Ровно в десять пожилой инквизитор явился на допрос: Руфус, бывший куратор округа Ридна, властолюбивый, заносчивый, высокомерный Руфус переступил порог своего кабинета, лишенный должности, в роли подследственного.

В двух огромных клетках порхали и пели экзотические птицы. Вдоль стен помещались пальмы в кадках. Инквизитор посмотрел сперва на птиц — кажется, с тревогой и сожалением. Потом перевел взгляд на того, кто занимал теперь кресло куратора.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Мартин Старж.

Простые слова поразили Руфуса, как пощечина, — в собственном кабинете он, выходит, не мог больше сесть без позволения.

— Да погибнет скверна, — буднично продолжал Мартин. — Я обвинил вас в служебном подлоге на основе показаний некой ведьмы. Но записи допроса я не вел. Повторить свои слова ведьма не сможет. Таким образом, у меня нет против вас ни улик, ни свидетелей — только то, что знаем мы оба. Теперь вопрос: от чего умер ваш заместитель, инквизитор Иржи Бор? От сердечного приступа?

Сделалось тихо. Руфус тяжело дышал; до него медленно доходило, в какую ловушку загнал его Мартин. Панический рапорт об отставке уже подан, служебное расследование запущено, отступать поздно… или не поздно?! На лице у бывшего куратора застыло мучительное сомнение: он должен был сделать выбор из двух одинаково плохих вариантов.

Пауза затягивалась. Руфус молчал, будто ему заклеили рот. Мартин не торопил его; новая попытка солгать оказалась бы для бывшего куратора непереносимым унижением, тем более что унижаться пришлось бы перед человеком, которого Руфус презирал и ненавидел. Но признание грозило неопределенными последствиями в будущем — Руфус должен был передать свою судьбу в руки Мартина, причем по своей воле, раз доказательств нет.

— Вам нужно время, чтобы принять решение? — мягко осведомился Мартин.

Руфус посмотрел на него с ненавистью и мукой. Хотел что-то сказать, но снова промолчал. Прошло еще несколько минут.

— Мой заместитель Иржи Бор, — начал наконец Руфус не своим, напористым, а очень слабым и бесцветным голосом, — был убит ведьмой…

Мартин вытащил из кармана диктофон, включил и положил на стол. Руфус говорил, выжимая из себя слова с трудом и омерзением; с каждым словом в его голосе все больше звучала растерянность, будто он сам не понимал, как мог по доброй воле совершить то, что совершил:

— …он был обнаружен нами, мной и подчиненным, на столе в кухне арендованной квартиры, его грудь рассечена, сердце изъято и частично помещено… в ротовую полость. С момента смерти прошло не менее трех суток. Задержать ведьму по горячим следам не представлялось возможным. Я счел… оправданным не предавать этот случай огласке… чтобы не способствовать паническим настроениям. Учитывая, что ведьма давно покинула провинцию… по моим расчетам… И огласка не имела бы положительного эффекта… Я не стал докладывать в Вижну о происшествии. По официальной версии, Иржи Бор умер от сердечного приступа.

Он замолчал. Мартин выждал паузу:

— Что-то еще хотите добавить?

— Все, — мертвым голосом сказал Руфус.

Мартин выключил диктофон:

— Не под запись. Можете объяснить — зачем?! Такой опытный человек, как вы…

— Ты не поймешь, — Руфус разглядывал столешницу.

— Что мне помешает?

Руфус поднял взгляд, будто камень, и посмотрел на Мартина через стол — с тоской:

— Один рождается с серебряной ложкой во рту… по факту рождения получает все… Статус, деньги, свободу, возможности… преференции… Пост куратора округа Одница в двадцать семь лет… А другой тяжело работает с детства, пробивается сквозь жизнь, как сквозь застывший бетон… с чугунными гирями на ногах… голодает в юности, чтобы покупать книги… изнашивается, стареет, зубами выгрызает успех… Получает какое-то признание… Но судьба издевается, подсовывая безнадежное дело… и единственная попытка обмануть судьбу… заканчивается вот так.

— Вы не судьбу пытались обмануть, — сказал Мартин. — Вы пытались обмануть Инквизицию.

— Радуйся, — пробормотал Руфус, отводя взгляд. — Смотри, торжествуй: человек рвал жилы всю жизнь, чтобы оказаться накануне пенсии выброшенным. За бортом. На дне. Работать курьером, если возьмут… пиццу разносить…

— Зачем же так мрачно? — Мартин приподнял уголки губ. — В тюрьме кормят бесплатно. А когда выйдете, как раз и пенсия подоспеет.

Руфус вскинул на него ошеломленные глаза:

— И где же здесь уголовный состав?!

— Соучастие, — Мартин невинно улыбнулся. — После Иржи Бора она убила еще двух инквизиторов в Однице. А вы соучастник, вы скрыли ее преступление. Можете доказать, что бескорыстно?

— Какой же ты ублюдок, — с болью прошептал Руфус.

За несколько секунд он вылинял, как тряпка, брошенная в чан с отбеливателем. Глаза сделались совсем крохотными и подернулись дымкой.

— Я пошутил, — сказал Мартин после паузы. — Предъявлять вам соучастие — значит сводить личные счеты. Я не стану.

Руфус близоруко моргнул. Перевел дыхание:

— Издеваешься…

— Вижу, что неудачная шутка. — Мартин пожал плечами. — Извините.

— «Не стану», — пробормотал Руфус, кончиками пальцев вытирая уголки слезящихся глаз. — Можешь себе позволить. Быть каким угодно — добрым, великодушным… уважать себя… ценить себя… Никогда ни в чем себе не отказывал… никогда не выбирал, пообедать или починить ботинки…

— Вы правда хотите меня разжалобить? Серьезно?

Руфус скрежетнул зубами, рискуя сломать их.

— Я бы не исключал вас из состава Инквизиции, — сказал Мартин задумчиво. — Ваш опыт пригодился бы, но… человеку, способному на такой подлог, больше никогда и ни в чем нельзя доверять.

— Мне не нужно твое доверие, — процедил Руфус. — Там была ведьма… Чудовищная, судя по почерку. Она ушла, сбежала… Когда мы нашли Иржи, ее и след простыл… мы не могли ее взять, мы никак не могли ее выследить… Могли только признать свою беспомощность и подставиться под порку, ты бы порадовался… Ну, веселись теперь…

— Вам повезло, — серьезно сказал Мартин. — Если бы вы попытались ее взять — список погибших стал бы длиннее.

Мутный взгляд Руфуса немного прояснился — этот человек все-таки был профессионалом:

— Как ты выкрутился? Почему она тебя не убила?!

— Повезло, — после паузы сказал Мартин. — Флаг-ведьма, колодец под сотню. Реликт. Очень старая, без малого двести лет.

Он мельком бросил взгляд на свою пострадавшую руку — два пластыря, на ладони и на тыльной стороне, и слегка непослушные пальцы.

— Всё тебе, — прошептал Руфус. — Талант — тоже тебе. Удача — валом, горой… Если бы у меня был выбор — я пошел бы в Инквизицию?! Да никогда. А ты пошел… Хотя мог быть кем угодно. И везде получал бы лучшее. Непотопляемый. Неуязвимый.

— Я думаю, на этом мы можем закончить, — сказал Мартин. — По результату расследования вы исключены из состава Инквизиции. В других мерах не вижу надобности. Ваши показания передам в Вижну вместе со своим решением. Птиц, пожалуйста, заберите, я подозреваю, что они вам дороги.

Птицы в клетках, равнодушные к их разговору, беседовали о своем — обмениваясь трелями.

— Люди говорят, ты привез с собой ведьму, — тяжело проговорил Руфус. — И она… инициирована.

— Совершенно верно, — Мартин вежливо улыбнулся. — Это моя жена.

Тусклые глаза Руфуса прояснились и вспыхнули, лицо на секунду сделалось радостным и хищным.

— Наконец-то ты ошибся по-крупному, — прошептал Руфус. — Зарвался, слишком привык к своему везению… Но любое везение когда-нибудь заканчивается. Посмотрим, как закончишь ты.

— Я только начал, — сказал Мартин.

Шел снег, накрывая грязь, лед, опавшую хвою и прошлогоднюю траву. Селение Тышка, спрятанное в горах, выглядело умиротворенным и даже буколическим. Спускались сумерки; на центральную улицу, кое-как очищенную от наледи, выехал черный инквизиторский автомобиль, каких здесь не видели уже давным-давно.

Улицы были пустынны. Дети, прилипнув к окнам, провожали черную машину глазами. Редкие прохожие вытягивали шеи, пытаясь что-то различить за непроницаемыми тонированными стеклами. Инквизиторский автомобиль казался хищным зверем, зловещим, жестоким, наделенным собственной волей. Зеваки переглядывались:

— Ну, всё…

— Что — всё?!

— Конец той ведьме, что в лесу.

— Да что они могут? Нынешние-то инквизиторы… Только выглядят страшно…

Машина остановилась перед местным полицейским участком — деревянным одноэтажным зданием. Некоторое время ничего не происходило. Потом из автомобиля поднялся мужчина в черном пальто, похожем на инквизиторскую хламиду. С непокрытой головой, с канцелярской папкой в руках, издали он мог бы показаться чиновником или банковским служащим, если бы не выражение лица; в лице прибывшего имелось нечто, заставившее зевак перейти на шепот:

— Инквизитор… из этих… маркированных… точно.

Следом из черной машины выбралась женщина, и наблюдатели на секунду потеряли дар речи: в сиреневой куртке и кораллово-красной вязаной шапке она казалась экзотической птицей на снегу, тем более яркой рядом с черным пальто своего спутника. Многим зевакам в этот момент ее лицо показалось смутно знакомым.

Они должны были явиться в селение Тышка с оперативным отрядом полиции. Хотя бы с одним полицейским экипажем. Но вышло иначе; накануне, встретившись с комиссаром Ридны, Мартин вернулся, исполненный мрачного сарказма:

— Уже очень давно никто не смотрел на меня, как на дрессированную мартышку.

— Думаю, на тебя никто никогда не смотрел, как на дрессированную мартышку, — примирительно сказала Эгле.

— Все случается впервые, — Мартин ухмыльнулся. — Интересный новый опыт.

К тому времени из бывшего кабинета Руфуса вынесли клетки вместе с птицами, остались только пальмы в кадках — пыльные, приземистые, карикатурное напоминание о набережной Одницы, где пальмы упираются в голубое небо и катятся белые волны на длинные-длинные пляжи. Эгле коротко вздохнула.

— Как же хорошо было в Однице, — сказал Мартин, будто отвечая на ее мысли, но имея в виду отнюдь не пальмы. — Комиссар Ларри со мной носился, как с любимым младшим братом. Если мне что-то требовалось вне моих полномочий, полиция всегда была наготове; а этот солдафон считает меня креатурой отца, сопляком, марионеткой и причиной отставки Руфуса.

— Он так прямо и сказал?! — Эгле взвилась, готовая перекусить обидчику горло.

— Нет, он не до такой степени обалдел. — Мартин улыбнулся, растроганный ее праведной яростью. — Но поддержки от комиссара не будет, а будет саботаж. Мне придется самому работать с полицейскими на местах, с экспертами в районном центре, с констеблем в этой самой Тышке…

— Ты же не собираешься ехать туда один?

— Полицейский эскорт мне не дадут, — сказал он задумчиво. — А своих людей я не имею права привлекать, потому что это не инквизиторская операция. Да и нет свободных оперативников, я же сам их погнал в патрули — всех, способных отличить ведьму от фонарного столба… В Однице я бы договорился, но здесь ни одной рожи толком не знаю, все меня авансом ненавидят, и работать придется кнутом, а никак не пряником…

Он ухмыльнулся, и Эгле подумала, что куратор Мартин из Одницы остался далеко, на залитом солнцем берегу, а в бывшем кабинете Руфуса сидит теперь Мартин из Ридны — сумрачный, жесткий, под стать этим горам и всей этой провинции.

…Неделю назад он сообщил ей о своем новом назначении — перед тем, как окончательно принять его. Эгле не стала ни обсуждать его решение, ни сомневаться вслух, но Мартин, конечно, правильно истолковал ее молчание:

— После отставки Руфуса и пожаров… там просто развал, в этой Ридне. Там очень паршивая ситуация.

И еще темнота и холод, подумала Эгле. Ужасная погода и чужие люди, которые заранее готовятся сожрать тебя живьем. И ведьмы, много действующих ведьм. И «Новая Инквизиция». Поэтому ты туда едешь.

— Замечательная провинция. — Он улыбнулся, будто приглашая ее в океанский круиз. — Никто, кроме меня, не справится.

— Кроме нас, — сказала Эгле, принимая его правила игры.

У них обоих были скрытые мотивы ехать в Ридну: Мартин мечтал оправдать доверие отца. Он, возможно, сам не понимал, насколько одобрение Клавдия для него важно, а если бы Эгле открыла ему глаза — удивился бы и, чего доброго, оскорбился. Но и у нее был мотив, который следовало скрывать от Мартина: в горах Ридны пряталось нечто, что давало ведьмам надежду. Древняя легенда о «чистой» инициации.

— Кроме нас, — повторила она в ответ на его вопросительный взгляд. — Смело включай меня в свои планы, Март. В мир через меня пришло что-то новое — давай же устроим небольшой тарарам и поменяем человечество к лучшему.

— Да, — сказал он, обрадовавшись перемене ее настроения. — Небольшой тарарам делу только на пользу!

И вот теперь они сидели в бывшем кабинете Руфуса, за окном выл ледяной ветер, и все опасения подтверждались, а надежды — пока что нет.

— Тышка — очень плохое место, — сказала Эгле осторожно.

— Я тоже умею быть плохим. — Мартин оскалился, чтобы у нее не осталось сомнений.

— Я поеду с тобой, — сказала она тверже. — Я… должна тебе кое-что показать.

Он открыл рот, чтобы ответить, но запнулся и на секунду задумался.

— Эгле, — сказал, поколебавшись, с огромным сомнением. — Мы очень лихо взялись тут за дело… Но теперь я думаю, что лучше бы нам притормозить. Ты действующая ведьма. Твой юридический статус непонятен. Тобой уже интересуется множество людей. Здесь, во Дворце Инквизиции, у меня есть власть, чтобы поступать по-своему, но…

— Я приехала в проклятую родную провинцию не за тем, чтобы отсиживаться в норке, — сухо отозвалась Эгле. — Иначе что я здесь делаю?!

Кажется, он воспринял ее слова как угрозу. И, похоже, угроза подействовала.

В глубине души Мартин был, конечно, очень ей благодарен, потому что эта дорога в одиночку далась бы ему куда труднее. Дело не в горном серпантине, местами покрытом грязной наледью, и не в снеге пополам с дождем, и не в мутной туманной пленке, облепившей стекла и зеркала, — нет, Мартин прекрасно чувствовал себя за рулем в любую погоду. Дело было в селении Тышка и событиях, с ним связанных. Мартин направлялся в поселок, вызывавший у него омерзение и страх, поэтому было так важно, что Эгле сидела рядом, комментировала пейзажи по сторонам дороги и весело болтала, будто они ехали на лыжный курорт. Мартин улыбался ее шуткам, согревался о каждое ее слово и невольно думал о приятном: как они наконец-то будут жить вместе, не расставаясь даже по будням. Как они поедут все-таки в круиз. Как они быстро и легко закончат дела в селении Тышка и вернутся в город Ридна, центр провинции, сегодня к полуночи.

Они позавтракали в маленьком кафе на бензозаправке. Удивительно, но в Ридне даже в самых неприглядных и странных местах хорошо кормили.

Развеселившись чему-то, Эгле случайно уронила чашку со стола, расколотила вдребезги и тут же подняла, не задумываясь, совершенно целую. К счастью, официантку удалось убедить, что звон разбитой посуды ей померещился. Эгле лукаво улыбалась, свесив на лоб сиреневые пряди, и, кажется, собиралась разбить что-то еще, но Мартин ее предостерег:

— Парад аттракционов? Ты уверена?

Эгле захрустела теплым яблочным рулетом с корицей:

— Ты прав, не надо привлекать внимания… Знаешь, иногда все нормально, а иногда, вот как сейчас, я себя спрашиваю: да кто я такая-то, а? Кто я, Март?

— Звезда киноиндустрии, гуру исторического костюма.

— Ага, без работы и без новых проектов… А может, мне спродюсировать наконец-то нормальное кино о ведьмах? Сыграть главную роль? Все трюки устраивать самой, так не поверят же, решат, что спецэффекты. Кино — территория обмана…

Она засмеялась, откинув волосы и открыв лицо, и Мартину показалось, что она светится — легкая, ясная, свободная, несмотря на то, что творится в мире, и несмотря на то, что ждет их в конце путешествия.

Вскоре после того как они выехали с заправки, на дороге случился отвратительный инцидент. Сразу за поворотом прямо под колеса бросилась косуля. Мартин успел уклониться от удара, но косуля, доковыляв до обочины, все равно упала: ее бок блестел от крови.

— Ублюдки! — рявкнула Эгле, выскакивая из машины. — Браконьеры!

Косуля была подранена несколько часов назад. Охотникам она не далась, но и выжить ей было, похоже, не суждено.

— Сволочи, — бормотала Эгле, — косорукие снайперы… Ничего, я сейчас все сделаю…

Склонившись, она протянула руки над влажным блестящим боком, и Мартин на секунду поверил, что косуля оживет, подпрыгнет и убежит. Прошло несколько длинных минут, косуля не двигалась, зато руки Эгле подрагивали все заметнее. Наконец, она обернулась через плечо, бледная, сосредоточенная, требовательно взглянула на Мартина:

— Скажи мне, как тогда говорил: «Почини!»

— Почини, — попросил Мартин.

Эгле снова склонилась над косулей, протянула руки, но маленький зверь был уже мертв.

— Почему?! — поднимаясь, Эгле посмотрела на Мартина, кажется, с упреком. — Почему у меня ничего не вышло, а?!

— Ты не всемогущая, — сказал он тихо.

С этого момента Эгле если и шутила в дороге, то через силу, чтобы показать Мартину, будто ничего не случилось.

Световой день в это время года очень, очень короток. Чем ниже склонялось укрытое дымкой солнце, тем реже Эгле принуждала себя нарушать молчание. Она глядела по сторонам, будто что-то пытаясь отыскать, напряженно ожидая каждого поворота; обочины были засыпаны старым и новым снегом вперемешку с сухими листьями и бурой хвоей.

— Скоро? — спросил Мартин.

— Да.

Мартин увидел сосну в стороне от леса, опасно близко к дороге, и затормозил так резко, что машину повело.

Здесь до сих пор воняло бензином. На обочине, у ограждения над обрывом, валялся отбитый бампер. Осколки пластика и стекла, пустая канистра на боку, радужная лужа в дорожной выбоине у самого ограждения. Разбросанные вдоль дороги дрова.

— Как они орали, — сказала Эгле с косой улыбкой. — Как они дрыгали ногами… в воздухе… Конечно, убивать «глухую» ведьму легко и приятно, а когда приходит действующая, господа линчеватели прудят в штаны…

И она засмеялась, хотя весело ей ничуть не было. Она, конечно, чувствовала то же, что и Мартин: жуть этого места, ужас и отвращение.

— Поехали, — сказал Мартин.

— Погоди! — Эгле брела вдоль дороги, всматриваясь в горы листьев под тонким слоем снега. — Была одна вещь… Если я правильно запомнила…

Она протянула перед собой руку ладонью вниз. Листья завертелись, подхваченные порывом ветра, и разлетелись в стороны.

— Не делай так! — Мартин в два широких шага оказался рядом.

— Почему?

— Потому что это привлекает внимание.

— Но здесь же никого нет?

В куче грязи и листьев угадывался предмет: видеокамера. Объектив был расколот, аккумулятор наполовину вылез из гнезда. Камера свалилась, кажется, с неба, и это был ее последний полет.

Мартин, жестом остановив Эгле, натянул перчатки, поднял камеру, бегло осмотрел. Поддел карту записи. Вынул, осторожно держа за края.

— Если это то, что я думаю, — сказала Эгле и облизнула губы, — ты не должен бы это видеть.

— Я обязан.

— Тогда можно я не стану смотреть? — сказала она с неожиданной детской интонацией, и Мартину стало очень жалко ее.

Он упрятал видеокамеру — доказательство — в полиэтиленовый пакет. Избавился от перчаток, взял свой ноутбук и устроился в машине, на пассажирском сиденье, а Эгле прошла немного вперед по дороге и села на покрытый мхом огромный камень. Повернулась вполоборота к Мартину, уставилась на горы по ту сторону ущелья, замерла, как придорожная статуя: тонкий профиль. Сиреневые волосы, собранные на затылке. Одинокий луч солнца, пробившись сквозь облака, лег у ее ног, будто собачонка.

Мартин не без усилия оторвал от нее взгляд. Вставил карточку в разъем. Видеофайл открылся, не сопротивляясь. Мартин увидел на экране, как льется бензин на сложенные у чьих-то ног дрова и чьи-то руки прикалывают к женской куртке бумажный листок с надписью «Новая Инквизиция».

Качество записи было, как на грех, преотличное. Камера поднялась выше, Мартин увидел свою мать — Ивгу Старж, прикованную к древесному стволу. Штабеля дров, уже облитые бензином, поднимались выше ее колен.

— Ты зло, ты грязь, — бубнил молодой голос за кадром, приглушенный, вероятно, мотоциклетным шлемом.

Мартин сжал зубы. Мельком глянул поверх экрана; Эгле все так же сидела у дороги на камне, повернувшись спиной к огромной сосне на противоположной обочине — тому самому дереву, до сих пор источающему запах бензина.

— Твоя сестра ни в чем не виновата, — проговорила Ивга на экране, ее голос был искажен динамиком и звучал очень глухо.

— Заклейте ей рот! — заорали несколько голосов за кадром, все мужские, и Мартин судорожно сжал кулаки.

— Зачем вы делаете это с собой? — продолжала Ивга. — Вы же люди, зачем вы себя калечите? Еще не поздно сейчас остановиться!

Человек с закрытым лицом поджег смоляной факел. Оператор отступил, чтобы взять средний план: люди в масках и шлемах передавали друг другу огонь, зажигали один факел от другого. Ивга мучительно задергалась, пытаясь освободиться, и Мартин остановил воспроизведение.

Пот заливал глаза. Невозможно на это смотреть, Эгле была права…

Он вытащил пластиковую бутылку с водой, напился, чуть не залил водой ноутбук. Эгле по-прежнему сидела на обочине, не шевелясь, глядя в пространство, глаза широко открыты. Неизвестно, что она видела в этот момент.

Мартин снова запустил воспроизведение. На экране факелы — крупным планом — коснулись дров, в ту же секунду штабель будто взорвался, поленья разлетелись, подхваченные вихрем, в полете роняя и стряхивая огонь, окутываясь дымом. Изображение завертелось, закувыркалось, камера воспарила высоко над дорогой. Можно было только догадываться, что творится внизу — дикий смерч, подхвативший мужчин с факелами, неразборчивые вопли, визг ужаса, мельком — Ивга у сосны, а за ее спиной темная женская фигура, лица не разглядеть…

Камера завертелась быстрее, ринулась вниз, хлоп, и экран потемнел. Все.

Мартин сидел несколько долгих минут, собираясь с силами. Потом вернулся к кадру, возникшему за несколько мгновений до финала: Ивга у сосны, за ее спиной силуэт женщины. Мартин несколько секунд смотрел на него, пытаясь выровнять дыхание.

Потом, преодолевая дрожь в руках, вынул чип, сложил в отдельный конверт. Выбрался из машины. Подошел к Эгле, все так же сидящей на камне, встал рядом на колени и обнял, прижавшись лицом к ее сиреневой куртке.

Она чуть вздрогнула. Положила ладони ему на виски:

— Как же я не хотела, чтобы ты на это смотрел…

Торопливо задышала, непроизвольно содрогнулась еще раз. Мартин выпустил ее и отступил:

— Тебе больно?

— Ты бьешься током, как шаровая молния. — Она встала, дотянулась, обняла его. — Но это моя молния, не выпущу, не надейся.

Его все еще трясло, и он никак не мог унять лихорадку. Эгле держала его, прижимая к себе, окутывая, обволакивая, преодолевая свою боль и его потрясение:

— Март, любимый, все хорошо закончилось, проехали. Успокойся, все.

— Спасибо, — сказал он шепотом. — Но какой же ценой!

Она дождалась, пока он перестанет дрожать, потом опустила руки и отстранилась. Критически оглядела его пальто, стряхнула пару налипших сосновых иголок, поправила шарф на шее Мартина:

— Тебе идет строгий деловой стиль. Впрочем, на тебя можно надеть мешок из-под брюквы, и он будет сидеть элегантно… Давай запустим в Ридне дом моделей?

— Я никакая не модель, — сказал он непослушными губами. — Я оригинал инквизитора в натуральную величину.

Она всмотрелась в его лицо, сказала другим голосом:

— Это вовсе не ужасная цена, Март. Хотя, знаешь, я бы заплатила любую. Бывают случаи, когда торговаться… не приходится.

«Веками быть ведьмой означало проклятие, изгнание, казнь без суда и вины. Нас убивали инквизиторы, написав для этого изуверские законы, нас убивали обыватели, не утруждая себя формальностями. Мы обманывали себя, когда верили, что идеалы добра и общее смягчение нравов сделают нашу жизнь лучше. Нет; пока существует инициация, как обряд превращения человека в чудовище, любая ведьма опасна, как бомба с часовым механизмом. Кто пустит бомбу на порог? Кто отважится любить бомбу?»

Колеса подминали глубокий снег, фары освещали белую гладь и отражались в миллионах острых граней. Печка работала на полную мощность, но Эгле все равно было холодно.

Мартин первым нарушил молчание:

— Теперь нам так просто в Альтицу не сбежать.

— В какую Альтицу, если он сказал в Вижну?!

— Эгле. — Мартин не смотрел на нее. — Надо поговорить.

— О чем? Ты думаешь, что Клавдий…

Она сделала паузу, но Мартин молчал.

— Но это безумие. — Эгле натянуто улыбнулась. — Во-первых, чисто технически мы обязаны подчиняться… Во-вторых, я ему доверяю, он мой… друг.

Мартин сокрушенно покачал головой, будто удивляясь ее наивности.

— Он явно знает что-то, чего не знаем мы, — сказала Эгле, на ходу подбирая аргументы. — Он все правильно делает. Он… видимо, что-то уже придумал, он понимает, как лучше…

Мартин молчал, играя желваками.

Никас Чайка долгие годы служил клерком при Дворце Инквизиции в Вижне, был уважаемым человеком и благоразумно держался подальше от оперативной работы. Больше того — господин Чайка панически боялся ведьм, зато был хорош как делопроизводитель, исполнителен, аккуратен и имел, между прочим, доступ к засекреченным документам.

Никогда прежде его не поднимали звонком среди ночи и не приказывали немедленно — по тревоге — явиться в кабинет Великого Инквизитора. Естественно, бедняга немного нервничал. Накануне он пил пиво с друзьями — запах страха пополам с алкоголем заставил Клавдия включить вытяжку на полную мощность.

