. Она меня видит и понимает. Смотрю на сверток в своих руках и не верю, что это ребенок. Ее не из Ники достали, это мое сердце достали из меня и в пеленку завернули.
А что ощущал мой отец, когда я родился? Я ведь тоже таким был, я не появился на свет в пять лет под забором детдома.
Впервые думаю о родителях не как о действующих лицах сотни раз просмотренного мною спектакля, а о живых людях, которые жили, чувствовали и переживали. Неужели он тоже вот так сходил с ума от страха, а потом держал меня и боялся выдохнуть?
Вдруг у малышки дергается щечка, и она тянет ротик в улыбке. Я как завороженный смотрю, глажу пальцем крошечную щечку и чувствую, как у меня в ответ тянутся мышцы на лице.
— Ой какие у нас ямочки! Как у папы, да? — заглядывает через плечо педиатр. — Какая же ты у нас красавица!
У меня забирают дочку, а я оторвать ее от себя не могу, и вслед смотрю еще долго. Они не ребенка уносят, а мое сердце. Под дверью операционной ненадолго отключаюсь, пока не говорят, что с Никой все хорошо, кровотечение остановлено. Были внутренние разрывы, ей наложили швы. Так бывает, когда ребенок большой.
Вспоминаю невесомый сверток и только хмыкаю. Это не ребенок большой, это Ника маленькая.
Но в любом случае от меня пока нет толку, и я иду по больничному коридору, вытирая со щек мокрые дорожки.
Мне с детства говорили, что мужчины не плачут. Еще как плачут. Например, когда рождаются их дети. Просто недолго. И чтобы никто не видел. Теперь я уверен, что мой отец тоже плакал.
«Вот будут у тебя свои дети, поймешь».
Шерхан, сука, ты знал, да?..
Я расклеиваю горячие веки, мои губы тоже сухие и горячие. Хочется пить, но пить мне долго не давали, только смачивали губы ваткой, пропитанной водой. И я проваливалась куда-то, хотя знала, мне нельзя.
У меня теперь есть дочка, моя девочка, моя малышка, которой я нужна, и которая совсем крошечная. Я видела ее в руках Тимура, он смотрел на нее и улыбался.
Он сейчас тоже рядом — сидит в кресле с малышкой и смотрит на нее. У него оказывается на щеке ямочка, когда он улыбается, он совсем другой. Откуда я это знаю? Он мне когда-то снился…
Зову его и не узнаю свой голос.
— Тим…
Он поднимается и подходит ближе, значит, это не сон. Хочу сказать, как ему рада, и как благодарна, что он нашел меня и помог, но Тимур заговаривает первым, и от того, как холодно и отчужденно звучит его голос, мне становится жутко.
— Тим, — пытаюсь подняться, но он меня останавливает.
— Я рад, что тебе лучше, Ника. Здесь хорошие врачи, ты быстро поправишься. Твое пребывание в больнице оплачено, можешь находиться здесь до полного выздоровления.
Не могу понять, к чему он клонит, но старательно вслушиваюсь в слова. Мысли немного разрозненные, они разбегаются, как непослушные овечки.
— Тим, я…
— Ты не пила противозачаточные таблетки, да, Ника? — перебивает он меня, и я в замешательстве замолкаю. — Ника, я не слышу говори!
— Нет, я их выбрасывала, — вздыхаю. Самой надоело лгать и изворачиваться.
— Зачем?
— Я хотела, чтобы у меня был свой Тим Талер, — говорю тихо, но он лишь морщится.
— А ты не думала, что я не просто так не хочу детей? В меня стреляли, это уже пятое покушение на моей памяти, о котором я знаю. А которых не знаю, думаю, раз в десять больше. Ребенок — это рычаг воздействия. Теперь каждый, кто захочет взять меня за яйца, первым делом будут пытаться сделать это через нее, — он указал подбородком на маленький сверток в своих руках.
У меня по коже от страха бегут мурашки — я правда об этом не подумала.
— Но, Тим, я ведь не собиралась тебе о ней говорить…
— То есть, еще одна ложь? — он смотрит исподлобья, и мне страшно от того, что сейчас произойдет непоправимое. — Столько лжи, Ника, тебе не надоело?