— Господин Чайка, как вам платят люди герцога? В конверте — или прямо на счет?

Клавдий по-отечески улыбался; клерк, сейчас стоящий перед ним, не так давно оформлял для архива стенограмму встречи Мартина с сотрудниками в Ридне. Той памятной встречи, на которой новый куратор представил своим людям инициированную ведьму.

Чайка мигнул. Помолчал секунду. Перевел дыхание, как понял Клавдий, с облегчением:

— Я… прошу прощения, патрон. Я не могу комментировать… ваши слова. Поскольку… мне выражено недоверие… Я вынужден подать в отставку.

Они обещали ему запасной аэродром, подумал Клавдий. И хорошее пособие. И безбедную старость. Для него отставка — вожделенный приз, он так боится ведьм, что готов бежать из Инквизиции, как только приоткроется лазейка.

— Никас, здесь ведь не кабак, и вас наняли не вышибалой, — сказал он с сожалением. — Вышибала бы уволился легко. Но вы предали Инквизицию, а это организация с богатой историей.

Чайка перестал улыбаться. Снова мигнул, несколько раз подряд.

— Но… трудовое законодательство, патрон. Я ведь не… руководящее лицо и не оперативник…

— Идемте. — Клавдий встал. — Я вам кое-что покажу.

Его спокойная будничная уверенность вывела Чайку вслед за ним из кабинета и провела несколько метров по коридору, потом клерк остановился:

— Патрон, но… куда мы идем?!

Клавдий посмотрел на охранника в нише коридора. Это был немолодой человек, всю жизнь проработавший на низкой должности, Клавдий видел его на посту четырежды в неделю и всякий раз кивал, здороваясь и прощаясь, прекрасно зная драматическую историю его жизни и не допуская ни намека на высокомерие. Охранник поймал его взгляд и мгновенно оказался рядом:

— Да, патрон?

— Мы с господином Чайкой идем в подвал, — сказал Клавдий. — В блок четыре. Проводите нас, пожалуйста, и сообщите коллегам внизу, что мы там сейчас будем.

— Но… — пробормотал Никас Чайка. — Патрон, нет, я умоляю!

Блок четыре был новым, как для Клавдия, ну что такое двадцать лет, в самом деле. Блок строился, чтобы содержать особо опасных ведьм, не заковывая в колодки, давая в заточении относительный комфорт — и надежно предотвращая побег. Глубочайший подвал, бункер, инквизиторские знаки на стенах, активируемые снаружи при необходимости. Решетчатый люк сверху. Бетонные перекрытия. Сейчас в бункере сидела одна из тех, кого поймали уже после «ведьминой ночи», и была она, по всей видимости, обречена, потому что мораторий на смертную казнь для ведьм давно не действовал.

Воин-ведьма, колодец пятьдесят семь. Она почуяла его на входе — но и Никаса Чайку она почуяла тоже. Непонятно, что было сильнее — дискомфорт от присутствия Клавдия или азарт от чужого страха.

Охранник встал у входа, благоразумно далеко, ни во что не вмешиваясь.

— Вы забыли, что такое Инквизиция, Никас. Вы забыли, чему служите. И от кого защищаете. Подойдите ближе. Посмотрите.

Учитывая панический страх этого человека перед ведьмами, реакцию можно было предугадать. Господин Чайка замер на месте:

— Патрон, я всего лишь наемный работник. Я никогда…

Клавдий коснулся рычага; скользнула в сторону решетка люка, открывая ход вниз. Ведьма ждала — Клавдий на секунду почувствовал угрызения совести. Как будто он посулил этой ведьме развлечение, но собирался обмануть.

— Патрон, — пробормотал Чайка. — Это… опасно… пожалуйста…

— Подойдите к краю и посмотрите вниз.

— З-зачем?

Клавдий сделал шаг, оттесняя его к люку. Чайка попятился, будто в грудь ему уставили копье.

— Я прошу…

— Я решил вам напомнить, — сказал Клавдий, — кого именно вы предали. Инквизиция — стена между вами и тем, кто внизу. Хотите ослабить, разрушить, разложить стену? Добро пожаловать.

Он хотел выдержать воспитательную паузу, но ведьма соскучилась и перехватила инициативу. Инквизиторские знаки не давали ей вырваться, но внутри, в своем бункере, она была вполне свободна. Цепь-знак материализовался, как тонкая невидимая нитка, обвил щиколотку Никаса Чайки и дернул по направлению к открытому люку.

Клерк-инквизитор упал и потащился по бетонному полу, визжа, извиваясь, пытаясь уцепиться за гладкое покрытие ногтями, локтями, чуть ли не зубами. За долю секунды он достиг уже люка и готов был свалиться вниз, но Клавдий успел порвать цепь-знак, и нить лопнула. Чайка удержался на краю, вскочил на четвереньки, по-собачьи отбежал к дальней стене, вжался в нее и замер, а его вопли, затихая, еще долю секунды прыгали от стены к стене в глубинах бункера. Ведьма внизу заворчала еле слышно, но очень выразительно.

С ведьмами нельзя играть, подумал Клавдий, закрывая решетку и мысленно вытирая холодный пот. С ведьмами нельзя быть беспечным. Уж я-то, с моим опытом, мог бы уже научиться… Ну свалился бы он вниз. Или умер от инфаркта прямо здесь. И что бы я делал с его сиятельством герцогом?

— Я надеюсь, мы друг друга поняли, — сказал Клавдий, не глядя на трясущегося Чайку. — Мне от вас кое-что надо, вы предпочитаете сделать это здесь — или наверху, в кабинете?

Как и следовало ожидать, Чайка сливал информацию не лично герцогу, а его доверенному лицу и советнику, человеку непубличному, но крайне влиятельному. К счастью, у шпиона имелся резервный канал, предназначенный для экстренных и очень секретных донесений, и вот они-то попадали к его сиятельству напрямую.

— Напишите, что Великий Инквизитор умер во Дворце полчаса назад, — сказал Клавдий, — что событие держится в строгой тайне, что заместители готовят кадровые перестановки, не оповещая кураторов в провинциях.

Никас Чайка секунду смотрел непонимающе. Потом съежился, как подгнившая слива. Потом затрясся:

— Но… Если я такое напишу…

— Смелее, — поощрил Клавдий. — А вдруг я действительно испущу дух к моменту, когда герцог прочитает сообщение? А вдруг вы получите награду?

Окончательно сломленный, Чайка сгорбился над своим телефоном. Многочисленные пароли, которые следовало использовать на зашифрованном канале, были записаны у него на листке бумаги — сложенном вчетверо, затертом на сгибах, проведшем много часов в кармане брюк. Шевеля губами, вычитывая цифры и символы, несчастный шпион был похож на старушку у банкомата, разбирающую каракули с пин-кодами.

А не обманет ли он меня, отстраненно подумал Клавдий и тут же вспомнил сцену в подвале. Нет, не обманет. Ведьма, сама того не желая, сыграла на стороне Великого Инквизитора — жестоко, но эффективно.

Автомобиль куратора Ридны, точка на экране компьютера, продвигался по серпантину горной дороги — немного быстрее, пожалуй, чем следовало в такой снегопад. Позвонить им и сказать, чтобы сбросили скорость? Вот она, попытка контролировать, мелочная опека в полный рост…

— Покажите, что вы написали, Никас.

Сообщение изобиловало ошибками и опечатками, но шпион и должен быть взволнован, отправляя подобный текст.

— Вы уверены, что не хотите еще раз меня предать? Если герцог распознает фальшивку — я подарю вас той ведьме в подвале, вы ей понравились.

— Я клянусь, — прошептал Чайка.

— Отправляйте.

Шпион отправил сообщение и осел, как снеговик по весне:

— Я… теперь… могу быть свободным?

— Нет, конечно. — Клавдий нажал кнопку на столе, вызывая охранника. — Сдайте телефон. Вы взяты под стражу, пока предварительно. А что с вами будет дальше… выяснится в ближайшее время.

Дворец Инквизиции и в лучшие времена спал вполглаза, а после «ведьминой ночи» бессонница сделалась нормой. Не спали дежурные оперативники, не спал ночной референт, не спали сторожа в подвале, не спали охранники на этажах.

Клавдий сидел, как паук в центре сетки, окружив себя мониторами, переводя взгляд с одного экрана на другой. Хуже всего, если ничего сейчас не случится. Будет глупо, он выставил себя на посмешище, но не это самое грустное. Как бы он ни выглядел, события развиваются, время идет, цена его проигрыша — не отставка. Точнее, не только отставка. Тут расценки повыше.

Дрогнула точка на карте. Далеко, за тысячи километров, в соседней провинции выехала машина из служебного гаража. Кураторский лимузин округа Рянка. Хотя Оскар мог бы добраться до аэропорта на любом другом автомобиле. Некоторым людям так дороги комфорт и статус, что они не задумываются о простых вещах; впрочем, отчего Оскару опасаться слежки, если он уверен, что Клавдий мертв…

За несколько секунд Клавдий прошел путь от «не может быть» до «не могло быть иначе». Оскар из Рянки был приятелем Руфуса, чуть ли не другом, притом что инквизиторы на высоких постах редко склонны к проявлению товарищеских чувств. У этих двоих было много общего и совершенно разный жизненный опыт: Оскар происходил из старой аристократической семьи, обожал классическую музыку и коллекционировал живопись, а Руфус в детстве повидал нищету, тяжелым трудом взобрался по карьерной лестнице и уже наверху, сделавшись сибаритом, воспитал в себе безупречный художественный вкус. Обоих было за что уважать, оба прекрасно справлялись на своих местах, но Руфус совершил фатальную ошибку и вылетел из Инквизиции с позором, и Оскара это болезненно задело…

Клавдий прошелся по кабинету. Так слой за слоем смывается копоть с непрозрачной поверхности, кое-что проясняется, проступают детали заговора. Низвергнутый Руфус, будто костяшка домино, подтолкнул Оскара. Это понятно. Но что за мотив у герцога? Допустим, при всей своей власти Клавдий выходил в публичное пространство только в исключительных случаях. Допустим, после «ведьминой ночи», когда от него ждали отставки, ему удалось вывернуть ситуацию наизнанку и превратить страх в надежду, а для этого пришлось выступать перед толпами людей, заполнять собой информационное пространство и быть, конечно, популярным, иначе его бы не услышали. Его имя взлетело на верхние строчки рейтингов, его называли человеком года, человеком века, да как только не звали от полноты душевной, он бы растрогался, если бы не помнил, как те же издания честили его то палачом, то предателем, а порой и мягкотелым идиотом. Возможно, герцог приревновал? Мелкая мотивация, детская, нынешнему правителю под стать…

Движение на экране привлекло его внимание: выехала из гаража еще одна машина. Элеонора, куратор округа Эгре, столицы виноделия. Вот это финт. При чем тут она, что Оскар пообещал ей?

Они летят делить власть над, как думают, остывающим трупом. Доберутся до Вижны не раньше, чем через три часа. Но вот герцог… Герцог?!

Будто вздох прошел по Дворцу Инквизиции. Замелькали фигуры на мониторах внешнего слежения. Клавдий снова мысленно вытер пот: события не заставляют себя ждать. К моменту, когда Эгле и Мартин доберутся до города, кое-что должно проясниться.

Вспыхнул огонек на селекторе, что-то жалобно пискнул ночной референт, и в ту же секунду дверь распахнулась без стука. Его сиятельство хотел войти эффектно, со значением, собираясь окинуть взглядом собравшихся над трупом заговорщиков…

Получилось еще эффектнее. Увидев Клавдия, герцог споткнулся на пороге и чуть не упал; Клавдий задержал дыхание, потому что, если бы правитель грохнулся, — на будущих переговорах можно было бы ставить крест. Этот человек страшно боится быть униженным, а ведь Клавдий уже задел его — рискованно задел. Такое не прощают.

Герцог удержался на ногах. Клавдий поднялся навстречу, жестом велев референту исчезнуть и закрыть за собой дверь.

Герцог несколько секунд смотрел на Великого Инквизитора, тяжело дыша, из вдохновенно-бледного делаясь ярко-розовым, а потом расхохотался. Это был принужденный смех, в нем звучали сарказм и обида, но была и радость, и даже облегчение. Клавдий не поверил: он ожидал чего угодно, но не этого.

— Вы правда радуетесь? — Он позволил себе быть искренним. — Вас радует, что я не сдох?

— А вы для меня кое-что значите, — хрипло сказал герцог. — Талисман… из прошлого. Я помню, как вы стояли рядом с моим отцом… И братом… вы часть памяти о них… да, я рад.

Он перевел дыхание и усилием воли напустил на лицо маску спокойствия.

— Я готов… сделать вид, что ничего не случилось. Вы красиво отплатили… за этого дятла в вашем аппарате, то есть за крота… Тот, правда, успел эффективно поработать… Мы обменялись любезностями, Великий Инквизитор. Благодарю за хорошую шутку. Теперь, с вашего позволения, я пойду досматривать сны…

— И не дождетесь ни Оскара из Рянки, ни Элеоноры? — удивился Клавдий.

Герцог встретился глазами с Клавдием — и первым отвел взгляд; у нынешнего правителя были проблемы с самообладанием. Неподходящий для власти тип характера.

— Тем более странно, если я для вас в самом деле что-то значу, — сказал Клавдий после длинной паузы. — И вы действительно помните, что я был другом вашего отца. Я знаю, что правители Вижны пытались подмять Инквизицию — веками. Я знаю, чем эти попытки заканчивались… Но, Стефаний, — втягивать в интриги мою жену?!

Герцог дернул кадыком — его лицо сделалось пунцовым:

— Это не интриги, и… я не сомневаюсь, что все очень скоро разъяснится. Недоразумение, кто-то что-то неверно понял… В конце концов, вы сами… заинтересованы в расследовании… которое докажет полную невиновность госпожи Ивги… А я ни секунды не сомневаюсь, что она невиновна.

Клавдий устало покачал головой:

— Я разочарован. Мне казалось, что мы говорим откровенно…

От звука его голоса герцог непроизвольно дернулся. Он до сих пор стоял посреди холодного полутемного кабинета, на том самом месте, куда Клавдий совсем недавно мысленно его поставил. Герцог топтался, как подчиненный, вызванный для тяжкого разговора; Клавдий вздохнул:

— Садитесь, пожалуйста, ваше сиятельство. Негоже отправлять этикет совсем уж на помойку.

Герцог скрипнул зубами и опустился на место посетителя. Клавдий сел в свое кресло, погладил резные подлокотники:

— Вы прекрасно знаете, ваше сиятельство, что ни о «вине», ни о «невиновности» моей жены речь не идет. Речь о шантаже кураторов: я выхожу в отставку, и они оставляют Ивгу в покое.

— Не совсем так, — глухо сказал герцог. — Речь о государственной безопасности… О, возможно… о сговоре Инквизиции с ведьмами. Который предстоит подтвердить или опровергнуть.

— Поразительно. — Клавдий прищурился. — Я дожил до обвинения в измене. Построенного на публикациях в академических журналах.

— Не вы, не в измене, и… построенного не только на публикациях. — Герцог пересилил себя и посмотрел Клавдию в глаза. — Эта девушка, действующая ведьма… Она ведь существует?

— Действующих ведьм в этом мире больше, чем одна, — холодно сказал Клавдий. — И все они существуют. И часть из них мы до сих пор не можем поймать.

— Ну вы же знаете, о ком я! — почти выкрикнул герцог. — Я с вами честен, почему вы со мной — нет?!

Кто бы говорил о честности, угрюмо подумал Клавдий.

— Девушка существует, — сказал он медленно. — Я привезу ее в Вижну и представлю вам лично… поначалу уладив кое-какие формальности.

— Вряд ли, — пробормотал герцог. — Насколько мне известно, ее может привезти в Вижну кто-то другой… или не в Вижну. Или задержать в Ридне, там ведь до сих пор ценят смещенного куратора Руфуса… И она прямо на месте даст показания… насколько мне, опять же, известно, действующие ведьмы подлежат допросам с пристрастием…

Длинную секунду Клавдий чувствовал себя ледяной статуей, пустой внутри. Держать удар. Не рассыпаться. Теперь он знает больше, чем час назад, от этого знания тошно, но и определенности гораздо больше. Они жестоко раскаются, что заварили эту кашу. Все.

Герцог что-то почуял и заговорил быстро, красноречиво:

— Ни разу за последние четыреста лет Великий Инквизитор не оставлял свой пост добровольно. Смерть либо смещение, отставка в результате скандала или трагедии. Вы — другое дело. С вашим именем связана эпоха. Ваш портрет попадет на страницы учебников — не инквизиторских, а просто школьных учебников истории… Клавдий. И, разумеется, было бы естественно и гармонично, если бы такая карьера увенчалась добровольной почетной отставкой!

— Как шпилем, — сказал Клавдий.

— Что?!

— Увенчалась, как шпилем, почетной отставкой… Я благодарен вам за заботу, ваше сиятельство. Я был бы еще признательнее, если бы с этого момента вы вспомнили о долге… и вернулись к государственным делам, предоставив Инквизицию ее судьбе. Раз уж мы заговорили об учебниках истории — еще есть время исправить, что там будет написано о вас.

Если бы Клавдий просто сказал ему в глаза — «ты жалкий неудачник», он не мог бы выразиться определеннее. Герцог сидел несколько секунд, стремительно бледнея, потом резко встал и вышел без единого слова.

Когда они добрались до предместий, снег прекратился. Оказалось, что все это время на равнине никакого снегопада не было, дорога блестела черной грязью, обложенное тучами небо висело на расстоянии вытянутой руки.

Грянул звонок официальной связи — замигала красная лампочка на панели. Эгле непроизвольно затормозила, машину повело. Она успела испугаться, но сработала встроенная функция защиты от заносов, и машина выровнялась. Эгле, отдуваясь, остановилась у обочины.

— Да погибнет скверна, — прозвучал в динамике громкий, механически-четкий голос Клавдия. — Ридна-один, ответьте Вижне.

— Ридна-один, — сухо отозвался Мартин. — Да погибнет скверна. Следуем по маршруту, патрон.

— Отлично, — сказал Клавдий Старж со странной интонацией. — У вас поменялся борт. Вы летите не служебным из Ридны, а тем, что выслал я, с командой из столицы. Вы не подчиняетесь ничьим приказам, кроме моих. Ни государственным служащим. Ни инквизиторским структурам. Вплоть до вооруженного сопротивления. Куратор, вы меня поняли?

— Да, патрон, — сказал Мартин после паузы. — Вплоть до вооруженного сопротивления.

— А что… происходит? — пролепетала Эгле.

— Никаких вопросов, — послышалось в динамике. — Исполняйте.

Инквизиторский автомобиль снова стоял у обочины, и отец с его системой мониторинга отлично видел, что они остановились. Времени оставалось чуть, счет шел на секунды. Мартин представил, как отбивается с пистолетом от полицейского патруля, и ухмыльнулся.

— Можешь на меня рассчитывать, — с натянутой улыбкой сказала Эгле. — Если на нас нападет кто угодно, да хоть полк спецназа…

— …полк спецназа с поддержкой авиации, — пробормотал Мартин, выходя из машины. — Всегда мечтал стать героем блокбастера.

— Тебе идут исторические костюмы, — сказала Эгле. — Пусть это будет тяжелая конница с поддержкой драконов… А ты куда?

Мартин постоял на обочине, небрежно огляделся, прислушался: ни далеких фар, ни инквизиторских сирен. Пока что. Три часа ночи, густой туман, и продолжает сгущаться; проклятая Ридна, в самом деле как болото: едва ступил — и вот уже барахтаешься в трясине, забыв, зачем явился, мечтая только выбраться и сбежать…

Он взял из багажника рюкзак Эгле, бросил на заднее пассажирское сиденье:

— Пересаживайся.

Она безропотно выбралась из-за руля, принюхалась:

— Вроде у нас земля горит под ногами… Воняет паленым.

— Это не пожар, — он помог ей усесться сзади, заботливо пристегнул пассажирским ремнем, — просто в пригороде кое-кто до сих пор топит дровами… Это хороший запах — очага, камина, семейного ужина… Послушаешь меня, пару слов?

Он сел за руль и тронул машину — пусть отец видит, что они в пути; чем ближе к городу, тем чернее делалась дорога, тем шире полосы мокрого асфальта, тем меньше старого снега на обочинах. Мартин говорил, то и дело ловя в зеркале взгляд Эгле, — она казалась очень юной сейчас. Маленькой девочкой.

— Но… — сказала она через несколько минут. — Это же… открытое неповиновение.

— Мое неповиновение. Не твое.

— Но ты не ведьма, а я… Для ведьмы такое означает нелояльность.

— Ты не то чтобы нелояльна — ты сейчас вне закона. Любой инквизитор имеет право убить тебя на месте. Или попытаться.

Сверху летели стылые капли пополам с крупой. Мартин включил «дворники» на ветровом стекле; его бил озноб под черной мантией, надетой на голое тело:

— За прошлый день я многому научился. Раньше я верил, что перешагнуть через мой труп — нетривиальная задача, но оказалось, это проще простого. Урок усвоен; я могу сдохнуть, защищая тебя, но тебе-то это не поможет и радости не принесет.

— Но я…

— Ты сильна, тебя не надо защищать, да-да. В поединке с тобой мало кто справится, но это же не рыцарский турнир. Опергруппа возьмет тебя живьем, просто потому, что их будет восемь, а ты одна. И ты ведь не думаешь, что все инквизиторы — увальни вроде местных администраторов?!

— Как же я хочу нормальную жизнь, — с тоской прошептала Эгле. — Просто — нормальную жизнь… Работать, читать книги, ходить с тобой в кино…

Совесть внутри Мартина захрустела плотью — в сотню крысиных рыл. Эгле тут же поймала его взгляд в зеркале, у нее были злые, решительные, почти веселые глаза:

— Я согласна. И учти — это мое собственное решение, так и передай Клавдию.

В предместьях было темно, по ночам здесь спали, тем более что завтра рабочий день. Проехало одинокое такси. Взвыла полицейская сирена — и стихла, утонула в тумане.

— Хорошо, что туман, — отрывисто сказал Мартин. — Видишь тот светофор?

Она расстегнула пассажирский ремень, потянулась вперед и прижалась лицом к его плечу. Побежали, растекаясь по коже, горячие мурашки.

— Будь осторожна, — сказал он шепотом. — Помни, что это не навсегда. Ты будешь работать на лучших в мире проектах, а по вечерам водить меня на премьеры… Я научусь носить смокинг.

Желтый пульсирующий огонек светофора становился ближе. Он бился, как сердце, оживая и умирая, и снова загораясь в темноте.

Эгле поняла, что не сможет разжать рук. Что, если выйдет сейчас из машины, никогда его больше не увидит. Что реальность ломается, стоит сделать шаг — и расползется трещина шириной в полмира, где Мартин будет на одной стороне, а Эгле на другой.

— Ну что ты, — он накрыл ее ладонь своей ладонью. — Посмотри на этот светофор. Он подмигивает. Он хочет подбодрить.

Машина замедлила движение.

— Я тебя люблю, — прошептал Мартин. — Давай.

Как только машина встала на светофоре, Эгле разжала объятья, выбралась из душного салона, пропахшего кровью, подхватила свой рюкзак и пошла прочь, не оглядываясь. Случайные свидетели этой сцены, если они и были, увидели девушку в фиолетовой куртке, понуро уходящую в туман — и растворяющуюся в тумане без остатка. Эгле укрывала себя мороком, шаг за шагом, как маскировочной сеткой, и вот уже машина за ее спиной тронулась и поехала дальше, и в памяти далекого следящего устройства сохранился мгновенный факт — водитель на секунду остановился перед светофором…

Эгле шла, глотая слезы. Ее телефон остался в машине Мартина. Она сама, кажется, осталась в машине — неуютной, инквизиторской, с окровавленным салоном, с черными динамиками для громкой связи, с Мартином — и его шрамом на спине и двумя пулями в кармане брюк.

А если кто-нибудь снова решит в него выстрелить?!

Она шла вдоль глухого забора, фонари светили сквозь туман, как пьяные. Вдоль улицы тянулись одноэтажные, редко двухэтажные дома. Впереди, будто сквозь вату, глухо застучали колеса — прошел, судя по звуку, длинный товарный поезд. А первая электричка — Эгле прикрыла глаза, пытаясь понять, сколько сейчас времени, — первая электричка остановится у платформы через двадцать минут.

Морок не требовал от нее особенных усилий — но приходилось все время помнить о нем, будто удерживать на голове поднос с чайной чашкой. Эгле ускорила шаг и поднялась на перрон в тот момент, когда дрогнул воздух, колыхнулся туман и из темноты высунула хищную морду пригородная электричка.

Трое контролеров прошли мимо, глядя сквозь Эгле, уместившуюся в углу темно-синего мягкого дивана. Мартин сказал: если ведьма хочет затаиться, ее очень трудно найти.

Он сказал: тебе нельзя в Вижну. Вся моя интуиция орет как подрезанная: нельзя! Там что-то происходит. Внеочередной Совет — очень плохой знак, тебе не надо там быть и близко. Я выбью из них хотя бы мораторий на казни. А ты пока спрячься и заляг на дно…

Через четыре станции Эгле вышла на другой перрон, больше не пустынный — люди затемно выезжали на работу, школьники с рюкзаками судорожно зевали, рискуя кого-нибудь проглотить; прошел полицейский патруль, офицеры смотрели сквозь Эгле, как сквозь пустое место. Она улыбнулась впервые с того момента, как попрощалась с Мартином: быть действующей ведьмой означает иметь преимущества.

Она сошла с перрона, легко миновав турникеты, — ведьмы не платят за проезд. Посмотрела на указатели, двинулась вдоль улицы — Двадцать вторая пригородная. Сколько же здесь нумерованных улиц, сколько одноэтажных коттеджей, некоторые районы не меняются столетиями…

Ищите меня, подумала она злорадно, сворачивая в кривой переулок. Домишко утопал за щелястым забором. 126 — было написано масляной краской на почтовом ящике у калитки. Я снял тебе дом, сказал Мартин. Через подставной аккаунт.

Она сунула руку в почтовый ящик, облупленный, покосившийся, и подумала: а ведь это развалюха. Что, если клопы?! Она шарила в ящике несколько секунд, испугалась, уверившись, что ключа там нет, и тут же ее пальцы наткнулись на холодное металлическое кольцо.

Калитка не была заперта. Эгле пошла через палисадник к дому и тут же услышала, как внутри дребезжит телефон.

Замок поддался с третьей попытки. Оставив ключ в двери, Эгле, как была в грязных ботинках, ломанулась через темное пространство, ворвалась в комнату, тут белый пластиковый телефон зазвонил опять.

— Эгле?! — послышалось в трубке.

Она засмеялась от счастья.

— Наконец-то, — сказал Мартин, и от облегчения в его голосе у Эгле растеклись мурашки по телу.

— Я на месте, — прошептала она. — Меня никто не видел.

— Я очень тебя люблю, — сказал он тихо. — Ничего не бойся. Никому не открывай. Я скоро выйду на связь.

И послышались короткие гудки.

Мартин набрал номер съемной квартиры через анонимный мессенджер и надеялся, что хотя бы в ближайшее время его тайну не вскроют инквизиторские киберслужбы. Зато он выяснил, что Эгле добралась до места, и стало намного спокойнее: пусть ищут. Ему ли не знать, как трудно найти в городе ведьму, если она не хочет быть найденной.

Он должен был ехать прямо в аэропорт, но засохшая кровь стягивала кожу, и Мартин сам себе казался не вполне живым — в инквизиторском балахоне на голое тело, с мокрой землей и хвоей на штанинах, с двумя пулями в кармане брюк. Служебная квартира, в которой они с Эгле так толком и не жили, помещалась в самом центре города, и Мартин, сжав зубы, решил зайти на одну минуту.

У стены стояли неразобранные чемоданы — Мартин принюхался, ловя ускользающий запах Эгле, ее духов и кожи. Уронил на пол балахон в заскорузлых пятнах крови, прошел в ванную, встал под душ прямо в брюках, вытащил из кармана два сплющенных комка металла. Подставил ладонь под текущую воду; они лежали, будто под теплым дождем, чуть подрагивая и перекатываясь. Можно было представить, что дождь — слепой, что вместе с каплями в лужах дрожит и солнце, что Эгле сейчас окликнет его и позовет прогуляться по берегу…

Время, напомнил себе Мартин.

Он разделся под душем, дождался, пока розовая вода в стоке не сделается снова прозрачной, и выбрался из ванны, сжимая пули в кулаке, как будто они были ключом от его бессмертия. Остановился перед зеркалом, повернулся, пытаясь разглядеть спину. Не то татуировка между лопатками, едва различимая, не то старый шрам, но таких шрамов не бывает.

Он подавил в себе желание позвонить Эгле с мобильного. Одеваясь, прокрутил в голове будущий разговор с отцом, несколько вариантов, один другого хуже.

Он зачем-то надел светлый костюм и повязал ярко-синий галстук с осьминогами. Эгле сама выбирала этот галстук, триста лет назад… или позавчера. Она говорила: «Март, не замыкайся в скучном партикулярном стиле. Соотнеси осьминогов со своим надменным благородством, сделай мир гармоничнее!» Он смеялся и примерял все, что она приносила, а ведь уже горели пожары в Ридне, уже были шрамы на ее ладонях, уже стало ясно, что добром не кончится, но они, как дошкольники, радовались жизни…

Нет-нет-нет, сказал себе Мартин. Я надеваю этот галстук в знак того, что не верю в поражение. Я не смотрю назад, я смотрю вперед — туда, где Эгле благополучна и счастлива, и, разумеется, свободна. Так будет, или я — это не я, а в зеркале я по-прежнему вижу себя, пусть и с осьминогами, а значит, нечего бояться.

Он переложил пули в карман новых брюк. Огляделся, пытаясь вспомнить, куда, закрыв дверь, бросил телефон и бумажник…

И понял, что с момента, когда они с Эгле вышли отсюда прошлым утром, здесь побывали чужие люди. Специалисты, работающие тонко, не желавшие оставлять следов. Но компьютер Эгле на краю стола лежал не совсем так, как она его оставила. И ящик стола, чуть приоткрытый, выдавал чужое прикосновение. И что-то еще, Мартин смог бы сформулировать, будь у него чуть больше времени.

Он вспомнил комиссара полиции Ридны, который при встрече глядел сквозь него и пытался уязвить каждой интонацией. Он заново вспомнил Руфуса, бывшего куратора: «Любое везение когда-нибудь заканчивается». Он прищурился, разглядывая монитор настенной панели: кто-то начисто вытер чуть запыленный экран. Не заботясь о чистоте, но стирая с поверхности ранее нанесенный знак… Явь-знак?!

Они вторглись в его пространство. Они шарили здесь, пытаясь выявить тайны его жены.

— Зря вы так со мной, — сказал Мартин сквозь зубы. — Напрасно.

В аэропорту, в маленьком служебном терминале его встретили два инквизиторских патруля, которым было место на ночных улицах, а вовсе не здесь, у выхода двадцать четыре.

— Патрон… самолет готов… А госпожа Эгле Север разве не с вами?

За его спиной они тайком чертили в воздухе явь-знаки — как будто ждали, что вот-вот из гущи морока удастся выцепить ведьму. Лучшие оперативники этой провинции, не блестящие, но вполне рабочие. Кому они сейчас подчиняются?

— Информация вне вашей компетенции, — отозвался Мартин, и они попятились от звука его голоса. — Продолжайте нести службу.

— Патрон, самолет на поле, вас проводят…

— Я лечу виженским бортом. — Он поправил галстук с осьминогами. — Есть возражения?

Они переглянулись несколько раз, обступили его, будто ненароком:

— Патрон… Где сейчас находится госпожа Север?

— Странно, что вы до сих пор не видите, — холодно сказал Мартин, — по возвращении проэкзаменую всех сотрудников на элементарное выявление морока.

Они рассыпались по служебному терминалу, позабыв о нем. От концентрации инквизиторских знаков ему сделалось смешно; через минуту эти люди поверят, что он прячет Эгле в кармане пиджака. Ну-ну.

Он повернул к рукаву-коридору, ведущему на летное поле. Его догнали и снова обступили — злые, раздраженные. До них наконец-то дошло, что Мартин над ними издевается.

— Нет, патрон, это не игра, мы не хотели бы конфликта, но…

Из гофрированного коридора один за другим вышли оперативники из Вижны — только что из самолета, с одинаковыми дорожными сумками в руках, восемь человек. Патрульные из Ридны отступили, попятились, уставились на гостей с подозрением и неприязнью, прибывшие ответили равнодушными высокомерными взглядами:

— Распоряжение Великого Инквизитора.

— Да погибнет скверна, — сказал Мартин, сочувственно покосившись на патрульных из Ридны.

— Да погибнет скверна, — отозвался руководитель виженской группы и в три слова ухитрился вложить множество смыслов: оперативник сожалеет о случившемся, выполняет приказ, неудачи Мартина, реальные или мнимые, судить не берется и от комментариев воздержится.

Мартин кивнул, показывая, что все понял; оперативник посмотрел ему в глаза:

— Девушка разве не с вами?

И этому все надо растолковывать, подумал Мартин.

— Нет. Девушка в другом месте.

Оперативник на секунду сдвинул брови и тут же вернул на лицо невозмутимое выражение:

— Есть что-то особенное о селении Тышка, что нам стоило бы знать?

Мартин поколебался долю секунды:

— Увидите по ходу дела.

— Счастливого полета, куратор, — оперативник прохладно кивнул.

И уже в самолете Мартина догнал звонок отца:

— Где Эгле?!

Разумеется, ему сразу все доложили.

— Я счел целесообразным изолировать ее в Ридне, — сказал Мартин в трубке. — Хочу напомнить, что мораторий на смертную казнь для ведьм в настоящее время не действует. Я полагаю свое решение оправданным.

Клавдий опустился в кресло. Ему вдруг сделалось нехорошо. Канцелярский язык, которым Мартин владел в совершенстве, показался ядовитым шипением, и не было противоядия.

— Я на взлетной полосе, — сказал Мартин другим голосом. — Виженский борт. Все, как предписано. Но я прилечу один.

Клавдий молчал.

— Это обратимое решение, — сказал Мартин чуть торопливее, чем стоило. — Его можно изменить. Если появятся основания…

Клавдий нажал отбой. Как там сказал герцог? «Ее может привезти в Вижну кто-то другой… или не в Вижну. Или задержать в Ридне… И она прямо на месте даст показания…»

Герцог ищет Эгле. Оскар ищет Эгле, Руфус ищет Эгле, Соня, конечно, тоже ее ищет, у Сони в Ридне полно шпионов. Мартин сказал — «обратимое решение», но нет, скорее всего, необратимое…

Клавдий сел перед компьютером и отследил по карте маршрут инквизиторского автомобиля от селения Тышка. Где-то на этом пути Эгле вышла из машины, и вряд ли Мартин оставил ее в лесу, в заснеженных горах. Нет, он снял ей квартиру, Эгле прячется в Ридне или предместьях и верит в силу своего морока, в то время как явь-знаки никто не отменял. Почему она так легко пошла на поводу у Мартина?!

А кого же ей слушать, подумал Клавдий, меня, что ли? Конечно, девчонке было страшно ехать в Вижну. Конечно, в тот момент надо было отыскать для нее слова поубедительнее… но он не нашел ни времени, ни сил по-человечески с ней поговорить.

…И еще есть фактор, которого Мартин в своей любви не учитывает. Она единственная в мире инициированная ведьма, оставшаяся человеком; да, сохранившая личность и талант целительства, но все-таки ведьма, способная среди прочего на «самострел». Рядом обязательно должен быть кто-то, в чьих силах не только защитить ее, но и защититься от нее в любую секунду, и самое безопасное место для нее сегодня, сейчас — этот кабинет во Дворце Инквизиции Вижны…

…Пока это мой кабинет, подумал Клавдий. А не чей-то еще, не кабинет моего преемника, Оскара например, так охочего до власти. Да, сынок, ты все правильно почуял: я, вероятно, слабею и теряю контроль, и ты поспешил продемонстрировать свое недоверие… Да, если бы девушку звали Ивга Лис, ты не сомневался бы, что я сделаю все ради ее спасения, но девушку зовут Эгле Север, и ты не уверен, сынок, что я стану ради какой-то ведьмы рисковать креслом, ведь мне нравится мое старое кресло, и ты это прекрасно знаешь… Как же ты укусил меня, сынок. Именно сейчас, когда я уязвим и, возможно, уже падаю.

Второй раз Руфусу перезвонили в четыре утра. Он не спал. Собака храпела, как полк солдат; Руфус, привалившись спиной к стопке подушек, читал под настенной лампой классический роман. Он приучил себя к регулярному чтению еще в юности.

— Девушка осталась в Ридне, — сказали в трубке.

— На его квартире?

— Нет. Ищем.

— Поторапливайтесь, — сказал Руфус. — Она нужна мне до десяти утра, чем раньше, тем лучше.

— Патрон, — голос в трубке потерял уверенность. — Ведьма под мороком… Вряд ли возможно отыскать в такие сроки.

— А вы не ищите ведьму, — сказал Руфус с раздражением. — Она не в лесу под кустом! Ищите съемную квартиру с возможностью анонимной аренды посуточно. Шевелитесь, поднимайте электронные базы… Работайте!

Собака заскулила во сне и дернула ухом, будто прогоняя слепня.

Роняя по пути морок, как расползающуюся ткань, Эгле прошла на кухню, плотно занавесила окно и потянулась к выключателю; остановила себя. Она прекрасно видела в темноте.

Нет, не развалюха — скорее номер недорогой гостиницы. Клопов точно нет. Роскоши тоже нет, но на роскошь не было запроса. Чисто. Типовая мебель, простая и новая. Приоткрытая входная дверь и ключ в замке; Эгле дернулась, торопливо выдернула ключ, заперлась изнутри. Перевела дыхание.

Старый стеллаж со множеством пыльных книг, издания классики пятидесятилетней давности. Кое-что Эгле должна была проходить по школьной программе, но так и не прочитала; на кухне — консервы и макароны в пачках. Не то, к чему Эгле привыкла, но и с голоду не умрешь.

Эгле подошла к окну, в темноте чуть отдернула штору и посмотрела на улицу, в туман. Над верхним краем серой мути проступали очертания гор — спокойные и полные достоинства.

Герцог, разумеется, уже дозвонился до заговорщиков, летящих высоко в небе где-то над провинциями, и Оскар с Элеонорой знали, что легкого раздела власти над свежим трупом Клавдия не случится. По крайней мере, не сегодня. Тем не менее ни один служебный самолет не поменял курса, как доложил Клавдию авиадиспетчер. Это было одновременно и хорошо и плохо; они не отступили — значит, уверены в себе и готовы к процедуре смены власти. Но, заставив их поверить в свою смерть, он вынудил стартовать преждевременно и перехватил инициативу.

Третий самолет поднялся над Ридной — Мартин. Два часа полета. Мартина встретят в Вижне, и это будет отнюдь не Клавдий; у Великого Инквизитора есть еще время, чтобы предпринять кое-какие неотложные шаги.

Клавдий подтянул к себе телефон; четыре утра. Никто из кураторов не спит сейчас. Вот, например, Елизар из Корды — человек немолодой, опытный, демонстративно нейтральный, никаких интриг, только служба. Протез вместо руки — давний подвиг на оперативной работе. Либо давняя ошибка на оперативной работе, это как посмотреть…

— Да погибнет скверна, Елизар. Почему вы не перезвонили после разговора с герцогом?

Пауза. В четыре часа утра нелегко быть красноречивым. Особенно в столь щекотливой ситуации.

— Герцог не имеет права вмешиваться в дела Инквизиции. — Голос Елизара бы тяжелым, будто промокшая мешковина.

— Но он вмешался, — сказал Клавдий, — и вы не поставили меня в известность.

— Я понимаю, как это выглядит, — после новой паузы заговорил Елизар. — Но любое решение потребовало бы от меня действий. А я не был готов действовать… без дополнительной информации.

— А теперь готовы?

— Патрон, нам надо поговорить… не по телефону.

— Я боюсь, что вы упустили такую возможность, Елизар.

Клавдий рисковал сейчас, пожалуй, неоправданно. Его собеседник мог бы ответить «увы», или промолчать, или положить трубку, и это означало бы, что Великий Инквизитор проиграл и даже почетную отставку ему теперь никто не предложит.

— Тогда я прошу дать мне второй шанс, — сказал Елизар из Корды.

Клавдий с трудом разжал плотно стиснутые зубы.

Сотни лет назад племена кочевали по лесам и болотам, по равнинам и горам, преследуя дичь, уходя от врагов, спасаясь от голода. Они роняли в грязь осколки кувшинов и наконечники стрел, и они роняли слова, оставляя за собой имена озер и рек, пещер и строений. И по топонимам, брошенным в чужой земле, Ивга могла отметить их путь, как по окаменевшим ракушкам отмечают путь древнего моря.

Смаргивая слезы с воспаленных глаз, Ивга писала:

Совет начался ровно в десять. Кураторы, согласно протоколу, поднялись навстречу Великому Инквизитору; Клавдий быстро оглядел их лица — бледные после бессонной ночи, сосредоточенные, не очень-то добрые. Черные плащи с откинутыми капюшонами придавали сборищу вид официальный и мрачный.

Оскар и Элеонора не смотрели друг на друга прямо, но и не выпускали из виду, между ними потрескивало ясно ощутимое напряжение. Соня из Одницы, получившая новое назначение, улыбалась с чуть заметным снисхождением и превосходством. Август из Альтицы, впервые оказавшийся в этом кабинете, держался невозмутимо, впрочем, из-за шрама у него было всегда одно и то же выражение лица. Елизар из Корды нервно поглаживал свой протез, Виктор постукивал пальцами по столу, как рассеянный пианист, — он был единственный, с кем Клавдий не говорил перед началом заседания, и теперь понятия не имел, чего ждать.

Мартин стоял, выпрямив спину, царственно держа голову, с выражением легкой скуки на спокойном лице. В его возрасте я таким не был, подумал Клавдий. Заболело сердце: он прекрасно понимал, что слов, сказанных сегодня, Мартин не забудет никогда. Но и Клавдий ничего не забудет; впрочем, нет времени сокрушаться, все только начинается, а ставки чудовищные.

— Прошу всех садиться, господа, — сказал Клавдий с интонациями доброго дядюшки и сам опустился в кресло. Оскар остался стоять:

— Да погибнет скверна… Господа, я прибыл с сообщением об измене.

Он был великолепен сейчас — аристократ со сверкающими глазами, настоящий Великий Инквизитор, человек абсолютной чести и безусловного самоотречения. Такому к лицу высокое кресло, грустно подумал Клавдий.

— В исключительных случаях, вот как сегодня, — продолжал Оскар, — куратор не может молчать и не должен молчать. Я заявляю, что Мартин из Ридны лишился права сидеть за этим столом, быть и называться инквизитором, поскольку вступил в сговор с действующей ведьмой!

Копию своего рапорта Оскар заблаговременно разослал всем членам Совета. Клавдий понимал, что через секретарей и технических сотрудников информация расползется дальше и ее не остановить.

— …Но прежде, чем мы двинемся дальше, — Оскар оглядел сидящих за столом, — я хочу напомнить, что ни Соня из Одницы, ни Август из Альтицы — хоть и получили назначения — до сих пор не утверждены в новых должностях и не имеют права голоса! Это правило, это закон, который не может быть изменен волей Великого Инквизитора!

Соня быстро посмотрела на Клавдия — вопросительно. С замешательством. Она не была готова к такому повороту событий — ведь если Клавдий назначил ее в Одницу, он должен был позаботиться и о том, чтобы провести кандидатуру через Совет? Соня лихорадочно соображала — она оказала Клавдию ценную услугу… В самом деле ценную, и рассчитывала на благодарность… Просчиталась?!

— Я ставлю вопрос на голосование, — с новой силой продолжал Оскар. — Кто за то, чтобы лишить Мартина Старжа кураторской должности?

Он сам же первый поднял руку. Требовательно оглядел лица сидящих за столом: Оскар зачищал пространство. Устранив Мартина, он получит большинство, даже если Элеонора его предаст.

Однорукий Елизар из Корды поднял свой протез. Виктор оценил его жест и хищно ухмыльнулся — Великий Инквизитор терял власть над Советом, а Виктор всегда примыкал к сильному; теперь он поднял руку вслед за Оскаром и Елизаром. Элеонора покосилась на Клавдия. Тот выждал паузу — и поднял сразу обе руки, будто сдаваясь:

— Вы неудержимы в своем напоре, куратор, ну кто же сможет противостоять…

В глазах Сони из Одницы мелькнула паника. Август помрачнел, и даже шрам через лицо не мог скрыть его напряжения.

Элеонора перевела взгляд на Оскара — посмотрела впервые прямо, глаза в глаза. Дернула щекой. Подняла тонкую, как ветка, белую руку — будто признавая, что ее договоренности с Клавдием потеряли силу, как потерял сейчас власть некогда всемогущий Великий Инквизитор.

Мартин встал с кривой усмешкой, стянул с плеч мантию и уронил на спинку кресла. Тень боли мелькнула на его лице — только тень, и видимая только Клавдию. Мартин пошел к двери, не оглядываясь.

— Стоп, — вкрадчиво сказал Клавдий. — Прошу минуту внимания…

Люди за столом насторожились. Мартин остановился, не оборачиваясь.

— Вернее, прошу не я. — Клавдий чувствовал, как раздуваются ноздри. — Внимания просит его сиятельство герцог…

Он демонстративно посмотрел на часы. Кивнул референту, тот поднял пульт. Включилась панель под потолком — с логотипом главного новостного канала. Заставка держалась мучительных пять секунд, потом в кадре обнаружился герцог. Правитель сидел за резным дубовым столом на фоне панорамы Вижны. По его лицу Клавдий понял, что обращение записали не с первого раза и даже не с пятого.

— Друзья мои, подданные и сограждане… — начал герцог, и Клавдий услышал общий вздох над столом.

С таким видом герцог мог объявить что угодно — хоть ядерную войну.

— Последние события в Вижне, — глухо говорил герцог, — в столице и провинциях подталкивают меня к непростому решению. Инквизиция, как независимая от государства организация, не отвечает вызовам времени, это архаичная, закоснелая структура, не способная решить возложенные на нее задачи. Кому служит современная Инквизиция? Если она служит обществу — почему не под контролем государства, верховной власти? Или, может быть, Инквизиция служит сама себе?!

Мартин, стоявший в дверях, наконец-то повернул голову, но посмотрел не на экран, а на Клавдия. Это был взгляд детского, искреннего удивления; Клавдий ухмыльнулся в ответ.

На государственной телестудии у него было по меньшей мере три шпионки, две из них ведьмы на высоких позициях, отлично понимавшие, кому обязаны профессиональным статусом. Когда герцог явился записывать свое обращение, Клавдию донесли об этом трижды. Он без скуки выслушал бы новость и десять, и пятнадцать раз — такой изматывающей была партия, которую Клавдий разыграл этой ночью. Столько раз успевал отчаяться и поверить, что продул всухую. И ведь он еще не выиграл — просто заставил герцога в истерике смести фигуры с доски, теперь вместо шахмат начнется рукопашный бой без правил…

Правитель говорил всего-то три минуты и за это время успел охрипнуть. Речь он, скорее всего, писал себе сам — и даже редактуры не потерпел, беспомощные канцелярские обороты перемежались в его обращении с откровенно обиженными выпадами. Кураторы за столом внимали герцогу в ошеломленном молчании. Наконец, на экране возникла заставка с государственным гербом; после короткой паузы все лица обратились к Клавдию.

Он оценил выражение глаз Оскара. Вот что бывает с предателями — их даже не ставят в известность, когда идут ва-банк. А герцог пошел ва-банк, он уверен сейчас, что совершил сильный поступок, он видит свое имя на страницах учебника истории — назло Клавдию. «Посмотрим, кто из нас неудачник» — интересно, сколько раз за ночь герцог повторил про себя эту фразу.

А еще интереснее, понимает ли Оскар, что стал орудием Клавдия, против воли подталкивая герцога к скандальному решению; понимает, судя по выражению лица.

— Итак, господа, — сказал Клавдий сокрушенно, — теперь вы видите, какие вызовы перед нами стоят?

В комнате царила мертвая тишина.

— Его сиятельство публично замахнулся на независимость Инквизиции, — продолжал Клавдий все более драматическим тоном. — Все мы знаем, что это достаточная причина для введения всеобщего чрезвычайного положения.

Он снова посмотрел на референта. Тот подскочил и положил на стол готовый, отпечатанный на бланке приказ; Клавдий с нарочитой небрежностью расписался внизу листа.

Оскар побледнел до синевы, Соня, наоборот, раскраснелась. Елизар из Корды тяжело дышал; он голосовал в сговоре с Клавдием, отрабатывая «второй шанс», и поднял руку за отставку Мартина по предварительной договоренности. А вот Элеонора поняла, что промахнулась с голосованием; у нее было такое лицо, будто здание вокруг загорелось, а бежать некуда.

Клавдий отдал подписанный приказ референту, и тот торопливо вышел. Заместители Великого Инквизитора с четырех утра ждали момента, чтобы запустить механизмы чрезвычайного положения. Жаль только неинициированных ведьм; совсем недавно казалось, что темные времена позади…

— Казалось, темные времена позади, — сказал Клавдий вслух, пользуясь тем, что никто не решался нарушить молчание. — Но вот, оказывается, все только начинается… Чрезвычайное положение, введенное Вижной одновременно во всех провинциях, дает мне право утверждать кураторов без согласования с Советом. Вот документ, утверждающий госпожу Соню куратором Одницы, вот приказ о назначении Августа куратором округа Альтица, а вот это…

Он выложил еще один документ на край стола и посмотрел на сына, так и стоящего у двери — в элегантном светлом костюме и безупречно повязанном галстуке с осьминогами.

— Это приказ о восстановлении Мартина из Ридны в его должности, — сказал Клавдий в полной тишине. — Займите ваше место, куратор.

Секунду ему казалось, что Мартин сейчас выйдет, хлопнув дверью. Но тот сжал зубы и вернулся; Клавдий отлично понимал зачем.

— Какой прекрасный галстук, — со смешком сказала Соня из Одницы, глядя на Мартина и отлично сознавая неуместность своих слов.

Соня пребывала в жесточайшем стрессе: еще минуту назад она была уверена, что все кончено, в новой должности ее не утвердят и отправят вслед за Клавдием в позорную отставку. А Оскар уже чуял кресло Великого Инквизитора у себя под ягодицами, а Элеонора радовалась, что вовремя сделала выбор, а Виктор — что удачно примкнул к сильному…

Мартин снова надел мантию, но садиться не спешил. С вызовом посмотрел на Оскара, куратор Рянки проигнорировал этот взгляд, как если бы Великий Инквизитор только что свалился с неба прямо в высокое кресло.

— Вижу, вам есть что сказать, куратор? — Клавдий слегка кивнул Мартину. — Ну так скажите, прежде чем мы перейдем к другим неотложным вопросам.

У всех за столом появилось дурное чувство разыгранной по репликам пьесы, и у Мартина в первую очередь. Никогда прежде Клавдий не преподносил им таких мастер-классов — с герцогом в роли марионетки, с заготовленными приказами в качестве либретто. Сидящие за столом на секунду уверились, что и слова Мартина написаны заранее и вызубрены наизусть, как стишок.

— В исключительных случаях, вот как сегодня, — Мартин заговорил, слово в слово повторяя вступление Оскара, с хорошо спрятанным сарказмом, — куратор не может молчать и не должен молчать… Я рад, что видел ваше голосование, и уверяю, что запомню сегодняшний день.

Клавдий не отказал себе в удовольствии внимательно оглядеть лица кураторов. Элеонора с горечью покачала головой, Оскар оскалил красивые белые зубы. Елизар смиренно вздохнул, Виктор смотрел на уже отключенный телеэкран, будто надеясь, что герцог вернется и объявит, что его обращение — шутка.

— Но, раз уж я восстановлен в должности, господа, — продолжал Мартин, — я требую еще одного голосования! Кто за то, чтобы немедленно вернуть мораторий и остановить все виды казней для всех категорий действующих ведьм?

— Эгле Север убила человека в селении Тышка, — в тишине отчетливо лязгнул Оскар. — Вы хотите избавить ее от казни?

У Мартина опасно сузились глаза. Клавдий подумал, что в кулачном поединке, пожалуй, у Оскара не будет шансов — Мартин моложе, спортивнее и несравненно, чудовищно злее. Не хотелось бы превращать Совет в потасовку; но неужели Мартин думал, что происшествие в Тышке удастся скрыть хоть на пару часов?!

— Я за мораторий, — глухо сказал Мартин и поднял руку.

Никто не двинулся — все уставились на Клавдия. Он прочитал по их взглядам: Соня заранее знала о «самостреле» от своих информаторов в Ридне. Елизар и Август не знали, насторожились. Элеонора искала способы, чтобы вернуть контроль над ситуацией, Виктор пытался понять, кто за этим столом сильнее рискует, Оскар собирался с силами для новой атаки.

Мартин стоял, играя желваками, но руку не опускал. Клавдий откинулся на спинку кресла; несколько секунд прошли в тишине.

— Неоднозначный выбор, — медленно сказал Клавдий. — С одной стороны, мы вводим чрезвычайное положение, с другой — мораторий на смертную казнь… Но это точный и правильный сигнал обществу, это решение доброй воли. Да, казни несвоевременны.

Он поднял руку; Елизар, Август, Соня и Элеонора одновременно повторили его жест. Через секунду руку поднял Виктор. Такого единодушия в этой комнате не было уже очень давно.

— Здесь что же, согласованное голосование? — спросил Оскар, демонстративно обращаясь к Элеоноре. — Договорное?!