— Надоело, — вздыхаю. Он прав, Господи, чем я думала?
— Ты взяла у меня деньги, — он сверлит меня взглядом, который прожигает во мне сквозные отверстия не хуже, чем лазер, — много денег.
Снова вздыхаю и киваю. Конечно, десять тысяч долларов — это немаленькие деньги, но у меня теперь есть квартира, которую отдала мне Сонька, ее можно продать.
— Я не для себя брала, Тим, — пытаюсь оправдаться, но он обрывает.
— Знаю, что не для себя. Я правильно понимаю, что у тебя не осталось ни единого доллара из того, что ты взяла в сейфе?
— Нет, не осталось. Но, Тим, я верну, обязательно, продам квартиру, у меня есть сбережения, я собрала немного, пока работала в Праге. Если хочешь, я дам тебе ключи, и ты сам…
— Проехали, — его лицо теперь совсем как каменное. Да, он не за сами деньги возмущен, а то, что я взяла без спроса, но ведь он был не на связи… Тем временем, он кладет на тумбочку пачку купюр, перетянутую банковской лентой. — Я уже почти вернул долг. Здесь достаточная сумма, чтобы ты могла уехать и начать жизнь в другом городе, возможно, сменить имя.
— Зачем? — не могу никак понять, для чего мне это делать.
— Так ведь ты уже меняла его, разве это для тебя в новинку? — мне кажется или он язвит?
Опускаю голову. Он не может простить мне, что я его обманула, не сказала, кто я, украла деньги, обманом заполучила ребенка. И разве он хоть в чем-то неправ?
— Тим, прости меня, — слезы катятся по щекам крупными горошинами, — я очень виновата перед тобой. Но я не хотела, чтобы так вышло, правда! И я так благодарна тебе, что ты помог мне в роддоме…
Тимур наклоняется вперед и переходит на громкий шепот.
— Ника, не старайся сделать меня лучше, чем я есть. Я искал тебя для того, чтобы убить. За все. За обман, за предательство, за то, что подставила. Но когда увидел тебя беременную, чуть сам не родил. Да, я не хотел ребенка, но она есть, и она моя дочь. И только в моем доме она будет в безопасности.
Я поднимаю голову и неверяще смотрю в его лицо. Нет! Этого не может быть!
— Ты не сделаешь этого, Тим, — шепчу, качая головой, а потом срываюсь на крик: — Тимур!
— Ты умная девочка, Ника, и все правильно поняла, — он встает, а я не могу оторвать взгляд от маленького свертка, — моя дочь остается в моем доме со мной. А для тебя, извини, там нет места.
— Тимур! — мне кажется, я кричу громко, с надрывом, но в итоге из груди вырывается лишь сдавленный стон.
Он уже не слышит меня, потому что уходит, закрывая за собой дверь, а я лишь беспомощно сминаю простынь заледеневшими пальцами.
Я не отдам ее тебе, Тимур Талеров, это мой ребенок и только мой. Она была тебе не нужна, как и я, и я сделаю все, чтобы ее вернуть. Если надо, буду сидеть у тебя под воротами, буду кидаться под колеса твоего автомобиля, но добьюсь того, чтобы ты вернул мне дочь.
А может, тебе это надоест, и ты убьешь меня, как и собирался. И история девочки Доминики, которая много лет назад захотела выйти замуж за Тимура Талерова, наконец, закончится…
Конец
Вернер Балдессарини — основатель немецкого бренда элитной мужской одежды «Baldessarini».
Эрменежильдо Зенья — основатель итальянского бренда элитной мужской одежды «Ermenegildo Zegna».
ППС — патрульно-постовая служба.
«Нежность» — С. Гребенников, Н. Добронравов, А. Пахмутова, 1965 г.
«Дорожная песня» — Б. Окуджава, Е. Шварц, 1982 г.
«Хочешь» — Земфира, «Прости меня, моя любовь», 2000 г.
IMEI (International Mobile Equipment Identity) — международный идентификатор мобильного оборудования, состоит из 15-ти цифр в десятичном представлении. Необходим для регистрации устройств в сотовых сетях.
SMM-менеджер — специалист, который занимается продвижением бренда, компании или отдельного мероприятия в социальных сетях.