— Оскар, Оскар, — горестно пробормотал Клавдий. — А что же вы такое сказали герцогу, что тот решил подмять Инквизицию? Он хотя бы посвятил вас в свои планы — или просто использовал, как одноразовый… пакет?

Оскар сделался багровым.

— Это вас, господа кураторы, сейчас используют, как… ветошь! За что вы только что проголосовали?! За то, чтобы сохранить жизнь ведьме-убийце! Которую перед этим привела к инициации другая ведьма! Привилегированная! Ей, оказывается, можно все в этой стране! И вы знаете ее имя!

Мартин, опустившийся было на свое место, резко поднялся опять. Клавдий поймал его взгляд и молча потребовал успокоиться. Мартин, играя желваками, уселся снова.

— Отлично, — сказал Клавдий. — Теперь можно двигаться дальше.

Он кивнул референту. Тот шагнул к столу и быстро, как дежурный в школе, разложил перед сидящими у стола копии одного и того же документа, распечатанного на бланке инквизиторской канцелярии, подписанного от руки. Клавдий кивнул в ответ на вопросительные взгляды — читайте, мол.

С первых же прочитанных строк они растеряли бесстрастие. Выдержка Мартина окончательно ему изменила — он посмотрел на Клавдия с откровенным ужасом. Оскар придержал на лице очки со сломанной дужкой:

— Это что, явка с повинной?!

— Это свидетельство того, что госпожа Старж, действуя с моего ведома и одобрения, исследовала некоторые теоретические вопросы, — сказал Клавдий.

Они перечитывали текст, будто не веря глазам: Ивга написала этой ночью блестящий инквизиторский отчет, таким густым канцеляритом, который сделал бы честь даже Мартину, а ведь тот порой сознательно доводил свои рапорты до стилистического абсурда. Инквизиторский отчет, исполненный ведьмой, — да, этот документ когда-нибудь займет место в музее.

— Рапорт составлен по моему указанию, — небрежно продолжал Клавдий, убедившись, что они все прочитали. — На любые вопросы господа кураторы незамедлительно получат ответ.

Он посмотрел на референта. Тот вышел и сразу вернулся — с ним вошла Ивга, совершенно спокойная с виду, но очень бледная. Она вошла и осталась стоять, потому что кресла для посетителей в этой комнате предусмотрено не было.

Клавдий поднялся. Одновременно подскочил Мартин, белый как бумага, и еще через секунду встали все — кто повинуясь этикету, кто не решаясь на открытый бунт. Последним оторвал седалище от кресла Оскар. Если Ивгу и поразило зрелище стоящих перед ней восьми инквизиторов в черном, то она не подала виду.

— Что бы вы хотели знать о «чистой инициации», господа? — спросила Ивга с чуть заметной улыбкой, вполне доброжелательно и вместе с тем нейтрально.

Кураторы переглянулись. Элеонора вопросительно посмотрела на Оскара. Мартин буравил взглядом отца; если он даст мне в челюсть, я свалюсь в нокдаун, подумал Клавдий.

— А она существует? — быстро спросила Элеонора. — Чистая… лишенная скверны… такая инициация возможна?

— Неизвестно, — спокойно ответила Ивга. — Я пришла к выводу, что подтвердить или опровергнуть существование так называемой «чистой инициации» невозможно без экспериментальных данных. Которые ни я, ни кто-либо другой не может получить, потому что эксперименты с инициацией незаконны и безнравственны.

— А откуда тогда взялась Эгле Север? — отрывисто спросил Оскар.

— Видите ли, — Ивга улыбнулась с благожелательным академическим высокомерием, — если бы несколько женщин прошли инициацию в сходных условиях и все показали сходный результат — я бы ответила вам. Но я не могу ответить, потому что не было эксперимента. Эгле Север — единичный феномен, возможно, результат неких редкостных мутаций… Если легендарную Мать-Ведьму, например, принято называть деструктивной мутантной ведьмой, то Эгле по аналогии можно считать конструктивной, созидающей мутантной ведьмой. Впрочем, кому я это рассказываю…

Она улыбнулась шире, встретившись глазами с Клавдием. Он молча восхитился — и испугался за нее.

— Матери-Ведьмы не существует, — тихо сказал Елизар. — Это миф.

— Вам виднее, — Ивга кивнула. — Но мутантные ведьмы разного рода описаны в литературе, в исторической, я имею в виду. До сих пор среди них не было ни одной целительницы. Будем считать, что Эгле Север вытащила счастливый билет.

Кураторы опять переглянулись; Клавдий мысленно считал секунды. Находиться в одной комнате с этими людьми Ивге было физически трудно, несмотря на ее великолепную естественную защиту. Мартин стоял, покрываясь красными пятнами, с каждой секундой становясь все более непредсказуемым.

— Еще вопросы? — Клавдий постарался не выказать нетерпения.

— Значит, вы не проводили экспериментов с инициацией? — спросил Виктор.

— Нет, — тут же отозвалась Ивга.

— Кто инициировал Эгле Север? — быстро спросил Оскар.

— Никто. — Ивга ответила после небольшой паузы. — Она прошла обряд… без участия другой ведьмы. Это редкий, но… возможный вид инициации.

— Откуда она узнала о таком обряде? — не умолкал Оскар.

— Этот вопрос будет адресован Эгле Север, — сухо вмешался Клавдий.

Мартин посмотрел на него бешеным, жутким взглядом. Терпение, сынок, мысленно взмолился Клавдий. Элеонора неслышно хмыкнула — она была уверена, что Эгле мертва и что Клавдий это знает.

Ивга по-прежнему чуть улыбалась. У нее выступил пот на бледном лбу.

— Спасибо, — сказал Клавдий, и голос его прозвучал вполне бесстрастно, — на этом все.

Ивга слегка кивнула и вышла, сопровождаемая референтом, с прямой спиной, еле заметно покачиваясь. Клавдий неторопливо уселся, и кураторы, чуть замешкавшись, последовали его примеру. Остался стоять только Мартин — он, кажется, собирался навсегда выйти из этого кабинета и задержался только затем, чтобы сказать памятную речь на прощание.

— Теперь по поводу Эгле Север. — Клавдий поймал его взгляд. — Что вы нам хотите сообщить об этой ведьме, куратор?

Мартин молчал, раздувая ноздри. И снова все в комнате на секунду поверили, что речь Мартина готова наперед и отрепетирована перед зеркалом, но Мартин молчал, глядя в пространство, и пауза затягивалась. Элеонора смотрела на него почти с сочувствием; Клавдий мельком подумал, что альянс Мартина и Элеоноры в Совете кураторов был бы, пожалуй, живучим и продуктивным. Если бы они решились все-таки скинуть Клавдия Старжа.

— Очень бы хотелось допросить Эгле Север, — в тишине проговорил Виктор. — Вот прямо… руки чешутся.

— Нам придется отвлечься на несколько минут, — Клавдий демонстративно посмотрел на часы. — За изучением научных проблем мы почти забыли, что герцог объявил нам войну, а тем не менее на обращение его сиятельства должен ведь быть адекватный ответ, правда?

Референт, не дожидаясь приглашения, поднял пульт; вместо студии на экране появился кабинет Великого Инквизитора, вместо городского пейзажа — темная дубовая панель на стене, вместо герцога на зрителей смотрел теперь Клавдий в черной мантии с капюшоном на плечах. Запись была сделана за несколько минут до начала Совета.

— Выражая глубочайшее почтение его сиятельству герцогу, — Клавдий на экране говорил светским тоном, с мягкой, едва ощутимой иронией, — я хотел бы ответить на заданный им вопрос: кому служит Инквизиция? От ответа зависит наше общее будущее… Так вот, господа, Инквизиция никому не служит. Мы служим идее. Инквизиция борется с ведьмами? Нет. С инфернальным злом, которое превращает людей в чудовищ. Ежедневно мы противостоим тому, чего большинство сограждан, к счастью, не может представить. Государство хочет нас контролировать? Прекрасно. Я мог бы сказать — пусть действующие ведьмы завтра выйдут на улицы, пусть полицейские их ловят, а чиновники штрафуют. Я так не скажу, потому что помню свой долг. Я мог бы сказать, что инквизиторских патрулей на улицах завтра не будет и ведьмы придут в школу к вашим детям, — но я так не скажу… пока.

Глядя сейчас на монитор, Клавдий с удовлетворением отметил, что с возрастом его ухмылка не растеряла зловещего обаяния, а сделалась, возможно, еще более гадкой.

— Я искренне надеюсь, — продолжал он же с экрана, — что его сиятельство пересмотрит решение, к которому его подтолкнули негодные советчики, и что это случится раньше, чем Инквизиция бросит всех на произвол судьбы. Вы готовы предстать перед ведьмами — без посредников? Если нет — готовьтесь, господа. Инквизиции под государственной властью никогда не было, нет и быть не может. Больше мне нечего добавить, сожалею.

На экране появилась заставка — парадный фасад Дворца Инквизиции, монументальный и зловещий. Кураторы смотрели на Клавдия — Соня в восторге, Август в замешательстве, Елизар напряженно, Виктор почему-то с завистью. Элеонора, с красными пятнами на щеках, готова была потерять самообладание. Оскар играл желваками.

И только Мартин, по-прежнему стоя у стола, смотрел вниз, на инквизиторский отчет Ивги.

— Но это… угроза, — тихо сказал Елизар. — Неизвестно, как отреагирует герцог… К тому же может начаться паника, а ведьмы… могут воспринять ваши слова как приглашение…

— Когда это ведьмам требовалось приглашение? — удивился Клавдий. — Кстати, это не просто угроза — это война. Герцог испугается и пойдет на попятный. А мы дадим ему возможность сохранить лицо. Ну и «негодные советчики», разумеется, будут наказаны — лишены должностей, с позором изгнаны… Госпожа Элеонора, а что же вы не держите слова? Мы ведь с вами о чем-то договаривались, а вы проголосовали в сговоре с Оскаром, это как понимать?

Оскар и Элеонора обменялись взглядами, полными желчи.

— Вы были великолепны, патрон, — процедил Виктор. — Признавайтесь, что теперь вы предъявите нам Эгле Север собственной персоной?

Мартина передернуло.

— Это входило в мои планы, — признался Клавдий. — Допрос госпожи Север, безусловно, состоится, но…

— Палач, — сказал Мартин.

У них отнялись языки. Всем одновременно показалось, что случилась акустическая галлюцинация; Мартин выпрямился, откинув волосы со лба, и выглядел он страшно — как ходячая бомба за секунду до взрыва.

— Никто здесь не будет допрашивать Эгле Север, — сказал Мартин, обращаясь персонально к Клавдию, его голос звучал, как шипение. — И она не войдет в эту комнату. Эгле вы не получите.

Референт, сидящий у окна, съежился и втянул голову в плечи, желая сделать вид, что его здесь нет. Кураторы молчали. У Клавдия заболело сердце так сильно, как давно уже не болело; как бы мой обман не оказался правдой, подумал он отстраненно. Как бы Великий Инквизитор не околел сегодня на радость жадным кураторам.

— Она дает нам надежду, — странным, звенящим голосом продолжал Мартин. — Всем. Ведьма, сохранившая в себе человека. Возможно, первая. А может быть, единственная. Уникальная. Окно возможностей. Новая сущность. Вы хотите ее допрашивать?!

— Она убийца! — холодно заметил Оскар. — Ваша бывшая любовница…

— Моя жена! — Мартин заговорил тише, но от звука его голоса Оскар осекся.

В комнате сделалось холодно, это ощущали даже инквизиторы, Элеонора зябко повела плечами. Казалось, стол покрывается льдом.

— Моя жена, — повторил Мартин после паузы, — спасла мне жизнь. Спасать и исцелять — ее природа. Убийца из «Новой Инквизиции» стрелял в нее. «Ведьмин самострел» — даже не самооборона… это рефлекторный ответ инициированной ведьмы на летящую в затылок пулю.

— Инициация — преступление, — пробормотала Элеонора.

— Да, — Мартин кивнул. — Если бы Эгле не стала после обряда тем, кем стала, я убил бы ее сам. Кто-то сомневается?

Клавдий с удивлением увидел, как кураторы отводят глаза. Если бы Клавдий не знал этих людей как следует — решил бы, что они смущены и пристыжены. Мартин положил на столешницу две сплющенные пули:

— Кто из вас читал полный отчет по селению Тышка? Засекреченный?

Пауза. Они не торопились сдавать своих информаторов, но и не отводили глаз от двух кусков металла на столе, смотрели, как загипнотизированные. Потом Соня прокашлялась:

— Я полагала, это бредни… напуганных деревенских… обывателей.

— Нет, — сказал Мартин. — Я жив потому, что Эгле способна на чудо. Не на преступление, как любая ведьма, — а на чудо!

Он снова посмотрел на Клавдия — в зрачки:

— Поэтому моя жена в эту комнату не войдет.

У Мартина звенело в ушах.

С того момента, как его мать переступила порог, этот звон становился то громче, то тише. Грандиозный план, придуманный и реализованный его отцом этой ночью, вовлекал десятки и сотни людей, начиная от герцога, но только теперь Мартин до конца, до последнего нюанса понял, почему Великий Инквизитор так хотел заполучить себе Эгле.

Она была картой в его колоде. Козырем, призванным завершить игру. Эгле, конечно, свидетельствовала бы в пользу Ивги. А потом… нет, ее не стали бы казнить, отец и это просчитал. Он все просчитал до последнего — Эгле оказалась бы в комфортабельной тюрьме… возможно, с правом свиданий… возможно, ей принесли бы в камеру компьютер для работы, бумагу, ткань, карандаши…

Пока кураторы допрашивали его мать, звон в ушах Мартина был почти невыносимым. Потом Ивга вышла, Мартин видел, что ей плохо, но не бросился следом. Отец сказал: «Что вы нам хотите сообщить об этой ведьме», имея в виду Эгле, и Мартин впервые увидел его игру целиком, от начала до конца, и поразился его цинизму, и впервые в жизни увидел отца, каким тот был на самом деле.

Мартин хотел швырнуть ему в лицо свой инквизиторский жетон, но заранее знал, что останется и не заикнется об отставке — ради Эгле. Нет, пока у него есть хоть какая-то власть — он будет за эту власть держаться…

…Как его отец держится за высокое кресло все эти годы.

Мартин сказал отцу то, что сказал, и знал, что это конец. Что мама будет в ужасе. Что она, конечно, заранее простила отцу сегодняшний день, и рапорт, который ее заставили написать, и допрос в присутствии восьми инквизиторов… Но Мартин не простит ничего.

Кураторы, на которых его слова произвели впечатление, демонстративно проигнорировали конфликт отца и сына. Теперь они говорили о событии в селении Тышка; Оскар краснел и бледнел, то и дело косясь на Элеонору, а она делала вид, что не замечает его взглядов.

— Множество свидетелей, — повторяла Соня. — Целый поселок свидетелей, и одного выстрела, и второго. Разумеется, все приукрашивают и лгут…

— «Новая Инквизиция», — бормотал Елизар, — я уж надеялся, что больше мы об этом не услышим…

Виктор, непривычно растерянный, вертел в пальцах расплющенную пулю:

— Я не поверю, пока не увижу эту ведьму сам! Одной рукой она поднимает мертвого, другой — убивает стрелка…

— Дайте, — хрипло сказал Мартин и отобрал у него кусочек свинца.

Он теперь жалел, что был с ними так откровенен.

Отец глядел мимо Мартина, чуть прищурившись, приподняв уголки губ, развалясь в своем кресле — в прекрасном кресле с высокой спинкой и резными подлокотниками. Подковерная борьба всегда развлекала его, а смертельное противостояние бодрило. Только он был игроком за этим столом — остальные, в его представлении, фигуры; Мартин заставил себя сесть на место. Добровольно он отсюда не уйдет.

Референт ожил, прижимая к уху телефонную трубку. Осмелился привлечь внимание:

— Патрон, есть первые сводки… Пикеты у герцогского дворца, горячие новости, можно сказать… в какой-то степени паника…

— Отлично, — медленно сказал Великий Инквизитор. — Пусть герцог объясняется с подданными… Господа, теперь, когда все сказали, что хотели, я предлагаю Оскару из Рянки сообщить нам свое решение, а то ведь у меня и для него приказ заготовлен…

— Какое решение?! — взвился Оскар.

— О вашей отставке, разумеется. Лучше будет, если вы уйдете добровольно, тогда коррупционный скандал в Рянке не ляжет пятном на честь Инквизиции.

Оскар разинул рот, как рыба на песке, в этот момент у него в нагрудном кармане под мантией беззвучно завибрировал телефон. Это было вопиющим нарушением протокола, но Оскар решил, по-видимому, что хуже уже не будет, расстегнул застежку у горла и вытащил трубку.

— Мы вам не мешаем? — кротко спросил Великий Инквизитор.

Оскар молчал. Его зрачки расширялись по мере того, как неизвестная прочим новость вливалась ему в ухо. Потом Оскар посмотрел на Мартина; это был хищный, торжествующий взгляд. Мартин понял, что случилось, за секунду до того, как Оскар, пошатнувшись, поднялся:

— Господа! Эгле Север, инициированная ведьма, два часа назад совершила нападение на инквизиторский патруль!

Боль в груди разлилась кипятком — и перехватила дыхание. Только не Эгле, молча взмолился Клавдий. Пусть это будет ошибкой.

Оскар, сжимая в руке телефонную трубку, переживал свой звездный час:

— Три инквизитора госпитализированы! А нападавшая, представьте, скрылась! Ведьма, накануне убившая человека! Вот цена вашим словам, куратор! — Он потряс телефоном под носом у Мартина. — Вот ваша надежда для человечества! Позвольте спросить, кто привез ее в Ридну?! Кто привел ее во Дворец Инквизиции, где ведьмы традиционно содержатся только в подвале — и только в колодках?! Куратор, вы сознаете всю невозможность, всю дикость, всю глупость вашего предательства?

— Ридна, — Мартин встал, — мой округ, и я должен… немедленно вылететь в провинцию.

— А ваш ли это округ? — издевательски осведомился Оскар. — Почему новости о чрезвычайных происшествиях получаю я, а не вы?

Хороший вопрос, подумал Клавдий. И поймал взгляд Элеоноры — очень удивленный.

— Значит, вы все-таки прятали ее. — Она как будто не верила собственным ушам. — Ведьму с неизвестными… свойствами. Поразительно… Я уж думала…

— С известными свойствами! — Мартин резко обернулся. — И прятал ее — я!

— Явка с повинной! — констатировал Оскар.

— Вы очень себе навредили, куратор, когда приняли такое решение, — холодно сказала Элеонора, обращаясь к Мартину. — Теперь у нас опасная ведьма в бегах…

Клавдий сжал кулаки, стараясь как можно незаметнее выдохнуть воздух, колом застрявший в груди. Ему захотелось встать, подойти к Мартину, взять за воротник… Нет, с ходу врезать кулаком в лицо, избить в котлету, как никогда никого не бил. О, какое удовольствие получат все за этим столом… Особенно если Мартин будет сопротивляться…

Эгле… Храбрая, добрая, жертвенная девочка. Мартин оставил ее в Ридне, там ее нашли и затравили, а действующая ведьма в ответ на насилие всегда нападает. Скверна взяла свое, инициация достигла цели, ведьма может быть только ведьмой. Теперь она забьется в горы и будет, как все они, рисовать клин-знаки и доить до крови чужих коров…

— Куратор только что признался в измене! — Оскар шел напролом, нюхом почуяв перелом ситуации. — Это Инквизиция — или вотчина семьи Старж?!

Он нервным движением поправил мантию на груди:

— Господа, наступил момент истины! Вы стали свидетелями… как, выгораживая изменника, своего сына… наш нынешний патрон… выстроил интригу колоссального масштаба! Он поставил на кон само существование Инквизиции! Он выдвинул ультиматум герцогу! Чтобы защитить инициированную ведьму?! Все эти сказки о чудесном спасении… целительных свойствах… почему бы нам не поговорить о единорогах?! Действующая ведьма в сговоре с инквизитором! Да бывало ли такое в истории?! Как мы это допустили? Когда? А может быть, когда терпели во главе Инквизиции человека, женатого на ведьме?! Потворствующего ведьмам?! Вся наша великая история…

«Великая традиция борьбы, охоты и наказания — все в прошлом», — кажется, эти слова уже было готовы сорваться с его губ.

В эту секунду собственный телефон Клавдия, во внутреннем кармане пиджака, дернулся и завибрировал. Клавдию сперва показалось, что это сердце подает прощальный сигнал. Но нет, это был телефон — и Клавдий тоже обязан был перед началом Совета его отключить…

— Это я, — сказала Эгле в трубке. — Я в Вижне.

Она стояла в телефонной будке у бокового входа во Дворец. На морок у нее больше не хватало сил, поэтому она просто стояла за матовыми стеклами с трубкой возле уха и смотрела, как через площадь идет инквизиторский патруль.

Их было страшно много в городе Вижна. Чрезвычайное положение. Эгле пять минут пыталась дозвониться Мартину, но у того был намертво отключен телефон. Тогда она позвонила Клавдию — оказывается, его приватный номер она тоже отлично помнила.

— Я приехала, чтобы свидетельствовать, — говорила Эгле в онемевшую трубку. — Я готова дать показания.

Патруль почуял ее. Она много раз видела это движение — когда люди, идущие мимо, одновременно замедляют шаг, поворачивают головы, будто их окликнули…

— Я знаю, что происходит, от Руфуса из Ридны, — говорила Эгле. — От бывшего Руфуса… то есть… из бывшей Ридны… Короче, я здесь.

Если ему удалось не измениться в лице — только потому, что он практиковал это искусство с очень ранних лет, куда больше, чем полвека. Трубка уже молчала, а Клавдий все еще держал ее возле уха; Оскар витийствовал, крохотные капли слюны, сорвавшиеся с его губ, зависали в воздухе, как брызги над фонтаном, и казалось, вот-вот вспыхнет радуга.

Клавдий поразился, как светло за окном. И как светло в кабинете — снаружи солнце, оказывается. И как, в сущности, мало значит всё, все эти альянсы, которые распадаются и складываются, как узоры в калейдоскопе. И как они при этом колоссально важны, потому что речь идет о жизни и смерти.

Элеонора и Виктор были готовы переметнуться и предать. Август, на которого Клавдий возлагал столько надежд, замер, как жук, притворившийся мертвым в компании голодных птиц. Соня снова начинала паниковать. Елизару было откровенно не по себе. А ведь однорукий, чего доброго, поверит, что я свихнулся в борьбе за кресло, подумал Клавдий. Впрочем… Оскар дурак. Он мог бы уничтожить меня сейчас, если бы заручился поддержкой Мартина. И Мартин поддержал бы его — в эту секунду он готов сожрать меня с костями. Ах, Оскар, если хочешь быть интриганом — умей менять планы молниеносно, в ответ на перемену ситуации…

Референт, которому было очень неуютно, дернулся, прислушиваясь к чему-то в наушнике:

— Патрон, на связи канцелярия герцога…

— Скажите, я занят.

— Но герцог…

— Мне дважды повторять?!

Референт осекся. Мартин уже уходил, как если бы все, что здесь творилось, потеряло для него смысл.

— Куратор, вас никто не отпускал, — сказал Клавдий.

— Я должен быть в Ридне. — Он остановился, но головы не повернул.

— Она, — Клавдий чуть заметно выделил голосом это короткое слово, — уже не в Ридне.

Все, кто был в комнате, одновременно замолчали.

Мартин медленно обернулся. Такого ужаса на его лице Клавдий не видел никогда в жизни.

Эгле и не знала, какие глубокие подвалы в этом здании и как много повсюду инквизиторских знаков, и как они давят, царапают, мешают, появляясь всякий раз из-за поворота. Она чувствовала себя в этом подземелье будто в бочке, утыканной гвоздями. Когда инквизиторы нацепили на нее колодку со специальными символами, Эгле перестала сдерживать себя и попыталась освободиться, но было уже поздно: она попалась.

Ее заперли в клетке — настоящей железной клетке с толстыми ржавыми прутьями. Ее решимость к тому времени закончилась; все, что происходило с ней сейчас, ни в какое сравнение не шло с рутиной в офисе для неинициированных ведьм, даже в самой гадкой и страшной конторе. Отправляясь в Вижну, она по-другому представляла свое прибытие во Дворец Инквизиции — она думала, что ее встретит Мартин. Она думала, что Клавдий, конечно, ее защитит. Теперь, в подземелье, среди вонючих факелов и цепей на стенах, она вспоминала слова Руфуса: «Господа Клавдий Старж и Мартин Старж потеряют власть…»

Колодки жгли запястья, с каждой секундой сильнее. Эти стены были пропитаны чужой яростью, отчаянием, страхом — не человеческим и от этого еще более жутким. Минуты шли, Эгле не находила себе места, она не могла ни сесть на грубую деревянную скамью, ни встать у решетки, ни продохнуть — здесь отвратительно воняло, и Эгле не могла дать названия этому запаху.

…Она так и не различила, какого цвета глаза у Руфуса. Тот пообещал Ивге Старж справедливый суд за эксперименты с инициацией, а Эгле пообещал свою защиту в обмен на свидетельство против Ивги. Там, в пригороде Ридны, Эгле вдохнула туман — со вкусом корицы. И выпустила на волю свое видение того, каким должен быть справедливый суд, — получилось что-то вроде объемного взрыва. Инквизиторов раскидало, будто кегли. Руфус спиной налетел на капот машины, но, падая, успел начертить в воздухе знак. У Эгле подкосились ноги, она чуть не потеряла сознание, но сумела удержаться, может быть потому, что рука у Руфуса в последний момент дрогнула. Эгле каким-то образом догадалась, что это сердечный приступ, инстинктивно потянулась, желая помочь, склонилась над ним и поняла, что сделать ничего не сумеет. Тут Руфус снова вскинул руку — и Эгле отпрянула, мгновенно оказавшись на крыше дома напротив.

Оперативники валялись на грязной земле, но Эгле знала, что они живы и даже здоровы, хоть и без сознания. Руфус смотрел снизу вверх, привалившись спиной к своей машине, это был очень выразительный взгляд, и Эгле бросилась бежать и через несколько мгновений была уже далеко, в двух кварталах. Горы звали, теперь уже определенно тянули ее, завлекали, и в какую бы сторону она ни посмотрела — на горизонте стояли эти горы…

В глубине коридора лязгнула, заскрипела, завыла железная дверь на несмазанных петлях. Эгле почувствовала ужас животного в капкане — в присутствии охотника.

— Да, — сказал Клавдий в трубку. — Прямо сейчас.

Прикинул в уме: минут семь им понадобится, чтобы конвоировать пойманную ведьму из подвала в комнату заседаний. Целая вечность.

— Господа, — он обвел собравшихся приветливым взглядом, — кстати, о единорогах… Госпожа Эгле Север любезно согласилась побеседовать с нами.

— Этого не будет, — сказал Мартин.

Он подошел и остановился у стола, рядом с Клавдием. Тот остался сидеть.

— Иначе что?

Мартин стоял так близко, что мог бы дотянуться сейчас до его горла.

— Я напомню ваши же слова, куратор. — Клавдий откинулся на спинку кресла, увеличивая дистанцию между ними. — Инициированная ведьма, сохранившая в себе человека. В мир явилось нечто, прежде небывалое. Мы решимся посмотреть в глаза этому новому или струсим и встанем в позу страуса?

Мартин скрипнул зубами.

— Мы же не звери, — тихо сказала Соня. — Мы вряд ли станем ее пытать… Но… Мартин, вы уверены, что она… в сознании? Или… она умело… мимикрирует? Вы знаете, ведьмы… отлично притворяются, обыватели говорят с ними, ничего не подозревая…

— Мы не обыватели, — заметила Элеонора.

— Это мистификация, — рявкнул Оскар, — я не понимаю, на что вы надеетесь! Мы что же, никогда не видели флаг-ведьмы?!

— Через три минуты, — Клавдий посмотрел на часы, — каждый из вас получит свой ответ.

На пороге этой комнаты она почувствовала себя, как на дне океана, где давит страшный груз со всех сторон, холодно, нечем дышать и одновременно воняет мертвечиной. Мир перед глазами расплывался, будто в мутной воде: она понимала только, что здесь инквизиторы, очень много, очень нервные и злые. Не различая лиц, двигаясь, как в тумане, она выдала заготовленную фразу:

— Это мое решение, я приняла его самостоятельно, никто не оказывал на меня влияния, я прошла инициацию по собственной воле, в одиночку, без свидетелей…

Кто-то в черной мантии подошел очень близко — Эгле съежилась. Колодки соскользнули, это было облегчение, Эгле только сейчас поняла, как сильно они ей мешали. Размытое изображение превратилось в человека, Эгле увидела прямо перед собой Клавдия Старжа. Он давил на нее одним присутствием, но Эгле так обрадовалась, что ухитрилась даже улыбнуться: она, оказывается, мысленно была готова к тому, что его низложили, арестовали или даже убили на месте.

— Патрон, насколько это оправдано с точки зрения безопасности? — спросил хрипловатый женский голос. — То, что случилось в Ридне…

— Неужели вы меня боитесь? — пробормотала Эгле.

В комнате кто-то рассмеялся — неестественным нервным смехом.

— Если никто из нас не собирается стрелять в госпожу Север, — Клавдий внимательно ее разглядывал, — я думаю, мы обойдемся без потерь.

Он отошел, небрежно держа колодки в опущенной руке, и передал их кому-то в глубине комнаты. Эгле увидела Мартина у стола — тот стоял, вцепившись белыми пальцами в спинку тяжелого кресла. Эгле испугалась, встретившись с ним глазами.

— Это мое решение, — повторила, повысив голос. — Я не могу допустить, чтобы невиновный человек из-за меня пострадал… Тем более госпожа Ивга, которая…

Она осеклась: а если это тайна?! Если имени Ивги здесь никто до сих пор не произносил, если, явившись защищать, Эгле подвела ее и выдала?!

Мартин молчал, от него растекался ледяной холод, он был в ярости, в растерянности, он за что-то на нее злился. Эгле умоляюще растянула губы, надеясь, что он улыбнется в ответ, но Мартин молчал, будто каменная статуя.

Клавдий много раз представлял себе эту сцену.

Монета падает орлом — и Эгле Север вталкивают в комнату, где в кресле Великого Инквизитора уже сидит Оскар. Вызывают Руфуса, чтобы тот дал показания. «Флаг-ведьма», — звучит в комнате. «Ведьмин самострел», — отражается от стен. «Допросить с пристрастием». «Привести в исполнение».

Монета падает решкой… «Ведьма, сохранившая в себе человека». «Нечто, прежде небывалое». Об одной и той же девушке, в одной и той же комнате, устами тех же людей или почти тех же. Клавдию ли не знать, как это бывает.

Теперь монета балансировала на ребре.

Она мигнула, избавляясь от мути перед глазами, и впервые увидела всю комнату целиком — людей в черных мантиях у большого стола. Секунда, и они перешли в оперативный режим — все, кроме Клавдия и Мартина. Эгле смотрела, часто сглатывая, смотрела глазами инициированной ведьмы: бронированные жуткие твари, все разные, но каждый изнутри похож на ходячую пыточную камеру. Совет кураторов — собрание чудовищ.

Молодой человек, который единственный не был в этой комнате ни ведьмой, ни маркированным инквизитором, принес и поставил напротив стола канцелярский стул. Эгле поглядела на стул с ужасом, как на место казни:

— Но я уже все сказала…

Она умоляюще посмотрела на Клавдия — тот сидел, сохраняя для нее человеческий облик, во главе стола, и даже чуть улыбался:

— Одну минуту. Садитесь, пожалуйста. Так надо.

Его голос был мягким, но не допускал возражений.

Мартин не шелохнулся, только его пальцы, вцепившиеся в кресло, побелели и сделались похожими на птичьи.

Шатаясь, она подошла к стулу и села, привалилась к спинке и начала дышать ртом, так глубоко и медленно, как только могла. Мартин смотрел на нее, и она не могла понять смысл этого взгляда.

— Господа, — небрежно сказал Клавдий, — у нас оперативное мероприятие или все-таки заседание Совета?

Случилась короткая пауза. Один за другим они вернулись к нейтральному модусу, и Эгле смогла заново их увидеть.

Худощавая женщина с очень жестким волевым лицом, чем-то сильно встревоженная. Другая женщина — массивная, круглая, с большой грудью и маленькими острыми глазами. Желчный мужчина лет сорока, с выражением брезгливости в углах большого тонкогубого рта. Старик с протезом вместо руки; еще один мужчина средних лет, злобный, заранее ненавидящий Эгле, и еще один — длинный, как баскетболист, с косым уродливым шрамом от виска до подбородка. Будь Эгле по-прежнему «глухой» ведьмой — никогда бы не знала, что за чудища прячутся за их выразительными либо заурядными лицами.

— Это было мое решение. — Она заговорила снова, но на этот раз голосовые связки не желали повиноваться и голос звучал еле слышно. — Принятое на свой страх и риск. Меня никто не подталкивал, я могу повторить под присягой…

— Мы видим, что вы говорите правду, — полная женщина кивнула, поощряя. — Вы действительно способны поднимать мертвых?

Эгле несколько секунд молчала, пытаясь осознать вопрос.

— Не совсем мертвых, — отозвалась после паузы. — И не всех. И не всегда.

— Вы умеете исцелять? Затягивать раны? Лечить болезни?

— Я могу. — Эгле закашлялась. — Но только… когда нахожу в себе силы. Это похоже на… озарение. Если вы мне сейчас предложите кого-то исцелить, я не сумею.

— Кто сегодня доставил вас в Вижну? — вмешался злобный. — Да еще так быстро?!

— Я добралась сама, рейсовым самолетом. — Эгле дышала ртом. — Под мороком.

Они переглянулись, будто не веря.

— Я не вру, — добавила Эгле безнадежно.

Они опять переглянулись.

— Вы знаете, что инициация — это преступление? — снова заговорил злобный.

— Д-да. — Эгле опустила глаза, не в силах смотреть на него.

— Но вы все равно прошли обряд?! — В голосе инквизитора ей послышалось торжество.

— Они… убивают неинициированных, — с трудом выговорила Эгле. — А действующих они не могут убить. Там была «Новая Инквизиция». Если вам это что-то говорит.

— Это безусловно «что-то» говорит, — пробормотал большеротый. — Но это не отменяет того, что в Ридне произошел классический «ведьмин самострел», что вы, безусловно, флаг-ведьма…

— Зачем вы напали на инквизиторский патруль? — задумчиво спросил однорукий.

— Они не давали мне… — Она запнулась. — Не давали добраться до Вижны. Я старалась никого не поранить. Но у господина Руфуса, кажется, больное сердце. По дороге в аэропорт я вызвала ему «Скорую помощь».

— Там был Руфус?! — в два голоса спросили худощавая женщина и большеротый мужчина.

Злобный закатил глаза; человек со шрамом вопросительно посмотрел на Великого Инквизитора. Мартин сжал зубы, глядя на Эгле.

Клавдий кинул взгляд на злобного:

— И как себя чувствует господин отставной куратор? — Его голос звучал преувеличенно заботливо.

— Ему лучше, — сказал злобный сквозь зубы. — Он прекрасно себя чувствует!

— Вероятно, благодаря своевременной врачебной помощи, — Клавдий кивнул.

— Что же вы сами не исцелили его? — спросила худощавая с фальшивой мягкостью в голосе.

— Не нашла… в себе сил. Я не могу… исцелять тех, кто меня ненавидит.

— Еще бы он вас любил, — пробормотал большеротый. — Но сам подход, конечно, вызывает…

— К делу, — прервал его Клавдий Старж. — Итак, госпожа Север вызвала «Скорую» и улетела в Вижну…

— По собственной воле? — осведомился большеротый, не сводя глаз с Эгле. — Или вас все-таки кто-то… направил?

— По собственной воле, — она снова сглотнула.

— Неужели вы думаете, что здесь, кроме вас, некому вступиться за Ивгу Старж? — с неприкрытым сарказмом спросила худощавая инквизиторша.

— Здесь, кроме меня, нет свидетелей моей инициации, — сказала Эгле. — И я ни за кого не вступаюсь, я пришла, чтобы сказать правду. Госпожа Ивга умоляла меня не проходить обряд, но, если бы я этого не сделала, нас обеих не было бы в живых.

Странное дело — пока она говорила, ей было легче. Как будто слова повисали перед ней в воздухе и превращались в невидимый щит.

— Никогда не видел ничего подобного, — пробормотал однорукий.

— Флаг-ведьма, — с отвращением сказал злобный. — Возможно, мутировавшая. Но это флаг-ведьма!

— Эгле, а как вы думаете, что вы такое? — вкрадчиво спросила сухощавая.

— Я человек, — сказала Эгле. — Я… понимаю, что в этой комнате у меня нет голоса и по законам страны нет права ни на что вообще, и моя жизнь не дороже плевка… Но я человек, хоть и ведьма, хоть и прошла инициацию. Я такая же, как вы. И не стану всю жизнь прятаться, я не крыса. Я должна была сделать, что сделала, и сказать, что сказала. А вы теперь решайте…

— Всё, — сказал Мартин хрипло. Подошел и остановился между Эгле и инквизиторами. — Я сказал, всё!

От него несло холодом, как из арктической пустыни.

Клавдий подозвал референта и сказал ему несколько слов на ухо. Референт с готовностью кивнул, с опаской обошел Мартина, склонился к Эгле:

— Я прошу вас… пойдемте…

Он вполне галантно предложил ей руку. Референт не был маркированным инквизитором и не осознавал сейчас, что любезничает с действующей ведьмой огромной силы. Закрылась дверь; Мартин сделал движение, чтобы выйти следом.

— Куратор, — очень тихо позвал Клавдий.

Мартин молча вернулся к столу и сел на свое место. Клавдию не понравилось его лицо — на смену ярости пришло другое чувство, глубже, хуже и разрушительнее.

За столом установилось молчание. Снаружи, под окнами, шумела площадь — кажется, там собиралась толпа.

— Вопросы? — Клавдий переводил взгляд с одного лица на другое.

— Очень трудно это осознать, — сказал Елизар, разминая висок единственной рукой. — Если все так, как видится сейчас… Мартин был прав. Это неслыханное… небывалое событие, и оно дает нам надежду. Если получится повторить… воспроизвести то, что случилось после инициации с этой девочкой…

— Никаких повторений, — отрезал Клавдий. — Никаких экспериментов!

Елизар смутился. Виктор бросил на Клавдия быстрый оценивающий взгляд.

— Она флаг-ведьма, — сквозь зубы проговорил Оскар, — колодец за семьдесят. Мы все здесь опытные люди, мы таких ведьм видели-перевидели… Господа, наш патрон сошел с ума, вы хотите последовать его примеру?!

Никто не смотрел на Оскара, все отводили глаза.

— Ее необходимо запереть, — проговорил Виктор с нажимом. — И взаперти, конечно же, изучать. Я согласен, что казнить ее не нужно, это по крайней мере преждевременно…

Мартин сидел, не шевелясь, будто оглохнув.

Референт вернулся в кабинет с красными пятнами на щеках:

— Патрон, там войска… военные машины, оцепление… герцог… говорят, нас будут брать штурмом…

— Замечательно. — Клавдий на секунду прикрыл глаза. — Какое элегантное решение.

— В городе паника, патрон…

— Ну разумеется. Люди боятся, что мы выпустим наших ведьм из подвала — навстречу войскам. Вот это будет потеха.

— Вы перегибаете палку, — тихо сказала Элеонора. — Вы играете с огнем, патрон.

— Я?! — Клавдий искренне удивился. — Я смирнейший человек на свете, осторожный и незлобивый… Вы все еще хотите меня сместить?

Снаружи, на площади, что-то кричали в мегафон — железным голосом, и выла полицейская сирена.

— Оскар, вы не хотите позвонить вашему другу герцогу? — Клавдий устроился в кресле, как в пляжном шезлонге. — Вы же видите, он совершает ошибку за ошибкой.

По впалым щекам Оскара прокатились желваки. Металлический голос за окном просил кого-то соблюдать спокойствие, при этом сам звук его спровоцировал бы панику даже на кладбище.

— Патрон, — снова начала Элеонора. — Мне кажется, сегодня… все раскрыли свои карты и нам пора уже… сбить накал конфликта. В конце концов, мы делаем общее дело… Мы коллеги… мы не первый год друг друга знаем…

Оскар поморщился, как от тухлятины.

— Не я начал этот конфликт, — ровным голосом отозвался Клавдий. — Мы не первый год друг друга знаем… видимо, знаем недостаточно. Но это легко поправить.

Баскетболист шумно вздохнул.

— Август, — Клавдий обернулся к нему. — У вас есть голос или нет? По-моему, сегодня мы не услышали от вас ни слова, кроме «да погибнет скверна»…

Баскетболист выпрямился в кресле:

— Прошу прощения, патрон, мне надо было войти в курс дела…

— Входите быстрее. — Клавдий прохладно кивнул и посмотрел на референта: — Протокол у нас ведется, я надеюсь?

Референт быстро кивнул.

— Господа, — Клавдий приподнял уголки губ, — кто из вас считает, что неинициированная ведьма Ивга Старж повинна в нелояльности к Инквизиции?

Мартин дернулся. Другие не шевельнулись. Оскар сидел, глядя в пространство, сжав рот в куриную гузку. Виктор что-то рисовал в блокноте — не имеющее ни малейшего отношения к делу. Соня сидела с отрешенным лицом. Снаружи шумела толпа, выли сирены и кричали искаженные динамиками голоса.

— Прекрасно, — сказал Клавдий, чувствуя, как сведенные судорогой мышцы живота постепенно расслабляются. — Значит, ее невиновность полностью доказана.

И снова никто ничего не сказал. Мартин тяжело дышал, от его невозмутимости не осталось и следа; а чувствует ли он радость, подумал Клавдий. Хотя бы облегчение. Или он думает сейчас только об Эгле? Мир ужасно несовершенен, Мартин сказал: «Моя жена в эту комнату не войдет», имея в виду, что он, конечно, в отличие от Клавдия, такой подлости не совершит и ситуацию контролирует…

Референт заморгал, прислушиваясь к голосам в наушнике:

— Патрон… висят звонки из провинций… и опять герцог…

Клавдий посмотрел на Оскара. Тот отвел глаза:

— Неужели вы думаете, что я могу влиять на герцога, патрон?!

— Если не можете, мы получим локальную войну в центре города Вижна, — сказал Клавдий. — При участии ведьм, и я не угрожаю. Я констатирую: ведьмы не останутся в стороне, их привлекает насилие. Они будут здесь — сколько их осталось в нашем чудесном городе после «ведьминой ночи».

— Да что же вы творите? — прошептала Элеонора. — Вы же видите — всё, вы победили, мы проголосуем за всё, что вы еще вытащите из рукава…

— Выбирайте выражения. — Клавдий бросил на нее ледяной взгляд. — И спросите у господина Оскара, что он намерен предпринять в ближайшие несколько минут.

— Герцог — идиот, — в отчаянии пробормотала Элеонора.

Все сделали вид, что не заметили ее бестактности.

— Могу я хотя бы выйти, чтобы позвонить? — сквозь зубы спросил Оскар.

— Разумеется. Прошу вас.

Уже у двери Оскар повернул голову:

— Патрон, если мне удастся оказать Инквизиции эту услугу… я имею в виду — заставить герцога передумать…

— Это не услуга, — Клавдий улыбнулся. — Это ваш долг, пока вы еще куратор.

Оскар молча вышел.

Ивга получила текстовое сообщение:

— Где ваша дочь?

Вдова смотрела, как смотрят на восставших мертвецов, причем крайне недоброжелательных. Мартину очень не хотелось сегодня с ней встречаться, но дело требовалось довести до конца.

В Тышку он добрался в этот раз на инквизиторском вертолете, и одновременно на машинах туда прибыл усиленный отряд полиции. Первым делом Мартин пошел к дому погибшего Васила Заяца и, как можно было предвидеть, не застал там ни девушки-ведьмы, ни ее брата. Только вдова, одетая в черное, смотрела на него, как на привидение.

Снег, наваливший за сутки, прикрыл и облагородил и двор, и крыльцо, с которого так неудачно стрелял погибший. Мартину физически некомфортно было здесь находиться, как если бы над двором висел запах бойни. Дверь сарая болталась на одной петле, изнутри смотрел бельмастыми фарами старый внедорожник, к воротам вела едва различимая под новым снегом одиночная колея.

— Они уехали? На мотоцикле? Ночью, в горы?!

В доме тоже воняло — средством от моли, сортиром и страхом. Дверь в подвал стояла нараспашку, клетушка внизу была пуста, на постели валялась девичья ночная сорочка.

— Я сочувствую вашему горю, — сказал Мартин устало. — Но мужа вы не вернете, а ваша дочь в опасности. Она ведьма, она не состоит на учете. Я не причиню ей вреда, она сможет потом вернуться домой. Где их искать?

— Я не хотела, — хрипло сказала женщина. — Стрелять…

— Я не обвиняю. Просто скажите, куда они поехали.

На самом деле он не мог отделаться от мысли, что хозяйка этого дома, убийца и жертва одновременно, стала спусковым крючком для цепи несчастливых событий. Той цепи, которая закончилась отставкой Клавдия. Или не закончилась, потому что здесь, в селении Тышка, к Мартину вернулись все его дурные предчувствия.

— Куда поехали Михель и Лара? — повторил он терпеливо.

— Селение Листвица, — она смотрела в сторону. — К дядьке… мужниному брату.

— Спасибо, — сказал Мартин, радуясь, что может уйти и больше ее не видеть.

Он вышел во двор и остановился, не поверив глазам: желтый микроавтобус без окон казался экзотическим фруктом на этом снегу. Трое чугайстеров, в безрукавках искусственного меха поверх черных курток, с металлическими удостоверениями на шее, уставились на Мартина с не меньшим удивлением.

Он очень хотел бы не выдать отвращения ни взглядом, ни словом. Он видел этих людей впервые, те были при исполнении нелегкой, необходимой для общества работы, им незачем было вникать в личные отношения Мартина со службой «Чугайстер».

— Мартин Старж, — он показал им свой значок.

— Приветствуем, куратор, — сказал старший из тройки, глядя Мартину в глаза профессиональным, очень неприятным взглядом. — Поступил сигнал из поселка — тревога по нави…

— Плохо, — сказал Мартин. — Нашли?

— Ложный сигнал, — после паузы отозвался старший чугайстер. — По словам источника, у них тут убили инквизитора…

Мартин поперхнулся:

— А что, инквизиторы… могут быть навью?!

— Все могут, — коротко вздохнул его собеседник. — Все равно, кем был при жизни. Навь не выбирает.

— Я живой, — сказал Мартин, борясь с внезапной нерациональной паникой.

— Это заметно, не надо оправдываться, — чугайстер ухмыльнулся. — Три часа дороги в один конец, загубленное время… ну, хоть по местным селам проедемся. Поглядим.

Он приятельски махнул рукой, все трое тут же уселись в микроавтобус и укатили — разлетался мокрый снег под шипованными зимними покрышками. Мартин смотрел вслед, пока желтый микроавтобус не скрылся за поворотом.

С того момента, когда он вынырнул из темноты прошлой ночью, открыл глаза, увидел над собой фарфоровое, вдохновенное, отрешенное лицо Эгле… Он, пожалуй, не осознавал свою отмененную смерть так остро, как сейчас. Постоянно надо было что-то делать, действовать, принимать решения, ошибаться… исправлять ошибки, ошибаться снова…

Улица была пустынна, но из-за каждого опущенного ставня, из-за каждого глухого забора на него глядели, и взгляды не были добрыми. Мартин двинулся по направлению к центру поселка, удаляясь от места своей гибели, шагая чуть быстрее, чем требовалось, и на ходу вытащил телефон.

Клавдий дождался, пока Ивга сердечно распрощается с гостьей, и молча открыл перед Эгле дверцу своей машины.

— Я уже вызвала такси, — Эгле чуть попятилась.

— Отменяй заказ.

— Но…

Он слегка поднял брови.

Эгле молча повиновалась, чувствуя, как улетучивается радостное предвкушение свободной поездки по городу. Спорить с ним — слишком трудоемкая практика, чтобы прибегать к ней по пустякам.

Оказавшись в машине, она принялась дышать глубоко и ровно, помогая своей защите адаптироваться к его присутствию. К счастью, Клавдий был совершенно нейтрален этим утром — на удивление спокоен. Возможно, он специально прилагал к этому усилия.

Ивга, стоящая на пороге, помахала рукой. Клавдий помахал в ответ, подмигнул Эгле и тронул машину:

— Тобой интересуется множество людей. И они знают, где ты и куда направляешься. Я, конечно, сейчас принуждаю и контролирую, хотя обещал этого не делать…

Ворота коттеджного поселка, всегда на памяти Эгле стоящие нараспашку, теперь были закрыты, в будке сидел охранник. При виде машины Клавдия неопределенно развел руками.

— Надень капюшон, — сказал Клавдий. — Прикрой лицо.

Ворота разъехались, и Эгле увидела людей по ту сторону — не меньше двадцати человек, с камерами, с профессиональной съемочной техникой. Секунда — они заступили дорогу, щелкая вспышками, Эгле мельком вспомнилось селение Тышка в горах, хмурые люди, окружившие машину, источающие ярость и страх.

Эти не боялись и не злились. Ими двигало любопытство, бесцеремонное, наглое, уверенное в собственной безнаказанности. Прикрывая лицо, Эгле смотрела на них сквозь пальцы, щурясь от вспышек, чувствуя себя беспомощной и отчего-то униженной и растерянной, как почти никогда в жизни…

Машина Клавдия рванулась, завизжав покрышками, как на гоночном треке. Люди едва успели отскочить, кто-то шлепнулся на обочине. Лес по сторонам дороги размазался. Эгле зажмурилась; когда она снова открыла глаза, машина ровно шла по пригородной трассе.

— Жесть, — пробормотала Эгле. — Я думала, вы точно кого-то собьете.

— Я ни голубя в жизни ни разу не задавил, — отозвался он невозмутимо. — Жаль, что журналисты не ведьмы, я бы с ними поговорил по-другому…

Эгле поежилась.

— Кураторы будут искать с тобой встреч, — сказал Клавдий. — Не верь ни единому слову.

— Кураторы?!

— Да, ты им интересна. Они еще не придумали, как тебя использовать, но фантазия у них богатая. Не бойся, твоих гражданских прав никто не отменит… если ты сама не нарвешься. Помнишь, о чем мы говорили?

Эгле кивнула.

Миновав зеленый пригород, машина въехала в центр. Улицы Вижны выглядели так, будто ничего и не случилось; глядя на мирные старинные фасады, на скверы с прудами и торговые пассажи в глубине узких улочек, Эгле поняла, что очень любит этот город.

— Очень люблю Вижну, — сказал Клавдий, будто отвечая на ее мысли.

— Я бы хотела сюда вернуться, — пробормотала Эгле.

— Что значит «хотела бы»? Непременно вернешься. Ты свободный человек.

Эгле неопределенно улыбнулась.

Вчера, поднявшись в комнату после разговора с Клавдием, она увидела сообщение от Мартина в своем телефоне: «Ты спишь?» Близилось утро. Эгле написала Мартину ответ, не зная, когда он его прочитает: «Ты был прав, но все равно хорошо, что мы с ним поговорили».

Она хотела бы написать, что Клавдий вовсе не выглядит сломленным или опустошенным, что отставка не стала для него трагедией, что это не истерическое решение и не демонстративное, и по крайней мере эту часть вины Мартин может с себя снять. Но она не знала, как сформулировать, как упаковать эти слова в формат телефонного сообщения, поэтому решила отложить объяснение до встречи. Мартин моментально ответил, поблагодарил Эгле и тут же перешел к совсем другим, организационным делам, и Эгле не могла понять, насколько глубоко его разочарование. А в том, что Мартин разочарован, Эгле не сомневалась.

Машина свернула на развилке к аэропорту.

— Он справится, — сказал Клавдий.

— Я не люблю, когда вы так делаете. — Эгле отвернулась. — Ни вы, ни Мартин.

— Извини. — В его голосе вовсе не чувствовалось раскаяния. — Кто же виноват, что у тебя все написано на лице… Впредь я воздержусь от комментариев, не злись.

Трасса шла теперь вдоль летного поля, прямо над дорогой проплыл на посадку толстый синий самолет, похожий на дельфина.

— Я подвезу тебя к залу официальных делегаций, — сказал Клавдий.

— Но…

— И ты поступишь ровно так, как вы договорились с Мартином, а я не буду ни принуждать, ни контролировать, просто подожду.

Машина, миновав охраняемый въезд, остановилась у отдельного входа в здание аэропорта, в этот момент у Эгле зазвонил телефон.

— Ты где? — отрывисто спросил Мартин.

— В аэропорту.

Эгле покосилась на Клавдия. Она не врала сейчас — сквозь сетчатый забор было видно летное поле, и очередной самолет как раз коснулся полосы, выпустив из-под шасси аккуратную ленточку дыма.

— Ты уже связалась с Томасом?

Мартин был в рабочем ритме восприятия, он говорил чуть быстрее, чем обычно, почти без выражения и совсем без пауз.

— Н-нет. — Эгле почувствовала себя слишком медленной, заторможенной. — А… я точно не могу лететь рейсовым?

Клавдий, сидя рядом, поморщился с выражением крайнего скепсиса.

— Нет, — сказал Мартин в трубке, — я ввел дополнительный контроль на рейсовых в Ридне, именно потому, что ты показала дыры в системе безопасности. Патрули будут проверять каждый борт с явь-знаками.

— Круто, — сказала она упавшим голосом.

— Поэтому делай, как мы договорились, — сказал Мартин тоном ниже. — Пожалуйста. Давай.

Никогда прежде Эгле не вылетала из зала официальных делегаций. Здесь было почти пусто, никто не обращал на нее внимания, пахло дорогими духами, мягко горели огни в пустых кафе и открытых магазинах. Сквозь стеклянную стену Эгле могла видеть машину Клавдия — та по-прежнему стояла у входа.

Эгле вздохнула. Набрала номер, вбитый накануне в память телефона.

— Здравствуйте, госпожа Север, — ответил мужской голос почти без паузы. — Где вы сейчас?

Эгле нервно огляделась:

— Зал официальных делегаций. У входа. Справа.

— Оставайтесь там, пожалуйста, мы сейчас подойдем.

«Мы»?!

Она нервно обернулась. Машина Клавдия стояла, очень близко, и водительское стекло было опущено. Эгле вдруг почувствовала прилив благодарности — за то, что он не выходит из машины, но и не уезжает.

Они вошли в пустой зал — размеренным быстрым шагом, один лет сорока, поджарый и рано седеющий, другой постарше, флегматичный, грузный. Поджарый почуял ее первым и приветственно поднял руку; Эгле вдруг поняла, что инквизиторы нервничают ничуть не меньше, чем она, а может быть, больше.

Двое остановились, соблюдая дистанцию. Грузный сопел, как после пробежки. Поджарый рассматривал Эгле, кажется, с сомнением:

— Я Томас… А это Хоста из транспортной Инквизиции Вижны. У вас есть багаж?

Эгле помотала головой. Ее рюкзак с немногими вещами остался где-то в пригороде Ридны.

— Следуйте за нами, пожалуйста.

Уходя, она еще раз обернулась на Клавдия. Он махнул ей из окна машины, она помахала в ответ и окончательно успокоилась.

Шагая по переходам аэропорта в компании двух инквизиторов, она чувствовала странную умиротворенность. Как будто все идет как задумано. Наконец-то все идет как надо. Этим двоим страшнее, чем ей. Они никогда не сопровождали вот так, не сковывая и не оглушая, флаг-ведьму с колодцем за семьдесят. Ничего, пусть привыкают, Мартин прав. Нам с этими людьми еще работать.

Клавдий смотрел, как они уходят. Отдал должное Мартину — тот отлично ладит с людьми. Договорился с Соней, забрал своих из Одницы, так легко увел с курорта в стылую сырость, враждебную провинцию, грамотно устроил путешествие для Эгле… Он лидер. Эгле в безопасности.

Клавдий вдруг подумал, что видит ее в последний раз. Откуда такая мысль? Не интуиция, нет. Невроз. Слишком многое происходит в последний раз… а для кого-то в первый. Девочка уходит навстречу своей судьбе, и пусть все у нее будет хорошо… у них. А Клавдий применит всю силу воли, чтобы никогда, никак, ничем не вмешиваться в их жизнь. Не чуять на расстоянии. Все сказано, нечего добавить, все сделано, закрывается дверь…

Он мельком глянул на часы и понял, что сидит, глядя в пустоту, сорок третью минуту и что сотрудник аэропортовой охраны топчется поодаль, не решаясь прервать его мнимую задумчивость.

На улице перед участком топталась группа местных жителей, в основном мужчины, многие с ружьями, будто собрались на охоту. Три полицейских машины, синие с белым, загораживали въезд во двор. Верзила офицер прохаживался взад-вперед, демонстративно поглаживая кобуру на боку.

Мартина заметили издалека. Сверлили глазами. Мало-помалу окружили, он сперва шагал в плотном коридоре, а потом был вынужден остановиться.

— Ты живой, значит, — сказала грузная женщина, одна из немногих в толпе. — А Васила увезли в морг…

— Что, инквизитор? — Бородатый мужчина поправил ремешок двустволки на плече. — Ведьма тебя спасла? А Васила убила? И за кого же тогда Инквизиция — за ведьм?!

Мартин перешел в оперативный режим — ему так было удобнее. Местные не были ведьмами, но напряжение в воздухе ощутили и чуть попятились.

— Вы тоже кидали камни в Эрину Горич, двадцати трех лет, кассиршу на автозаправке? — Он посмотрел бородачу в глаза.

Тот отступил:

— Меня вообще там не было!

— То есть вы ее не защитили, — сказал Мартин. — Вы, мужчина с большим ружьем, допустили, чтобы девушку, которая никому не сделала зла, забили насмерть?

Бородач на миг растерялся, а потом разразился руганью, такой злобной и изобретательной, что Мартину сделалось неловко перед женщиной. Та, впрочем, сама была мастером подобных конструкций, что тут же и продемонстрировала.

— Нет доказательств, что это они бросали камни! — выругавшись, женщина махнула рукой в сторону полицейского участка.

— У вас есть дочери младше двенадцати лет? — обернулся к ней Мартин. — Тринадцати? Если завтра кто-то из них скажет: «Мама, я ведьма»?

— Типун тебе на язык! — Женщина страшно побледнела.

— Каждый год, — сказал Мартин, — десятки и сотни девочек понимают о себе кое-что страшное. Им кажется, что это страшное… потому что вы их потом убиваете!

Он не повышал голоса, но они отпрянули, импульсивно отступили на несколько метров. Мартин зашагал к участку, местные опомнились, догнали его и снова окружили.

— Парень, мы ведь все знаем, кто ты, — негромко сказал видавший виды мужчина со сломанным носом. — И за что на самом деле ты хочешь их посадить.

— Я в первую очередь куратор провинции Ридна, — бесстрастно отозвался Мартин, — и я вам говорю: здесь не будет «Новой Инквизиции». Никогда. Я сказал бы «через мой труп», но выйдет неудачная метафора, вам не кажется?

В полном молчании они смотрели, как он поднимается на крыльцо и входит в полицейский участок.

В комнатке для задержанных за хлипкой решеткой сидели на канцелярских стульях четверо — участники «Новой Инквизиции», одного Мартин узнал по описанию — лысый, обильно потеющий человек, бывший одноклассник его матери. Еще три фигуранта успели сбежать, но их задержание было делом времени.

— Ничего не докажете, — сказал лысый Мартину через решетку. — Нет у вас доказательств!

— Правда?

Мартин показал разбитую видеокамеру в прозрачном пакете и оценил, как вытянулись их лица.

— Кто первым напишет явку с повинной, — сказал Мартин, — получит условный срок.

Лысый захлопал глазами. Мартин вернулся в полицейский офис, оставив этих четверых выяснять отношения, потеть и ждать друг от друга предательства.

Полицейское начальство занималось тем, что орало на подчиненного — по очереди. Констебль Лис пережил за двое суток страх, отчаяние, внезапную славу и полную катастрофу. Теперь он сидел понурившись, готовый ко всему; участок был прокурен, деревянный пол затоптан, уборщик, если он и полагался здесь по штату, не показывал носа.

— Господа, — сказал Мартин, дождавшись паузы в начальственном оре. — Мне нужна машина с экипажем, прямо сейчас.

Еще двое суток назад никто в полицейском управлении Ридны не воспринимал его всерьез — с легкой руки комиссара. Теперь на него могли яростно зыркать, молча ругаться за спиной, но отказать — не решались.

Эгле первый раз в жизни летела на служебном инквизиторском самолете. Маленький салон отделялся шторкой от клетки, в которой предполагалось транспортировать опасных ведьм. Над клеткой помещался пресс-знак — дезактивированный. Эгле никто никогда не учил различать инквизиторские знаки, но этой науки, как оказалось, не требовалось.

— Вам некомфортно? — Томас поймал ее взгляд.

— Нормально, — сказала она небрежно и добавила про себя: «В сравнении с комнатой, полной нервных кураторов, не так плохо».

Она уселась возле иллюминатора, надеясь всю дорогу развлекать себя видами за окном. Ей трудно было отделаться от мысли, что совсем недавно это был самолет Руфуса. Элегантный бар, закрепленные на стойке бокалы, холодильник с подачей колотого льда…

— Хотите чего-нибудь выпить? — Томас поймал ее взгляд. — То есть я имею в виду — сока, воды?

— Спасибо. Воды, если можно.

Он потянулся к холодильнику, и Эгле увидела, как скованно он движется. Почти не пользуется левой рукой, будто предплечье в лубке; нет, это не травма. Это готовность защищаться в любой момент. Одно движение, стоп-знак, повисший в воздухе, и Эгле потеряет сознание… если не успеет дотянуться до него раньше. Счет пойдет на доли секунды — кто быстрее.

— Вы левша, — сказала она задумчиво.

— Пишу я правой.

Он вытащил из холодильника пластиковую бутылку с водой. Протянул Эгле. Несколько секунд они друг на друга смотрели — глаза в глаза.

— Вам не надо меня бояться, — сказала Эгле.

— Я знаю, — отозвался он спокойно. — Но рефлексы, знаете ли. До автоматизма.

Эгле прищурилась:

— Вы не похожи на инквизитора из Ридны.

— Потому что я инквизитор из Одницы.

— Это кое-что объясняет. — Эгле улыбнулась с откровенной симпатией. — Но… немногие добровольно сменят Одницу на Ридну.

— Немногие, — он кивнул. — Но мы таких знаем.

Самолет уже рулил на взлетную полосу.

Селение Листвица располагалось глубоко в горах, и на околице стоял желтый автобус службы «Чугайстер». Младший офицер за рулем полицейской машины растерянно выругался. Мартин сжал зубы.

Снег рядом с автобусом был вытоптан до самой земли — по кругу, как если бы здесь водили хоровод. Двое чугайстеров паковали в мешок на молнии бесформенное нечто, издали похожее на рулон из кожи и ткани. Третий — старший в группе — стоял напротив пегого старичка, краснолицего, в расстегнутой дубленке. Старичок истерически орал, наскакивал, чуть ли не дрался. Чугайстер лениво отмахивался, как от мухи:

— Операция осуществлена в рамках закона о нави.

— В рамках закона ты ее должен забрать! — кричал старичок. — И развоплотить на полигоне! А не танцевать тут с ней перед всеми! Дети могут увидеть!

В отдалении женщина в лыжной куртке тащила прочь двух упирающихся ребятишек.

— Здесь всё, — сказал второй чугайстер, игнорируя и старичка, и группу перепуганных зевак, не решавшихся подойти ближе. — Или не всё?

Он небрежно огляделся. Зеваки быстрым шагом направились врассыпную.

— Я буду жаловаться вашему начальству! — Старичок брызгал слюной. — Я не последний здесь человек! Я Орбин Заяц!

Мартин заставил себя выйти из машины. От запаха фиалок, до сих пор висевшего над вытоптанным кругом, его чуть не стошнило.

— Дикие люди, — сказал старший чугайстер, приятельски кивнув Мартину. — Никакой благодарности. Их же спасаешь от навок, жизни их глупые спасаешь, но нет, воротят нос, ждут, пока восставший мертвец кого-нибудь уморит до смерти…

Его коллега забросил в машину мешок на молнии:

— Давно пора заняться пиаром службы «Чугайстер». Созданием позитивного имиджа. Инквизиторы, небось, ходят по школам, рассказывают детишкам, чем опасны ведьмы, а тут — средневековье, никто ничего не знает, навы разгуливают, как у себя дома…

— У меня к вам дело, господин Заяц. — Не слушая чугайстеров, Мартин подошел к старичку, тот не был, пожалуй, так уж стар, но пегие волосы и желтые от табака усы добавляли ему лет. — Меня зовут Мартин Старж, я верховный инквизитор провинции Ридна…

— Так это ты! — Старичок вспыхнул снова, громче и яростнее. — Так это из-за тебя! Брата убили! Ведьма! Из-за тебя!

— Где ваши племянники, Михель и Лара? — тихо, но очень выразительно спросил Мартин.

— Она мне не племянница. — Заяц вдруг успокоился, как по щелчку выключателя. — Девку невестушка на стороне прижила. В нашем роду ведьм не было и не будет…

— Где она? — Мартин сдержался.

— Уехали. — Заяц плюнул на остатки снега. — В районный центр. Гонись, может, догонишь…

Мартин ушел не прощаясь, по широкой дуге обогнул желтый автобус службы «Чугайстер» и зашагал к полицейской машине.

Дорога шла серпантином, младший офицер за рулем нервничал и ругался тем громче, чем сильнее пробуксовывали колеса на подъемах.

— У вас проблемы с протекторами, — сказал Мартин.

— Это у вас проблемы, господин инквизитор! Не было договора ехать в районный центр! Мы должны вернуться в Тышку…

— После того как вы задержите парня, а я заберу девочку.

Вокруг был настоящий лес, заснеженный, умиротворенно-красивый, но и тревожный. Мартин не мог отделаться от мысли, что дорога ведет к пропасти или чему-то похуже; на гладком снегу виднелся ясно различимый след мотоцикла, иногда он выписывал петли от обочины к обочине — опасные, непонятные маневры, как если бы мотоциклист был не в себе.

Встроенная рация трещала, сипела, невнятно бормотала, мешала Мартину сосредоточиться, и он потребовал ее отключить. Полицейские обрадовались, что могут ему досадить, сослались на должностные инструкции и прибавили звук. Мартин с грустью подумал, что его отношения с полицией Ридны не скоро сделаются хотя бы нейтральными — спасибо местному комиссару, личному другу Руфуса.

Потом дорога резко повернула и обнаружился мотоцикл — посреди проезжей части, на боку, и одно колесо еще вертелось. Младший офицер выругался сквозь зубы — он, в отличие от сельчан, ругался уныло и однообразно.

— Оставайтесь в машине, — сказал Мартин.

Старший офицер покосился на него через плечо. «Раскомандовался», читалось в его взгляде. Мартин пожалел, что не приказал полицейским немедленно выйти, — тогда они, пожалуй, не сдвинулись бы с места.

Мотоцикл был совершенно цел — не авария, другое. Двигатель не успел остыть.

— Мы не дорожно-транспортная инспекция, — высокомерно сказал старший офицер. — Что дальше?

Мартин слепо огляделся. В ушах у него звучали слова женщины из селения Тышка: «В один день всю семью под нож… Всю семью…»

Не оборачиваясь, он побежал в лес — по следам. Густой ведьмин дух стелился над этой чащей, такой знакомый, такой невыносимый. Городские ботинки Мартина тут же наполнились водой. Под снегом прятались камни, обломки веток, пни; Мартин бежал, стараясь думать только о том, как не подвернуть здесь ногу.

Все повторялось опять. Он уже так бегал. И не один раз. И опаздывал. И всякий раз находил место инициации, тела жертв, полустертые ведьмины знаки…

— …Пусти! Козел! Придурок, пусти, быстро!

Звук пощечины. Успел?! Мальчишка бьет ее… Он и станет первой жертвой. Вопрос нескольких секунд.

Визг — яростный, злобный:

— Сволочь! Пусти меня! Да пошел ты!

Мартин вылетел на край поляны; ракушка на камне была тут как тут, от нее смердело нечеловеческой дремучей силой. В двух шагах от каменного лабиринта, спиной к ракушке, стоял Михель Заяц с расцарапанным лицом, а на него наскакивала, как бешеный звереныш, девочка с растрепавшимися светлыми косами. В запале она не сразу почуяла присутствие Мартина, и тот успел увидеть, как Лара Заяц лавирует, пытаясь добраться до заветного камня, как брат заступает ей дорогу, как она налетает на него, бьет по лицу с неожиданной силой, и парень готов свалиться, эта девчонка сейчас сильнее взрослого мужчины…

— Лара, — вполголоса позвал Мартин.

Она обернулась. Ее бескровное злое лицо побледнело еще больше. Зрачки расширились, глаза из серых сделались черными.

Миг — и она бросилась к лабиринту на камне, будто надеясь прыгнуть в него, как в колодец. Брат в последнюю секунду перехватил ее, оторвал от земли, тогда она впилась зубами ему в щеку. Михель оступился и выронил сестру, девчонка поползла к ракушке на четвереньках, но Мартин был уже рядом.

— Тихо!

Применять стоп-знак к «глухой» ведьме — жестокая практика, но Мартин знал, что по-другому ее не остановит. Девчонка обмякла, глаза закатились — глубокий обморок. Даже без сознания она, кажется, всеми силами стремилась к ракушке, тянула к ней скрюченные пальцы.

Парень, капая кровью из прокушенной щеки, склонился над ней, схватил сестру за плечи, заглянул в лицо:

— Что вы с ней сделали?!

Он смотрел на Мартина, как на людоеда с огромным ножом.

— Придет в себя через пару минут, — сказал Мартин. — И все с ней будет нормально… теперь. Сойди с этой штуки и забери девочку.

Михель поднял сестру на руки. Ее голова безжизненно моталась, в волосах путались сосновые иголки. По тому, как парень держал обмякшее тело, Мартин понял, что брат, оказывается, не безразличен и не жесток к девчонке. Совсем наоборот.

Из-за деревьев появились полицейские — раскрасневшиеся, напуганные и злые:

— Что происходит?!

— Оперативные мероприятия. — Мартин вытащил из кармана черный маркер. — Идите в машину, когда ребенок придет в себя — дайте ей напиться… И ни в коем случае не выпускайте, если она попробует убежать.

— Она не попробует убежать. — Парень говорил, как сомнамбула, не сознавая, что его слова противоречат наблюдаемой реальности. На подбородке у него висела капля крови, на щеке ясно выделялись следы зубов и несколько свежих глубоких царапин.

Полицейский офицер присвистнул:

— Ни хрена себе! Вот это ведьма!

— Рот закройте, — сказал Мартин.

— Что?!

Не отвечая, Мартин нанес знак на центр каменной площадки. Камень затрещал. Растеклись трещины, будто паучьи ноги, известняк задергался, как от боли. Офицер, уже разинувший рот для ругательства, замер, с ужасом глядя на ракушку: под действием знака та крошилась и распадалась, и корчилась, будто живое существо.

Мартин повторил знак, превращая плиту в груду развалин. Встретился взглядом с Михелем:

— Знаешь, что это было?

— Что-то плохое, — сказал парень еле слышно. — Что-то для ведьм…

— Пошли отсюда. — Мартин зашагал прочь, не обращая на полицейских внимания.

Парень побрел за ним, осторожно ступая, поддерживая голову сестры, привычным движением — он носил ее, конечно же, на руках, пока она была маленькая.

Полицейские двинулись следом. На этот раз они были непривычно тихими, не ругались и даже не сопели.

— Что с ней будет? — спросил парень, не глядя на Мартина.

— Ты удержал ее от большой беды: она могла пройти инициацию на этой ракушке. Стать действующей ведьмой.

Парень заметно вздрогнул.

— …Но этого не случилось. — Мартин возвращался к машине по собственным следам. — Теперь я возьму ее на учет и присмотрю, чтобы она не инициировалась.

— И домой она не вернется? — глухо спросил парень.

— Чтобы ее опять посадили в погреб?

— Это не я, — пробормотал парень, осторожно прижимая к себе сестру. — И… а что ей, в погребе плохо? Лучше пусть… обряды свои проходит?! Вы же видели, как она туда ломилась! Чуть не убила меня! Они же бешеные становятся… Тихие, тихие, а потом лес горит… или человеку пулю в живот… Ну почему, она же такая добрая девчонка была! Золотая! А потом с ней сделалось вот это… за что, почему она?! Злая стала, говорила мне сто раз: вот дождетесь, убегу, стану настоящей ведьмой, вернусь, всем отомщу…

— «Глухие» ведьмы не злые. Они просто люди.

— Не «просто»! — В голосе парня звучала железная убежденность. — Они… на нас глядят, как на скот! Как на еду!

Мартин посмотрел в отрешенное, бледное лицо девочки. Да, чем больше он узнавал о провинции Ридна, тем сильнее тосковал по теплой, предсказуемой и понятной Однице. Позади топали полицейские — удаляясь от разрушенной ракушки, они шагали все увереннее и уже начинали потихоньку сопеть.

— Меня теперь в тюрьму? — еле шевеля губами, спросил парень.

— Разумеется, — отозвался Мартин. — Ты же не думаешь, что можно таскать дрова к костру моей матери и отделаться легким испугом?

Парень споткнулся и чуть не упал вместе со своей ношей:

— А это была…

Больше он не сказал ни слова — до самого полицейского участка.

— Все, что от вас требуется, — соблюдать инструкции слово в слово, вот прямо как там написано.

Клавдий удержался, чтобы не прикурить третью сигарету сразу вслед за второй. С сожалением погасил окурок. Посмотрел на заместителя — тот стоял у кресла, перед экраном компьютера, и на лице у него был плохо скрываемый ужас. Рядом с креслом помещался складной стул — Клавдий не мог допытаться у сотрудников, отчего хоть стул-то нормальный не могли принести. Что это, символ? Наглядный знак, что исполняющий обязанности не претендует на кресло? Ни один из четырех его заместителей не был настолько амбициозен. Исполнительные, инициативные, умные, очень ответственные — Клавдий их сам отбирал и воспитывал. Но посидеть в этом кресле ни один, даже в шутку, в пустой комнате, даже в отсутствие Клавдия, не решился бы.

Хуже всего сейчас приходилось пресс-секретарям — те отбивали атаки журналистов, объясняя публике, что кризис преодолен, Инквизиция стабильна, как никогда, новых инициаций не происходит и на смену Великому Инквизитору, за тридцать пять лет преобразившему лицо Вижны и мира, придет новый профессионал, верный долгу. Кураторы разъехались по своим округам — через несколько дней Совет опять соберется и будет заседать, пока высокое кресло снова не будет занято. Обычная процедура; что такое для Инквизиции тридцать пять лет — ее история исчисляется веками…

Клавдию казалось, что он что-то забыл. Не учел. Вроде как уронил ключ от сейфа и знает, что хватится, и знает, что не сможет вернуться. Сложное, не очень приятное чувство. Да справятся они без меня, разумеется, прекрасно справятся, сказал он себе в сердцах, я нервничаю, это пройдет.

— Вы не должны ничего решать, — повторил он третий раз. — Решать будет тот, кто придет на мое место, ваше дело — просто выполнять предписания. Выпейте сердечные капли в крайнем случае.

— А если новая атака ведьм? — тихо спросил заместитель.

— Тогда оперативные мероприятия. Я подробно описал какие.

— А если… массовые инициации?!

— Мы теряем время, — сказал Клавдий устало. — Если случится что-то действительно сложное — ну, позвоните мне. Я же еще не умер.

Заместитель улыбнулся с огромным облегчением:

— Спасибо, патрон. Не то чтобы я не справлюсь…

Клавдий вздохнул. Нет, он знал, что не получится моментально обрубить все нити, за много лет привязавшие его к колоссальной машине Инквизиции. Но теперь он чувствовал себя деревом, решившим сойти с места и обнаружившим, что корней в сто раз больше, чем веток. Высокое кресло приросло к седалищу. Информационные каналы, которые он выстраивал десятилетиями, не желали иссякнуть в одночасье.

Клавдий уже знал, что Соня предложила Мартину занять место Великого Инквизитора и Мартин отказался в резкой форме. Но Соня-то какова… впрочем, она права по-своему.

Еще вчера Клавдий ничего не чувствовал, думая о преемнике. Сегодня эта мысль доставляет все больше беспокойства. Кто справится лучше? Разумеется, Мартин. Невыносимо думать об этом. Ревность — и что-то еще. Страх за него? Нежелание сыну такой судьбы? Нет, кто угодно — Елизар, Виктор, Элеонора… Только не Оскар, конечно, тот сам себя закопал…

Он оборвал себя: хватит. Тридцать пять лет он плел эту паутину, а напоследок переплюнул сам себя, надо уметь уходить. Уметь заканчивать. Мартин слишком молод для такой должности, но люди на площади перед Дворцом, чьи жизни он вытащил из-под танковых гусениц, не считают его сопляком… Ивга сойдет с ума, когда узнает… она только что отпраздновала отставку Клавдия… Опять, да что же такое, сказал он сам себе. Мысли по кругу. Хватит.

Заместитель со страхом уставился на монитор на столе:

— Донесение… патрон.

— Реагируйте. — Клавдий демонстративно сложил руки на груди.

— …Из Ридны, — заместитель побледнел.

Клавдий в несколько широких шагов пересек кабинет, привычно опустился в кресло и развернул к себе монитор.

— Мы с тобой полетим в Ридну, в город, — сказал Мартин девочке. — Ты когда-нибудь летала на вертолете?

Она молчала, не поднимая глаз, не отвечая на вопросы, съежившись, будто пытаясь согреться.

— Тебя никто больше не запрет в погребе, — терпеливо продолжал Мартин. — Все будет хорошо. Теперь идем.

Приходилось держать ее за руку, ей это было неприятно. Он не хотел причинять ей боли, но не сомневался, что она попробует сбежать. Так и случилось.

Не доходя двух десятков шагов до инквизиторского вертолета, который даже Мартину казался красивой игрушкой и отличным аттракционом, она дернулась и попыталась вырваться. Далеко не ушла, потому что Мартин был начеку.

— Так ты с братом сделала, да? Спрыгнула с мотоцикла и побежала, такой же фокус, правда?

Она рвалась как бешеная, два раза попыталась его укусить. А ведь у меня в практике такого еще не было, подумал Мартин. «Глухая» ведьма, которая сознательно и страстно хочет пройти инициацию. Даже с несчастной Майей было проще работать, правда, все равно ее история очень грустно закончилась…

— Лара, я ведь могу по-плохому. Ты хочешь по-плохому?

Вертолетчик чуть изменился в лице: на его глазах взрослый мужчина профессионально заламывал руки шестнадцатилетней девочке. Никогда на этом вертолете не перевозили ведьм, только инквизиторское начальство. Ведьмам — много чести…

— У нее истерика, — сказал Мартин вертолетчику. — Невпроворот событий. В том числе трагических.

Вертолетчик молча надвинул шлем и отвернулся к приборам.

Клавдий с неудовольствием посмотрел на заместителя: у того было такое лицо, будто из Ридны прилетела очередная катастрофа, а это всего лишь отчет о проделанной работе… Идеально проделанной, надо сказать. С «Новой Инквизицией» в селении Тышка покончено, инициация предотвращена, ведьма профилактически задержана.

И в каждой строчке канцелярского документа сквозило: «Я достаточно хорош?»

Я фантазирую, подумал Клавдий. Мартин не заботился о произведенном впечатлении, он честно работает. И всегда отлично справлялся… Разумеется, кроме того случая в Тышке, когда он подставился под выстрел и подставил Эгле. Но неужели можно требовать, чтобы Мартин никогда, никогда в жизни не совершал ошибок?!

Автоматически, не успев себя остановить, он просмотрел другие новости, присланные из канцелярии. Два выявленных насос-знака — без жертв. Ложный донос — соседи проявили бдительность, ошиблись, были оштрафованы. Установлена личность особо опасной ведьмы, совершившей нападение на площади перед Дворцом Инквизиции. Установлена личность…

Клавдий несколько секунд тупо смотрел на монитор. Он забыл, что заместитель рядом. Он забыл, что вообще не должен сидеть в этом кресле.

Рука привычно потянулась к служебному телефону. Дежурный тюремного блока ни капли не удивился, услышав его голос, а даже, кажется, обрадовался:

— Да погибнет скверна, патрон!

Клавдий не стал поправлять его.

— По поводу танкистки, — сказал без предисловий. — Дата инициации — хотя бы приблизительно?

— Не приблизительно, патрон. — В голосе дежурного поубавилось воодушевления. — По документам… хроники задержаний… это «ведьмина ночь». Вы помните, массовая инициация в спецприемнике…

— Спасибо, — сказал Клавдий.

— Казнить нельзя, — быстро заговорил дежурный, — потому что мораторий, каковы будут дальнейшие распоряжения?

— Вопрос моему преемнику, — сказал Клавдий и повесил трубку.

Секретарь стоял рядом, по-птичьи склонив к плечу голову, будто чего-то напряженно ждал.

Клавдий вытащил свой телефон. Открыл список ведьм, инициированных и убитых в Вижне в течение одной ночи. Записал еще одно имя под номером шестьдесят: Дафна Регис.

Шестнадцать лет назад ее задержал патруль на вокзале, несовершеннолетнюю незарегистрированную ведьму, сбежавшую из-под учета. В спецприемнике она назвалась чужим именем. Личность установили по фотографии. Клавдий никогда бы не стал заниматься ее делом, если бы не Хелена Торка, в те годы все еще директриса оперного театра и патронесса хореографического училища. Госпожа Торка была ведьмой, подопечной лично Клавдия, и трепетно относилась к судьбам своих воспитанниц.

Когда четырнадцатилетнюю Дафну привели к нему в кабинет, девчонка едва не грохнулась в обморок прямо на пороге. Хелена Торка чуть ли не рыдала, умоляя быть помягче с ее ученицей, — Клавдию пришлось решительно удалить директрису за дверь. И он сказал девчонке — ни о чем еще не зная, повинуясь интуиции, — совсем не то, что она ожидала услышать. Он сказал: «Ты очень храбрая. Знаешь, почему? Потому что тогда на вокзале, когда к тебе подошла незнакомая женщина и позвала пройти твой путь, ты отказалась».

Через пять минут он знал все: Дафне предлагали пройти инициацию не один раз, а трижды за последний месяц. «Почему ты сказала этим ведьмам “нет”»? — «Потому что для меня это хуже смерти».

Она была из тех, чья вероятность пройти обряд меньше процента. «Ты не просто храбрая, — сказал он тогда, — ты еще и умная. Никто не посадит тебя обратно в спецприемник, танцуй себе на большой сцене».

А еще через минуту, расспрашивая ее о семье, он почуял беду и мысленно проклял и Хелену Торку, и всех педагогов хореографического училища, слепых, как кроты, не заметивших очевидного: девочка не боялась становиться на учет. Она боялась совсем другого. «Почему ты не рассказала матери?!» — «Мама бы решила, что я сама во всем виновата, я ведь… я… ведьма».

Это было шестнадцать лет назад или уже семнадцать? Ее отчим до сих пор за решеткой, если жив еще, Клавдий тогда использовал все свои связи, чтобы мерзавец получил максимальный срок. Тот ведь не просто насиловал падчерицу — еще и возлагал на нее вину, заливал в уши отвратительную идею, которая через много лет породила «Новую Инквизицию»: «Ты зло, ты грязь…»

И, казалось бы, девчонку спасли. Вытащили из мясорубки. Клавдий навязал ей психотерапию — через ее бешеное сопротивление, но ядовитую дрянь из ее головы удалось кое-как вымыть и травму худо-бедно залечить. Балет она бросила, но это естественно, учитывая их конкуренцию и отсев; была замужем, кажется, счастливо, вела бизнес, кажется, книжный. «Ты очень храбрая, знаешь почему?» Она жила с убеждением, что инициация хуже смерти, — но в «ведьмину ночь», когда обряды проводились массово, ее подхватило потоком чужих эмоций, утащило в черную воронку — и с ней еще пятьдесят девять человек…

Он обнаружил себя на подземном этаже, у входа в тюремный подвал, и охранник уже любезно отпирал перед ним двери. Клавдий отступил, махнул рукой, показывая, что уходит; о чем говорить с действующей ведьмой?! Она его не вспомнит, он для нее — палач, причиняющий боль одним присутствием. Зачем он спустился в подвал, он что, сомнамбула?!

Дворец Инквизиции не желал его отпускать. Будто Клавдий врос в эти стены; нет, сказал он себе, возвращаясь наверх пешком, по сумрачной пустынной лестнице. Решение принято, они справятся без меня…

А справятся ли? То, что казалось ему единственно правильным, мудрым, достойным, — не бегство ли с поля боя?!

Он остановился на лестничной площадке и закурил прямо под знаком «Курить запрещено».

Спецприемник города Ридна снаружи выглядел как тюрьма. Вместо колючей проволоки бетонный забор был увит инквизиторскими знаками. Лучше бы проволока в сто рядов, подумала Эгле, борясь с желанием укутаться мороком и сбежать.

— Инициированная ведьма?! — Дежурный за стойкой подскочил, будто его ударили током. — Но мы принимаем только «глухих»! Я не могу ее оформлять!

— Меня не надо оформлять, — сказала Эгле, борясь с паникой. — Я Эгле Север, вот мои документы…

Если бы рядом не было Томаса, дежурный сейчас попытался бы ее оглушить. А она инстинктивно ударила бы в ответ; до чего же тонок этот лед. А ведь обещала Клавдию быть осторожной.

Томас навязал ей свою компанию довольно-таки бесцеремонно, но она почти сразу поняла, что инквизитор из Одницы прав. Инициированная ведьма, в одиночку гуляя по таким местам, моментально угодила бы в подвал, а то и куда похуже. Эгле все чаще ловила себя на приступах недостойного страха. До чего же этот мир враждебен к ведьмам…

Они приехали сюда прямо из аэропорта. Едва прибыв в Ридну, Эгле позвонила Мартину, узнала, как прошла поездка в селение Тышка, по голосу прочитала его подавленность и даже растерянность — Лара Заяц, шестнадцатилетняя девочка, задала Мартину задачу, к которой он понятия не имел, как подступиться.

— Я помогу тебе, — сказала Эгле, повинуясь порыву.

И совершенно не подумала, что визит в спецприемник города Ридна окажется для нее таким испытанием.

Девочка покачивалась на стуле, на столешнице перед ней помещалась бутылка воды — нетронутая — и стакан. В последний раз, когда они с Эгле виделись, Лара Заяц сидела в погребе, под голой лампочкой, на продавленной кровати, и беззвучно плакала. Теперь она потеряла отца, по совместительству тюремщика, и была насильно изъята из злобной, опасной, но все-таки семьи.

— Привет, — сказала Эгле. — Ты меня помнишь?

Девчонка посмотрела исподлобья — очень тяжелый взгляд. И очень несчастный.

— Я ведьма, — Эгле улыбнулась. — Как и ты. Я понимаю, ты ужасно себя чувствуешь. Прими мои соболезнования… насчет твоего отца. Мне очень жаль.

— Врешь, — сказала девчонка, у нее был хрипловатый, сорванный голос. — Тебе не жаль. И мне. И никому не жаль. Его надо было пристрелить гораздо раньше.

— Что ты говоришь? — Эгле сделалось неуютно. — Не надо так, он же твой…

— Да что ты раскудахталась? — Девчонка вскинула острый подбородок. — Ты говоришь, потому что так положено, да? Тебе от меня чего-то нужно?

— Я хочу тебе помочь, — сказала Эгле терпеливо. — Хочу объяснить, почему не надо проходить инициацию и как можно отлично жить без нее.

— Какое же ты трепло, — с горьким презрением проговорила девчонка. — Сама ведь прошла, а мне заливаешь, будто бы не надо.

— Откуда ты знаешь, что я прошла инициацию?!

— Они говорили. — Девчонка на секунду сжала зубы. — Они. Констебль… люди… Когда ты вернула моему папашке его же пулю. В живот.

— Я не нарочно, — сказала Эгле после паузы. — Я не хотела, и…

— А я хочу нарочно, — девчонка посмотрела с вызовом. — Я хочу так, как они заслужили, — все! И мои одноклассники. И учителя. И соседи. Все. Они еще получат.

— Но тебя же отсюда не выпустят, — сказала Эгле безнадежно. — Никто не допустит, чтобы ты прошла обряд. Ты человек, и должна быть человеком…

— Кому должна?!

Сделалось тихо. Эгле открыла бутылку с водой, плеснула в стакан, предложила девчонке. Та помотала головой; ее волосы были заплетены в косы позавчера или раньше, пряди выбились и торчали во все стороны, как сухая трава.

Эгле отхлебнула от стакана. Мартин был прав: дела здесь неважные.

— А почему они тебя не запирают? — с подозрением спросила девчонка. — Или все-таки запирают? И тебя отсюда увезут в тюрьму?

— Нет. — Эгле перевела дыхание. — Я свободная ведьма, у меня есть гражданские права, я никого не убью. Наоборот, я могу исцелять…

— Врешь, — сказала девчонка.

— Честное слово, — Эгле вздохнула. — Я… таких ведьм раньше не было. Я первая.

Девчонка долго смотрела на нее, понемногу меняясь в лице, все сосредоточеннее сдвигая брови:

— А я могу быть второй?

— Не понимаю, — сказала Эгле, хотя все прекрасно в первую же секунду поняла.

— Ты можешь устроить для меня… обряд? — Девчонка мигнула. — Инициацию?

Ее лицо, только что тяжелое, волчье, мгновенно просветлело, сделалось детским, в глазах появилась надежда:

— Пожалуйста. Я прошу. Я хочу стать такой, как ты.

— Нет, — сказала Эгле, как могла спокойно. — Это очень плохая идея.

— Тебе жалко? — Глаза девчонки в один миг увлажнились. — Ты хочешь… быть одна… на свете свободной ведьмой? Ты просто не хочешь никому передавать… свой дар… да?!

Эгле чувствовала себя все неуютнее… Девчонка вдруг потянулась через стол и умоляюще взяла ее за руки:

— Спаси меня. Я все равно… пройду обряд, я слышу эту музыку в ушах, я…

— Музыку?!

Девчонка оценила ее реакцию. Подалась вперед, с надеждой заглянула в глаза:

— Там голоса поют. И… кажется, о чем-то спрашивают. Я почти расслышала, но брат меня схватил… не пустил… Они так нежно пели. Так… по-доброму. А потом пришел твой инквизитор… мне больно, когда он рядом. Мне просто очень больно.

И она улыбнулась, из затравленной злобной твари превратившись в обыкновенного несчастного ребенка.

Приватный телефон Клавдия знали, кроме близкого круга, всего несколько ведьм в городе Вижна, одна из них была продюсером документальных телепрограмм, человеком весьма влиятельным в своей области. Клавдий ответил на звонок и вежливо выслушал ее эмоциональное обращение.

— К сожалению, Ида, — отозвался, когда она выжидательно замолчала, — я все сказал, мне нечего добавить. Есть пресс-секретари, обращайтесь за свежей информацией.

— Речь не об информации, — сказала она очень тихо. — Речь о… волевом решении что-то изменить или удержать от изменений. Ваша отставка… скажется на всех. На всем. Все изменится, все уже меняется.

— Вы знаете, сколько мне лет? — Он ухмыльнулся в трубку. — Я вечный, по-вашему? Перемены неизбежны, а к лучшему или к худшему — зависит от точки зрения.

— Уже идут разговоры об увольнениях, — сказала она безнадежно. — О том, что ведьмы не должны… иметь доступ к журналистике, вообще к образованию, что все ведьмы порочны, исподволь насаждают свои пороки обществу, молодежи…

— Кликуши были всегда, их риторика никуда не девалась, решения об увольнениях принимают не они. Это вечное поле боя, вас всегда будут гнать, ваше дело — сопротивляться.

— Если завтра меня вышвырнут с работы, — тяжело проговорила его собеседница, — выселят из квартиры, запрут в спецприемнике… Как я буду сопротивляться?

— А откуда апокалиптические видения? — спросил Клавдий с подозрением. — Вы уже знаете, кто будет моим преемником? Я — нет.

— Кто бы ни был, — сказала ведьма убежденно, — он вынужден будет… отступить от ваших принципов. Все, что вы построили за эти годы, будет разрушено. Мы вернемся в темные века.

— Вы паникуете, — сказал Клавдий задумчиво. — Я не вижу оснований. Инквизиции тысячи лет, традиция незыблема, человеческая жизнь — мгновение… В нынешнем составе Совета есть прекрасные специалисты, и не живодеры при этом. Просто выждите несколько дней.

— Значит, вы не придете на круглый стол? — спросила она безнадежно.

— Нет, — сказал он со вздохом. — Я ушел из Инквизиции навсегда. И не стану топтаться в прихожей.

— Нет, мы не будем об этом говорить, — мягко повторил Мартин. — Мы имеем право друг на друга. Никаких больше ведьм.

— Но Март…

— Эгле, — сказал он твердо. — Эта проблема не решается одним разговором. Послушай, я так по тебе скучал. Возвращайся ко мне, пожалуйста.

Снаружи лил дождь. По ветровому стеклу текли потоки, смывались «дворниками», и казалось, что машина рыдает, торопливо смахивая слезы.

— Вот. — Мартин свернул на парковку под старой ресторанной вывеской. — Мне говорили, здесь очень приличная кухня. Не знаю, как ты, а я сегодня почти ничего не ел.

Они вошли в зал, где горел огонь в каминах и свисали с деревянного потолка связки сушеных трав. Посетителей было немного, девушка у стойки на входе привычно улыбнулась — и тут же изменилась в лице, впившись глазами в Мартина:

— Это вы?!

— Это не он, — невозмутимо отозвался Мартин, и девушка растерялась.

Через несколько секунд они сидели за столиком на двоих, в уютном месте у камина, и Эгле то и дело ловила взгляды, прилетавшие со всех сторон, адресованные Мартину и совершенно игнорировавшие его спутницу с сиреневыми волосами.

— Ни одного инквизитора в радиусе трех километров, — пробормотал Мартин. — Так у нас работают патрули.

— Ты сказал «никаких больше ведьм».

— Да, — он спохватился. — Для приличного места тут малолюдно в семь часов вечера.

— Это Ридна, здесь люди ужинают дома.

— А мы с тобой заведем новые порядки. — Он приветливо кивнул официантке, которая поставила перед ними свежевыпеченный хлеб и домашнее масло на фарфоровом блюде. — Будем ужинать вместе, каждый день в новом заведении… ну или в привычном, если найдем что-то по-настоящему классное, станем завсегдатаями, нас будет встречать шеф-повар… — Он подождал, пока официантка удалится. — А что ты думаешь о Томасе?

— А, — Эгле трудно было сосредоточиться. — Он… славный. Жаль, что ты выдернул хорошего человека из прекрасного климата в паршивый.

— Зато он теперь с нами, и не только он. — Мартин небрежно намазал маслом ломтик ржаного хлеба. — Я разогнал половину местной Инквизиции, — он откусил большой кусок от ломтя и, кажется, мгновенно проглотил, — и на освободившиеся места поставил своих людей. Пусть обиженные идут к Руфусу плакать и жаловаться… Так, мне надо взять себя в руки и не сожрать весь этот хлеб сразу, у нас еще меню впереди. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Мы тут сидим, — сказала Эгле, — читаем меню. А девчонка давится кашей в тюрьме, хотя ничего плохого не сделала.

— Эгле. — Он отложил недоеденный ломоть. — Мы договорились.

— Нет, — она помотала головой. — Мы не договаривались… Представь: с тех пор как Лара осознала, что она ведьма, в тринадцать лет… ее жизнь, считай, закончилась. Все вокруг сразу догадались — это же Ридна, у них чутье на… таких. В школе затравили, в училище не приняли, родной отец запер в подвале. И вот она опять под замком, и что же — что с ней будет?!

От Мартина потянуло холодом через стол. Эгле поняла, что говорит эмоционально и громко, перекрывая голосом вкрадчивую музыку в динамиках, и что за соседними столиками навострили уши.

— Почему ты не хочешь дать ей шанс?! — Эгле понизила голос. — Это ведь в твоей власти. Она слышит музыку этих ракушек, она слышит вопросы, она открыта для «чистой» инициации! Почему хотя бы не попробовать?! Вспомни, Ивга ведь тоже родилась в этой проклятой Тышке, только Ивге удалось сбежать, и она… — Эгле запнулась. — Послушай. Лара немедленно «пройдет свой путь», если ее выпустить, даже если отдать матери — мать ее не удержит. Девчонка несчастная, обозленная на всех… Ну дай мне хотя бы попробовать, а если получится и я передам свой дар, если она станет такой, как я?!

Мартин молчал с каменным лицом. Подошла официантка, нервно улыбаясь, спросила, готовы ли они сделать заказ.

— Нет, — сухо сказал Мартин. — Мы не готовы.

От звука его голоса Эгле прошиб мороз. Официантка ретировалась. Мартин молчал, и Эгле замолчала тоже, будто у нее отнялся язык.

— Видишь ли, мне потом ее придется убивать, — сказал Мартин. — Мне, а не тебе. У меня есть опыт с несчастной Майей Короб, это мой опыт, а не твой. Ты понимаешь, что ты мне сейчас предложила?!

Он говорил очень тихо. Огонь в камине начал угасать, будто в потоке углекислого газа. За столиками прекратились все разговоры.

— Я звонил сегодня в Вижну, — сказал Мартин после паузы. — Узнавал новости у начальника канцелярии. Ведьму, которая гоняла танк по площади, зовут… звали Дафна Регис, она кормила лебедей в парке… Балерина… я тебе рассказывал. Она не хотела и боялась проходить инициацию… до «ведьминой ночи». На площади я ее не узнал — она изменилась… и лицо было в крови.

— Я не знала, — прошептала Эгле. — Прости. Ты, наверное…

— Да, я «наверное», — он не дал ей договорить. — Я, наверное, не очень добрый сегодня и не стану добрее со временем. С Ларой Заяц надо работать, и я буду с ней работать, когда в спецприемнике установят элементарные изолирующие знаки. Но ее судьба — это ее судьба, девчонка останется под замком, если я сочту, что это убережет ее от инициации. Никаких экспериментов, пока я здесь верховный инквизитор, а это надолго.

Эгле смотрела в меню перед собой — и не разбирала ни строчки.

Две лекции до обеда, две после обеда. Городской лекторий, политехнический колледж — как будто ничего не случилось. Слушателей было меньше обычного, им труднее было сосредоточиться, но Ивга не делала никаких поблажек — ни им, ни себе. По дороге домой, в машине, она почти уверилась, что снова живет нормальной жизнью.

Иллюзия пропала, стоило Ивге отпереть калитку: Клавдий был дома. Никогда прежде он не бывал дома в этот час; он сидел во дворе, на скамейке-качалке, накинув куртку на плечи поверх свитера грубой вязки, и смотрел в пространство, и не слышал, как открывается калитка. Это было так дико, что Ивга споткнулась и остановилась.

Он будто спал с открытыми глазами. Не думал, не вспоминал — нет, просто располагался во времени, существовал, плывя по течению. Ивге стало страшно — как будто на месте Клавдия помещалась на скамейке гипсовая статуя.

— Клав…

Он повернул голову. Улыбнулся, глаза оживились:

— Привет, будешь ужинать? Хочешь, поедем куда-нибудь?

— Нет, — она подошла и остановилась рядом. — Ты…

— Я спокоен, доволен жизнью и ни о чем не жалею. Что еще ты хотела спросить?

Ивге иногда хотелось бы, чтобы он не читал ее вот так, будто книгу.

— Ты не выглядишь как довольный жизнью человек.

— Потому что я должен адаптироваться к смене ритма, это же естественно… Мне все время приходится тормозить себя и удерживать, я учусь спокойному созерцанию, я отказываюсь от контроля. Я бы хотел заняться спортом, или приготовить мясо на углях, или научиться ловить рыбу, или завести гусей…

— Гусей?!

— Была бы прекрасная замена Совету кураторов, — сказал он без улыбки. — Гуси бы кидались на меня и шипели, я гонял бы их хворостиной и натравливал друг на друга… Во дворе стало бы шумно и весело…

Он запнулся на секунду и продолжил почти без паузы, тем же тоном:

— Знаешь, я, пожалуй, изменю свое решение. Да-да, я все-таки поеду на круглый стол и устрою там «шумно и весело», раз уж с гусями пока не сложилось. А потом мы с тобой можем поужинать в городе. Хочешь?

— Почему мы считаем себя умнее предков? Почему-то предки избегали ведьм, удаляли их из общества, изгоняли, запирали — а мы терпим квоты на ведьм в университете?! Когда отличный абитуриент сдает на хороший балл и остается за бортом, потому что по квоте — по предписанию! — мы обязаны взять, видите ли, ведьму?!

Клавдий вошел в студию посреди эфира, и звукооператор едва успел пристегнуть ему на пиджак микрофон-петлицу. Ведущая хищно обрадовалась, появление здесь Клавдия было для нее профессиональной удачей. Ректор университета закашлялся посреди своей речи и покраснел, как томат. Скандальный политик, сидящий напротив, не мог спрятать раздражения. Публика на импровизированных трибунах оживилась. Клавдий механически отметил, что ни среди гостей, ни среди зрителей в студии нет ни одной ведьмы.

Он уселся на свободное место. Все камеры в студии уставились на него, забыв о ректоре, который все никак не мог откашляться.

— Господа, никому не надо представлять… — начала ведущая.

— Дайте же мне закончить! — выкрикнул ректор.

Клавдий зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Не потому, что хотел кого-то оскорбить, а просто скука, чуть было развеявшаяся по дороге, накрыла его заново и сделала цветной мир черно-белым.

Ректор сорвал с себя микрофон и выбежал из студии. Его демарш остался почти незамеченным. На Клавдия посыпались вопросы:

— Господин Старж, как расценивать вашу отставку, как победу или как поражение?

— Что вы почувствовали в момент танковой атаки на площади?

— Кто, по-вашему, будет новым Великим Инквизитором?

— Вы признаете, что своими действиями привели Вижну на край пропасти?!

Га-га-га, кричали гуси на зеленой лужайке, и хлопали крыльями и тщетно пытались его ущипнуть. Он отвечал, не повышая голоса, не роняя с лица снисходительной улыбки, почти не думая и уж точно ничего не чувствуя. Га-га-га…

Ивга знала его, оказывается, лучше, чем он сам себя знал. Когда она спросила: «Как ты будешь теперь жить», он был слишком опустошен, чтобы понять смысл вопроса.

Во Дворце Инквизиции Ридны плотным облаком стоял сигаретный дым, за окнами светало — начинался еще один хмурый, холодный день. В кабинете куратора, в своем кресле, сидел Руфус — по-хозяйски развалясь, спокойный и благостный:

— Первым своим приказом я разрываю любую связь с Вижной, отказываюсь от подчинения и провозглашаю независимую Инквизицию Ридны, а себя — ее Великим Инквизитором. Вижна обезглавлена и слаба, нам не помогут, нам попытаются связать руки, но мы не станем…

— Господа, — распахнув дверь ногой, Мартин бесцеремонно прервал его, — мне нужна группа добровольцев, дело связано с риском для жизни.

Он нашел взглядом своих людей из Одницы — те держались особняком, все были очень мрачны, Томас играл желваками. На креслах, стульях, подоконнике располагались сторонники Руфуса — среди них и те, кого Мартин отстранил несколько дней назад. Почти все курили — даже те, кто сроду не прикасался к сигаретам.

— Вылетаем немедленно, — сказал Мартин, игнорируя человека в кураторском кресле. — Кто со мной?

— Он не понимает, — сказал Руфус в пространство, неведомо к кому обращаясь. — Не осознает, что случилось… Дорогой господин Старж, ваша жена провела свой экзотический обряд, сама, без принуждения! И тварь, которую она инициировала, вырвалась на свободу! Что происходит на улицах Ридны?! Хаос, ужас, мне звонит наместник… заметьте, он звонит мне, а не вам!

…С момента, когда Мартин не нашел на мостовой тела Эгле, разбитая вдребезги реальность снова сложилась перед глазами, но непрочно и неправильно, будто криво сросшиеся кости. Он искал Эгле всю ночь, в голове у него одновременно звучали, кажется, все разговоры, которые выпали на их долю: «С-спасибо, Мартин, это был кошмар… Ты отлично держишься… Проехали, ничего не было… Моя жена… Я клянусь, что никуда не денусь и всегда буду с тобой… Ты струсил, Мартин…»

«Глухие» ведьмы города Ридна и пригородов спрятались, замерли в спальных районах, их страх вытекал наружу сквозь неплотно закрытые форточки и сбивал Мартину чутье. Действующие, сколько их было, выжидали, Мартин то и дело натыкался на обрывки морока — фальшивые витрины, несуществующие фасады, за которыми недавно кто-то прятался, а потом ушел, не желая встречаться с инквизитором, ускользая. Эгле не было среди этих ведьм. Несколько раз Мартин натыкался на ее след и загорался надеждой, но след истончался, как дым на ветру, и терялся на улицах Ридны. Если Эгле не хочет, чтобы Мартин нашел ее, он никогда, никогда ее не найдет.

Полицейские патрулировали улицы, эвакуаторы растаскивали битые на улицах машины, в приемных госпиталей маялись окровавленные пациенты. Никто, кажется, не спал. Ридна мучилась страхом и неизвестностью. Чем дольше затягивалась пауза, тем муторнее становилось на душе у Мартина.

Существо, в которое превратилась Лара Заяц, не остановится, ему нужна кровь. Где будет следующая атака? Не переставая рыскать по городу, как обезумевшая ищейка, он взялся вспоминать все, что знал о Ларе Заяц, с той самой секунды, когда впервые почуял ее — в деревенском доме, где воняло омерзением и злобой, средством от моли, пылью, отчаянием…

И остановился посреди улицы. И проклял свою тупость. И понял, конечно, где сейчас Лара и что она будет делать. И понял, где Эгле — она пытается исправить то, что натворила, но Лара не сентиментальна и жизнь другой ведьмы для нее ничего не стоит…

Тогда Мартин бросился во Дворец и прибыл как раз вовремя — чтобы услышать, как Руфус провозглашает независимую Инквизицию Ридны.

— У меня есть основания полагать, что новая ведьма направилась в селение Тышка. — Вся выдержка Мартина расходовалась сейчас на то, чтобы игнорировать Руфуса. — Это мутантная ведьма огромной силы, со сложной структурой, ее надо остановить. Кто-то пойдет со мной?!

— Никто, господин Старж, — веско произнес Руфус в тишине многолюдного кабинета. — Вы проиграли.

— Я не играл. — Мартин не выдержал и посмотрел Руфусу в глаза. — Кто ваш враг, я или ведьма? Новая мутантная ведьма с колодцем под сотню?!

Кто-то тихо присвистнул, свист прозвучал оглушительно.

— Вы не враг. — Руфус смотрел очень серьезно. — Вы изменник, это хуже врага. Кто отвечает за все будущие атаки, за неизбежные смерти? Вы. Лично.

— Хорошо, я за все это отвечу, — сказал Мартин. — Но потом. Сейчас Лару Заяц надо остановить. Не хотите со мной работать — тогда ведите опергруппу сами!

— Не надо давать мне советов. — Голос Руфуса сделался елейным. — Вы пытаетесь показным геройством искупить преступление, это понятно. Но не всякий раз следует бросаться под танки: пусть эта ведьма выплеснет начальный импульс, стабилизируется, заляжет на дно, тогда ее можно будет вычислить, обложить и без лишнего риска спокойно ликвидировать. Вы так ничему и не научились, звезда вы наша, герой телеэкрана… Господа! — он снова оглядел собравшихся. — Инквизиторам, запятнавшим себя сотрудничеством с Мартином Старжем, я предписываю покинуть Ридну в двадцать четыре часа!

По комнате пронесся короткий выдох. Сигаретный дым сгустился.

— Сейчас каждый человек на счету, — сказал Мартин. — Каждая минута обойдется очень дорого. Ну подумайте же о тех, кто сегодня умрет! А не только о собственном статусе!

— Рыцарь в белых одеждах, — проговорил Руфус, издевательски растягивая слова. И добавил совсем другим тоном: — Пошел вон, ублюдок.

Эгле почти не помнила, как выбралась из города; в ее памяти остался, будто фотоснимок с магниевой вспышкой, тот момент, когда Мартин оказался рядом на крыше. Поразительно, но от него не тянуло холодом, хотя он был в оперативном модусе и рабочем ритме восприятия. Эгле не решилась посмотреть на него — не потому, что боялась. Не могла посмотреть ему в глаза.

Она шагнула с крыши импульсивно, просто затем, чтобы не встречаться с ним взглядом. Но флаг-ведьма, живущая в ее душе, рассудила по-другому; флаг-ведьмы не убивают себя из раскаяния. Они рациональны и деятельны. И бывают настолько скоры, что не дают себе труда запоминать происходящее, — они текут в пространстве и во времени, так что огни по сторонам размазываются, а волосы, расстелившись по ветру, остаются в прошедших секундах. Только что ведьма была здесь — и вот она уже за много километров…

Второй раз Эгле пришла в себя в лесу. Горы все-таки ее дождались; обступив, как старшие подруги, они молча утешали ее, потрясенную и наконец-то свободную. Горы пели, открывая для нее тропы, поляны, сундуки с сокровищами и глухие убежища, где ведьму никто не найдет, где сам собой курится огонь в старой печке, где тепло и восхитительно одиноко, где не надо соответствовать ничьим ожиданиям.

И Эгле вошла в эти горы, как в теплую воду, и поплыла в тумане, будто в молоке, не касаясь подошвами снега. И горы обрадовались, что Эгле наконец-то вернулась домой.

Приходили волки и тыкались ей в колени мокрыми носами. Спускались с крон пряные запахи, никогда прежде не слыханные, и укрывали голову, будто пестрое покрывало. Лес был светел без луны и без звезд. Эгле шла, не разбирая дороги, но с каждым шагом приближаясь к цели. Она еще не знала, что случится этим утром.

Наступил рассвет. Эгле спустилась с перевала, обогнула скалу и увидела фигуру на обочине дороги-серпантина, у поваленного ограждения, над пропастью. Внизу змеилась мерзлая речка. Впереди, внизу, поднимались дымы: селение Тышка, умиротворенное и сонное, начинало новый день.

Эгле остановилась.

— Ты нарочно идешь за мной? — пробормотала Лара Заяц, не оборачиваясь.

— Н-нет…

— Д-да, — передразнила девчонка и повернула голову.

Это больше не была девчонка. Длинная тень в два человеческих роста, лицо как белый мрамор, руки ниже колен, тонкие сильные пальцы. Ниспадающие одежды. Глаза, как дыры в другое пространство, черное, без намека на свет. Эгле, не удержавшись, попятилась.

— Нечего бояться, — сказала Лара Заяц. — Ты сама это сделала… Ты этого хотела. И сейчас очень хочешь. Стать такой, как я.

— Нет… — пролепетала Эгле.

— Хочешь.

Лара снова посмотрела на поселок по ту сторону ущелья — укрытый свежим снегом, украшенный вертикальными дымами, будто зимняя открытка.

— Подожди! — Эгле сделала шаг вперед. — Они уроды! Они много зла тебе причинили, но мне — мне тоже! Я же не пытаюсь их убить?!

— Меня тошнит от тебя, — медленно, с расстановкой сказала бывшая Лара Заяц. — Уйди с дороги, инквизиторская шлюха.

Дверь кабинета отлетела к стене. Референт вскочил на порог, лоб его блестел от пота:

— Патрон… новости из удаленных районов…

Он смотрел сквозь Мартина, будто не замечая его, явно обращаясь к кому-то другому.

— Пожар? — Руфус понимающе улыбнулся, будто спрашивая об очевидном.

— Непонятно. Очень плохая связь. Беспорядочные звонки на горячую линию, кричат «ведьма!», а что происходит — неясно. Похоже, люди с ума сходят в этом селении Тышка…

Люди в кабинете замерли, как на старой фотографии, а может быть, это у Мартина внутри остановилось время.

— Кто со мной?! — услышал он собственный голос.

Никто не шелохнулся, только чьи-то веки опустились, чьи-то взгляды потупились, даже Томас поспешно отвел глаза. Мартин целую секунду думал, что его авторитет здесь погиб безвозвратно, поэтому его сторонятся, как чумного.

Но еще секунду спустя он понял, что они просто боятся. Там бродит смерть сейчас, в селении Тышка.

Констебль Лис уснул поздно и спал плохо. Жена последние сутки с ним не разговаривала, дети не казали носа; большой старый дом на окраине селения Тышка остывал — экономили дрова. Сырость протягивала по стенам языки плесени. У констебля ныли суставы.

Он поднялся затемно — со скрипучего дивана, где спал отдельно от жены. Провел раннее утро, сортируя старые бумаги — чеки, доверенности, свидетельства, письма. Наткнулся на семейную фотографию, о которой давно забыл: мать, отец, он сам, двенадцатилетний, его младший брат и дошкольница-сестра, ярко-рыжая даже на выцветшей фотографии. Ивга; тогда ведь никто еще не знал, что она ведьма. Говорят, есть средство узнать, пока они еще маленькие, но вранье, поди, — нету такого средства.

Констебль вздохнул, разглядывая фото. За последние тридцать лет Ивга не сказала ему ни слова и, явившись в родной поселок, даже не подошла к родному порогу, вот этому самому. Дуется, небось, ведь старший брат сказал ей вслух, что думали тогда все: ведьме тут не место, лучше бы уехать. И правда, вышло лучше — вон как высоко взлетела. Сын ее, инквизитор, надменный, будто сам герцог, как взглянет — так хоть кланяйся…

Не надо было стрелять Василу Заяцу. И жене его не стоило хвататься за двустволку. Вот как все повернулось, всем плохо, а констеблю отдуваться. Хотя какой он теперь констебль…

Странный звук прервал его раздумья. Будто далекий волчий вой. Но волков в округе давно перебили почти всех, да и светло уже, солнце встает…

Констебля никогда не посещало внутреннее чувство, которое можно было бы назвать интуицией, поэтому он очень удивился, когда живот у него сам собой подобрался и участилось дыхание. Не понимая, что происходит, он сунул ноги в разношенные башмаки у порога, накинул куртку и вышел на крыльцо.

Дом стоял в конце улицы, на возвышенности. Поглядев вниз, констебль увидел движение вдалеке — и почти сразу услышал вопли. Выпучил глаза, решил, что продолжает спать, ущипнул себя за руку, потом затрясся; четвероногие твари неслись по улице вверх, и были они похожи на волков больше человеческого роста, сложенных не то из дыма, не то из снега, а глаза их горели, как фары.

Затрещали, просаживаясь, заборы. Зашатались дома, полетели осколками дымоходы. Стая призрачных зверей слилась перед взглядом констебля и превратилась в сходящую лавину.

Лис заорал, рванулся обратно в дом, но старые стены, помнившие несколько поколений, зашатались, и потолок обрушился констеблю на голову.

Лара не спешила. Несколько рухнувших крыш, пара повалившихся заборов были данью ее первой, не до конца рассчитанной пробе сил. Лара быстро сообразила, что сровнять селенье Тышка с землей она успеет, но торопиться совершенно некуда.

Над улицами Тышки стоял вой. Выли призрачные звери, носясь по улицам, врываясь в дома. Выли односельчане, прыгая из окон, мечась по огородам и переулкам, пытаясь спрятаться, иногда забиваясь в стоящие на отшибе сортиры. Тогда сортиры сходили с места, хлопая дверцами, расплескивая содержимое — фонтаном, и Лара хохотала.

Вилы сами собой выкапывались из навозных куч и вонзались в ноги бегущих. Топоры летали, как бумеранги, вращаясь в воздухе и походя отсекая кому-то уши. Визгу металла вторили жители Тышки. Автомобили сами по себе заводились в гаражах и сараях, сносили двери и присоединялись ко всеобщей игре.

А ведьма-предательница, инквизиторская подстилка, вместо того чтобы бежать без оглядки, подходила теперь все ближе — медленно, источая страх и неуверенность, увязая в слабости, будто в соплях. Ларе она была противна — особенно потому, что, будучи от природы сильной, эта коза променяла свободу на привязанность, на зависимость, на униженное рабство. Что же, пусть приходит. Ее судьба — ее собственный выбор.

— Никуда не летим, — с неприязнью сказал дежурный вертолетчик, к несчастью, тот самый, что стал свидетелем эвакуации Лары Заяц из родного поселка. — Не было приказа.

Он сидел в тесном помещении под самой крышей Дворца Инквизиции Ридны, на экране компьютера был наполовину разложен пасьянс, на захламленном столе источала запах кружка свежесваренного кофе.

— Есть мой приказ, — сказал Мартин. — И мы летим немедленно.

— Нет, — повторил вертолетчик. — Вы здесь больше не командуете. Власть поменялась, знаете ли.

Мартин вытащил пистолет. Это был, конечно, дурацкий и драматичный жест, но он не думал в этот момент, как выглядит со стороны:

— Считать до трех не буду. Мне терять нечего.

Вертолетчик изменился в лице: сначала не поверил, потом возмутился, потом испугался. Дернувшись, пошатнул стол, расплескал кофе:

— Но…

Взгляд его скользнул поверх плеча Мартина — на дверь. Мартин не дал себя обмануть:

— Не паясничайте. Идем.

— Вы же видите, что он делает, — дрожащим голосом заговорил вертолетчик, обращаясь к кому-то за спиной Мартина. — Вы свидетель… Это противозаконно, шантаж, угроза оружием…

— А вы его слушайте, — тихо сказали за спиной, и Мартин чуть не выронил пистолет.

Стоило всей его силы воли не обернуться в эту минуту.

— Полетели, — сказал Клавдий Старж. — Март, дожимай его.

Лара Заяц много раз мечтала явиться в школу с винтовкой. Сесть на учительское место, поглядеть в перекошенные лица одноклассников и вслух прочитать, медленно и с расстановкой, самый страшный текст своей жизни: список фамилий из классного журнала в алфавитном порядке.

Она бы каждому говорила: «К доске!» — и наслаждалась их ужасом. А потом убивала. Всех. А классную руководительницу приколотила бы гвоздями к двери.

И вот ее мечты исполнились наконец. Они визжали и метались… ее одноклассники, среди прочих в этой суматохе. Учителя, соседи. Фельдшерица аптечного пункта. До этой бы тетки добраться особенно.

Мать сидела в подвале, на железной кровати под голой лампочкой. Лара один раз глянула на нее сверху вниз — и закрыла низкую дверь, и накинула замок.

Брата здесь не было, впрочем, как раз брата она пощадила бы. Идти на кладбище, чтобы разорять могилу отца, Лара не стала. Все равно тот уже дохлый.

Призрачные звери подхватывали соседей, бросали в воздух и ловили. Человеческий страх был как муравьиный сок… кислый и довольно-таки противный. И в это варево острой ниткой вплетался другой вкус — Лара не могла найти ему названия. Ведьма-предательница подходила все ближе. Вот дура, зачем нарывается?

Улицы Ридны, увиденные сверху, были необыкновенно пусты в этот час. На перекрестках стояли редкие инквизиторские патрули.

— Как тебе нравится этот город? — Клавдий смотрел в окно. — Странная архитектура… Медленная торжественная провинциальность, но в этом есть и что-то милое? Тебе не кажется? Люди, насколько я помню, тут очень радушные… в основном.

Мартин молчал, будто оцепенев в своем кресле.

— Смотри-ка, совсем светло, — продолжал Клавдий, — а фонари не гаснут. Всегда любил смотреть сверху на городские огни… Парков, кстати, тут заметно меньше, чем в Вижне. Это, наверное, не проблема, у них ведь такие леса кругом… Летом и грибы, и ягоды. И озера, да. Какие тут прекрасные озера!

— Мутантная ведьма, — пробормотал Мартин. — Смешанной породы. Очень опасна. Разгромит Тышку и пойдет дальше….

Вертолет разбудил пригороды — если кому-то и удалось уснуть здесь под утро. Пролетел над черепичными крышами, разбивая лопастями низкие тучи. Потом внизу обнаружился сизый лес, прочерченный лентами дорог.

— Что-то все-таки есть в этой провинции. — Клавдий прищурился. — Дичь, конечно. Но обаятельная. Как же красиво! Пальмы, море — есть в них такая… открыточная пошлость, что ли. А этот лес благороден в своей сдержанности…

— Я знал, что атака ведьм будет. Я ждал лесных пожаров. Эпидемии. Падежа ка-эр-эс…

— Чего?!

— Крупного рогатого скота.

— Ну следи же за чистотой речи, Мартин, — Клавдий чуть улыбнулся. — Этоуже не канцелярит, это картон на зубах.

— Я ждал чего угодно, — обреченно повторил Мартин. — Но не того, что случилось. Это как небо упало, — на землю. Я не могу… себе… объяснить. Как… она могла это сделать.

Имени Эгле он не назвал вслух, будто губы отказывались его произносить.

— «Так рыбе, живущей в глубинах, не постигнуть законов огня», — негромко процитировал Клавдий.

Мартин вскинул голову:

— То есть ведьма остается ведьмой, доверять им нельзя, Руфус прав?!

— Нет. Но есть вещи, которых мы никогда не сможем понять, и с этим нужно смириться.

— Она просто хотела доказать свою правоту! — Мартин судорожно сжал кулаки. — И правота была ей важнее, чем…

Он снова остановил себя, будто кляпом заткнув рот.

— Это не «правота», — сказал Клавдий. — Это гораздо больше. Для нее.

— Мир изменился, нечто новое пришло, да? — Голос Мартина наполнился желчью. — И зовут его Лара Заяц? Отлично. Я загоню это «новое» на полметра в землю. И тогда…

Он стиснул зубы. Вдохнул и выдохнул, заставляя себя себя замолчать. Его лицо сделалось сосредоточенным и очень хищным.

Клавдий прикрыл глаза. По мере того как приближалось затерянное в горах селение Тышка, присутствие ведьмы становилось все ощутимее. Как если бы поднимался над горизонтом красный зловещий отсвет.

Он всегда мечтал отвадить Мартина от оперативной работы. Чтобы тот никогда-никогда не имел с этим дела.

Призрачные звери носились кругами, не позволяя людям далеко разбегаться. Скоро Лара соберет односельчан на площади… или в школе, она еще не решила. А пока пусть скачут, истекая ужасом, будто соком. Еще несколько минут…

Лара обернулась. Ведьма с сиреневыми волосами стояла в десятке шагов, и она источала страх, конечно. Но было в ней еще что-то. Отвратительное липкое чувство, будто приторный кисель. Сочувствие?

— Совсем обалдела? — спросила Лара сквозь зубы. — Слезы льешь?!

— Остановись, — хрипло сказала ведьма. — Ты отомстила, хватит, все!

Лара дотянулась до нее и ударила — не руками. Ведьма неожиданно ловко увернулась, защитила себя всей своей волей; она была сильна, эта дурочка с сиреневыми волосами. И ужасающе слаба. Беспомощна. Как если бы инквизиторы высосали из нее ярость и жизнь, оставив одну только оболочку.

Лара обманула ее ложным приемом. Вздернула над землей, так что ноги в мокрых ботинках замолотили по воздуху. Изо всей силы швырнула о стену покосившегося дома, так что осыпались треснувшие окна, а ведьма с сиреневыми волосами сползла на грязный снег и обмякла.

В детстве он был уверен, что его отец всемогущ, и ничего плохого в мире не может случиться просто потому, что отец, конечно же, придет на помощь и все исправит. Сегодня Мартин снова ощутил себя ребенком, пусть на несколько минут, но чернейшая ночь просветлела, и, кроме горечи, он чувствовал теперь благодарность.

Отец сидел рядом и говорил о лесах и озерах. Он держал над Мартином невидимый защитный купол, напитывал уверенностью, что Эгле жива, что она вернется, что все поправимо. Мартин верил ему, как в детстве, — но, будучи уже взрослым, мучился своей раздвоенностью.

— Спасибо, что ты пришел, — повторил он в пятый раз.

— Как же я мог не прийти? — удивился Клавдий.

— Ты ведь не будешь… излишне рисковать? — Мартин подбирал слова, боясь его обидеть. — Это… очень сильная тварь.

— О, Март, поучи меня управляться с ведьмами, — отозвался отец беззаботно.

Вертолет пролетел над озером. Задрожала черная зеркальная вода. Пилот смотрел на приборы, но Мартину не надо было видеть его лица, чтобы понять, как тот зол, напуган и растерян.

— Что ты скажешь Эгле, когда вы встретитесь?

Клавдий потянулся в пассажирском кресле знакомым ленивым движением, будто у себя в кабинете.

— Не хочу загадывать, — пробормотал Мартин.

И подумал про себя: только бы встретиться. Только бы дожить до этого момента, и тогда я скажу, что мир в самом деле изменился… он стал мрачнее и надежнее, этот мир. Никаких больше иллюзий, Эгле, ни твоих, ни моих.

— Она чувствует сейчас то же самое, — тихо сказал отец. — Она думает, что страшно виновата, и хочет исправить ошибку. Мы должны успеть раньше.

Как я хочу, чтобы ты был прав, подумал Мартин. И как я страшно желаю, чтобы ты ошибался. Чтобы Эгле и не вздумала преследовать это чудовище… чтобы она забилась куда-то и выждала несколько дней. Чтобы она была в отчаянии, но и в безопасности. Чтобы ее можно было разыскать… и запереть в клетку, в комфортабельную клетку с мягкими подушками и тренажерным комплексом. Я готов был жизнь отдать, чтобы она была свободна, а теперь готов убивать, чтобы она была просто жива.

— Мы уже близко, — сказал отец. — Ты ее чуешь?

Лара поняла, что пресытилась селеньем Тышка, пора заканчивать здесь — например, большим костром. Гори, проклятый муравейник; дальше, за горами, лежит районный центр, куда Лару так и не взяли в текстильное училище. А еще дальше, тыча небоскребами в небо, раскинулся город Ридна, и Лара теперь жалела, что покинула его так скоро… Ничего, она вернется, и это только начало. Когда-нибудь она доберется до самой Вижны, где инквизиторы могучи и злы. Но они люди и тоже боятся. Их страх острее, чем муравьиный сок, их беспомощность слаще…

Лара огляделась, будто чей-то взгляд мешал ей. Не зря она вспомнила инквизиторов — они уже здесь, и все ближе. Почему так быстро? Что за странный звук над лесом? И отчего так раскачиваются верхушки?

Из-за ближней горы показался вертолет. Вот оно что. Лара оскалилась: она ненавидела вертолеты. А этот был набит инквизиторами, как тыква семечками…

Нет, нет, оказывается, их всего лишь двое. Опасные, чем-то похожие друг на друга палачи, но двое, а не семь и не десять. Прилетели на свою погибель.

Тот, что помоложе, был ей знаком и отвратителен. Инквизитор — сын ведьмы, невозможная в природе тварь, выродок. Другого, старого, она не могла понять, тот казался омутом без дна. Неизвестно, чего ждать от такого; Лара прислушалась к себе и поняла, что не боится, и это было сладчайшее открытие. Она слишком долго боялась. Теперь можно дать себе волю. Можно смеяться и прыгать, можно запустить руку в небо и сорвать с него грохочущий вертолет…

Вот так.

Огромная ладонь соткалась из тумана и ухватила эту летающую штуку — так ребенок ловит бабочку. Вертолет затрещал, окутываясь искрами, будто сахарной ватой. Несущий винт был готов скинуть все свои лопасти, как одуванчик лепестки.

Но за пару секунд до того, как воля ведьмы сомкнулась вокруг вертолета, изнутри возникла и материализовалась другая воля. «Бабочка» обернулась летящим сюрикеном. Эхо вопля подраненной ведьмы заставило воздух вздрогнуть.

Искры погасли, хоть в салоне и воняло горелым. Таяли в воздухе очертания защитных инквизиторских знаков. Машина выровнялась, моторы работали, только летчик, похоже, вышел из строя.

— Нет, — бормотал он, и по лбу из-под шлема катились крупные капли пота. — Нет…

— Вам придется здесь приземлиться, — сказал Клавдий. — Мы не готовы десантироваться без парашютов.

— Нет, — вертолетчик пребывал в истерике.

Мартин перебрался на переднее кресло. Развернулся к вертолетчику, коротко, точно и прицельно хлестнул по щеке:

— Жить хотите?! Вниз!

Разлетелись комья грязи и талый снег. Вертолет, как большая нездоровая муха, опустился посреди дороги у въезда в поселок. Было ясно, что летчик не станет никого ждать и удерет сразу, как только инквизиторы покинут салон. Но это уже не имело значения.

Над селением Тышка стояло облако — пыль, дым, водный пар вперемешку с отчаянием и страхом. Крыши ходили ходуном. Откуда-то из центра доносились панические вопли, дома на окраинах стояли пустые, с ввалившимися окнами, с оборванными цепями около покосившихся собачьих будок.

Лопасти взлетающего вертолета едва не задели старый телеграфный столб с бахромой оборванных проводов. Гул двигателя провалился в небо, как в вату, и стал утихать — машина суетливо удалялась, безудержно неслась прочь. Клавдий и Мартин стояли, инстинктивно повернувшись спина к спине, и Клавдий поймал себя на очень неуместной радости: он, оказывается, давно мечтал вот так. С Мартином. И пусть весь мир горит огнем.

— Не чувствую Эгле, — шепотом сказал Мартин. — Почему ты был уверен, что она здесь?!

— Должна быть, — сказал Клавдий, чувствуя холод вдоль позвоночника.

В поселке ясно ощущалось присутствие одной ведьмы. Сильной, страшной. Одной.

— Мы оба ошиблись, — сказал Мартин со странным выражением. — Она не погналась за Ларой Заяц. Она не настолько сумасшедшая. И это… конечно… к лучшему.

Клавдий заставил себя промолчать. Надо готовиться к бою, нельзя, чтобы Мартин допустил в сознание простую мысль, если они оба не чуют здесь Эгле, значит, она мертва.

Лара Заяц по-прежнему не чувствовала страха. Да, инквизиторы оказались сильнее, чем она думала. Да, вертолет поранил ей руку довольно-таки больно, но теперь, когда Лара стала свободной, даже боль не была ни унижением, ни наказанием, ни приговором — она сделалась вызовом, и, принимая его, Лара забыла о боли в ту же секунду.

Эти двое подходили все ближе, контролируя пространство, держась спина к спине. Они действовали, как один человек, будто находились на связи друг с другом. Она не видела их, только чуяла, а они чуяли ее; Лара с радостью поняла, что кажется им страшной. Это не был панический ужас, который источали жители поселка Тышка. Это был рациональный страх бойца, предохранитель от беспечности. Но запах страха Лара не спутала бы ни с чем.

Они кружили, маневрируя. Обходя рухнувшие здания и опрокинутые машины. Не медлили, не спешили, в их приближении был нехороший, безжалостный ритм. Так входили отряды инквизиторов в замершие селения Ридны — много веков назад. И потом загорались костры.

Лара вытянулась во весь свой новый огромный рост, дотянувшись макушкой до низкой тучи, опустив длинные руки, почти касаясь пальцами талого снега. Сегодня не инквизиторы зажгут здесь костер — но костер зажгут для них; она ждала, замерев, ожидая, что эти двое вот-вот покажутся из-за покосившихся заборов.

Клавдий двигался в рабочем режиме, тек, будто ртуть, прикрывая Мартина, оставляя тому поле для инициативы — и готовый в любой момент встать между сыном и этой ведьмой и проделать то, что проделывал сотни раз, и часто со смертельным исходом. Некстати вспомнил «ведьмину ночь» и список из шестидесяти имен в своем телефоне. Вспомнил всех действующих ведьм, которым пришлось противостоять за долгую жизнь, среди них крестьянку на винограднике, давным-давно проткнувшую ему плечо, потом гримершу с серебряным кинжалом… и совсем уж не вовремя вспомнил Ивгу на вершине огромного смерча.

Ивга в далекой Вижне, наверное, содрогнулась в этот момент. Наверняка почуяла его мысли. Клавдий вспомнил рыжую девочку, которая когда-то пришла к нему за помощью, — от отчаяния, потому что этой загнанной лисице больше некуда было бежать. И он поначалу был с ней в меру добр, но не сознавал ни секунды, что это явилась его жизнь и смерть, проклятие и надежда.

Ивга. Однажды ее выбор решил судьбу мира. А выбери она по-другому, и Клавдий не дожил бы до сегодняшнего дня, и в мире воцарился бы хаос, как сегодня в селении Тышка.

— Господин Великий Инквизитор, верно ли, что инициация «глухой» ведьмы законодательно перестанет быть преступлением?

— Как вы можете прокомментировать сообщения о «чистой» инициации? Это не фейк?

— Господину Руфусу выдвинуто обвинение в измене, будет ли он взят под стражу?

— То, что происходит сейчас с ведьмами, вокруг ведьм, — начало «золотого века» либо новый конец света?!

— Все вопросы к пресс-секретарям, — сказал он устало. — Дайте пройти, пожалуйста.

Он сел на заднее сиденье машины и по дороге смотрел в окно, как смотрят детектив или лирическую комедию. Я люблю этот город, подумал отстраненно. Я так люблю Вижну.

Распахнулась калитка. В весенних сумерках горел живой огонь. Мать поднялась ему навстречу со скамейки-качалки. Отец обернулся от мангала, отсвет пламени лежал на его лице:

— Наконец-то ты вернулся, Мартин.

Эгле босиком сошла с крыльца, молча обняла его и так застыла, прижавшись щекой к галстуку с осьминогами.

Дрогнул слежавшийся снег. Разошелся трещинами. Рука со скрюченными пальцами зачерпнула воздух, потом нащупала опору, потом замерла, будто кто-то набирался сил.

Покатились по мокрому склону мелкие камушки. Из-под завала выбралась женщина — очень молодая. Девушка. Подросток.

Отряхнулась. Посмотрела вверх.

Над темными горами висели звезды — так много она никогда не видела.